# Цена головы

Жорж Сименон

## 1. Камера 11, особый надзор

Где-то вдалеке дважды прозвонил церковный колокол. Заключенный сел на койке, его большие узловатые руки обхватили колени.

Так он просидел минуту, словно в нерешительности, Затем вздохнул, встал и потянулся всем телом. Это был громадный, неуклюжий человек, голова его казалась чересчур тяжелой, руки слишком длинными, грудь слишком впалой.

На лице можно было прочесть лишь тупое, почти Нечеловеческое равнодушие. И все же, прежде чем направиться к двери с закрытым глазком, заключенный погрозил кулаком одной из стен.

За этой стеной помещалась точно такая же одиночка, она также входила в сектор особого надзора парижской тюрьмы Сайте.

Таких одиночек было шесть, в каждой из них приговоренный к смерти ожидал либо президентского помилования, либо молчаливой и торжественной группы людей, которая придет к нему однажды ночью и разбудит его.

Вот уже пятый день, как за стеной почти непрерывно кричал заключенный № 10. Иногда он вопил, рыдал, возмущенно вскрикивал. Потом уставал и начинал монотонно и глухо выть.

Одиннадцатый никогда его не видел и не знал о нем ничего. Лишь по голосу он мог догадаться, что Десятый очень молод.

Теперь Десятый вопил устало, скорее по инерции. Однако в глазах Одиннадцатого зажглась искра ненависти, и он сжал костлявые кулаки.

Стены, дворы и корпуса громадной крепости-тюрьмы Сайте молчали. Даже снаружи, из Парижа, не доносилось ни звука. Тишину ночи нарушали только вопли Десятого.

Одиннадцатый подошел к двери, несколько раз судорожно сжал и разжал пальцы и, вздрогнув, коснулся ее.

Как положено по правилам особого надзора, одиночки освещались круглые сутки. Надзиратель обычно находился в коридоре. Каждый час он поочередно заглядывал во все камеры смертников.

Дрожащие пальцы Одиннадцатого скользнули по замку, мучительная тревога сделала это простое движение торжественным.

Дверь открылась. Стул надзирателя стоял на месте, но его самого не было. Заключенный быстро пошел по коридору, наклонившись вперед, словно у него кружилась голова. Лицо его было бледно, только веки зеленоватых глаз покраснели. Трижды он сбивался с дороги и испуганно поворачивал пронь, натыкаясь на запертую дверь.

Где-то в глубине коридора слышались голоса: это в дежурке разговаривали надзиратели.

Он тихо спустился во двор. Ночная мгла была кое-где продырявлена желтыми огнями фонарей. Шагах в ста у ворот топтался часовой. На втором этаже светилось окно, и было видно, как человек с трубкой в зубах склонился над письменным столом, заваленным бумагами.

Одиннадцатому захотелось еще раз прочесть записку, которую он три дня назад нашел наклеенной на донышке своей миски. Но это было невозможно: записку он разжевал и проглотил, как приказал неизвестный автор. Всего час назад заключенный помнил записку наизусть; теперь ему казалось, что некоторые фразы он не может точно восстановить в памяти:

«15 октября в два часа ночи дверь твоей камеры будет не заперта, надзирателя на месте не будет. Если ты пойдешь так, как нарисовано…»

Беглец вытер лоб горячей рукой. С ужасом он посмотрел на желтые круги фонарей и чуть не закричал, услышав шаги. Но они доносились из-за внешней стены, с улицы. Там ходили свободные люди, и по каменным плитам мостовой звонко отдавались их шаги.

Послышался женский голос:

– Подумать только, они заламывают по пятьдесят франков за кресло…

– Но ведь у них тоже есть расходы! – возразил мужчина.

Заключенный крался вдоль стены. Вдруг он остановился, наступив на камешек, и застыл, прислушиваясь. Мертвенно-бледный, неуклюжий, с длинными руками, которыми нелепо размахивал, он очень походил на пьяного.

Метрах в пятидесяти от беглеца, там, где в стене было углубление, около двери с надписью «Хозяйственный отдел» стояли несколько мужчин.

Комиссар Мегрэ не решался прислониться к стене из почерневшего кирпича. Засунув руки глубоко в карманы пальто, он твердо стоял на сильных ногах, неподвижный как статуя. Время от времени было слышно, как булькает его трубка, и тогда казалось, что даже сквозь ночную тьму можно угадать тревогу, светившуюся во взгляде комиссара.

Уже раз десять Мегрэ приходилось дотрагиваться до плеча следователя Комельо, который не мог спокойно стоять.

Юрист прибыл после часа ночи, прямо с великосветского ужина. Он был во фраке, тонкие усики его были старательно закручены, а цвет лица несколько ярче обычного.

Рядом с ним, уткнув нос в поднятый воротник пальто, сердито хмурился г-н Гасеье, начальник тюрьмы Санте. Он старательно делал вид, что все происходящее его не интересует.

Похолодало. Часовой у будки топал ногами, чтобы согреться. Дыхание, вылетая изо ртов, превращалось в струйки прозрачного пара.

Они все еще не видели Одиннадцатого, который избегал освещенных мест, но, несмотря на все его старания двигаться бесшумно, слышали шаги за стеной. Он быстро ходил взад и вперед, и по его шагам они могли заключить, куда он направляется.

Прошло десять минут. Следователь придвинулся к Мегрэ и уже открыл рот, но рука комиссара с такой силой стиснула плечо Комельо, что тот только вздохнул. Машинально он вытащил из кармана сигарету, но ее тут же отобрали.

Все было ясно. Одиннадцатый сбился с пути. С минуты на минуту он рисковал нарваться на обход.

Но что делать? Не могли же они подвести беглеца к месту, где был спрятан узел с платьем и где со стены свисала веревка.

Время от времени по улице проезжали машины. Иногда слышались голоса прохожих, гулко отдававшиеся в тюремном дворе.

Трое мужчин, стоявших в углублении, могли лишь обмениваться взглядами. Взгляд г-на Гасеье выражал раздражение, досаду и иронию. Следователь Комельо откровенно волновался, и тревога его непрерывно усиливалась. Только комиссар» Мегрэ держался как ни в чем не бывало. Он верил в себя, и выдержка не изменяла ему. Однако, не будь сейчас так темно, можно было бы увидеть крупные капли пота, стекавшие со лба.

Пробило половину третьего, а беглец все еще метался за стеной. Внезапно все трое вздрогнули: они не услышали, а скорее угадали вздох. Теперь из-за стены доносился торопливый шорох. Беглец в конце концов наткнулся на узел с платьем и переодевался, стоя под свисавшей веревкой.

