# Малая качурка

Мэри Стюарт

Мэри Стюарт – на сегодняшний день одна из самых читаемых писательниц в Великобритании. На ее счету – более 30 романов и повестей любовного, детективного и исторического жанров. Всем им присущи острота сюжета, неожиданность и сложность интриги, богатство характеристик персонажей и безукоризненность стиля.

В седьмой том вошли романы «Увитое плющом дерево» и «Малая качурка». В обоих романах интрига завязывается вокруг наследства, причем наследства немалого. Чтобы добиться цели, герои действуют не всегда законными методами.

## Глава 1

Все началось со случайного стечения обстоятельств, о чем бы я не стала рассказывать, если бы сочиняла вымышленную историю. В реальной жизни ежедневно происходят совпадения, которые для романов не годятся, поэтому писатели стараются не использовать их в своих произведениях. Но они происходят. Происходят каждый день. А в тот день они… вернее, оно… произошло дважды.

Я работала у себя дома, когда стук в дверь возвестил о прибытии четырех студентов-второкурсников. Обыкновенно я радуюсь их приходу. Такова моя работа. Я преподаю английский в колледже Хэйворт в Кембридже и общаюсь с ними ежедневно. Но в тот солнечный майский день нежданный гость был мне ни к чему, даже посыльный с зарегистрированным письменным сообщением, что я получила главный приз лотереи Эрни. Я сочиняла поэму.

Существует мнение, что человек, перешагнув тридцатилетний рубеж или вступив в брак – что может произойти и раньше – уже не в состоянии сочинять стихи, во всяком случае, такие, какие читать стоит. Есть, конечно, замечательные исключения, но они только подтверждают правило. Что же касается семейной жизни, то я полагаю, что данное правило распространяется только на женский пол – женщины говорят, что после свадьбы с ними что-то происходит. Но в тот солнечный вторник ни одно из вышеупомянутых ограничений на меня не распространялось. Мне было двадцать семь лет, в браке я не состояла, никого не любила, и единственной моей страстью являлась работа.

Вот почему мне следовало радушно принимать студентов, жаждущих обсудить со мной поэзию Джорджа Дарли, которую введенный в заблуждение мой коллега включил в курс лекций о поэзии начала девятнадцатого века, чем обескуражил самых лучших моих студентов, не понимавших, чем Дарли заслужил подобное. Но сим утром меня охватило наиредчайшее вдохновение, и я сочиняла собственную поэму. Значительнее, чем у Джорджа Дарли. Во всяком случае, лучше, что, кстати, не трудно. Как поэт конца двадцатого века, да еще с трудом добивавшийся места под солнцем, я часто думала, что некоторые более ранние поэты слишком легко публиковались. Но своим студентам этого я не говорила. Пусть себе превозносят знаменитых. Тем более что они так редко кого-то ценят, что им это будет полезно.

Сказав «Входите», я усадила их, выслушала, сама сообщила им что-то в ответ, и наконец, отделавшись от них, вновь обратилась к своей поэме. Но ее не стало. Первая строфа лежала передо мной на столе, но идея и образ развеялись, как сон, – словно злосчастный персонаж из «Порлока» Колриджа просто изгнал их. Перечитав написанное, я, обливаясь потом, попыталась поймать ускользающий образ, но затем сдалась, выругалась и, скомкав лист, швырнула его в пустой камин. Затем произнесла вслух: «Мне бы очень не помешала хорошая старомодная башня из слоновой кости».

Поставив стул на место, я подошла к открытому окну и выглянула наружу.

Восхитительные липы зеленели молодой листвой, и, ввиду отсутствия древних вязов, среди них, как безумные, стенали голубки. Отовсюду доносились трели одуревших птиц, а клематис под окном благоухал медом и бормотал жужжанием бесчисленных пчел. Теннисон, подумала я, вот кто действительно был исключением из правил: никогда не сдавался, никогда не увядал, даже в старости. А я и в двадцать семь не в состоянии закончить стихи, которые, как еще недавно казалось, неминуемо приближались к своему заключительному тоническому аккорду.

Значит, я не Теннисон. И ежели поразмыслить, то даже не Джордж Дарли. Тут я расхохоталась, и настроение у меня улучшилось. Затем я устроилась на залитом солнцем подоконнике, дабы насладиться остатками дня. Наполовину прочитанная, а потом отложенная «Тайме», лежала передо мной. Как только я взяла газету в руки, в глаза мне бросилось небольшое объявление: «Башня из слоновой кости на любой срок. Изолированный коттедж на крошечном Гебридском островке близ побережья острова Малл. Идеальное место для ищущего уединения писателя или художника. Сравнительно совр. усл.». И номер абонента.

– Этого не может быть. – Свои сомнения я выразила вслух.

– Чего не может быть, доктор Фенимор?

Одна из моих студенток вернулась и стояла в двери, переминаясь с ноги на ногу. Ее звали Меган Ллойд. Она была дочерью валийского фермера из Дайфеда. В колледж она поступила стипендиаткой и по праву. Невысокая толстушка с черными кудряшками на голове, карими глазами и веснушками – казалось: что она просто создана для того, чтобы возиться на ферме с собаками и лошадьми или драить полы на маслодельне. Очень может быть, что она все это и умела, но помимо вышеперечисленного она еще отличалась большим умом, богатым воображением и с легкостью стала моей лучшей ученицей. Когда-нибудь – если ей, разумеется, повезет, – она станет хорошей писательницей. Я вспомнила, что обещала обсудить с ней ее стихи, которые она, нервничая, попросила меня прочитать. Она и сейчас нервничала, но к ее волнению примешивалась и самоирония. Она добавила:

– Да неужто «Таймс»? Эта газета обычно не врет.

– Ой, Меган, входите. Кажется, я разговаривала сама с собой. Ничего особенного, просто я думала о своем. Так… вот ваша работа, я, разумеется, все прочитала.

Подойдя к столу, я взяла папку и жестом пригласила ее сесть. Лицо ее не выражало ничего, но глаза стали вдвое больше, а тело напряглось. Я прекрасно понимала, что она чувствует. Каждый раз, когда читают твое сочинение, ты умираешь от каждого высказанного слова – такое чувство, будто с твоих стихов живьем сдирают кожу.

Поэтому я без предисловий перешла к обсуждению ее стихов.

– Мне понравилось. Некоторые даже очень понравились. А некоторые, как понятно, не очень…

Я продолжала говорить, а она стала понемногу успокаиваться, на лице появилось выражение счастья, а потом она начала весело возражать, что, в общем, Меган и свойственно. Наконец я захлопнула папку.

– Вот, свое суждение я высказала. Не знаю, согласится ли со мной, скажем, более опытный судья, но, если вы захотите опубликовать свои стихи… вперед… и желаю удачи. Что бы там ни случилось, обязательно продолжайте писать. Вы ведь именно эти слова хотели от меня услышать?

Она запнулась, откашлялась и молча кивнула.

Я протянула ей папку.

– Говорить я больше ничего не буду. Кое-какие замечания я все-таки сделала. По-моему, будет лучше, – да и легче – если вы прочитаете их потом. И, само собой, если вы чего-то не поймете или с чем-то не согласитесь, скажите мне, не стесняйтесь. Хорошо?

– Да. Спасибо. Огромное спасибо. Дело в том, что я… ну, не всегда можно самому судить о себе…

– Да, это мне известно.

Она улыбнулась, и лицо ее просияло.

– Ну, конечно, известно. И поэтому я позволю себе дать совет вам, можно?

– И какой же? – удивилась я.

Она бросила взгляд на пустой камин, где валялся скомканный лист. С того места, где она сидела, было прекрасно видно, что бумага испещрена строчками незаконченных стихов, часть которых были перечеркнуты карандашом от чувства досады. Она повторила, передразнивая мою интонацию, но с улыбкой, которая оправдывала подобную дерзость: «Что бы ни случилось, обязательно продолжайте писать». Потом внезапно она заговорила серьезно:

– Отсюда мне не видно, что написано там, но я уверена, что вы зря их выкинули. Попробуйте еще раз, доктор Фенимор. Ваши последние в «Журнале» мне очень понравились. Пожалуйста.

Помолчав и довольно долго, я неловко ответила:

– Спасибо. Только когда придет время… Понимаете, время так просто для этого не находится.

– Вы полагаете?

– Да, я так считаю.

– Простите, мне не следовало этого говорить.

И, вдруг улыбнувшись, она схватила свои вещи и стала подниматься со стула.

– Меня это, конечно, не касается, но я не смогла не заметить их. Простите.

И тогда, чтобы ее успокоить, я протянула ей «Таймс».

– Вот, я как раз пыталась. Остров на Гебридах… похоже, именно там и можно спокойно работать, он даже зовется «башней из слоновой кости». Вот, я отметила объявление кружочком.

Она прочитала объявление вслух и взглянула на меня с просветлевшим лицом.

– Малл? Остров Малл? Вы уже ответили?

– Как раз думала об этом.

– Нет, вы только подумайте. Мы с Энн Трейси собираемся летом именно туда. На две недели. Она все взяла в свои руки. Я там никогда не была, а ее родители обычно проводят там отпуск, и она говорит, что это сказочное место, если погода стоит хорошая и нет мошки. Какое совпадение! Будто… судьба, особенно после того, что вы сказали. Вы ведь напишите туда, правда?

– Похоже, что это того стоит, – ответила я. – Напишу сегодня же.


Но судьба снова ткнула в меня своим перстом. Вечером мне позвонил мой брат Криспин.

Криспин – врач, он практикует в компании четырех коллег в Питерсфилде графства Гэмпшир. Он на шесть лет меня старше, женат, имеет двух детей, которые учатся в школе в другом местечке. Он бы предпочел, чтобы они оставались дома, но Рут, его жена, переубедила его, как она обычно умеет это делать. Слабым человеком Криспина не назовешь, но он был очень занят, и посему ему пришлось передать бразды правления их совместной жизнью своей опытной жене. Они были относительно счастливы вместе, но, как обыкновенно происходит в браке, счастье достигалось порой путем споров и разногласий.

Таким предметом спора, например, всегда являлся отпуск. Рут обожала путешествия, города, магазины, театры, курорты. Криспин же, освободившись от необходимой рутины, жаждал покоя и отдыха на природе. Он, как и я, любил Шотландию и ездил туда, при малейшей возможности. Там он гулял, рыбачил и фотографировал. Позже, когда у него появлялось свободное время, он сам печатал фотографии у своего друга. С годами его увлечение фотографией становилось все более профессиональным, и некоторые виды Шотландии он даже предоставлял на выставки. А фотографирование птиц превратилось у него в истинную страсть, и за долгое время он собрал замечательную коллекцию фотографий. Некоторые из них были напечатаны в периодике, например в «Кантри лайф» и в журналах о дикой природе; правда, лучшие из своих фотографий он никому не показывал. Я знала, что он мечтает выпустить альбом. Когда время наших отпусков совпадало, мы частенько отдыхали вместе, радуясь нашему уединению.

Поэтому, когда он в тот же вечер позвонил мне, чтобы сообщить, что ему предстоит двухнедельный отпуск до конца июня, и спросил, не хочу ли я по окончании семестра съездить куда-нибудь на север, я поняла, что это снова сама судьба.

– Я как раз думала о том, куда бы поехать. – И я поведала ему об объявлении в газете, что было воспринято им с энтузиазмом. Терпеливо выслушав его рассуждения о лунях, гагарах, поморниках и других редких поразительных птицах, которые, несомненно, только того и ждут, чтобы он явился их фотографировать, я, как всегда осторожно, выразила сомнение: – А Рут?

– На этот раз она согласна, – последовал обычный легкомысленный ответ. – Ты же знаешь, Гебриды ей не нравятся, к тому же сейчас она сильно занята. Она собирается в отпуск позже, поедет за границу, когда Джон с Джулией отправятся в школу. А если тебе удастся забронировать это место… Было бы здорово. Птенцы будут еще сидеть в гнездах, и, если позволит погода, мы сможем добраться и до Трешнишских островов. Послушай, Роза, почему бы и нет? По-моему, отличная идея. Знаешь что, принимайся-ка ты за дело прямо сейчас. Выясни все детали, а потом позвони!

Так я и поступила. Тем же вечером я послала письмо по указанному адресу.

И получила в свои владения башню из слоновой кости.

## Глава 2

Остров Мойла – первая остановка после Тобермори. Он – небольшой, примерно девять миль на пять. С северо-запада его окаймляют грозные скалы, которые противостоят штормам, словно нос корабля. Скалистая круча покрыта изъеденным овцами дерном и спускается в долину, где к морю течет широкая, но единственная на острове река. Свое начало она берет из озера, которое, словно чаша, покоится между низкими холмами. По всей видимости, озеро – вернее, озерко (оно маленькое) – поится ручейками, беспрерывно пополняемыми дождями: в озеро ничто не впадает, за исключением этих ручейков, пробирающихся сквозь ситник и восковницу, а после гроз наводняющих влажное торфяное болото. Таким образом, река никогда не пересыхает, и ее белые воды, рассекая болото, падают в море.

Побережье острова, в основном, скалистое, но береговые утесы невысокие, за исключением северной линии. Они выдаются в море, а между ними местами виднеются крошечные неровные полоски берега, часть которых покрыта галькой, а часть песком – белым ракушечником, присущим атлантическому побережью.

За песком тянется мачер – необыкновенной красоты дикие луга западного побережья, которые в мае и июне покрываются цветами и заполоняются гнездящими птицами, о которых любой фотограф может только мечтать.

Когда я впервые ступила на Мойлу, стоял чудесный день конца июня. Мои занятия закончились за несколько дней до начала отпуска Криспина, поэтому мы договорились, что отправимся в путь по одиночке и встретимся прямо на Мойле. Как я выяснила, паром от острова отходит три раза в неделю – по понедельникам, средам и субботам. Идет он от Обана до Тобермори на острове Малл, потом заходит на Мойлу по пути к Коллу и Тайри. Еще я узнала, что пользоваться автомобилем на Мойле бессмысленно, поэтому и брат и я решили ехать на поезде.

Путешествие оказалось приятным. Ночным поездом, следующим до Форт-Вильяма, я доехала до Крианлариха, где поезд останавливался в семь утра. Там мне пришлось провести три часа – я хорошо позавтракала, разгадала кроссворд и наконец села на местную электричку, которая, пробежав через Озерную долину и миновав северный берег озера Эйв, добралась до Обана – конечного пункта на западном побережье. Паром отходил назавтра в шесть утра, поэтому я сняла номер в гостинице прямо у причала. Потом, погуляв по Обану, я отправилась спать. Утром половина шестого я села на паром, и начался последний отрезок моего путешествия.

Море было спокойное, и Обан при ясном свете летнего утра походил на красивую игрушку. Паром степенно двигался вперед между островками и скалами, увенчанными замками. В кильватере парили морские птицы, а аромат лета перекрывал даже запах соли и ветра. Идиллия. Прекрасное кружение для башни из слоновой кости.

Во всяком случае, я на это надеялась. Все, с кем я беседовала в поезде и на пароме, никогда не бывали на Мойле, население которой, как сообщил мне один медленно говорящий горец, состояло примерно из тридцати человек.

– Так что вы окажетесь лицом к лицу с дикой природой, и будем надеяться, что местные жители отнесутся к вам дружелюбно. – И он ободряюще подмигнул мне. Но, когда мы пришвартовались в Тобермори и контролер указал на море, где группа скал на горизонте (или так казалось) напоминала маму-утку, за которой плывут ее утята, меня охватил страх, и я вдруг стала гадать, что же означает фраза «совр. усл.».

– Вон тот большой остров, видите? Это Мойла, – сообщил мой гид.

– А другие?

– Ну, они все как-то называются, но я точно не знаю. На них никто не живет, одни птицы.

– А доплыть до них можно?

– Можно, тодько при хорошей погоде да чтобы удача сопутствовала. Туда многие на экскурсии ездят, причем с фотоаппаратами – птиц снимают. Вы тоже любите наблюдать за птицами?

– Не я. Мой брат. Он позже приедет. А вы не знаете, можно ли на Мойле взять напрокат лодку?

Но тут ему пришлось меня покинуть и принимать мешки, которые поднимали на борт.

Еще двадцать минут, и я все увижу сама.


Паром был небольшим, но гавань казалась ему мала: его пришлось поставить вдали от пристани и берега, поэтому пассажиры добирались до парома на лодке.

Деревня, по сравнению с паромом, тоже выглядела маленькой. Насколько мне было видно, вдоль узкой дороги, огибавшей берег, один за другим стояли восемь-девять домиков.

Близ пристани находилось здание, служившее одновременно и почтой, и магазином. Самодельное объявление гласило, что владелица, М.Макдугал сдает комнаты с завтраком. Примерно в пятидесяти ярдах от этого здания в окружении полоски асфальта стоял белый оштукатуренный дом. Как выяснилось, там располагалась деревенская школа, в которой по воскресеньям проводил службу священник, приезжавший из Тобермори. Мимо почты по камням протекала узкая речушка – чуть шире ручья. Над ней висел горбатый мостик, столь причудливый, что было совершенно ясно, что любая машина, попытавшаяся его пересечь, тут же потерпит аварию. Но, как меня и предуведомили, автомобили в этих краях не водились. Рядом с почтой стоял побитый «лендровер», а к стене школы были прислонены парочка велосипедов. И никакого иного транспорта. К тому же, насколько мне было видно, за околицей дорога кончалась.