Топот часового, словно маятник, отмеривал бег минут. Следователь шепнул:

– А вы уверены, что?..

Мегрэ посмотрел на него, и Комельо умолк. Веревка натянулась. Минуту спустя над стеной появилось светлое пятно – лицо Одиннадцатого. Подтянувшись на руках, он осматривал улицу.

Это продолжалось бесконечно – в десять, в двадцать раз дольше, чем рассчитывал Мегрэ. Очевидно, беглец выбился из сил, так как, добравшись до гребня стены, замер.

Беглец распластался на гребне, и силуэт его был отчетливо виден. А вдруг у него закружилась голова? Чего он ждет, почему не спускается на улицу?.. Быть может, ему мешают прохожие или пара влюбленных, пристроившихся у стены?..

Следователь Комельо нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Полагаю, я вам больше не нужен? – шепнул начальник тюрьмы.

Веревка зашуршала по кирпичу и повисла над улицей. Беглец исчез за поворотом.

– Если б я не верил вам так безгранично, комиссар, я никогда не позволил бы втянуть себя в подобную авантюру. Заметьте, я по-прежнему считаю Эртена виновным. Что же будет, если он ускользнет?

– Где я увижу вас завтра? – не отвечая, спросил Мегрэ.

– Я буду у себя в кабинете с десяти утра.

Они молча обменялись рукопожатием. Начальник тюрьмы неохотно подал руку Мегрэ и отошел, ворча что-то невнятное. Мегрэ постоял минуту возле стены. Он не тронулся с места и тогда, когда услышал удалявшиеся шаги убегавшего во весь дух человека. Мегрэ прошел мимо проходной будки и жестом попрощался с дежурным. Он свернул за угол. Улица Жан-Доллан была пустынна.

– Все в порядке? – спросил комиссар человека, притаившегося у стены.

– Он побежал к бульвару Араго. За ним следуют Жанвье и Дюфур.

– Можешь идти спать.

Комиссар рассеянно пожал руку инспектору и пошел, тяжело ступая, низко опустив голову и продолжая дымить трубкой.

Было четыре часа утра, когда он толкнул дверь своего кабинета на набережной Орфевр. Комиссар со вздохом снял тяжелое пальто. На столе среди бумаг стояла недопитая кружка. Пиво успело согреться, но комиссар допил его с жадностью. Затем уселся в кресло.

Перед ним лежала желтая папка, раздувшаяся от документов, как пузырь. Безупречно округлым почерком письмоводителя уголовной полиции на ней было выведено: «Дело Эртена».

Ожидание длилось больше трех часов. Электрическая лампочка без абажура была окружена серым облаком дыма, колебавшимся при малейшем движении воздуха. Время от времени Мегрэ вставал из-за стола, мешал кочергой в печке и опять садился на место. В кабинете становилорь все жарче, комиссар снял с себя пиджак, затем воротничок, галстук и, наконец, жилет.

Телефонный аппарат был у него под рукой. Около шести утра он приподнял трубку, желая удостовериться, что связь с городом не нарушена.

Желтая папка перед комиссаром была раскрыта. Донесения, вырезки из газет, копии протоколов, фотографии рассыпались на столе. Мегрэ смотрел на них из своего кресла и лишь иногда брал в руки тот или иной документ, однако не читал его, а о чем-то сосредоточенно думал.

Поверх груды документов лежала газетная вырезка с красноречивой шапкой:

«Жозеф Эртен, убийца м-с Хендерсон и ее горничной, приговорен к смерти сегодня утром».

Мегрэ беспрерывно курил, не сводя глаз с телефонного аппарата, но тот упорно молчал.

В шесть десять раздался звонок – кто-то ошибся номером.

Комиссар принялся перечитывать документы. Правда, в этом не было особой нужды, так как он помнил их наизусть:

На набережной Орфевр помещается префектура парижской полиции, в том числе ее уголовный розыск.

«Жозеф Жан Мари Эртен, 27 лет, родился в Мелене, служащий в цветочном магазине г-на Жерардье на Севрской улице».

Вот и фотография, сделанная в ярмарочной палатке на гулянье в Нейи. Долговязый парень с непомерно длинными руками и треугольным бесцветным лицом. Его щегольство свидетельствует о дурном вкусе.

«Кровавая трагедия в Сен-Клу. Богатая американка и ее горничная зарезаны кинжалом».

Это случилось в июле.

Мегрэ отодвинул зловещие снимки, сделанные на месте преступления: два окровавленных трупа, снятые во всевозможных ракурсах, искаженные лица, ночные рубашки в пятнах крови, изодранные в клочья.

«Комиссар Мегрэ из уголовной полиции разгадал трагедию в Сен-Клу. Убийца за решеткой!»

Мегрэ сердито переворошил газетные вырезки и нашел самую позднюю, вырезанную из газеты всего десять дней назад:

«Жозеф Эртен, убийца м-с Хендерсон и ее горничной, сегодня утром приговорен к смертной казни».

Во двор префектуры въехал полицейский фургон. Началась сортировка ночного улова. Он почти полностью состоял из женщин. В коридорах послышались шаги, ночной туман над Сеной начал рассеиваться.

Зазвонил телефон.

– Алло!.. Ты, Дюфур?..

– Я, шеф.

– Ну что?..

– Ничего особенного. То есть, если хотите, я могу вернуться туда. Но пока что, по-моему, хватит одного Жанвье…

– А где он?

– В «Белой цапле».

– Что?.. В какой еще «Цапле»?

– Это бистро возле Исси-ле-Мулино. Сейчас возьму такси, приеду и расскажу вам все по порядку.

Некоторое время Мегрэ шагал по кабинету. Затем послал одного из сотрудников в пивную «У дофины» за кофе и рогаликами.

Мегрэ еще завтракал, когда вошел инспектор Дюфур, крохотный корректный человечек в сером костюме; шею его сдавливал очень высокий, туго накрахмаленный воротничок. Как всегда, вид у Дюфура был таинственный.

– Что это еще за «Цапля»? – проворчал Мегрэ. – Садись.

– «Белая цапля» – матросский кабачок на самом берегу Сены, между Гренелем и Исси-ле-Мулино.

– И он отправился прямо туда?

– Что вы! Это просто чудо, что мы с Жанвье не потеряли его.

– Ты уже завтракал?

– Да, в «Белой цапле».

– Тогда рассказывай.

– Вы видели, как он соскочил со стены, не так ли? Затем кинулся бежать со всех ног. Чертовски боялся, что его поймают. Лишь у Бельфорского льва сбавил ход и растерянно огляделся.