А мне было известно, что мой домик находится на другом конце острова.

Что ж, сама напросилась. Оставив свой багаж на причале, я двинулась к почте.

Так как паром привозил на остров корреспонденцию и продукты лишь трижды в неделю, а здание почты было крошечным, народу там было полным-полно, и почтальонша, занятая сортировкой писем и газет и обсуждением с капитаном парома двухнедельных новостей на гаэльском языке, даже не бросила на меня взгляд. Магазинчик являл собой что-то вроде мини-гипер-маркета, поэтому я взяла корзину и стала запасаться продуктами, которые, как мне представлялось, понадобятся в следующие два дня. Гудок сирены парома привел меня в чувство, и я обнаружила, что магазин опустел и почтальонша, сняв очки, спешит к перегородке взглянуть на незнакомку.

– Вы, должно быть, та самая молодая леди, что приехала в Камас-на-Добхрайн? Мисс Фенимор, если не ошибаюсь?

Она была худощавой женщиной, лет пятидесяти, с яркими синими глазами и с аккуратной прической из седеющих волос. На ней был цветастый комбинезон, а на шее висели очки. У нее была чудесная кожа, свойственная островитянам, без единой морщинки; лишь в уголках глаз притаилась паутинка, свидетельствующая о том, что женщина часто улыбается. Сейчас она не улыбалась, но в ее взгляде сквозило добродушное любопытство, а ее нежный, присущий островитянам, голосок с гаэльской мелодикой, напоминавшей морскую зыбь, согрел меня так ощутимо, будто заставленный маленький магазин осветило внезапно выглянувшее солнце.

– Да, я Роза Фенимор. А вы миссис Макдугал? Здравствуйте.

Мы обменялись рукопожатием.

– Да, я приехала в тот самый дом, о котором давало объявление Агентство Харриса. Правильно? Я не говорю на гаэльском, извините.

– А почему вы должны говорить на нем? Да, именно он. По-английски, это место называется Бухта Выдр. И только там можно снять домик. Как видите, у нас тут не столица. – Она улыбнулась, продолжая подсчитывать стоимость моих покупок. – Вы ведь в первый раз здесь? Если деньки будут ясные, отлично погуляете. К тому же я слышала, что в этом доме у Бухты Выдр в такое время жить вполне удобно. Правда, там никто не живет. Вы ведь одна будете там отдыхать?

– До среды. Брат очень хочет приехать. – Таким образом, я сообщила ей все, что ей хотелось знать: ведь я же, в конце концов, тоже часть недельных событий. – Он доктор, из Гэмпшира. Со мной поехать он не смог, поэтому я пока одна. А в среду паром приходит в то же время?

– Да. Вы не взяли ничего для растопки. Если возьмете, сможете легко затопить печь. С торфом умеете обращаться?

– Нет, но, думаю, научусь. Миссис Макдугал, а как мне добраться до коттеджа? Мне сказали, что отсюда две мили до него. Я спокойно могу и пешком дойти, но у меня чемоданы, я их просто не донесу.

– Не волнуйтесь. Видела я ваши чемоданы. Арчи Макларен наверняка уже поставил их к себе в «лендровер». Может возьмете, скажем, пару мешков угля для растопки? В доме сухо, в мае там отдыхала одна пара, и погода стояла хорошая, но вам лучше запастись топливом, а то, кто знает, какая погода ожидает нас на следующей неделе.

– Да, разумеется. Спасибо. Тогда два мешка угля, пожалуйста, и растопку, и… кажется, все. Да, а как насчет молока и хлеба? Их только паром привозит?

– Свежее молоко можно брать на ферме, но лучше купите длительного хранения. В плохую погоду из Бухты Выдр сюда трудно добраться. Вот, возьмите. Два пакета, оно долго хранится даже без холодильника. Не знаю, есть ли там холодильник… Хлеб привозят. Оставить вам буханку в среду? И еще одну в выходные, или пару, может быть? Вообще-то, мы сами печем хлеб, если свежего захочется. Все?

– Да, спасибо. Сколько я вам должна, миссис Макдугал?

Она назвала цену, я заплатила. Тут вошел молодой человек, темноволосый, низкого роста, крепкого телосложения, в тельняшке, джинсах и резиновых сапогах. Он забрал мешки с углем и поставил их в автомобиль рядом с моими чемоданами. Я взяла пакет с покупками. – А телефона, наверное, в коттедже нет?

– Нет. Один телефон здесь, а другой в Доме, а больше и нет. А тот, что в Доме, отключен с тех пор, как старая леди умерла.

– Дом?

Она произносила это слово будто с большой буквы.

– Большой дом. Он неподалеку от вас, примерно в полмили вдоль по берегу. Он называется «Тагх-на-Туир» – «Дом с башней». Там рядом с берегом небольшой островок, и на нем остатки от башни. Наверное, Дом поэтому так и называется. Его построили в старые времена, как охотничий домик, а потом его купили Хэмилтоны и жили там летом, но старая миссис Хэмилтон – она была последней из них – в феврале умерла, и теперь там никто не живет и вряд ли и будет жить. – Она улыбнулась. – Не всем по нраву тишина и покой Мойлы.

– Конечно. Но мне именно этого и хочется. Да и телефон на самом деле мне не нужен. Просто я хотела узнать, приедет ли брат. Так что, если можно, я приду завтра и позвоню ему. До которого часа вы работаете?

– До половины шестого. Но, если вам понадобится телефон, приходите к входу в дом. Здесь все так звонят, а дешевые звонки после шести. Так что приходите. Вот, все. – Она взяла второй пакет с моими покупками, и проводила меня до двери. – Арчи вам покажет дом, и, если вам что-то понадобится, скажите ему. А я, может быть, завтра сама к вам загляну. До свидания. Помоги леди, Арчи.

Насколько я поняла, Арчи ответил, что поможет. Я села рядом с ним, и мы тронулись в путь. «Аендровер» явно знал лучшие времена, и, как только мы покинули деревенскую улицу и выехали на петляющую от деревни до вересковых пустошей дорогу – она была чуть длиннее – разговаривать стало трудно. Я дважды попыталась завести беседу, но Арчи лишь кивал или бормотал в ответ что-то неразборчивое, поэтому я сдалась и стала смотреть по сторонам.

Насколько я могу судить, на Мойле мало уголков, откуда не было бы видно море. Каменистая неровная дорога поначалу карабкалась спокойно меж объеденного овцами дерна, из которого торчали стебли камыша и чертополоха, кое-где виднелись пятна орляка. Как только деревня скрылась из виду, деревья пропали, лишь облезлые от непогоды колючки трепал ветер. Дорога становилась все круче и извилистее. Теперь по ее обочинам тянулся вереск. В это время года он темный, так как не цветет, но близ серых камней порой мелькали ярко-красные колокольчики. Сверкал золотом дрок – бесконечное чудо, а над травой меж чертополохом качались крошечные белые и желтые подмаренник и лапчатка. Серые камни, поросшие ярко-горчичным лишайником напоминали клумбы. Справа тусклым цветом мерцало озеро.

Тишину нарушал лишь звук мотора, но я заметила, как из вереска вверх к небесам взмыл жаворонок, через несколько минут с выси опустился другой. Парочка серых ворон – хохлатых ворон – пролетела перед нами, а когда машина преодолела подъем и начала спускаться в сужающуюся долину, вверх взлетел каюк и стал медленно описывать круги, потом он исчез за гребнем.

Затем дорога пошла вдоль выжженной земли по направлению к поблескивающему морю. В этом месте, далеком от атлантических штормов теснились довольно высокие деревья. Главным образом, дубы, но попадались буки, ясени, березы и орешник, вперемежку с ежевикой и жимолостью. По обочинам тянулись заросли ольхи и боярышника в окружении наперстянки.

Дорога выровнялась, долина стала шире, и перед нами возник залив.

Бухта Выдр оказалась крохотной; дугообразная полоса берега была покрыта галькой, дальше лежали валуны. Черные локоны высохших водорослей указывали границы приливов. Слева вид загораживала высокая скала, а справа прямо в море тянулся невысокий мыс. Прищурив глаза от сияния Атлантики, я сумела разглядеть тропу, поднимавшуюся на мыс и уходившую на запад. А за дугой мыса, плохо различимый издалека, возвышался, наподобие приподнятого колена, холм, гладкий и симметричный.

Тут «лендровер» остановился у пристани из сваленных в груду и связанных проволокой булыжников. Неподалеку, чуть повыше, спиной к скале стоял коттедж.