– Он догадывался, что за им следят?

– Ни в коем случае! Он оглянулся там в первый раз.

– Продолжай.

– Он бежал, как слепой. Или как человек, впервые оказавшийся в Париже – что почти одно и то же. Потом неожиданно свернул на улицу, что пересекает кладбище Монпарнас. Не помню, как она называется. Там не было ни души. По-видимому, он и сам не знал, где находится. И когда увидел сквозь решетку могилы, опять припустил со всех ног.

– Дальше.

Мегрэ набил трубку и заметно повеселел.

– Мы вышли на улицы Монпарнаса. Большие кафе были закрыты, но ночные кабаки еще полны. Помню, он остановился у одного, где играл джаз, и минуту постоял. К нему подошла девчонка-цветочница с корзиной, и он опять бросился бежать.

– В каком направлении?

– По-моему, ни в каком. Выскочил на бульвар Распайль… Потом по какой-то поперечной улице повернул обратно и опять вышел к вокзалу Монпарнас.

Какое у него было выражение?

– Никакого! Как и на следствии, и на суде. Бледное лицо, испуганный, остановившийся взгляд. Словом, затрудняюсь описать… Через полчаса мы вышли к Центральному рынку.

– И никто к нему не обратился?

– Никто.

Он не бросал никаких писем в почтовый ящик?

– Могу поклясться, что нет, шеф, Жанвье шел по одной стороне улицы, а я по другой. Мы следили за каждым его движением. Представьте, он остановился перед палаткой, где продают горячие COCHCKHJH жареный картофель. Постоял в нерешительности. Потом увидел полицейского и припустил опять…

– Тебе не показалось, что он пытается найти номер какого-то дома?

– Отнюдь! Он, скорее, был похож на пьяного, который мечется во все стороны. На площади Согласия он опять спустился к Сене. И тут почему-то решил идти по набережным. Раза два присаживался отдохнуть.

– Один раз – прямо на парапете. Другой – на скамье. Не поручусь за точность, но тут мне показалось, что он плачет. Во всяком случае, он схватился за голову руками.

– На скамье никого больше не было?

– Никого. Потом он зашагал опять… Представляете? Дошел почти до Мулино! Иногда останавливался, смотрел на воду. На реке уже появились буксиры. Затем улицы заполнили рабочие, а он все шел, и вид у него был такой, словно он сам не знает, что будет делать через минуту.

– Это все?

– Почти. Подождите. На мосту Мирабо он опустил руку в карман и вытащил оттуда…

– …десятифранковые кредитки?

– Нам с Жанвье так показалось. Потом он начал осматриваться по сторонам. Похоже, искал бистро. Но на правом берегу все бистро были закрыты. Тогда он перешел на левый берег. Там вошел в бар, битком набитый шоферами. Выпил кофе и стаканчик рому…

– Это и была «Белая цапля»?

– Нет. Мы с Жанвье еле волочили ноги. Не могли даже ничего выпить, чтобы согреться… Он вышел и опять начал кружить по улицам. Жанвье записывал, он даст вам точный маршрут. Мы опять вышли на набережную возле какой-то фабрики. Там тоже не было ни души, только кустики росли, как на даче, да травка между сваленными в кучу строительными материалами. На берегу – подъемный кран, а на воде на причале стояли баржи. Штук двадцать, не меньше. Тут-то и находится «Белая цапля». Непонятно даже, почему она в таком месте. Это маленькое бистро, где кормят круглые сутки. Справа сарай с пианолой и вывеской: «По субботам и воскресеньям танцы…» Здесь он опять выпил кофе с ромом. Потом ему подали горячие сосиски, он дожидался их довольно долго. Мы видели, как он говорил с хозяином бистро, а через четверть часа оба поднялись на второй этаж.

Когда хозяин спустился, я вошел. Спросил, не сдает ли он комнаты. Он удивился: «А разве с этим парнем не все в порядке?» Мне показалось, что он привык иметь дело с полицией. Я решил его припугнуть и заявил, что, если он скажет хоть одно слово своему клиенту, его заведение будет в тот же день закрыто. Он поклялся, что видит парня впервые; по-моему, не соврал… В бистро своя клиентура – матросы и, кроме того, в полдень рабочие с соседней фабрики приходят пить аперитив. Хозяин рассказал, что,едва Эртен вошел в комнату, он бросился на кровать, даже не сняв ботинок. Он сделал ему замечание. Эртен снял ботинки, швырнул их на пол и тут же заснул.

– Значит, Жанвье остался там?

– Конечно. Ему можно позвонить: в «Белой цапле» есть телефон. Матросы часто звонят оттуда своим хозяевам.

Мегрэ поднял трубку и через минуту услышал голос инспектора Жанвье.

– Алло!.. Ну, как наш парень?

– Спит.

– Ничего подозрительного не заметил?

– Ровно ничего. Мертвый штиль. Он так храпит, что в кафе слышно.

Мегрэ повесил трубку и смерил взглядом хрупкую фигуру инспектора Дюфура.

– А ты не упустишь его?

Инспектор хотел запротестовать, но Мегрэ опустил ему на плечо руку и медленно продолжал:

– Пойми меня, старина. Я знаю, ты сделаешь все от тебя зависящее, но… на карту поставлена моя карьера, и не только она, но и многое другое. К тому же я не могу пойти туда сам – эта скотина знает меня в лицо.

– Клянусь вам, комиссар…

– Не клянись. Ступай!

Мегрэ резким движением сгреб и сунул в папку разбросанные документы и запер папку в ящик стола.

– Помни, если тебе еще понадобятся люди – требуй, не стесняясь.

Только фотография Жозефа Эртена осталась на столе комиссара. Некоторое время Мегрэ вглядывался в его костлявое лицо, узкие, бесцветные губы, оттопыренные уши.

Три судебных психиатра осматривали этого человека. Двое заявили: «Умственные способности недоразвиты. Вменяемость полная».

Третий, приглашенный адвокатом обвиняемого, высказался менее уверенно: «Тяжелая наследственность. Вменяемость ограничена».

А Мегрэ, сам комиссар Мегрэ, арестовавший Жозефа Эртена, заявил начальнику уголовной полиции, прокурору республики и судебному следователю:

– Одно из двух: либо он безумен, либо невиновен.

И обязался доказать свои слова.

В коридоре раздались шаги инспектора Дюфура, который удалялся, подпрыгивая.

## 2. Человек, который спит

В одиннадцать часов, после краткого разговора со следователем Комельо, который никак не мог успокоиться, Мегрэ прибыл в Отейль.

Погода стояла мерзкая, мостовая была покрыта липкой грязью, серое небо, казалось, ползет по крышам домов. Набережная, вдоль которой шел комиссар, была застроена богатыми особняками. На другом берегу картина была иная: предместье, а значит пустыри, заводы, разгрузочные причалы, загроможденные кучами строительных материалов. Эти столь различные пейзажи разделяла свинцово-серая Сена, неспокойная от сновавших по ней буксиров.

Увидеть «Белую цаплю» было нетрудно даже издали. Бистро одиноко стояло на пустыре среди штабелей кирпича, остовов разбитых машин, рулонов рубероида и железнодорожных рельсов; словом, добра там хватало всякого.

Двухэтажный дом был выкрашен в противный красный цвет. Несколько столиков стояли на террасе под полотняным тентом с традиционной надписью:

«Вина, закуски»

Бросались в глаза фигуры грузчиков – они, должно быть, разгружали баржи с цементом, так как с ног до головы были покрыты белой пылью. Выходя, они жали руку человеку в синем фартуке, хозяину бистро, стоявшему в дверях, и неторопливо направлялись к барже, причалившей неподалеку.

У Мегрэ был утомленный вид, глаза его стали тусклыми, но бессонная ночь была здесь ни при чем.

У комиссара было свое правило. После нечеловеческого напряжения всех сил, когда цель оказывалась совсем рядом и стоило только протянуть к ней руку, комиссар разрешал себе ненадолго обмякнуть. Это была своеобразная реакция на перенапряжение, и не стоило с ней бороться.

Мегрэ подошел к зданию небольшой гостиницы, расположенной напротив «Белой цапли». В гостинице он обратился к дежурному администратору:

– Мне нужна комната с окном на реку.

– На месяц?

Мегрэ пожал плечами. Спорить сейчас не стоило.

– А уж это насколько мне понадобится. Я из уголовной полиции.

– Свободных номеров у нас нет.

– Ладно. Дайте мне список постояльцев.

– Одну минуточку. Погодите. Я сейчас позвоню, кажется, восемнадцатый освобождается.

– Идиот! – сквозь зубы проворчал Мегрэ. Разумеется, комната нашлась. Гостиница была комфортабельная. Коридорный спросил:

– Прикажете забрать ваш багаж?

– Багажа у меня нет. Принеси мне бинокль, больше ничего не надо.

– Но я не знаю, найдется ли…

– А ты постарайся. Достань бинокль где угодно.

Мегрэ со вздохом снял пальто, раскрыл окно и набил трубку. Не прошло и пяти минут, как ему принесли перламутровый театральный бинокль.

– Это бинокль хозяйки. Она просила вам передать…

– Ладно! Исчезни!

Полчаса спустя он изучил фасад «Белой цапли» до мельчайших подробностей.

Одно из окон второго этажа было раскрыто, в комнате виднелась неубранная постель, огромная малиновая перина лежала поперек кровати. На бараньей шкуре стояла пара расшитых домашних туфель.

«Комната хозяина». Соседнее окно было закрыто. В следующем окне причесывалась толстая женщина в кофте.

«Жена хозяина или служанка».

Внизу хозяин вытирал столы. За одним из них перед бутылкой красного вина сидел инспектор Дюфур.

Видно было, как он разговаривает с хозяином.

Дальше, у самой воды, светловолосый молодой человек в дождевике и серой кепке, казалось, внимательно наблюдал за разгрузкой баржи. Это был инспектор Жанвье, один из самых молодых сотрудников уголовной полиции.

В комнате Мегрэ у изголовья кровати стоял столик с телефоном. Комиссар поднял трубку.

– Алло! Администратор?..

– Вам что-нибудь надо?

– Соедините меня с бистро «Белая цапля», что на том берегу реки.

– Минутку, – ответил недовольный голос.

Минутка оказалась длинной. Наконец из своего окна Мегрэ увидел, что хозяин бросил тряпку и пошел к телефону. Наконец в номере Мегрэ раздался звонок.

– Соединяю с «Белой цаплей»…

– Алло!.. «Белая цапля»? Попросите к аппарату посетителя, что сидит у вас в кафе… Нет, нет, ошибки быть не может. Он там один…

Мегрэ увидел, как удивился хозяин. Затем Дюфур вошел в телефонную будку.

– Это ты, Дюфур?

– Шеф?

– Я в гостинице, что напротив «Белой цапли». Как наш парень?

– Спит.

– Ты сам это видел?

– Только что я был у его комнаты и слышал, как он храпит. Я приоткрыл дверь: он спит одетый, согнувшись в три погибели, с раскрытым ртом.

– Ты уверен, что хозяин не предупредил его?

– Он слишком боится полиции; у него уже были неприятности… Хотели отобрать патент. Теперь он тише воды, ниже травы.

– Сколько в доме входных дверей?

– Две. Главный вход и дверь во двор. Жанвье следит за ней…

– Никто не поднимался на второй этаж?

– Никто. Я обязательно бы увидел. Лестница на второй этаж находится за стойкой бистро.

– Хорошо. Закажи завтрак. Скоро я тебе позвоню. Изображай из себя служащего какого-нибудь судовладельца.

Мегрэ повесил трубку и подтащил кресло к окну. Ему стало холодно, он снял с вешалки пальто и накинул его. Звякнул телефон.

– Кончили говорить? – спросила телефонистка гостиницы.

– Кончил. Скажите, чтобы мне принесли пива. И трубочного табаку.

– У нас нет табака.

– Так пошлите за ним.

В три часа дня Мегрэ все еще сидел на том же месте. Бинокль лежал у него на коленях, в руке он держал уже пустой стакан. Несмотря на раскрытое настежь окно, в комнате пахло трубочным табаком.

Вокруг кресла комиссара валялись утренние газеты. В них было напечатано сообщение полиции:

«Бегство приговоренного к смерти из тюрьмы Сайте».

Время от времени Мегрэ пожимал плечами, вытягивал ноги, потом опять менял позу.

В половине четвертого он вновь позвонил в «Белую цаплю».

– Что нового? – спросил комиссар.

– Ничего. Все еще спит.

– Дальше.

– Звонили с Набережной, спрашивали, где вас искать. Похоже, следователь хочет немедленно переговорить с вами.

На этот раз Мегрэ не пожал плечами, его ответ был кратким, но выразительным. Он дал отбой и тут же вызвал телефонистку:

– Прокуратуру, мадмуазель. Срочно.

Все, что мог сказать г-н Комельо, Мегрэ знал заранее.