## Глава 3

Коттедж оказался больше, чем я предполагала. Когда-то он соответствовал стандарту: крошечный квадратный холл, с дверьми по обеим сторонам, которые выходили в «парадные комнаты», крутая с перилами лестница, ведущая прямо под крышу в одинаковые спальни. Но кто-то, причем явно не так давно, переписал эту жанровую картинку – две комнаты внизу превратились в одну, которую разделяла лестница. В кабинете справа был симпатичный камин. Мебель состояла из пары легких стульев, низкого стола и сомнительного вида софы, стоявшей спинкой к лестнице. Кухня-столовая с другой стороны могла похвастаться обыкновенными буфетами, похоже самодельными, и столом у окна в окружении четырех стульев. В кухонном шкафчике обитали электрический чайник и тостер – единственные «совр. усл.», бросавшиеся в глаза.

В задней части дома дверь открывалась в узкое помещение, длиной в ширину дома, которое, по-видимому, служило черной кухней или посудомоечной вместе с прачечной. К одному окну примыкала современная раковина с водосливом, рядом на стене висел электрический кипятильник. Тут же находилась плита, помещенная сюда, вероятно, кем-то, кто с недоверием относился к электроснабжению острова – она была газовая. Газовые баллоны находились снаружи под навесом близ торфяной кучи. Далее того модернизация не пошла, другой конец помещения остался таким, как и прежде старая глубокая раковина для стирки с единственным краном, наверняка, с холодной водой, а под ней медный котел для кипячения. Глубокий чистый и пустой буфет служил кладовой, в другом хранились моющие средства. Холодильник отсутствовал, но здесь холодно и летом – эти окна никогда не видали солнца. Высунувшись из окна, я увидела, что между домом и скалой находится то, что когда-то было то ли садом, то ли огородом. Ныне же заросли ежевики и шиповника за полуразрушенной стеной почти целиком скрывали садовую калитку. Между крапивой, высотой в половину человеческого роста, тянулась вдоль стены тропинка к крошечному сооружению, предназначение которого еще предполагалось угадать. Посредник заверил меня, что и ванная и туалет находятся в доме, наверху над помещением для мойки и стирки. Глядя на эту крапиву, я надеялась, что он не обманул меня.

– Отнести чемоданы наверх? – спросил Арчи Макларен.

– Нет, не беспокойтесь… спасибо.

Бросив пакеты с покупками на кухонный стол, я стала вынимать продукты. Арчи отправился наверх и спустился вниз минуты через две.

– Я всего лишь, – он говорил «всехо», – поглядел. В прошлом году она нанимала Роберта Макдугала делать спальни наверху. Он – двоюродный брат Мери Макдугал, живет в Дервайге. Хороший мастер. Наверху я комнаты еще не видал, но я помню, как он переделывал ванную и эту комнату. – Арчи с любопытством огляделся по сторонам. – Когда здесь жила семья, все было по-другому. Здесь жил Аластер Макей, он был садовником в Доме. Они уехали всего два года назад на большой остров, и тогда миссис Хэмилтон приспособила это место, чтобы сдавать. Когда старую печь сломали, я сам притащил сюда плиту и все для кухни. А дерево и ванну, и все остальное привезли на лодке в бухту. Ох, и пришлось нам потрудиться, когда волочили все это к дому.

– Я не знала, что коттедж принадлежит… принадлежал?.. миссис Хэмилтон. Миссис Макдугал сказала, что она недавно умерла.

– Именно так. Она была хорошей женщиной, а когда муж ее был еще жив, он очень любил охотиться и рыбачить, хотя на Мойле не очень-то порыбачишь. Он каждый год ходил на север за лососем к большому острову, а она тут жила. Она любила этот дом, и после смерти полковника Хэмил-тона она так тут и жила, даже зимой. Но последняя зима оказалась для нее трудной, бедняжечки.

– А что будет с Домом… Большим домом, я имею в виду… теперь?

– Понятия не имею. Кажется, есть какие-то родственники за границей, и все. Продадут, я думаю, но только кто его купит?

– Тот, кто любит тишину и покой, по-видимому.

– Башню из слоновой кости?

Я как раз ставила пакеты и консервные банки в один из стенных шкафов, но на этой фразе я обернулась.

– Что?

– Башню из слоновой кости. Так миссис Хэмилтон обычно говорила. Она писательницей была, настоящей – у нее книги выходили. Когда она была помоложе, то писала книги для детей. Она говорила, что это поэтический образ… ну, когда хочешь остаться один.

– Ясно. Теперь ясно. Просто я все удивлялась. Посредники обычно не обладают поэтическим воображением.

– Не понял.

– Посредник так же написал в рекламном объявлении. Умно поступил. Именно на это слово я и обратила внимание. Еще мне интересно, станут ли продавать коттедж или будут сдавать и впредь?

– Его сдали только на лето, и в этом году здесь отдыхали люди, но в прошлом месяце, из Корнуолла, кажется. У них своя лодка была, и покупали они все в Тобермори, поэтому мы почти их и не видали.

– Да, наверное, свою лодку иметь хорошо, если живешь здесь долго. А у вас есть лодка?

– Есть. Если захотите порыбачить или посмотреть птичьи острова, скажите мне.

– Обязательно. Ой, я забыла! А уголь вы выгрузили?

– Выгрузил. Он позади… там, где торф. Прямо около двери. Принести сейчас немного? Не беспокойтесь. Знаете, как торфом топить?

– Миссис Макдугал уже меня об этом спрашивала, – сообщила я. – Не знаю. Но попытаюсь. Можно вас попросить помочь, если у меня не получится?

– Буду рад вам помочь. А на берегу вы найдете и щепу, и сушняк. А для торфа нужно много воздуха. Если сумеете его зажечь, огонь у вас будет отменный.

– Я постараюсь. Спасибо большое, Арчи. Сколько я вам должна?

Я заплатила ему, и он пошел, но в дверях остановился и внезапно, словно этот вопрос вырвался сам вопреки хорошим манерам, спросил:

– Вы уверены, что сама справитесь? А что вы собираетесь делать? Места тут пустынные, а ежели захотите прогуляться, то обойдите Мойлу всю целиком – наш остров такой крошечный. Ничего примечательного у нас тоже нет, разве только птицы на внешних островах, да и они скоро улетят.

Я улыбнулась.

– Я же сама мечтала о башне из слоновой кости. Видите ли, я тоже пишу.

– Ах, вот как… Значит, писательница? Понятно. – По его интонации и взгляду стало ясно, что мои странности, если они и имеются, теперь можно объяснить.

Я засмеялась.

– Я вовсе не собираюсь писать все время, хотя кое-чем я бы хотела заняться. Но отшельницей я жить не думаю. Скоро приедет мой брат, а, так как он хочет поглядеть острова, мы с вами еще увидимся. Еще раз спасибо.

«Лендровер» заскрежетал вверх по дороге, а потом свернул в долину и исчез из виду. Через несколько секунд звук мотора перестал быть слышным, и наступила тишина.

Тишина? Шум прибоя о берег, покрытый галькой, крики и зов чаек в вышине, серебристая трель жаворонка над скалой; и, как завершающий аккорд, запыхавшийся вопль сирены парома, который двинулся на запад. Прервалась последняя связь. Уединение. Полное строгое уединение. Захлопнутая дверь.

Тихо закрыв дверь, я словно отсекла все звуки, доносившиеся снаружи, и пошла наверх поглядеть, какие кровати приготовила для гостей эта милая дама, миссис Хэмилтон.


Как и говорил Арчи, щепы среди мусора на берегу оказалось в достатке. Вскоре я набрала ее полным-полно, а потом взобралась вверх, туда, где покрытый солью дерн делил на глубокие канавы ручей, пробивавшийся к морю. Повсюду росла гвоздика, между которой поблескивали осколки ракушек. Откуда-то издалека раздался крик сорочая, предупреждавшего своих птенцов об опасности. Где-то сбоку что-то мелькнуло – по гвоздикам промчалась ржанка. Она двигалась медленными перебежками, пытаясь спрятаться, – по-видимому, уводила меня от гнезда.

В те минуты мне и в голову не пришло поискать гнездо для Криспина. Постепенно я стала ощущать, что с моим лицом и руками что-то происходит: их покалывало и жгло, даже волосы стали болеть, причем все сильнее и сильнее.

Мошка. Я напрочь забыла о мошке: проклятии Нагорья. Невыносимый и непобедимый враг. Змеюка в Раю.

Прижав к груди одной рукой щепу, другой я начала тереть лицо и волосы, затем я поспешила к спасительному дому.

В конечном итоге, так и не похолодало, и огонь разжигать не понадобилось. Поужинав, я умылась, а потом долго смотрела из окна своего убежища на то, как утихает ветер. Спать я легла рано.

## Глава 4

Утро встретило меня переливающимся жемчужным светом, но, когда я глянула в окно, море отсутствовало. Вообще, из виду пропало все. Окрестности полностью затянул туман. Он абсолютно не походил на дымку, какая обыкновенно стоит в городах, и тянулся белой мягкой влажной вуалью с запахом соли, – будто между землей и солнцем повис тончайший мерцающий занавес. Не было видно ничего. Даже истока ручья. Значит, прогулка на сегодня отменяется: еще заблужусь. В этой слепящей застывшей белизне даже на дороге в деревню можно сломать шею.