– Алло!.. Это вы, комиссар?.. Наконец-то!.. Никто не мог мне сказать, где вы находитесь. Потом с набережной Орфевр сообщили, что вы поставили агентов возле «Белой цапли»… Я распорядился позвонить туда…

– И что?

– Сначала скажите, что у вас новенького?

– Ровным счетом ничего. Он спит.

– Вы уверены? Он не мог скрыться?..

– Не будет большим преувеличением, если я скажу, что сию минуту вижу его.

– Кажется, я начинаю сожалеть…

– …что согласились со мной? Но раз не возражал сам министр юстиции…

– Минутку… Все утренние газеты напечатали ваше сообщение…

– Знаю, читал.

– А дневные газеты видели?.. Нет?.. Постарайтесь раздобыть «Сиффле»… Я сам знаю, что это паршивый листок… И все же просмотрите… Впрочем, подождите, комиссар… Алло! Вы меня слышите?.. Я вам сейчас прочту… Статья в «Сиффле» называется «Государственные интересы»… Вы слышите меня, Мегрэ?.. Читаю:

«Сегодня в утренних газетах напечатано полуофициальное сообщение о том, что Жозеф Эртен, приговоренный к смерти судом присяжных департамента Сены и содержавшийся под особым надзором в тюрьме Сайте, бежал ночью при необъяснимых обстоятельствах. Однако мы можем добавить, что обстоятельства эти необъяснимы отнюдь не для всех. Жозеф Эртен бежал не самостоятельно, побег был подготовлен. И это за несколько дней до казни! Мы не можем пока рассказать все подробности гнусной комедии, разыгравшейся в тюрьме Сайте этой ночью. Однако смеем утверждать, что сама полиция, с ведома и разрешения юридических властей, инсценировала этот побег. Интересно, знает ли об этом Жозеф Эртен? Если это так, мы не находим слов, чтобы квалифицировать подобную операцию, пожалуй единственную в анналах преступности».

Мегрэ дослушал до конца, сохраняя полное спокойствие. Зато голос Комельо звучал все неуверенней.

– Как вам это нравится, комиссар?

– Это только доказывает, что я был прав. Статья в «Сиффле» отражает мнение не только газеты. О нашей операции знали всего шесть человек, но никто из них, конечно, не проболтался. Значит, заметку написал…

– Кто?

– Возможно, я скажу вам это сегодня вечером. Все идет хорошо, господин Комельо.

– Вы полагаете? А если заметку подхватит вся парижская пресса?

– Тогда будет скандал.

– Вот видите!

– А разве жизнь человека не стоит скандала? Пятью минутами позже Мегрэ связался по телефону с префектурой полиции.

– Бригадир Люкас?.. Слушайте внимательно, старина… Сходите немедленно в редакцию газеты «Сиффле» на улицу Монмартр. Поговорите с ответственным редактором с глазу на глаз. Припугните его хорошенько. Мне нужно знать, кто дал им материал о бегстве из Сайте. Готов руку дать на отсечение, что они получили его по почте или по пневматической почте!.. Возьмите у них черновик и принесите мне. Понятно?

Телефонистка спросила:

– Разговор окончен?

– Нет, мадмуазель. Соедините меня еще раз с «Белой цаплей».

И снова инспектор Дюфур повторил минутой позже:

– Он спит. Я прижался ухом к двери номера и простоял так минут пятнадцать. Я слышал, как он ворочается во сне, стонет и зовет мать.

Направив бинокль на среднее окно, которое было закрыто, Мегрэ представил себе лицо спящего с такой четкостью, словно стоял у изголовья его кровати.

Впервые он увидел Эртена в июле. После драмы в Сен-Клу не прошло и двух суток, когда Мегрэ опустил на плечо Жозефа Эртена тяжелую руку и сказал вполголоса:

– Только без глупостей. Иди за мной, паренек.

Они находились в дешевых меблированных комнатах на улице Мсье-ле-Пренс, где на шестом этаже ютился Жозеф Эртен.

Хозяйка сказала о нем:

– Аккуратный молодой человек, спокойный, работящий. Иной раз, правда, бывал какой-то странный.

– Его кто-нибудь навещал?

– Нет. И сам он никогда не возвращался домой позже полуночи. Вот только в последние дни…

– Что – в последние дни?

– Раз или два возвращался позже. Однажды – это было в среду – он пришел часа в четыре утра.

Но именно в среду и было совершено убийство в Сен-Клу. Судебно-медицинские эксперты утверждали, что смерть обеих женщин наступила около двух часов ночи.

Впрочем, в веских уликах против Эртена и так не было недостатка, и улики эти большей частью раскопал сам Мегрэ.

Вилла м-с Хендерсон стояла у Сен-Жерменской дороги, примерно в километре от «Голубого павильона». Эртен вошел в «Голубой павильон» в среду около полуночи, без спутников, и выпил четыре стакана грога один за другим. Расплачиваясь, выронил из кармана железнодорожный билет третьего класса в один конец – из Парижа в Сен-Клу.

М-с Хендерсон, вдова американского дипломата, связанного с высшими финансовыми кругами, жила у себя на вилле. После смерти Хендерсона нижний этаж виллы пустовал. У вдовы была только одна служанка, скорее компаньонка, чем горничная, м-ль Элиза Шатрие, француженка. Она полжизни прожила в Англии и получила там блестящее образование.

Два раза в неделю приходил садовник, житель Сен-Клу, и ухаживал за маленьким парком, окружавшим виллу.

Гостей м-с Хендерсон принимала очень редко. Иногда приезжал с женой Уильям Кросби, племянник старой дамы.

В ночь с 7 на 8 июля по магистрали, ведущей к Довилю, машины, как обычно, шли сплошным потоком.

«Голубой павильон», как и все соседние увеселительные заведения, закрывался в час ночи.

Позднее один из водителей заявил, что, проезжая мимо виллы в 2 часа 30 минут, заметил на втором этаже свет и странно метавшиеся тени.

В шесть часов утра явился садовник: был его день. Он всегда сам тихо открывал садовую калитку.

Около 8 часов м-ль Элиза Шатрие обычно звала его завтракать.

Но в этот раз его никто с позвал. Он работал до 9, но двери виллы так и не открылись. Обеспокоенный, он постучал. Никто не ответил. Тогда садовник пошел за полицейским, дежурившим на ближайшем перекрестке.

Через несколько минут все разъяснилось. Тело м-с Хендерсон было обнаружено в спальне. Она лежала на коврике около кровати в изорванной и окровавленной ночной рубашке. Старой женщине было нанесено в грудь десять ножевых ран.

Та же участь постигла Элизу Шатрие, спавшую в соседней комнате: м-с Хендерсон требовала, чтобы компаньонка спала поблизости, так как-всегда боялась, что ночью может плохо себя почувствовать.

Итак, имело место зверское убийство двух женщин – одно из тех преступлений, о которых в полиции говорят: «совершены с особой жестокостью».

На полу комнаты повсюду виднелись следы ног, а на занавесях отпечатки окровавленных пальцев.

Начались обычные формальности. Из Парижа прибыли представители прокуратуры, эксперты отдела идентификации, были произведены многочисленные анализы, вскрытие трупов.

Расследование было поручено комиссару Мегрэ, и меньше чем через двое суток он вышел на след Жозефа Эртена.

Они были так отчетливо видны, эти следы! В коридорах виллы не было ковров, а паркет – натерт.

Хватило нескольких снимков, чтобы получить об этих следах полное представление. Они бьши оставлены совершенно новыми ботинками на каучуковой подошве. На ней имелись выпуклости, чтобы предотвратить скольжение в сырую погоду, кроме того, в центре отчетливо виднелась фамилия фабриканта и даже номер размера – сорок четвертый.

Через несколько часов Мегрэ вошел в магазин торговца обувью на бульваре Распайль. Выяснилось, что за последние дни недели была продана только одна пара обуви такого фасона и размера.

– Ее купил разносчик товара из цветочного магазина, он приехал со своей тележкой. Мы его часто видим в наших краях.

Через час или два комиссар уже беседовал с г-ном Жерардье, владельцем цветочного магазина на Севрской улице; на ногах у Жозефа Эртена Мегрэ увидел ботинки на каучуке.

Оставалось сличить отпечатки пальцев. Эта операция производилась экспертами отдела идентификации в помещении Дворца правосудия.

Эксперты, вооруженные всем необходимым, склонились над отпечатками пальцев. Заключение последовало немедленно:

– Это он.

– Зачем ты это сделал?

– Я не убивал!

– Кто дал тебе адрес миссис Хендерсон?

– Я не убивал!

– Что ты делал на вилле в два часа ночи?

– Не знаю.

– Как ты возвратился из Сен-Клу?

– Не возвращался я из Сен-Клу.

Его крупное отталкивающее лицо было бледным. Веки покраснели, как у человека, который не спал несколько ночей подряд.

В комнате его на улице Мсье-ле-Пренс нашли платок, пропитанный кровью. Химики установили, что это человеческая кровь; больше того, они нашли в ней те же бациллы, которые были обнаружены в крови м-с Хендерсон.

– Я не убивал!

– Какого адвоката ты хочешь?

– Не надо мне адвоката…

Ему дали защитника по назначению. Мэтру Жоли было всего тридцать лет, он бесцельно суетился и махал руками.

Жозефа Эртена неделю обследовали психиатры, которые единогласно объявили:

– О невменяемости не может быть и речи. Этот человек отвечает за свои поступки. Сейчас он находится в подавленном состоянии, но это объясняется сильным нервным потрясением.

Наступило время отпусков. Срочное расследование заставило комиссара Мегрэ выехать в Довиль. Следователю Комельо дело представлялось предельно ясным. Обвинение было поддержано уголовной палатой.

Никого не смутило то обстоятельство, что Жозеф Эртен ничего не украл и не извлек никакой выгоды из своего страшного преступления.

Комиссар Мегрэ, насколько это было возможно, углубился в биографию Жозефа Эртена. Он изучал его внешность, его моральные качества, прослеживал, как развивался и рос обвиняемый.

Жозеф родился в Мелене, отец его был официантом в кафе «Сена», мать – прачкой.

Спустя три года после его рождения родители арендовали бистро, но дела у них шли плохо. Тогда семья переехала в Найди, в департаменте Сены и Марны, где содержала постоялый двор.

Жозефу исполнилось шесть, когда родилась сестренка Одетта. У Мегрэ была карточка: Жозеф в матросском костюмчике сидит на корточках перед медвежьей шкурой, на которой, задрав руки и ноги, лежит пухлый младенец.

В тринадцать Жозеф ухаживал за лошадьми и помогал отцу обслуживать клиентов.

В семнадцать он устроился официантом в фешенебельный ресторан близ Фонтенбло.

К двадцати двум отслужил свой срок в армии, приехал в Париж, поселился на улице Мсье-ле-Пренс и поступил работать в цветочный магазин г-на Жерардье.

– Он много читал, – сказал г-н Жерардье.

– Его единственным развлечением было кино, – утверждала квартирная хозяйка.

Какое же отношение мог иметь этот парень к обитателям виллы в Сен-Клу?

– Приходилось тебе прежде бывать в Сен-Клу?

– Нет.

– Что ты делал по воскресеньям?

– Читал.

М-с Хендерсон никогда не покупала цветов в магазине Жерардье. И потом, чем ее вилла могла привлечь налетчика? К тому же ничего украдено не было.

– Почему ты молчишь?

– Мне нечего сказать.

Весь август Мегрэ пробыл в Довиле, где изловил банду международных аферистов. Он вернулся в Париж в начале сентября и сразу же посетил Эртена в тюрьме Сайте. Эртен был жалок и растерян.

– Я ничего не знаю. Я не убивал!

– И все же ты был в Сен-Клу…

– Оставьте меня в покое.

– Банальнейшее дело! – решили в прокуратуре. – Заслушаем его первым по окончании каникул.

Первого октября дело Жозефа Эртена слушалось в суде присяжных.

Мэтр Жоли, защитник обвиняемого, не нашел ничего лучшего, как потребовать вторичной экспертизы умственных способностей своего клиента. Избранный им психиатр попробовал было заикнуться: вменяемость ограничена…

Прокурор отпарировал:

– Убийство с особой жестокостью! Если Эртен ничего не украл, то лишь потому, что ему что-то помешало. Зато он нанес в общей сложности восемнадцать ножевых ударов.

Присяжным продемонстрировали снимки жертв, они их с ужасом оттолкнули.

Они единогласно ответили «Да!» на все вопросы.

Смертная казнь! На следующий день Жозефа Эртена перевели в сектор особого надзора, где содержались еще четверо смертников.

– Тебе и теперь нечего мне сказать? – допытывался Мегрэ. Он был недоволен собой.

– Нечего!

– А ты знаешь, что тебя казнят? Тогда Эртен заплакал. Он был так же бледен, и веки его были такими же красными.

– Кто твои сообщники?

– У меня нет сообщников.

Мегрэ продолжал являться к нему каждое утро, хотя формально не имел больше права заниматься этим делом. С каждым днем Эртен становился спокойнее, он перестал дрожать, им овладевала животная тупость. Однако порой в его глазах вспыхивал насмешливый огонек.