Я абсолютно не разочарована. Эту фразу я твердым голосом повторила несколько раз. Я получила все, о чем мечтала – покой и одиночество, целый день исключительно для себя до приезда Криспина плюс обстоятельства, из-за которых я вынуждена остаться дома и работать над поэмой, сочинение которой было прервано появлением студентки Кембриджа. Ну-ка посмотрю, может, что-то от моих стихов и осталось. Из «Порлока» вряд ли кто появится, чтобы помешать мне.

Никто не появился. День тянулся спокойно и тихо, были слышны лишь еле доносившиеся крики морских птиц да тоскливый свист ржанки. Сев за кухонный стол, я уставилась на слепую белую пелену. И медленно, подобно чистому ключу, пробивающемуся из под земли, поэма стала рождаться на свет, постепенно затопляя меня, будто водный поток, а слова, словно несомые рекой коряги, одно за другим возникали у меня в голове. Подобное ощущение – самое прекрасное из существующих на свете. Рассуждать о «вдохновении» легко, но только в подобных случаях можно четко осознать, что оно собой представляет – сгусток всех знаний и представлений о красоте и любви. Как огонь нуждается в воздухе, чтобы гореть, так и поэме требуется своего рода горючее, наимощнейшим из которого является любовь.

Когда я наконец оторвала взгляд от бумаги, ближайшие скалы освещало полуденное солнце, а морские волны легко пенились. Прилив был наикротчайшим. Горизонт все еще оставался невидимым, но над покрывавшей его полосой тумана, небо было ясным, вселяя тем самым надежду, что вечер предстоит чудесный. Вечер и морской ветерок. Орляк по краям дороги колыхался, на гвоздику время от времени падала тень от облаков. Плевать на мошку, лучше шагать вперед по тропе, пересекающей вересковую пустошь. Выпью чая, думала я, откладывая в сторону бумагу, и схожу на почту позвонить Криспину.


Трубку взяла невестка. Когда она разговаривала со мной, ее голос – не знаю, специально или нет, – становился раздраженным и обиженным. Извини, но Криспина нет. Нет, она не знает, когда он будет дома. Она никогда этого не знала. Его поезд? Ну, кажется, он хотел повидать кого-то в Глазго, поэтому решил воспользоваться случаем. Он заказал себе билет на завтрашнюю ночь и приедет в Обан в пятницу. Таким образом, как она предполагает, на паром он сядет следующим утром, то есть в субботу. Тебя это устраивает?

– Конечно. Правда, я надеялась, что он успеет на завтрашний паром, но в субботу тоже хорошо. Тогда у меня будет возможность разузнать все поточнее. Рут, будь добра, запиши для него следующее. У тебя есть поблизости ручка? Так, паром до Колла и Тайри… К, О, Л, Л и Т, А, Й, Р, И… Да, это два острова из Гебридских, Криспин знает. Паром отходит в шесть утра, поэтому на борту надо находиться уже в половине шестого. Я останавливалась в отеле «Коламба», который как раз рядом с пристанью. Я забронирую ему номер на пятницу. Ой, и скажи ему, что Мойла – очень маленькая, поэтому паром не может пришвартоваться, таким образом, до берега ему придется добираться на лодке. Встречать паром я не стану, он приходит в восемь утра, но я договорюсь о транспорте. Все записала?

– Да. Но не будет ли лучше, если я попрошу его тебе перезвонить, когда он придет?

Я рассмеялась.

– Это трудно. Здесь всего лишь один общественный телефон, на почте; мало того, чтобы до него добраться, надо пройти две мили. Но я дам тебе номер… – я продиктовала, – и если он захочет оставить мне сообщение, миссис Макдугал его примет.

– Миссис Макдугал. Хорошо. – Теперь ее голос стал деловым и равнодушным: жена врача записывает очередное сообщение. Затем она снова заговорила, как прежде. – Роза, на что же это похоже? Две мили до телефона? И тебе приходится ходить пешком? Да, создается впечатление, что это место как раз для Криспина.

– Именно. Ему здесь понравится. Тут так красиво, – и совершенно искренне добавила: – Может, ты тоже приедешь, Рут? Домик маловат, но чудесный, а какая вокруг красота.

– Но что вы собираетесь там делать?

– Ничего.

Ничего – благословенное состояние для постоянно работающего Криспина, да и для меня после экзаменационной суматохи и конца учебного года.

– Что касается меня, – сказала моя невестка, которая, в чем я не сомневаюсь, никогда не хочет никого обидеть, – я просто не в состоянии пребывать в праздности. В сентябре я еду в Маракеш. Восхитительный отель, масса солнца, большие магазины.

– Замечательно. Доставь себе удовольствие. Мне пора, Рут. Позвоню вечером в четверг. До свидания.

– До свидания. – И она повесила трубку.

Миссис Макдугал была на кухне. Она вынимала из печи каравай хлеба. Я заплатила ей за разговор, и мы чуточку поболтали. Я ответила на расспросы о коттедже и сообщила ей о том, что ожидаю брата и что он, возможно, позвонит.

– Наверное, я каждый день стану приходить к вам, и, если он действительно приедет в субботу, можно будет попросить Арчи отвезти его багаж в коттедж?

– Да, он все равно будет здесь. Он всегда встречает лодку. Товары переносит. Хорошо, что ваш брат приедет, будем надеяться на лучшее. А то я слышала по радио, что погода вот-вот испортится.

– Правда? Сильно испортится? А паром сможет подойти?

– Для такого погода должна уж совсем испортиться. Не бойтесь, доберется ваш брат. Только вот что… если буря и впрямь разразится… коттедж так сильно продувает.

– Я задраю люки, – ответила я.

Она засмеялась, и мы еще несколько минут поболтали. Когда я уходила, в кармане у меня лежала бутылка средства от мошки и каравай еще теплого свежего хлеба в полиэтиленовом пакете. Хлеб мне подарили. Оказывается, местные жители очень дружелюбны.


Я медленно шла по дороге и через некоторое время обнаружила, что шагаю навстречу необыкновенной красоты заходу солнца. Подобное сияние золотого и алого я и прежде видела, но теперь эти краски пробивались сквозь низкие облака, а вслед за ними струилась нежная, прозрачная зелень, перетекавшая в желтизну лимонного оттенка, которая брала свои истоки с сумрачного серого неба в вышине.

Я остановилась и стала смотреть по сторонам. Крохотное озерцо справа окружали крутые берега, поросшие тростником, мхом и тимьяном. В гладкой, словно зеркало, воде отражались все переливы неба. Что-то где-то метнулось, и сверкающий мир. покрылся рябью: по воде, будто черная тень по сияющей глади, проскользнула птица. Утка? Нет, слишком большая. Нырок? Очень может быть. Я их никогда не видела, но Криспин мне о них рассказывал и, насколько мне было известно, мечтал встретить в этих местах хотя бы одного. Утка ли, нырок, птица нырнула, и, хотя я ждала очень долго, так и не вынырнула. Я пошла дальше вниз по холму к коттеджу, который уже олицетворял для меня дом.

В Нагорье июньские ночи не бывают по-настоящему темными. И долгими светлыми ночами птицы так и не перестают петь и летать. Вечером перед сном я снова вышла наружу – поглядеть на звезды. В городе, да и повсюду, где мне приходилось жить, небо уродуют ночные фонари и свет города. Но здесь, в сером, будто олово, воздухе звезды сверкали так близко, их было так много, словно маргариток на лугу. Я нашла Большую Медведицу, Орион и Плеяды, ну и разумеется, длинный изумительный Млечный Путь. Правда, на этом мои познания в астрономии ограничивались. Единственное, в чем я была уверена наверняка, это то, что погода менялась. Поднимался ветер, и даже здесь звезды стали меркнуть от надвигающейся тьмы. Приглушенные крики морских птиц, казалось, тоже изменились. Тихо бормотало море. Начало холодать, и в воздухе запахло дождем.

Я вошла в дом и легла спать.


Ветер ночью разгулялся, серый рассвет встретил меня бурей с порывистым ливнем. Хорошо, что я успела собрать сухие ветки до наступления непогоды. Я зажгла огонь, и скоро в камине весело пылало пламя.

Когда домашние хлопоты были закончены, мне осталось одно – писать.

Как мне кажется, настало время кое в чем признаться. Хотя я была филологом и довольно хорошим, как я думаю, преподавателем, и, более того, серьезным поэтом, немного известным не только в нашем Университете, мое сочинительство не ограничивалось стихами, статьями и лекциями. Я сочиняла фантастику.

И не только сочиняла, но даже и публиковала, причем зарабатывала этим ремеслом сумму, которая может показаться вполне приемлемой мало оплачиваемому преподавателю. Под псевдонимом, разумеется. Роза Фенимор получала неплохие деньги за полет воображения Хью Темплара. К тому же таким образом она давала выход своему воображению. Сочинение подобных сказочек является подзарядкой того, что в лучшем случае зовется воображением, и позволяет писателю – так Драйден[1] говорил – дать свободу своей фантазии и покинуть реальный мир по собственному желанию.

Поэтому в сей унылый день Хью Темплар уселся за кухонный стол и занялся приключениями космических путешественников, которые обнаружили прямо за солнцем мир, являющимся зеркальным подобием Земли, с одинаковым физическим составом, но совершенно иным населением – расой, обладающей наводящими на раздумье, как я надеялась, идеями об управлении своей планеты.

В десять часов погас свет.

Несмотря на то, что в это время года, здесь бывает достаточно светло, чтобы писать, сегодня из-за туч, затянувших небо целиком, стало совсем темно. Огонь давно потух, и до камина я добралась на ощупь. На каминной полке я видела подсвечник, помещенный туда, по-видимому, специально для подобных случаев. Подойдя к окну, я выглянула наружу. Ветер прямо-таки бушевал, о стекло колотил дождь. Скверная, неприятная ночь.

Я закончила главу, – если не дописать, потом можно забыть, все что придумала, – а затем, забрав свечу, отправилась спать.


Стены коттеджа были достаточно крепкими и могли устоять перед натиском бури, и, несмотря на скрип дверей и дрожание окон, мне удалось заснуть. А разбудил меня звук, совершенно не похожий на привычные, – резкий и незнакомый. Я прислушалась.

Гроза разбушевалась не на шутку. Грохотали волны, и со свистом беспрестанно прорывался ветер сквозь бреши в заборе.

Но не этот шум разбудил меня. Звук раздавался внутри дома – он был тихим, но перекрывал весь шум, доносившийся снаружи. Хлопнула дверь. Кажется, черная. Затем что-то зашумело в помещении для мойки. Из крана потекла вода, потом звякнул чайник.

Криспин? Неужели, вопреки грозе, мой брат ухитрился добраться до острова, а потом и до дома?

Я была настолько ошеломлена, что мне и в голову не пришло, что подобное просто невозможно. Я вылезла из кровати, надела шлепанцы, накинула халат и открыла дверь. Внизу горел свет, и, как только я распахнула дверь своей спальни, тут же наступила тишина. Я даже решила, что мне все померещилось, и что на самом деле я просто забыла погасить свет после того, как его отключили… да нет, я точно его выключила. И черный вход я заперла. И я побежала вниз.

Как раз в эту минуту он с чайником в руке поворачивался от раковины. Высокий молодой человек, худощавый, с темными, растрепанными ветром волосами, с узким белокожим лицом. Голубые глаза, прямой нос, раскрасневшиеся от холода щеки и мокрая после дождя щетина. Он был в рыбацкой фуфайке, резиновых сапогах и, поблескивающей от влаги, куртке на молнии.

Я видела его первый раз в жизни.

Я замерла в двери. Он тоже стоял неподвижно, стиснув в руке чайник.

Заговорили мы одновременно и произнесли одни и те же слова:

– Кто вы, черт возьми?

## Глава 5

Он с грохотом поставил чайник на подставку. У него был такой озадаченный вид, что меня это тронуло. И, как можно спокойнее, я произнесла:

– Я, конечно, рада, что вам удалось найти убежище от грозы, но вы всегда врываетесь в чужой дом, даже не постучав? Или вы стучали, а я не услышала? Но дверь, кажется, была заперта.

– Ваш дом? – В голосе его звучало удивление.

– Ну да. Временно, правда. Я сняла его на две недели. А, понимаю. Вы знакомы с его владельцами? И подумали, что можно спокойно войти и…

– Вообще-то, я считал, что это мой дом. Я вырос здесь. Вот, посмотрите.

И он вынул из кармана ключ, точно такой же, как у меня, – он подходил к обеим дверям.

– Я понятия не имел, что дом перешел теперь в другие руки. Простите.

– И вы меня простите.

Наступила неловкая пауза. Он стоял около раковины, из которой капало на половик. Он явно не собирался уходить, а я вряд ли имела право упрекать его за это: за окном сильно ревел ветер и шумел дождь. Я откашлялась.

– Странно, вы не согласны? Прежние владельцы уехали два года назад, как мне сообщили. Сама я не знаю, куда они уехали, но вам, наверное, все объяснит миссис Макдугал с почты. Кажется, их звали Макей.

– Верно. – Теперь к его спокойной интонации явно примешивался говор, присущий островитянам. – Мой отец работал садовником в Тагх-на-Туир. Мой отчим.

– То есть здесь жили ваши родители? И это был ваш дом?

– Верно, – повторил он.

– Тогда… – И я замолчала, не зная, что сказать. Тут он впервые улыбнулся, и лицо его мгновенно стало очень привлекательным.

– Непредвиденное осложнение, так? Для меня тоже.

– Вы и, правда, не знали, что они уехали? Просто пришли к себе домой, думая, что они спят наверху?

– Да.

– Но… но это ужасно. Вы… – Я снова запнулась. Говорить было совершенно нечего. И я тихо добавила: – Как-то спокойно вы на это реагируете. И что же вы будете делать?

– Подожду до утра, что же еще? – Он все еще улыбался, но теперь начал беспокоиться, мало того, он явно очень устал. – Меня это не так уж и потрясло, как вы, возможно, ожидали. Я, естественно, был потрясен, когда вниз спустились вы, но я решил, что, возможно, родители уехали. Потом я подумал… ну, дело в том, что я знал, что старая леди… миссис Хэмилтон… недавно умерла. И значит, отец остался без работы, и им пришлось уехать. Но вы говорите, что они уехали два года назад…

Парень вздохнул и замолчал. Улыбка исчезла. Нахмурившись, он внимательно изучал мокрое пятно на половике, потом потряс головой, словно стряхивая непрошеную мысль. Затем снова взглянул на меня.

– Хотя, могло и так произойти?.. Может быть, она плохо себя чувствовала, и сад ей был уже ни к чему, поэтому решила продать коттедж, и сказала им, чтобы они переезжали?

И он вопросительно посмотрел на меня, но я лишь покачала головой.

– Не знаю. Я только сегодня приехала. И все, что мне известно, уже сообщила вам. Но почему вы не знали, что они уехали? Столько времени прошло… они что, не писали?

– Я был за границей. Мотался повсюду, вот и потерял связь. Я только что вернулся. – Он осмотрелся по сторонам. – Конечно, я заметил перемены, но решил, что дом отремонтировала старая леди… для родителей. Но, скорее всего, она сделала ремонт только после их отъезда, – специально, чтобы сдавать. Прежде здесь мало чего было.

Он бросил взгляд в угол, где стоял медный котел, потом перевел взгляд на дверь, откуда падал свет на блестящие покрытия и новые шкафы. Затем пожал плечами.

– Да, здесь хорошо потрудились. Сначала я и не заметил… Так был рад, что наконец дома.

– Охотно верю. Вы сказали, что вам было известно, что миссис Хэмилтон умерла?

– Да, узнал совершенно случайно. Я сел на корабль в Фаарсэе – это островок к югу от Малла – и там мне и рассказали о миссис Хэмилтон. Но родителей моих там не знают, поэтому никто мне и не сказал, что дом сдан.

– Я… понимаю. Что ж, я сожалею, что вам пришлось узнать эту новость таким образом.

Пауза. Да и не о чем было больше говорить. Вода из раковины все продолжала капать, и на полу образовалась лужа. Он был таким бледным и, как мне показалось, усталым и потерянным, что я произнесла решительным голосом:

– Давайте чайник. Вам, несомненно, нужно выпить чего-нибудь горячего. Да и мне это не повредит.

Я отнесла чайник в другую кухню и, поставив его на плиту, подожгла под ним огонь.

– Что вы предпочитаете? Кофе? Чай? Какао? Крепких напитков у меня еще нет. А вы пока снимите куртку и разожгите огонь.

Так он и поступил. Мокрую одежду он бросил в угол у двери.

– Храни Господь этот дом. Как хорошо, что вы так спокойно восприняли мой визит. Простите, если напугал. А уголь хранится там же, за дверью?

– Да, но я немного уже принесла, он в ведре, есть еще сухой торф. Вы, наверное, умеете разжигать торф? Научите меня. Так какао?

– Лучше кофе, пожалуйста. Растворимый вполне сойдет. Спасибо.

Он вернулся в кухню-столовую с ведром торфа в одной руке и с большим металлическим цилиндром в другой.

– Конечно, научу, но разве с этим вы не справитесь?

– Это что? Паяльная лампа? Вот здорово! А где она была?

– В шкафу. Мы ей редко пользовались. Но она надежная и спорая.

Поставив паяльную лампу около камина, он встал на колени и начал насыпать в холодный очаг торф и уголь. Чайник закипел, я приготовила кофе и понесла кружки к низенькому столику у камина.

– Вам с сахаром? А он и вправду разгорится?

– Да, пожалуйста. Да, скоро он будет отлично полыхать. Здесь всегда получается хороший огонь. Камин перестроили, но труба осталась прежняя, поэтому будет тепло. Вот увидите.

– Кстати, вы, наверное, есть хотите? Боюсь, что у меня сейчас…

– Нет, нет, спасибо. Хватит и кофе. К тому же у меня с собой кое-что имеется.

Забрав у меня кружку, он вынул из кармана флягу и вылил из нее часть содержимого себе в кофе. Потом он протянул флягу мне, но я отказалась. Загорелся торф, и потянуло теплом. Меня охватило чувство, будто я еще сплю и вижу странный сон: сижу у камина напротив незнакомца и пью какао. Так вкусно и так тепло.

– Меня зовут Роза Фенимор, – представилась я. – Я из Кембриджа.

– А меня Ивэн Макей, я с Мойлы, но в последний раз я здесь был давным-давно. А вы отлично с собой справляетесь, Роза Фенимор. Другая бы спустилась вниз, вооружившись кочергой.

– Возможно, я бы так и поступила, но дело в том, что я жду брата. Правда, когда он приедет, неизвестно. Я была такая сонная, что мне и в голову не пришло поразмыслить, каким образом ему удалось сюда добраться. – Я глянула на окно. – Вы, действительно, приплыли сами сюда в такую ночь?

– Почему бы и нет? Огибать мыс Горн гораздо труднее. – Он засмеялся. – Должен признаться, было скверно, когда я сюда шел – ветер чуть не скинул меня со скалы в море.

– Со скалы? На мысе? Значит, вы не со стороны Бухты Выдр?

– Нет. Когда такой ветер да еще прилив, очень сложно подойти к берегу на судне. На полпути отсюда до большого дома – дома Хэмилтонов – есть маленькая бухта. Там можно пришвартоваться в любую погоду, к тому же она недалеко от дома.

Последнее слово прозвучало странно в этой крошечной комнате, где уютно горел огонь и дождь стучал в окна. Я пила какао, размышляя над тем, как и когда мне удастся отделаться от него. И удастся ли вообще. Черные, будто дыры, окна заливала вода, а время от времени двери и рамы дрожали так, словно дом подвергался штурму. Я даже бродячую собаку не выгнала бы на улицу в такую ночь.

А этот человек, по всей очевидности, до сих пор считал этот дом своим. Что ж, Роза Фенимор, пора тебе подумать и о другом. У меня есть, по крайней мере, три подруги, которые предложили бы этому несомненно привлекательному молодому человеку провести ночь на диванчике. А одна из них, наверняка, подумывала бы, а не пригласить ли его наверх…

Он что-то говорил о доме Хэмилтонов: задал вопрос.

– Простите? – переспросила я.

– Я спросил, были вы уже там?

– Нет.

– Обязательно побывайте. Через скалы туда ведет отличная тропа. И остров с башней стоит посмотреть. Там и бухта красивая, закрытый со всех сторон. На лодке туда можно доплыть в любое время, кроме отлива, но там любопытно, а в такую погоду… Кстати, я привязал судно в укромном местечке у Срединного Дома – так называется бухта – а потом пошел к Тагх-на-Туир. То есть к дому Хэмилтонов.

– Я знаю.

– Хотелось еще раз побывать там. – Он наклонился, чтобы подкинуть торфа в огонь. – Хотя я и знал, что там никого нет. Даже, если бы мне этого не рассказали, я бы все равно все понял сразу. Она всегда плохо спала и читала по ночам. Так странно видеть, что в окнах темно и занавески до сих пор не спущены… Наверное, я только в этот момент осознал до конца, что ее больше нет. Тагх-на-Туир был для меня по сути дела таким же домом, как и этот. Даже больше. Когда я был мальчишкой, я постоянно там торчал.

– Миссис Макдугал… нет, кажется, Арчи Макларен… сказал мне, что ваш отец ухаживал там за садом.

– Мой отчим, – вновь уточнил он. – Меня усыновили. А вам этого не рассказывали? Это ни для кого не было секретом. Да, он работал при Доме, и мама тоже. Но у них… у полковника с миссис Хэмилтон… не было родных, только брат за границей. И они обращались со мной, как с родным сыном, или точнее, внуком. Полковник сам научил меня стрелять, и я всегда ходил с ним на рыбалку. Они так относились ко мне, что я иногда думал…

Он запнулся. Голубые глаза вспыхнули, потом он отвернулся.

– Вы думали?

– Ничего. Совсем ничего… – Он ворошил торф. Интонация его резко приобрела гаэльский оттенок. – Как странно ощущать, что за одну ночь ты потерял оба дома.

Закат кельтов, подумала я. Интересно, драматизирует ли он слегка ради того, чтобы получить ночлег, или гаэльцы всегда так разговаривают? Во мне проснулся цинизм. Бродячий пес, не бродячий, но мне очень хотелось, чтобы он ушел. Я села на стул.

– Извините. Правда, извините. Но…

Он вдруг улыбнулся и опять стал очаровательным.

– Я вовсе не намекал на то, чтобы вы разрешили мне переночевать здесь, мисс Роза Фенимор. Вы были очень любезны, и я согрелся и высох. А на судне я проводил ночи, похуже этой. Ветер стихает, и на судне будет безопасно. А утром я доберусь до гавани и поговорю с миссис Макдугал. Только разрешите мне сперва вымыть кружки.

– Да нет, не беспокойтесь. Давайте вашу кружку.

Как только я встала, в переднюю дверь громко постучали. Я повернула голову, а Ивэн Макей вскочил. Рука его, несомненно, дернулась по направлению к карману. Этот жест я сотни раз наблюдала по телевизору, но в реальной жизни подобное я увидела впервые. Для этого надо приехать на Мойлу, остров с «башней из слоновой кости».

Его рука опустилась. Я тихо попросила:

– Будьте добры, откройте дверь. И, если это мой брат, не стреляйте в него.

Он не улыбнулся. Бросив на меня смущенный взгляд, он двинулся к двери.

Порыв ветра с силой распахнул ее. Снаружи стоял молодой человек в дождевике с капюшоном. У него были мокрые спутанные каштановые волосы. В одной руке он держал спортивную сумку.

Ивэн Макей отошел в сторону, чтобы пропустить его.

– Входите. Чайник как раз закипает. Мистер Фенимор, я полагаю.

Вновь прибывший ввалился вместе с порывом ветра и застыл на месте, капая на ковер. Ивэн Макей запер за ним дверь.

– Что? – спросил новый гость.

Он так сильно замигал от света, будто ослеп. Глаза у него были красными, явно от ветра; и казалось, что он вот-вот шлепнется в обморок.

– Ваш брат все-таки добрался, – сообщил Ивэн Макей, но я покачала головой.

– Я этого человека не знаю, – ответила я.

## Глава 6

– Очень прошу вас, простите за то, что я так к вам ворвался.

Вновь прибывший смотрел то на Ивэна Макея, то на меня, то снова на моего первого гостя. Он, разумеется, принимал нас за парочку, чью идиллию потревожил. Хотя, по моему разумению, в таком случае мы должны были бы сидеть у камина не в простеньком халате и в грязных джинсах и свитере. Кажется, до него это тоже стало доходить. Он помолчал, а потом неуверенно добавил:

– Мою палатку унесло и некоторые вещи тоже. Я пытался их найти, но там так темно, и я забрался прямо в болото. А потом я увидел ваш свет, собрал все, что осталось, и пошел сюда. Можно, я подожду, пока гроза не стихнет и не станет светло? Потом попытаюсь найти свои вещи?

– Ну, конечно, – радушно ответил Ивэн Макей прежде, чем я успела произнести хоть слово. Я изумленно посмотрела на него, но он меня проигнорировал. – Входите и разоблачайтесь. Просто кошмар, правда? Мы как раз пьем горячие напитки. Присоединитесь?

– Спасибо. Вы так добры. С удовольствием. – Говоря, он снимал с себя мокрую одежду, и брошенный на меня взгляд ясно давал понять, кто именно должен поторопиться и приготовить ему горячий напиток.

Тут я обрела голос и одарила Ивэна холодным взглядом.

– Если вы тут хозяин, вы и готовьте. Где находится чайник, вам известно.

Новый гость удивился, но Ивэн даже глазом не моргнул. Он даже улыбнулся.

– Конечно.

Потом обратился к другому:

– Меня зовут Макей, между прочим, а это Роза Фенимор. Если хотите, могу предложить вам кофе, но думаю, вам не повредит кое-что покрепче.

– Все равно. Кофе – это отлично. Спасибо. Вы так добры. – Швырнув свои вещи на стул около двери, он подошел к камину и протянул руки к огню. – Меня зовут Парсонс. Джон Парсонс.

Объяснял он это двери сушильни, где Ивэн наливал в чайник воду. Он, безусловно, все еще принимал нас за пару, отдыхающую вместе. И его беспокойство по поводу своего вторжения приняло форму полного меня игнорирования.

Я же пребывала в недоумении: чего ради Ивэн Макей, приняв на себя роль хозяина, так изощрялся, чтобы ему поверили. И причины этому я не находила. Может быть, простое мужское тщеславие. Обнаруженный в отдаленном коттедже наедине с девицей, чей брат как-то охарактеризовал ее, как «хотя и училка из Кембриджа, но, когда захочет, то девочка – пальчики оближешь», специально ли он вводил в заблуждение вновь прибывшего? Или же у него появилась надежда, что таким образом он сумеет остаться здесь на ночь, а от другого отделаться вот таким способом? Мое собственное тщеславие, каким бы оно ни было, отказывалось принять обе эти версии: в подобном одеянии, да еще встрепанная, вряд ли я в состоянии очаровать первого встречного мужчину.

– Молоко, сахар? – Ивэн, рачительный хозяин, наливал кипяток.

Мистер Парсонс повернулся спиной к огню – вечно эти мужчины занимают лучшие места.

– Да. И то, и другое, спасибо.

Приняв дымящуюся кружку из рук Макея, он вновь обратился к нему, все так же не обращая внимания на меня.

– Вы здесь отдыхаете или живете?

Ивэн Макей бросил на меня быстрый взгляд и снова занял позицию у камина. Взгляд у него был чуточку виноватым. По-моему. Если он принял решение соревноваться со мной в тщеславии, это было бессмысленно. Неужели, он полагал, что я вступлю в его игру? Исключительно из чистого любопытства я попридержала язык и стала ожидать продолжения.

Протянув ногу к камину, он стал ворошить ею торф.

– Я жил здесь раньше. Тут я вырос. Но в данный момент я, как и вы, заброшен сюда бурей. Мисс Фенимор и мне предоставила укрытие.

– Да что вы? Понятно.

Наконец мистер Парсонс удостоил и меня своим вниманием. Встретившись с моим ироничным взглядом, он смутился.

– Э… мисс Эр, вы очень любезны. Прямо-таки вторжение. Простите меня за беспокойство.

– Забудьте об этом. И где же вы разбили свой лагерь, мистер Эр?

И тут же испугалась, что зашла слишком далеко. В серых глазах, изучавших меня сквозь пар от кофе, что-то блеснуло… возможно, удивление. С таким же успехом это могло быть и раздражение. Джона Парсонса, настоящего мужчину, преспокойно дразнит пустое место.

Затем он успокоился и тихо ответил:

– На мачере. Но из-за ветра там тоже опасно. – Потом обратился к Ивэну? – Вы тоже потеряли палатку?

– Нет. У меня судно. Я привязал его в бухте к западу отсюда. Как раз за мысом.

Я поинтересовалась:

– Неужели с мачера виден свет в коттедже?

Явно смутившись, мистер Парсонс отвернулся и поставил кружку на каминную полку.

– Сомневаюсь. Но, когда я его заметил, я как раз пробивал себе путь по дороге. А что?

– Просто поинтересовалась.

– А где именно на мачере? – спросил Ивэн. – Там же очень открытое место, совсем непригодное для лагеря. Или вы устроились прямо рядом с Домом?

– Каким домом?

– Местные… мы… называем его Большим Домом. Или просто Домом. Тот, что напротив острова с развалинами.

– А, ну да. Конечно. Дом Хэмилтонов?

– Именно. Старая миссис Хэмилтон, которая там жила, недавно умерла, поэтому теперь там пусто. Значит, вы его знаете? А прежде вы бывали на Мойле?

– Да, давно, еще будучи студентом.

– Интересно… – Во время разговора Ивэн Макей не сводил с другого глаз. Внезапно он спросил:

– А мы раньше не встречались? Я все думаю, может, я вас знаю?

– Может быть. Хотя не думаю.

– Так что же вас заставило сюда вернуться?

– Я геолог.

Мистер Парсонс безмятежно глотал кофе. Добавку из фляги Ивэна он принял.

– Мне захотелось кое-что тут проверить еще раз, и я решил, что было бы занятно провести отпуск в этих местах. Хочу обосноваться на острове с развалинами. Там чистая интрузия, с фрагментами гранатового перидота, хотя на северо-западе скалы труднодоступны. Но вам это не интересно…

Меня-то этот разговор давно перестал интересовать. Мне очень хотелось спать. С того места, где я сидела, часы на камине были не видны. Я поднялась, чтобы посмотреть, который час, и что-то привлекло мое внимание. За часами были заткнуты какие-то бумаги; возможно, старые письма и счета, забытые, по всей видимости, прежними съемщиками. Но был отчетливо виден напечатанный на машинке адрес:

Дж. Р. Парсонс, эск.,

Бухта Выдр, Остров Мойла, Аргилл.

Значит, Джон Парсонс не во всем признался?

Когда Ивэн Макей предположил, что они встречались раньше, мне показалось, что тот другой чуть насторожился. Да и поведение самого Ивэна с его напускным радушием тоже наводило на размышление. Несмотря ни на что, я не забыла движения его руки по направлению к карману, когда Парсонс постучал в дверь.

Я отнесла свою пустую кружку в раковину и встала в дверях, разглядывая их обоих. Ни один из них не обратил на мои действия никакого внимания. Мистер Парсонс тут же оказался на освободившемся стуле, и оба они вели беседу о ловле лосося. Между ними стояла фляга с виски Ивэна Макея. Я сухо подумала, что подобная тема дает прекрасный простор воображению врунам.

Наступила моя очередь. Ивэн Макей говорил, что может переночевать на судне, но Парсонса он явно не собирался к себе приглашать. Места на двоих там не хватит. И другого я не в состоянии выгнать вон в такую погоду. Безопасность зависит от количества. Пусть остаются оба. Может, я и «девочка – пальчики оближешь», но я еще и «училка» и не имею склонности находить трудности там, где их нет.

Я сказала:

– Уже четвертый час. Я иду спать. Спальня наверху приготовлена для моего брата, но я предпочитаю занимать верхний этаж весь. Я вижу, вам удалось спасти свой спальный мешок, мистер Парсонс. Я выдам вам полотенца и парочку одеял, а вы уж сами решите, кто из вас займет диван, а кто поспит на полу. – И добавила Ивэну из чистейшей злобы: – Где старый туалет, вы, я надеюсь, помните? В двадцати ярдах от черного входа. Спокойной ночи. И добрых вам снов.

## Глава 7

Утро стояло тихое и светлое. Солнечные лучи скользили по камням и блестели на волнах. Море все еще штормило. Волны, высотой в фут, с шумом падали на берег, но небо было голубым и чистым. Снизу не доносилось ни звука. Я вылезла из кровати, надела халат и, громко топая, вышла на крошечную лестничную площадку. Внизу все так же стояла тишина, там несомненно никого не было.

Но я решила на всякий случай удостовериться. Да, исчезли оба. Одеяла и полотенца лежали сложенные на диване. На кухне я нашла записку, прислоненную к пакету молока.

Она гласила: «Огромное спасибо за гостеприимство. Надеемся, что вы выспались. Ушли рано на поиски палатки и т.п. Может, еще увидимся?»

Подпись отсутствовала.

Упоминание о палатке свидетельствовало о том, что либо записку написал Джон Парсонс, и именно он надеется меня увидеть, либо они прекратили враждебные действия и объединились. Что бы там ни было, у меня появились знакомые на Мойле.

Я осторожно коснулась чайника. Он был теплым. Значит, они позавтракали, ухитрившись меня не разбудить. Что ж, в таком случае, они куда умнее, чем показались ночью. Походит на извинение. Я поставила чайник и пошла наверх одеваться.


Утро я честно провела на свежем воздухе.

Когда приедет Криспин, мне захочется все время быть с ним, поэтому до ленча я работала. Сделала половину нормы плюс придумала, как станет развиваться сюжет в следующей главе.

Сделав на память пометки, я приготовила яичницу, а потом решила дойти до почты и узнать, не звонил ли брат.

Миссис Макдугал, занятая покупателями у прилавка, только кивнула мне и указала на дверь, ведущую к телефону.

Я радостно зашла внутрь, на ходу ища деньги.

Невестка взяла трубку немедленно, будто сидела рядом с телефоном. Заговорила она прежде, чем прекратились гудки.

– Да? Это больница?

– Нет, – ответила я, – это Роза. Только не говори, что случилось непредвиденное и Крис не приедет.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Джон Драйден (1631 – 1700) – английский поэт и драматург.