Так продолжалось до того утра, когда он услышал в соседней камере шаги, а потом душераздирающий крик. Это пришли за отцеубийцей, номером Девятым, чтобы отвести его на эшафот.

Вечером Эртен, который стал номером Одиннадцатым, зарыдал. Но так и не заговорил. Он лежал, вытянувшись на койке, и громко стучал зубами. Лицо его было повернуто к стене.

Если комиссар Мегрэ забирал себе что-нибудь в голову, это было надолго.

– Этот человек либо невиновен, либо сумасшедший, – заявил он следователю Комельо.

– Это невероятно! И потом, приговор уже вынесен.

С высоты своих ста восьмидесяти сантиметров, плечистый и крупный, как грузчик с Центрального рынка, Мегрэ упрямо смотрел нэ Комельо.

– Вспомните, что следствием не установлено, как Эртен вернулся из Сен-Клу в Париж. Поездом он не ехал, это доказано. Трамваем тоже. Не мог же он идти пешком!

Мегрэ продолжал с улыбкой:

– Давайте проведем один опыт.

– А что скажет министерство? – испугался Комельо.

И Мегрэ. грузный, упрямый Мегрэ отправился в министерство. Он сам составил для Эртена записку с планом побега.

– Послушайте! Если у него есть сообщники, он решит, что записка от них, если сообщников нет – сообразит, что это ловушка. Я отвечаю за него. Клянусь вам, что уйти от нас он не сможет.

Надо было видеть при этом лицо комиссара – широкое, спокойное и жесткое. Он уговаривал начальство три дня. Три дня Мегрэ тревожил их призраком судебной ошибки и грозил скандалом, который рано или поздно разразится.

– Но вы же сами арестовали Эртена, комиссар!

– Я арестовал его как полицейский чиновник. Я должен был сделать логический вывод из неопровержимых доказательств.

– А как человек?

– Как человек я требую более убедительных подтверждений его виновности.

– И вы полагаете…

– …что Эртен либо безумен, либо невиновен.

– Почему же он молчит?

– Мы узнаем это, если проделаем опыт, который я предлагаю.

Без конца созывались совещания, звонили телефоны.

– Вы рискуете своей карьерой, комиссар! Подумайте!

– Я уже все обдумал.

Наконец заключенному передали записку. Он никому не показал ее, но аппетит его заметно улучшился.

– Стало быть, он нисколько не удивился, – сказал Мегрэ. – Стало быть, это не было для него неожиданностью. Значит, у него есть сообщники, обещавшие ему устроить побег.

– Если только он не валяет дурака и, оказавшись на свободе, не проскользнет у вас между пальцев. Подумайте, комиссар, о своей карьере.

– Кроме моей карьеры на карту поставлена человеческая голова.

И вот Мегрэ сидит в кожаном кресле перед окном гостиницы. Время от времени он направляет бинокль на «Белую цаплю», видит грузчиков, которые заходят туда пропустить стаканчик.

На набережной инспектор Жанвье ежится от холода, стараясь придать себе беззаботный вид.

Мегрэ видит все, что происходит напротив. Дюфур заказал сосиски с картофельным пюре и теперь пьет кальвадос.

Среднее окно по-прежнему закрыто.

– Дайте мне «Белую цаплю», мадмуазель.

– Занято.

– Меня это не касается. Разъедините!

И через минуту:

– Это ты, Дюфур?

Инспектор не тратил лишних слов:

– Он спит.

В дверь постучали. Вошел бригадир Люкас и закашлялся. От дыма в комнате было трудно дышать.

## 3. Рваная газета

– Есть новости?

Люкас пожал комиссару руку и присел на краешек кровати.

– Новости? Ничего интересного. Редактор «Сиффле» все же дал мне черновик письма о побеге из Сайте: он получил его по почте в десять утра.

– Давай сюда!

Бригадир протянул ему грязный лист бумаги, испещренный поправками, сделанными синим карандашом. В редакции «Сиффле» письмо сократили и переставили кое-какие фразы, прежде чем отдать заметку в набор. В углу был типографский индекс и инициалы линотиписта, набиравшего статью.

– Бумага обрезана сверху, – сказал Мегрэ. – Несомненно, для того, чтобы избавиться от фирменного штампа.

– Конечно! Я так и подумал, комиссар. И еще я подумал: письмо, наверное, написано в кафе. Я пошел к Мерсу. Он уверяет, что может опознать почтовую бумагу чуть ли не всех парижских кафе…

– И что сказал Мерс?

– Он потратил на это не больше десяти минут. Бумага эта из кафе «Купол» на бульваре Монпарнас. Я только что оттуда. К сожалению, у них бывает до тысячи клиентов в день. И не менее пятидесяти требуют бумагу и чернила.

– А что Мерс сказал о почерке?

– Пока ничего. Он сказал, что, если я дам ему письмо, он проведет графологическую экспертизу по всем правилам. А пока что я могу еще раз сходить в «Купол».

Мегрэ не терял из виду «Белую цаплю». Раскрылись ворота фабрики, расположенной по соседству, толпа рабочих вылилась на улицу, большинство было на велосипедах, они быстро исчезли в серых сумерках.

В бистро зажглась одна-единственная лампа, и комиссар мог продолжать свои наблюдения за посетителями.

Перед стойкой стояли человек шесть, кое-кто недоверчиво поглядывал на Дюфура.

– Что он там делает? – удивился Люкас, заметив в бистро своего коллегу. – Ого! Да тут еще Жанвье любуется Сеной!

Мегрэ не слушал его. Он навел бинокль на винтовую лесенку, изгибавшуюся за стойкой. На ней появились чьи-то ноги. Минуту они были неподвижны, потом показалось тело и,наконец, – бледная физиономия Жозефа Эртена. Яркий свет лампы падал прямо на него; в ту же минуту Мегрэ увидел, как хозяин бросил на один из столов вечернюю газету.

– Вот что, Люкас, вечерние газеты перепечатали заметку в «Сиффле»?

– Не знаю, я их не видел. Но можете не сомневаться – перепечатают непременно. Хотя бы для того, чтобы досадить нам.

Мегрэ схватил трубку.

– «Белую цаплю», мадмуазель… Скорее!

Впервые за весь день Мегрэ заторопился. На том берегу Сены хозяин бистро обратился к Эртену, видимо спрашивая, что тот будет пить. Но беглеца, кажется, больше всего интересовала газета, которая лежала совсем рядом.

Наконец-то соединили!

Дюфур вышел из-за стола и направился к телефонной кабине.

– Алло!.. Ты, Дюфур?.. Внимание, старина! На столе лежит газета. Он не должен ее прочесть… Ни в коем случае, понятно?

– Нужно помешать ему?

– Торопись!.. Он садится… Газета у него под носом.

Мегрэ сердито бросил трубку и вскочил. Если Эртен прочтет заметку, опыт, которого он добился с таким трудом, пойдет насмарку. Мегрэ видел, как приговоренный устало опустился на длинную скамью, стоявшую у стены, облокотился о стол и обхватил голову руками.

Хозяин принес ему стакан вина. Сейчас Дюфур вернется в комнату и возьмет газету…

Люкас, не совсем понимая, что происходит, чутьем угадал волнение комиссара и тоже высунулся из окна. На мгновение бистро исчезло: по реке, оглушительно гудя и сверкая белыми, красными и зелеными огнями, прошел буксир.

– Наконец-то! – проворчал Мегрэ, когда Дюфур вышел из телефонной будки.

Эртен небрежно развернул газету. На какой странице помещена статья? Успеет ли он прочесть ее? Сумеет ли Дюфур предотвратить опасность?

Характерная деталь: прежде чем начать действовать, Дюфур посмотрел в окно – на месте ли Жанвье? Затем повернулся в сторону гостиницы – следит ли за ним Мегрэ?

В этом дешевом бистро, набитом рабочими и грузчиками, Дюфур в своем аккуратном костюме был инородным телом.

Дюфур между тем приблизился к Эртену и протянул руку к газете. По-видимому, он сказал:

– Простите, сударь. Это моя газета!

Посетители, пившие у стойки, обернулись. Эртен поднял на инспектора удивленный взгляд.

Дюфур настаивал, он нагнулся к Эртену и попытался завладеть газетой. Люкас, стоявший рядом с Мегрэ, недовольно крякнул.

Казалось, Эртен только этого и ждал. Картина сразу изменилась. Эртен медленно поднялся, словно человек, не знающий, на что ему решиться. Левой рукой он продолжал держаться за газету, которую Дюфур не отпускал, а правой схватил с соседнего стола тяжелую бутылку и ударил ею Дюфура по голове.

Жанвье стоял метрах в пятидесяти от бистро. Он даже не обернулся.

Дюфур покачнулся. Он ударился о стойку, с нее упали и разбились два стакана. Трое мужчин бросились к Эртену, двое других подхватили Дюфура.

Видимо, только теперь поднялся шум, потому что Жанвье оторвался наконец от созерцания бликов, игравших на воде, повернулся в сторону бистро, сделал несколько шагов и побежал.

– Живо! Бери машину и гони туда! – приказал Мегрэ.

Люкас неохотно двинулся к дверям. Он понимал.что приедет слишком поздно. Ведь Жанвье был уже совсем рядом.

Приговоренный отбивался и что-то кричал. Может быть, он догадался, что Дюфур из полиции?

Так или иначе, его отпустили. Бутылка все еще была у него в правой руке. Как только Эртен получил возможность двигаться, он запустил ею в лампу.

Пальцы комиссара впились в подоконник, но он не двинулся с места. От подъезда гостиницы отъехало такси. В бистро вспыхнула спичка и тут же погасла. Несмотря на расстояние, Мегрэ был почти уверен, что слышал звук выстрела.

Минуты тянулись нескончаемо. Такси переехало мост и ползло по разбитой дороге, шедшей вдоль левого берега Сены. Машина двигалась нестерпимо медленно, и метров за двести до «Белой цапли» бригадир Люкас выскочил из автомобиля и побежал. Вероятно, он тоже услышал выстрел.

Раздались пронзительные свистки. Свистел либо Жанвье, либо Люкас.

За грязными стеклами бистро зажглась свеча. На витрине была надпись, но краска кое-где облезла, и получалось: «Бел..я..апля». Несколько человек склонились над рухнувшим телом. Больше ничего разглядеть не удавалось. В тусклом свете не различить было даже, что там происходит.

Не отходя от окна, Мегрэ тихо говорил по телефону.

– Полицейский комиссариат района Гренель?.. Немедленно пошлите людей на машинах к бистро «Белая цапля»… Надо задержать одного парня, если он попытается удрать. Он высокий, у него большая голова и бледное лицо… Возьмите с собой врача…

Люкас прибыл на место. Его такси остановилось перед витриной бистро и скрыло от глаз комиссара часть комнаты.

Хозяин влез на стул и ввернул новую лампочку. Яркий свет снова залил бистро.

Зазвонил телефон.

– Алло!.. Это вы, комиссар?.. Говорит Комельо… Я дома, у меня к обеду гости, но я не могу сесть за стол, пока вы не успокоите меня.

Мегрэ молчал.

– Вы меня слышите?.. Не разъединяйте, мадмуазель… Алло, комиссар…

– Да, я вас слушаю.

– А я вас почти не слышу. Вы видели вечерние газеты? Они перепечатали заметку из «Сиффле»… Я думаю, будет лучше, если…

Из дверей «Белой цапли» выскочил Жанвье и бегом бросился направо к темным пустырям.

– У вас-то хоть все в порядке? – допытывался Комельо.

– Все! – заорал Мегрэ и дал отбой.

Он был весь в поту. Трубка упала на пол, зола высыпалась и прожгла ковер.

– Алло! «Белую цаплю», мадмуазель.

– Я вас только что соединяла, мсье.

– А я опять прошу «Белую цаплю». Понятно?

По движению в бистро он понял, что телефон зазвонил. К телефонной будке двинулся хозяин, но его опередил Люкас.

– Слушаю… Это вы, комиссар?

– Да, я, – устало сказал Мегрэ. – Он, конечно, скрылся?

– Конечно.

– А как Дюфур?

– Ничего страшного, рассечена кожа на голове. Он даже не потерял сознания.

– Сейчас прибудут полицейские из Гренельского комиссариата.

– Теперь это ни к чему. Вы же знаете местность: мастерские, сараи, кучи строительных материалов, фабричные дворы. И переулки Исси-ле-Мулино.

– Кто-то стрелял?

– Да. Но кто, пока неизвестно. Публика растерялась и притихла. Никто не понимает, что произошло.

Из-за угла набережной выскочила машина. Из нее выпрыгнули двое полицейских, через сто метров – еще двое. Еще четверо вышли у самого бистро, один из них, как полагается, обошел здание и встал у заднего входа.

– Что я должен делать? – спросил Люкас.

– Ничего. Впрочем, на всякий случай организуй облаву. Я сейчас приеду.

– Хорошо. А доктора вызвали?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru