# Мой друг Мегрэ

Жорж Сименон

## Мой друг Мегрэ

### Глава 1. Любезнейший м-р Пайк

– Значит, вы стояли на пороге своего кабачка?

– Совершенно верно, комиссар.

Бесполезно было его поправлять. Уже несколько раз Мегрэ пытался ему внушить, что нужно говорить «г-н комиссар». Впрочем, какое это имеет значение?

– Итак, шикарная машина серого цвета на секунду затормозила, и из нее буквально вылетел человек. Так вы сказали?

– Да, комиссар.

– Чтобы попасть в кафе, ему пришлось проскочить мимо вас, и он даже слегка вас задел. А над дверью висит светящаяся неоновая вывеска.

– Она фиолетовая, комиссар.

– Ну и что?

– Да так, ничего.

– Выходит, потому, что вывеска фиолетовая, вы не можете опознать человека, который секундой позже, раздвинув плюшевую портьеру, выстрелил в вашего бармена?

Хозяина кабачка звали Караччи, или Караччини (Мегрэ путал его имя и всякий раз должен был заглядывать в дело). Он был маленького роста, на высоких каблуках, с головой корсиканца (все они немного похожи на Наполеона), а на руке носил перстень с огромным бриллиантом.

Допрос длился с восьми утра, а уже пробило одиннадцать. Вернее, началось это в полночь, так как все задержанные в кафе на улице Фонтен, где произошло убийство бармена, провели ночь в предварилке. Несколько инспекторов, среди них Жанвье и Торранс, уже допрашивали этого Караччи, или Караччини, но ничего из него не вытянули.

Хотя был май, лил холодный дождь, лил, не переставая, уже четвертый или пятый день, лил так, что крыши, подоконники, зонтики поблескивали, как вода в Сене, которую Мегрэ видел из своего кабинета всякий раз, когда наклонял голову.

М-р Пайк не шевелился. Он по-прежнему сидел на стуле в уголке, такой чопорный, словно находился в зале ожидания, и это начинало раздражать. Он медленно переводил взгляд с комиссара на маленького корсиканца, потом снова на комиссара, и невозможно было угадать, о чем думает этот английский чиновник и думает ли вообще.

– Вы понимаете, Караччи, что ваше упорство может вам дорого обойтись, что ваше заведение могут прикрыть?

Корсиканец не испугался. Он бросал на Мегрэ понимающие взгляды, улыбался, поглаживал пальцем, на котором блестел перстень, черные ниточки усов.

– Я никогда не нарушал правил, комиссар. Можете спросить у своего коллеги Приоле.

Несмотря на то что речь шла об убийстве, дело это было подследственно комиссару Приоле, начальнику отдела светской жизни, поскольку произошло оно в специфической среде. К сожалению, Приоле уехал в Юру, на похороны какого-то родственника.

– Словом, отказываетесь отвечать?

– Вовсе не отказываюсь, комиссар.

Мегрэ нахмурился и, тяжело ступая, направился к двери.

– Люка, поработай с ним еще немножко.

Ах, этот взгляд, устремленный на него англичанином! Хоть м-р Пайк и был самым симпатичным человеком на свете, Мегрэ иногда ловил себя на том, что ненавидит его. Точно так же было и с его шурином Мутоном. Раз в год, весной, Мутон заявлялся в Париж вместе с женой, которая приходилась родной сестрой г-же Мегрэ.

Мутон тоже был самый симпатичный человек, он никому не причинил зла. Что же касается его жены, она была на редкость приятная особа. Переступив порог квартиры супругов Мегрэ на бульваре Ришар-Ленуар, она сразу же требовала фартук и начинала помогать по хозяйству. Первый день все шло превосходно. Второй тоже проходил почти так же превосходно.

– Завтра мы уезжаем, – заявляли Мутоны.

– Ни за что! Ни за что! – возражала г-жа Мегрэ. – Почему так скоро?

– Потому что мы в конце концов вам надоедим.

– Никогда в жизни!

Мегрэ убежденно вторил жене:

– Никогда в жизни!

На третий день комиссар был уже не прочь, чтобы непредвиденная работа помешала ему обедать дома. Но, как на грех, с тех пор как свояченица вышла замуж за Мутона и супруги стали ежегодно наезжать в Париж, за время их пребывания ни разу не подвернулось ни одного из таких дел, которые заставляли бы комиссара дни и ночи проводить у себя в кабинете.

На пятый день супруги Мегрэ начинали обмениваться страдальческими взглядами, а Мутоны оставались у них больше недели, всегда милые, любезные, предупредительные, такие скромные, что приходилось укорять себя за ненависть к ним.

Точно так же было и с м-ром Пайком. Правда, прошло еще только три дня с тех пор, как англичанин повсюду следовал по пятам за комиссаром.

Однажды во время отпуска кто-то из супругов Мегрэ невзначай сказал Мутонам:

– Почему бы вам весной не приехать на недельку в Париж? У нас есть комната для гостей, которая всегда пустует.

И они приехали.

Аналогичная история произошла несколько недель назад, когда префект парижской полиции нанес визит лорд-мэру Лондона. Гостю предложили посетить знаменитый Скотланд-Ярд, и префект был приятно поражен, узнав, что высшие чиновники английской полиции слышали о Мегрэ и интересуются методами его работы.

– Почему бы вам не приехать и не посмотреть, как он работает? – предложил этот любезный человек.

И его поймали на слове. В Париж был послан инспектор Пайк, который вот уже три дня повсюду следовал за Мегрэ, скромный, незаметный до предела. Но комиссару было от этого не легче – англичанин ни на минуту не оставлял его одного.

Ему было не меньше тридцати пяти – сорока лет, но выглядел он так молодо, что легко мог сойти за серьезного студента. Англичанин, бесспорно, был умен, быть может, даже обладал острым умом. Он смотрел, слушал, размышлял. Размышлял так, что вам казалось, вы слышите его размышления. И это становилось утомительным.

У Мегрэ было такое ощущение, словно к нему приставили соглядатая. Все жесты комиссара, все его слова просеивались через башку невозмутимого англичанина.

Но как назло, за все три дня ничего интересного не подворачивалось. Сплошная рутина. Одна бумажная волокита. Скучные допросы вроде допроса Караччи.

Пайк и Мегрэ уже стали понимать друг друга без слов. Например, в тот момент, когда хозяина ночного кабачка увели в инспекторскую, плотно закрыв за ним дверь, глаза англичанина недвусмысленно вопрошали: «Небольшая „обработка“?»

Вероятно, да. С такими людьми, как Караччи, деликатностью не возьмешь. А что тут такого? Это не имело никакого значения. Дело интереса не представляло. Если бармена убили, значит, он либо нечестно вел игру, либо принадлежал к соперничающей шайке. Время от времени эти молодчики сводили счеты, убирали кого-нибудь с дороги. Ну что ж, одним меньше!

Будет ли Караччи говорить или не даст показаний – не важно. Рано или поздно кто-нибудь все равно попадется на удочку, вероятно осведомитель. Интересно, есть ли в Англии осведомители?

– Алло!.. Да… Это я… Кто просит?.. Леша?.. Понятия не имею… Откуда, вы говорите, он звонит?.. Из Поркероля?.. Давайте его сюда.

Взгляд англичанина по-прежнему был устремлен на Мегрэ, как око Божие на Каина.

– Алло!.. Очень плохо слышу!.. Леша?.. Да… Хорошо… Это я понял… Поркероль… Это тоже понял…

Приложив трубку к уху, Мегрэ смотрел, как по оконным стеклам стекают струйки дождя, и думал, что там, на Поркероле, маленьком островке в Средиземном море на широте Йера и Тулона, сейчас, наверное, сияет солнце. Он там никогда не был, но ему много рассказывали об этих краях. С острова ему звонили впервые, и он подумал, что телефонный кабель, должно быть, проходит под морем.

– Да… Как вы сказали?.. Блондин… Небольшого роста… В Люсоне?.. Что-то припоминаю…

Он познакомился с неким инспектором Леша очень давно, в Вандее, когда был послан на несколько месяцев в Люсон, где нужно было расследовать запутанные административные дела.

– Теперь вы служите в оперативной бригаде в Драгиньяне? Так… А звоните мне из Поркероля?

На линии не прекращался треск. Время от времени доносились голоса перекликающихся друг с другом телефонисток:

– Алло!.. Париж… Алло!.. Париж… Париж…

– Алло!.. Тулон… Вы Тулон, милая? Алло!.. Тулон…

Может быть, по другую сторону Ла-Манша телефоны действуют исправнее? Невозмутимый м-р Пайк не сводил с него глаз, не пропускал ни одного слова, а Мегрэ для приличия вертел в руках карандаш.

– Алло!.. Знаю ли я некоего Марселена?.. Какого Марселена?.. Как?.. Кто он?.. Рыбак?.. Нельзя ли пояснее, Леша. Никак не пойму, что вы мне говорите… Какой-то тип, который живет в лодке?.. Так… Дальше… Утверждает, что он мой друг?.. Что?.. Утверждал?.. Вот что! Его уже нет в живых!.. Убили прошлой ночью?.. Но ко мне это никакого отношения не имеет, милый Леша… Это не мой сектор… Он говорил обо мне весь вечер?.. И по-вашему, выходит, из-за этого его и убили?

Мегрэ положил карандаш и свободной рукой попытался поднести спичку к трубке.

– Записываю, – продолжал Мегрэ. – Да… Марсель… Уже не Марселен?.. Как вам угодно. Значит, как пишется?.. Поль-Артюр-Катрин… Да… Понял… Пако… Отпечатки пальцев выслали?.. Что?.. Письмо от меня?.. Вы уверены?.. Бумага с грифом?.. А какой гриф?.. Пивная на площади Терн?.. Очень возможно… Что же я там ему написал?

Если бы м-р Пайк не сидел рядом и не смотрел на него так упорно!

– Записываю… Читайте… «Жинетта завтра уезжает в санаторий. Она вас целует. Сердечный привет». Подписано «Мегрэ»?.. Нет, не обязательно подлог… Я что-то начинаю припоминать… Сейчас поднимусь в картотеку… Приехать к вам?.. Но ведь вы же прекрасно понимаете: это не мое дело… – Он уже собирался повесить трубку, но не удержался и, рискуя удивить м-ра Пайка, задал вопрос: – А у вас там солнце?.. Мистраль?.. Но все же солнечно?.. Ладно… Если что-нибудь узнаю, сообщу… Договорились…

М-р Пайк почти не задавал вопросов, но зато так смотрел на Мегрэ, что комиссару пришлось заговорить самому.

– Вы знаете остров Поркероль? – спросил он, раскурив наконец трубку. – Утверждают, что там очень красиво, не хуже, чем на Капри или островах Греции. Сегодня ночью на Поркероле убит человек, но это не мой сектор. У него в лодке нашли мое письмо.

– А оно действительно от вас?

– Вероятно. Имя Жинетта мне что-то неясно напоминает. Подниметесь со мной?

М-р Пайк знал уже все помещения уголовной полиции. Один за другим они поднялись на чердак, где хранятся карточки всех, кто когда-либо имел дело с правосудием. Присутствие англичанина вызывало у Мегрэ почти что комплекс неполноценности, и ему стало вдруг стыдно перед бородатым сотрудником в сером халате, который сосал конфеты, пахнущие фиалками.

– Скажите, Ланглуа… Кстати, жена ваша поправилась?

– Болела у меня, господин Мегрэ, не жена, а теща…

– Да-да, простите. Сделали ей операцию?

– Да. Вчера она уже вернулась домой.

– Не посмотрите, Ланглуа, нет ли у вас сведений о неком Марселе Пако?

Может быть, в Лондоне погода лучше? А тут дождь барабанит по крыше, стекает по желобам.

– Марсель? – переспросил служащий, взобравшись на лестницу.

– Он самый, дайте-ка мне его досье.

Кроме отпечатков пальцев, к учетной карточке были прикреплены две фотографии: одна анфас, другая в профиль. Снимали Пако без воротничка, без галстука, при резком свете, в отделе идентификации.


«Пако, Марсель. Жозеф, Этьен. Родился в Гавре, моряк…»


Нахмурив брови, Мегрэ уставился на фотографию, пытаясь что-то припомнить. На снимках Пако было лет тридцать пять. Он был худ, выглядел плохо. Кровоподтек под правым глазом, казалось, свидетельствовал, что, прежде чем попасть в руки фотографов, он был подвергнут серьезному допросу.

Затем следовал довольно длинный список приводов. В Гавре, в семнадцать лет – драка и поножовщина. Год спустя – Бордо, снова драка и поножовщина, да еще пьяный дебош в общественном месте. Оказал сопротивление полиции. Снова драка и поножовщина в каком-то злачном месте в Марселе.

Мегрэ держал карточку так, чтобы одновременно с ним ее мог читать и английский коллега. А тот, казалось, всем видом говорил: «Все это есть и у нас, по ту сторону Ла-Манша».


«Бродяжничество со специальной целью…»

Бывает ли у англичан такое? Это означает, что Марсель Пако занимался сутенерством. И, как полагается, был за это послан в африканские войска для прохождения военной службы.


«Драка и поножовщина в Нанте…»

«Драка и поножовщина в Тулоне…»


– Вот задира, – сказал Мегрэ м-ру Пайку.

Дальше пошло сложнее.


«Париж. Кража с приманкой».


Тут уж англичанин поинтересовался:

– А что это означает?

Поди объясни этому джентльмену, представителю нации, которая слывет самой целомудренной во всем мире.

– Ну, как вам сказать. Это особый вид кражи. Кража, совершенная при особых обстоятельствах. Мужчина сопровождает незнакомую женщину в более или менее подозрительную гостиницу, а потом выясняется, что у него пропал бумажник. У девицы почти всегда есть соучастник.

– Понятно.

В досье Марселя Пако имелось три соучастия в подобных кражах, и всякий раз упоминалась девица по имени Жинетта.

Дальше дело становилось еще серьезнее. Речь уже шла о ножевой ране, которую Пако нанес какому-то строптивому господину.

– Я полагаю, это то, что вы называете темной личностью, – вставил м-р Пайк, который настолько отчетливо выговаривал французские слова, что они начинали принимать иронический смысл.

– Вспомнил… Точно… Я ему писал, вспоминаю, – выпалил вдруг Мегрэ. – Интересно, как все это происходит у вас?

– Весьма корректно.

– Я в этом не сомневался. А вот мы не всегда с ними церемонимся. Но удивительно, что они очень редко нас за это ненавидят. Понимают, что такова наша профессия. И так, от допроса к допросу, мы постепенно знакомимся.

– Марсель называл вас своим другом?

– Да. И я уверен, что говорил он это вполне искренне. Особенно ясно помню девушку – о ней мне напоминает почтовая бумага с грифом. Если представится случай, я свожу вас в эту пивную на площади Терн. Там очень уютно, а кислая капуста просто великолепна. Кстати, вы любите кислую капусту?

– Иногда не отказываюсь, – без энтузиазма ответил англичанин.

– В середине дня и вечером в пивной всегда можно видеть несколько девиц за круглым столиком. Там подвизалась и Жинетта. Бретонка из деревни близ Сен-Мало, она приехала в Париж и начала с того, что нанялась служанкой к мяснику. Пако она обожала, а тот просто плакал, говоря о ней. Вас это удивляет?

М-ра Пайка ничто не удивляло. Лицо его не выражало никаких чувств.

– Я случайно им немного помог. Жинетта была чахоточная, но ни за что не хотела лечиться, чтобы не разлучаться со своим Марселем. Когда его посадили в тюрьму, я решил поговорить с одним из своих друзей, врачом-фтизиатром, и тот устроил ее в санаторий в Савойю. Вот и все.

– Об этом вы и написали Пако?

– Да. Именно об этом. Пако в то время сидел во Френе,[1] и мне некогда было к нему съездить.

Мегрэ вернул Ланглуа карточку и вышел на лестницу.

– Не пойти ли нам позавтракать?

Это тоже было проблемой, почти делом чести. Пригласить м-ра Пайка в какой-нибудь роскошный ресторан? Но тогда у коллеги с другой стороны Ла-Манша может создаться впечатление, что французская полиция тратит лучшие часы дня на пирушки. С другой стороны, если выбрать дешевый, Мегрэ могут обвинить в скупости.

То же самое и с аперитивами. Пить их или не пить?

– Вы собираетесь съездить на Поркероль?

Может быть, м-ру Пайку захотелось прокатиться на Юг?

– Это от меня не зависит. Официально за пределами Парижа и департамента Сены мне делать нечего.

Небо было сырое, противного серого цвета, и даже слово «мистраль» звучало соблазнительно.

– Вы любите потроха?

Комиссар повел англичанина в один из ресторанчиков Центрального рынка и угостил его потрохами по-нормандски.

– Такие дни мы называем пустыми.

– Мы тоже.

Что мог о нем подумать представитель Скотланд-Ярда? Он приехал, чтобы изучить «методы Мегрэ», а у Мегрэ не было никаких методов. Он увидел толстого увальня, который мог служить прототипом французского чиновника. И сколько времени он будет так ходить за ним следом?

В два часа они вернулись на набережную Орфевр. Караччи по-прежнему был там. Он сидел в каморке, похожей на стеклянную клетку, в которой свидетели ждали допроса. Это означало, что из него до сих пор ничего не удалось вытянуть и скоро его начнут допрашивать снова.

– Он что-нибудь ел? – спросил м-р Пайк.

– Не знаю. Возможно. Иногда им приносят сандвичи.

– А иногда не приносят?

– Бывает и так. Иногда дают попоститься, чтобы помочь им поскорее вспомнить.

– Господин комиссар, вас вызывает начальник.

– Вы позволите, мистер Пайк? – спросил Мегрэ. Хоть в этом повезло. Не потащится же англичанин за ним в кабинет начальника.

– Входите, Мегрэ. Мне только что звонили из Драгиньяна.

– Догадываюсь, о чем идет речь.

– Да, Леша уже с нами связался. Много у вас сейчас работы?

– Не слишком. Не считая моего гостя…

– Он вам порядком надоел?

– Мистер Пайк самый корректный человек на свете.

– Вы припоминаете некоего Пако?

– Вспомнил, когда ознакомился с его карточкой.

– Не правда ли, любопытная история?

– Я знаю лишь то, о чем мне говорил по телефону Леша, а ему так хотелось объяснить все получше, что я не слишком много понял.

– Звонил главный комиссар и долго со мной разговаривал. Он настаивает, чтобы вы туда выехали. По его мнению, Пако убили из-за вас.

– Из-за меня?

– Другого объяснения убийству он не находит. Вот уже много лет, как Пако, известный под именем Марселена, жил на Поркероле в своей лодке. Там он стал довольно популярной личностью. Насколько я понял из слов комиссара, Пако скорее был бродягой, чем рыбаком. Зимой бездельничал, летом возил туристов на рыбную ловлю. Никто не был заинтересован в его смерти. У него не было врагов. Он ни с кем не ссорился. У него ничего не украли. Впрочем, и красть-то было нечего.

– Каким образом он был убит?

– Как раз этот вопрос больше всего интересует комиссара.

Начальник полиции посмотрел на заметки, сделанные им во время телефонного разговора.

– Этих мест я не знаю, а потому мне трудно точно себе представить… Позавчера вечером…

– А я понял, что это случилось вчера.

– Нет. Позавчера. Несколько человек собрались в «Ноевом ковчеге». Это, как видно, гостиница или кафе. В это время года там бывают только завсегдатаи. Все друг друга знают. Был там и Марселен. Шел более или менее общий разговор, и Пако заговорил о вас….

– Почему?

– Понятия не имею. О знаменитых людях всегда охотно говорят. Марселен утверждал, что вы были его другом. Может быть, кто-нибудь высказал сомнение насчет ваших профессиональных качеств? Во всяком случае, он защищал вас с необыкновенным пылом.

– Он был пьян?

– Он всегда был более или менее пьян. Дул сильный мистраль; насколько я понял, это имеет какое-то значение. В частности, из-за мистраля Пако, вместо того чтобы, как обычно, ночевать в лодке, направился к хижине возле парка, где рыбаки складывают свои сети. На следующее утро его нашли мертвым с несколькими пулями в голове. Неизвестный стрелял в упор и выпустил в него всю обойму. Не удовольствовавшись этим, он ударил жертву по лицу тяжелым предметом. Похоже, что убийца был в неистовстве.

Мегрэ поглядел на Сену сквозь завесу дождя и подумал, что на Средиземном море сейчас сияет солнце.

– Буавер, главный комиссар, – славный малый. Я был когда-то с ним знаком. Он не из тех, кто порет горячку. Он только что прибыл на место преступления, но сегодня же вечером должен уехать. Он согласен с Леша, что именно разговор о вас был причиной всей драмы. Он даже склонен думать, что стрелявший в Пако в некотором роде целился в вас. Понимаете? Человек ненавидит вас настолько, что готов напасть на любого, кто защищает вас и называет своим другом.

– А на Поркероле есть такие люди?

– Это-то больше всего и смущает комиссара. На острове все друг друга знают. Никто не может ни высадиться там, ни уехать оттуда незамеченным. До сих пор никого ни в чем нельзя было заподозрить, или уж пришлось бы подозревать всех подряд. Что вы об этом думаете?

– Думаю, что мистер Пайк не прочь прокатиться на Юг.

– А вы?

– И я бы не прочь, если бы можно было ехать одному.

– Итак, когда вы едете?

– Ночным поездом.

– Вместе с мистером Пайком?

– Да. Вместе с мистером Пайком.


Может быть, англичанин думал, что французская полиция обладает мощными автомобилями, чтобы доставлять своих сотрудников на место преступления?

Во всяком случае, он должен был предполагать, что комиссары уголовной полиции пользуются для этого неограниченными средствами. Правильно ли поступил Мегрэ? Будь он один, он удовольствовался бы плацкартой. Приехав на Лионский вокзал, он колебался, но все же в последний момент взял два места в спальном вагоне.

Вагон был роскошный. В коридоре они увидели шикарных пассажиров с внушительным багажом. Нарядная толпа с букетами цветов провожала какую-то кинозвезду.

– Это «Голубой экспресс», – пробормотал Мегрэ, словно извиняясь.

Если бы он мог знать, что думает его коллега! В довершение всего они вынуждены были раздеться на глазах друг друга. А завтра утром им предстояло разделить крошечную уборную.

– В общем, – сказал м-р Пайк, уже в пижаме и накинутом сверху халате, – в общем, можно считать, что следствие начинается.

Что он, собственно говоря, хотел этим сказать? Французский язык англичанина был настолько точен, что всегда хотелось искать в его словах некий скрытый смысл.

– Да, начинается.

– Вы скопировали карточку Марселена?

– Нет. Признаться, даже не подумал об этом.

– Вы справились, где теперь эта женщина; если не ошибаюсь, ее, кажется, звали Жинеттой?

– Нет.

Был ли упрек во взгляде, брошенном на него м-ром Пайком?

– Вы запаслись бланком постановления на арест?

– Тоже нет. Взял только удостоверение на право ведения следствия, чтобы иметь возможность вызывать и допрашивать нужных мне людей.

– Вы знаете остров Поркероль?

– Ни разу там не бывал. Я плохо знаю Юг. Как-то мне пришлось вести следствие в Канне и Антибе, но у меня сохранилась в памяти только ужасающая жара. Меня там все время клонило ко сну.

– Вы не любите Средиземное море?

– В принципе мне не нравятся те места, где я теряю вкус к работе.

– Это потому, что вы любите работать, не так ли?

– Не знаю.

Это была правда. С одной стороны, всякий раз, как начиналось очередное дело, Мегрэ проклинал его за то, что оно нарушает установившийся порядок его жизни. С другой стороны, стоило ему несколько дней остаться без работы, как комиссар становился угрюмым, даже, пожалуй, начинал тосковать.

– Вы хорошо спите в поезде? – спросил м-р Пайк.

– Я везде хорошо сплю.

– Стук колес не помогает вашим размышлениям?

– Я, знаете ли, мало размышляю.

Мегрэ раздражало, что купе наполнилось дымом от его трубки, тем более что англичанин не курил.

– В общем, вы еще не знаете, с какого конца начать?

– Понятия не имею. Даже не знаю, есть ли там какой-нибудь конец, за который можно ухватиться.

– Благодарю вас.

Чувствовалось, что м-р Пайк не пропускает даже самых незначительных слов, сказанных Мегрэ, что он фиксирует их в мозгу в определенном порядке, чтобы впоследствии ими воспользоваться. Можно было представить, как он вернется в Скотланд-Ярд, соберет сослуживцев (может быть, даже у школьной доски) и произнесет своим четким голосом: «Так вот, расследование комиссара Мегрэ…»

А что, если его ждет провал? Если эта история окажется одной из тех, когда приходится топтаться на месте, а правда выясняется только лет через десять, и то совершенно случайно? Что, если это обычное дело, и Леша встретит их завтра на перроне словами: «Все в порядке. Пьяница, который убил Пако, арестован. Он сознался».

Если…

Г-жа Мегрэ не положила халат в чемодан мужа. Она не захотела дать ему старый, который был похож на монашескую рясу. В ночной рубашке комиссар чувствовал себя неловко.

– Хотите «ночной колпак»? – предложил м-р Пайк, протягивая ему серебряный флакон и стопку. – Так мы называем последнюю рюмку виски, которую выпиваем перед сном.

Мегрэ выпил. Правда, он не любил пить перед сном. Может быть, м-р Пайк также не любил кальвадос, который комиссар заставлял его глотать в течение трех дней.

Он заснул и чувствовал сквозь сон, что храпит. А проснувшись, увидел оливковые деревья, окаймлявшие Рону, и понял, что они проехали Авиньон.

Сияло солнце, над рекой расстилался легкий туман. Англичанин, свежевыбритый, корректный с головы до ног, стоял в коридоре, прильнув лицом к окну. В уборной было так чисто, словно ею никто не пользовался. Там слегка пахло лавандой.

Мегрэ, еще не понимая, в каком настроении он проснулся, проворчал, разыскивая в чемодане свою бритву:

– Теперь только бы не оказаться идиотом.

Может быть, эта грубость была его реакцией на безупречную корректность м-ра Пайка.

### Глава 2. Клиенты «Ковчега»

В общем, первый раунд прошел вполне прилично. Это не значит, что они соревновались друг с другом, во всяком случае на профессиональном поприще. Если м-р Пайк и участвовал в полицейской деятельности Мегрэ, то лишь в качестве зрителя.

И все-таки Мегрэ подумал: «Именно первый раунд».

Когда, например, он подошел к английскому инспектору в коридоре пульмановского вагона, м-р Пайк, захваченный врасплох, попытался, конечно, скрыть свое восхищение. То ли из простой стыдливости – сотруднику Скотланд-Ярда не пристало любоваться восходом солнца над одним из прекраснейших пейзажей мира, то ли англичанин считал неприличным выражать восхищение при посторонних.

Мегрэ не раздумывая мысленно засчитал очко в свою пользу.

В вагоне-ресторане м-р Пайк тоже зачел себе очко, и справедливо. Это был пустяк: он просто слегка поморщился, когда подали яичницу с беконом, которая в его стране была бесспорно лучше.

– Вы не бывали на Средиземном море, мистер Пайк?

– Я обычно провожу отпуск в Суссексе. Впрочем, однажды ездил в Египет. Море было серое, бурное, и почти в течение всего времени шел дождь.

Мегрэ, который в глубине души не очень любил Юг, сейчас испытывал непреодолимое желание защищать его.

Сомнительное очко: метрдотель, который узнал комиссара – наверное, он где-то его уже обслуживал, – заискивающим тоном предложил сразу после первого завтрака:

– Рюмочку спиртного, как обычно?

А как раз накануне инспектор заметил вскользь, словно не придавая этому значения, что английский джентльмен никогда не пьет крепких напитков до наступления вечера.

По прибытии в Йер Мегрэ занес на свой счет бесспорное очко. Пальмы у вокзала стояли неподвижно, замерев на солнце, горячем, как в Сахаре. Можно было подумать, что в то утро открывается какой-то большой базар, ярмарка или праздник: телеги, грузовички, тяжелые машины были похожи на движущиеся пирамиды из ранних овощей, фруктов и цветов.

У м-ра Пайка, так же как у Мегрэ, захватило дух. Они словно попали в другой мир и стеснялись своей темной одежды, в которой еще накануне вечером ходили под дождем по улицам Парижа. Надо было бы, как инспектор Леша, надеть костюм цвета резеды, рубашку с открытым воротом. Мегрэ не сразу узнал его: он помнил только фамилию и плохо представлял себе внешность инспектора. Леша, который прокладывал себе путь сквозь толпу носильщиков, с виду походил на мальчишку: маленький, худощавый, без шляпы, в легких летних туфлях.

– Сюда, шеф!

Было ли и это очком в пользу Мегрэ? Ведь если этот чертов м-р Пайк учитывает все, то невозможно узнать, что он записывает в столбике хороших отметок и что регистрирует как плохое. Официально Леша полагалось бы назвать Мегрэ г-ном комиссаром, потому что он не был у него в прямом подчинении. Но во Франции немного нашлось бы полицейских, которые устояли бы перед искушением с дружеской фамильярностью назвать его просто шефом.

– Мистер Пайк, вы уже заочно знакомы с инспектором Леша. Леша, это мистер Пайк из Скотланд-Ярда.

– Они тоже интересуются этим делом?

Леша был настолько поглощен историей с Марселеном, что нисколько не удивился бы, если бы ее сочли делом международного значения.

– Мистер Пайк приехал во Францию, чтобы изучать наши методы работы.

Пока они выбирались из толпы, Мегрэ удивлялся, почему это Леша идет как-то странно, боком, вывертывая себе шею.

– Пошли быстрее, – сказал он. – Моя машина у входа.

Это была маленькая служебная машина. Только усевшись в нее, инспектор облегченно вздохнул.

– По-моему, вам надо быть настороже. Все того мнения, что на вас точат зубы.

Значит, несколько секунд назад, в толпе, этот крошечный Леша готовился защищать Мегрэ!

– Поедем на остров сейчас же? У вас нет никаких дел в Йере?

И они покатили.

Местность была плоская, пустынная, дорога обсажена тамариском, кое-где высились пальмы, потом справа показались белые солончаки. Все было настолько непривычно, словно они перенеслись в Африку, – небо голубое, как фарфор, воздух совершенно неподвижный.

– А что же мистраль? – спросил Мегрэ с чуть заметной иронией.

– Вчера вечером вдруг прекратился. Пора уже было. Он дул девять дней подряд, а этого достаточно, чтобы любого довести до белого каления.

Мегрэ был настроен скептически. Северяне – а Север начинается в окрестностях Лиона – никогда не принимают мистраль всерьез. Так что равнодушие, проявленное м-ром Пайком, тоже было вполне извинительным.

– С острова никто не уезжал. Вы можете допросить всех, кто находился на нем, когда убили Марселена. Рыбаки в ту ночь не выходили в море из-за шторма. Но один миноносец из Тулона и несколько подводных лодок маневрировали на рейде острова. Я звонил в адмиралтейство. Ответ был совершенно определенный. Ни одно судно не пересекало фарватер.

– Следовательно, убийца все еще на острове?

– Там увидите.

Леша играл роль старожила, знающего и остров, и его обитателей. Мегрэ был здесь новичком, а это всегда довольно неприятная роль. После получаса езды машина остановилась на скалистом мысу, где не было ничего, кроме гостиницы в провансальском стиле и нескольких рыбачьих домиков, выкрашенных в розовый и светло-голубой цвет.

Это было очко в пользу Франции, потому что все разинули рты от восхищения. Море было невероятно синего цвета, какой обычно приходится видеть только на открытках, а на горизонте, среди радужных далей, лениво раскинулся остров с очень зелеными холмами, с красными и желтыми скалами.

У конца дощатых мостков ждала рыбачья лодка, выкрашенная в светло-зеленый цвет, с белым бортиком.

– Это наша лодка. Я попросил Габриэля привезти меня и подождать вас. Почтовый катер «Баклан» бывает здесь только в восемь утра и в пять вечера. Фамилия Габриэля – Галли. Я вам объясню. Здесь есть Галли и есть Морены. Почти все на острове носят одну из этих двух фамилий.

Леша тащил чемоданы гостей, которые в его руках казались очень большими. Мотор был уже запущен. Все это представлялось немного нереальным; не верилось, что они приехали сюда для того, чтобы заниматься расследованием убийства.

– Я не предложил вам посмотреть труп. Он в Йере. Вскрытие произведено вчера утром.

Между мысом Жьен и Поркеролем примерно три мили. По мере того как они продвигались по шелковистой воде, контуры острова становились резче, яснее проступали мысы, бухты, старые форты, утонувшие в зелени, и, как раз посередине, маленькая группа светлых домов и белая колокольня церкви, словно выстроенные ребенком из кубиков.

– Как по-вашему, смогу я достать купальный костюм? – обратился к Леша англичанин.

Мегрэ не подумал об этом; перегнувшись через борт, он разглядывал морское дно, скользившее под лодкой. Глубина достигала по крайней мере десяти метров, но вода в то утро была настолько прозрачна, что малейшие подробности подводного пейзажа просматривались без труда. И это был настоящий пейзаж – с равнинами, покрытыми зеленью, со скалистыми холмами, с ущельями и пропастями, между которыми, словно стада, проплывали стаи рыб.

Немного смущенный, как будто его застали за детской игрой, Мегрэ посмотрел на м-ра Пайка, но тут же поставил себе еще одно очко: инспектор Скотланд-Ярда, не менее взволнованный, чем он, тоже не отрывал глаз от морского дна.


Когда приезжаешь куда-нибудь впервые, трудно сразу представить себе, где что расположено. Сначала все кажется необычным. Гавань была крошечной, с молом слева, со скалистым мысом, покрытым зонтичными соснами, – справа. В глубине – красные крыши, белые и розовые дома среди пальм, мимоз и тамарисков.

Видел ли Мегрэ когда-нибудь мимозы, кроме как в корзинках маленьких продавщиц в Париже? Он уже не помнил, цвели ли они, когда он несколько лет назад вел следствие в Антибе и в Канне.

На молу их ждала горстка людей. Были также рыбаки в лодках, выкрашенных, словно елочные игрушки.

Люди смотрели, как Мегрэ и Пайк сходили на берег. Может быть, эти люди образовали какие-то группы? Только позже Мегрэ стал обращать внимание на такие подробности. Например, один человек, одетый в белое, с белой фуражкой на голове, поздоровался с ним, поднеся руку к виску, а комиссар не узнал его.

– Это Шарло! – шепнул ему на ухо Леша.

В тот момент это имя ничего не сказало Мегрэ.

Какой-то великан с босыми ногами, не говоря ни слова, сложил багаж на тачку и повез ее на деревенскую площадь.

Мегрэ, Пайк и Леша пошли за ним. А вслед им направились местные жители; все это время царило какое-то необычное молчание.

Площадь была обширна и пуста; вокруг росли эвкалипты, стояли разноцветные дома, а повыше – маленькая желтая церковь с белой колокольней. Кое-где виднелись кафе с тенистыми террасами.

– Я мог бы оставить за вами комнаты в «Гранд-отеле». Он уже две недели как открылся. Но подумал, что вам лучше остановиться в «Ноевом ковчеге». Я вам объясню.

Набралось уже много такого, что требовало объяснений. Терраса «Ковчега», выходившая на площадь, была побольше, чем у других кафе; ее ограничивали каменная стенка и зеленые растения. Внутри оказалось прохладно, немного темновато, но приятно; в нос сразу ударил запах кухни и белого вина.

Еще один человек в наряде повара, но без колпака на голове. Он приближался с протянутой рукой, с сияющей улыбкой на лице.

– Счастлив принять вас, господин Мегрэ. Я отвел вам лучшую комнату. Выпьете нашего белого вина?

Леша подсказал:

– Это Поль, хозяин.

Пол был вымощен красными плитками. Бар – такой, какие бывают в бистро. Белое вино – холодное, зеленоватое, вкусное.

– Ваше здоровье, господин Мегрэ. Я не смел надеяться, что буду когда-нибудь иметь честь принять вас у себя.

Поль и не подумал о том, что этим он был обязан преступлению. Никто, казалось, не вспоминал о смерти Марселена. Группы людей, которые Мегрэ только что видел возле мола, были теперь уже на площади и незаметно приближались к «Ноеву ковчегу». Несколько человек даже усаживались на террасе.

В общем, интересовал их главным образом приезд Мегрэ, живого Мегрэ, словно он был кинозвездой.

Достаточно ли уверенно он держится? Быть может, у полицейских Скотланд-Ярда больше самоуверенности уже в самом начале расследования? М-р Пайк смотрел на все и не произносил ни слова.

– Я хотел бы немного освежиться, – вздохнул наконец Мегрэ, после того как выпил два стакана белого.

– Жожо, покажи господину Мегрэ его комнату! Ваш друг тоже поднимется, господин комиссар?

Жожо оказалась молоденькой чернявой служанкой, одетой в черное, с широкой улыбкой и маленькими остроконечными грудями.

Весь дом пропах провансальской рыбной похлебкой и шафраном. На верхнюю площадку лестницы, выложенную, как и пол в кафе, красными плитками, выходили только три-четыре комнаты, и комиссару действительно отвели лучшую из них, одно окно которой выходило на площадь, а другое на море. Может быть, следовало предложить ее м-ру Пайку? Теперь поздно. Ему уже указали на другую дверь.

– Вам ничего не нужно, господин Мегрэ? Ванная в конце коридора. Кажется, есть горячая вода.

Леша следовал за ним. Это было естественно. Это было нормально. Однако Мегрэ не пригласил его в комнату. Ему казалось, что это было бы неучтиво по отношению к английскому коллеге. Тот мог подумать, что от него что-то скрывают, что его не допускают до «всего» следствия.

– Я спущусь через несколько минут, Леша.

Комиссару хотелось найти какие-нибудь любезные слова для инспектора, который так заботливо все для него устроил. Мегрэ, кажется, припоминал теперь, что в Люсоне много говорили о его жене. Стоя в дверях, он спросил сердечным тоном:

– А как поживает очаровательная госпожа Леша?

Но бедный малый пробормотал в ответ:

– Вы разве не знали? Она от меня ушла. Вот уже восемь лет, как ушла.

Промах! Комиссар вдруг вспомнил: в Люсоне потому так много и говорили о г-же Леша, что она отчаянно изменяла мужу.


У себя в номере он только снял пиджак, умылся, почистил зубы, потянулся, стоя перед окном, затем несколько минут полежал на кровати, как бы проверяя пружины матраца. Обстановка была старомодная, приятная. Вкусный запах южной кухни проникал в комнату, как и во все уголки дома. Он подумал, не спуститься ли без пиджака, потому что было жарко, но решил, что тогда он будет слишком похож на отдыхающего.

Когда он появился внизу, у бара сидело несколько человек, главным образом мужчины в рыбацкой одежде. Леша ждал его на пороге.

– Хотите немного прогуляться, шеф?

– Подождем мистера Пайка.

– Он уже вышел.

– Где же он?

– В воде. Поль одолжил ему купальный костюм.

Они машинально направились к порту.

– По-моему, шеф, вам надо быть очень осторожным. Тот, кто убил Марселена, затаил на вас злобу и попытается отомстить.

– Подождем, пока мистер Пайк выйдет из воды.

Леша указал на голову, торчащую на поверхности моря, за лодками:

– Он тоже ведет следствие?

– Наблюдает. Мы не должны выглядеть так, словно договариваемся за его спиной.

– Нам было бы спокойнее в «Гранд-отеле». Он только что открылся, и там никого нет. Но дело в том, что на острове привыкли собираться у Поля. Оттуда все и началось, потому что там Марселен говорил о вас, утверждая, что вы его друг.

– Подождем мистера Пайка.

– Вы хотите вести допросы при нем?

– Придется.

Леша поморщился, но не посмел возражать.

– Куда вы думаете вызывать людей? Здесь есть только мэрия. Там всего один зал со скамьями, знаменами, которые вывешиваются Четырнадцатого июля,[2] и бюстом Республики. Мэр – хозяин мелочной лавки возле «Ноева ковчега».

М-р Пайк спокойно шел к берегу, разбрызгивая воду, сверкавшую на солнце.

– Вода чудесная, – сказал он.

– Если хотите, мы подождем здесь, пока вы переоденетесь.

– Мне и так удобно.

На этот раз очко было в его пользу. Он действительно так же хорошо чувствовал себя в купальных трусах, с капельками воды, катившимися по его худощавому телу, как и в своем черном костюме.

Пайк указал на серую яхту, стоявшую не в порту, а на якоре, в нескольких кабельтовых от берега. На ней виднелся английский флаг.

– Что это за яхта?

Леша объяснил:

– Она называется «Северная звезда». Эта яхта приходит сюда почти каждый год. Она принадлежит миссис Эллен Уилкокс; так же, по-моему, называется один из сортов виски. Это она владелица фирмы, производящей виски «Уилкокс».

– Молодая?

– Довольно хорошо сохранилась. Живет на яхте со своим секретарем Филиппом де Морикуром и двумя матросами. На острове есть еще один англичанин, который живет здесь круглый год. Его дом виден отсюда. Вон тот, с минаретом.

М-р Пайк, по-видимому, не был в восторге от того, что встретит здесь соотечественников.

– Это майор Беллэм, но жители острова называют его просто майор, а иногда и Тедди.

– Я полагаю, он майор индийской армии?

– Не знаю.

– А пьет он много?

– Много. Вы увидите его сегодня вечером в «Ковчеге». Вы всех увидите в «Ковчеге», в том числе и миссис Уилкокс с ее секретарем.

– Они были там, когда Марселен говорил обо мне? – осведомился Мегрэ просто для того, чтобы что-нибудь сказать, потому что на самом деле он еще ничем не заинтересовался.

– Были. Практически тогда, как и каждый вечер, все были в «Ковчеге». Через неделю-другую начнут приезжать туристы, и жизнь пойдет по-другому. Сейчас здесь живут уже не совсем по-зимнему, как бывает, когда местные жители остаются одни на острове, но и то, что называется сезоном, еще не началось. Пока приехали только те, кто бывает здесь каждый год. Не знаю, понятно ли вам. Многие ездят сюда годами, всех здесь знают. Майор живет на вилле с минаретом уже восемь лет. А рядом вилла господина Эмиля.

Леша нерешительно посмотрел на Мегрэ. Быть может, в присутствии англичанина он тоже испытывал нечто вроде патриотической стыдливости.

– Господин Эмиль?

– Да вы его знаете. Во всяком случае, он-то вас знает. Он живет со своей матерью, старухой Жюстиной, одной из самых знаменитых женщин побережья. Это она владелица «Цветов» в Марселе, «Сирен» в Ницце и еще двух-трех домов в Тулоне, Безье, Авиньоне.

Жюстине уже семьдесят девять. Я думал, она старше, потому что, если верить господину Эмилю, ему шестьдесят пять. Оказывается, он у нее родился, когда ей было четырнадцать. Она сама сказала мне это вчера. Оба живут очень спокойно, никто к ним не ходит. Смотрите! Вон там, видите, господин Эмиль у себя в саду в белом костюме, с колониальным шлемом на голове. У него есть лодочка, как и у всех, но он не ходит на ней дальше места, где кончается мол; там он сидит часами, ловит морских юнкеров.

– А что это такое? – спросил м-р Пайк.

– Морской юнкер? Маленькая рыбка, очень красивая, с красными и голубыми плавниками. Жареная довольно вкусна, но это не серьезный лов. Понимаете?

– Понимаю.

Все трое шли по песку, за домами, выходившими фасадом на площадь.

– Здесь есть еще один тип из той же среды. Наверное, мы будем завтракать за соседним с ним столом. Это Шарло. Он поздоровался с вами, шеф, когда мы сходили на берег. Я просил его не уезжать с острова, и он не протестовал. Любопытно, что никто здесь не просил разрешения уехать. Они все очень спокойны.

– А это что за яхта?

Огромная белая яхта, не очень красивая, вся из металла, почти заполняла собой гавань.

– «Алкиона»? Она стоит здесь круглый год. Принадлежит одному заводчику из Лиона, господину Жорги; за весь год он пользуется ею не больше недели. Да и то лишь ходит на ней купаться, один, на расстоянии ружейного выстрела от острова. На борту два матроса-бретонца, живется им неплохо.

Англичанин ожидал, что Мегрэ будет делать себе пометки. Но тот лишь курил трубку, лениво поглядывая вокруг и рассеянно слушая Леша.

– Посмотрите на эту маленькую зеленую лодку рядом с «Алкионой», она такой забавной формы. Каюта крошечная, и все-таки в ней живут двое – мужчина и женщина. Они устроили из паруса тент над палубой и большей частью там и ночуют. Там же готовят пищу, умываются. Эти двое не каждый год живут на острове. Однажды утром оказалось, что их лодка причалила в том месте, где она стоит сейчас. Мужчину зовут Жеф де Греф, он голландец. Художник. Ему только двадцать четыре. Вы его увидите. Девушку зовут Анна, они не женаты. Я видел их документы. Ей восемнадцать. Она из Остенде. Всегда ходит наполовину голая и даже больше, чем наполовину. Как только наступает вечер, можно видеть, как они оба голышом купаются в конце мола. – Леша не преминул добавить в пику м-ру Пайку: – Правда, если верить рыбакам, миссис Уилкокс делает то же самое около своей яхты.

Люди наблюдали за ними издали. Они собирались маленькими группами; вид у них был такой, словно им весь день больше нечего делать.

– Еще пятьдесят метров, и вы увидите лодку Марселена.

Теперь гавань окаймляли не задние стены домов, стоявших на площади, а виллы, большей частью утопавшие в зелени.

– Они пусты, кроме двух, – пояснил Леша.

Сады отделялись от моря каменной стенкой. У каждой виллы имелся свой маленький мол. У одного из таких молов была пришвартована лодка местной работы, длиной около шести метров, остроконечная с обеих сторон.

– Это лодка Марселена.

На палубе грязного суденышка царил беспорядок. Там виднелось нечто вроде очага, сложенного из больших камней, котел, почерневшие от дыма кастрюльки, пустые бутылки.

– Вы вправду знавали его, шеф? В Париже?

– Да, в Париже.

– Местные жители отказываются верить, что он родился в Гавре. Все убеждены, что он был настоящий южанин. Даже говорил с акцентом. Странный тип! Жил в своей хижине. Время от времени ездил на материк – прошвырнуться, как он говорил, то есть пришвартоваться к молу в Сен-Тропезе или Лаванду. Когда погода была слишком плохая, ночевал вон в той хижине, чуть повыше гавани. Там рыбаки кипятят сети. У него не было никаких потребностей. Мясник время от времени давал ему кусок мяса. Рыбу он ловил мало, только летом, когда брал с собой туристов. Таких, как он, несколько на острове.

– А у вас в Англии есть такие? – спросил Мегрэ м-ра Пайка.

– Нет, у нас слишком холодно. В портах живут только крысы.

– Он пил?

– Только белое вино. Если он работал, помогал кому-нибудь, с ним расплачивались бутылкой белого. Марселен часто выигрывал вино и в шары: он был очень силен в этой игре. В лодке я и нашел письмо.

– Больше не было никаких документов?

– Военный билет, фотография женщины, вот и все. Странно, что он сохранил ваше письмо, вы не находите?

Мегрэ не находил это таким уж удивительным. Ему хотелось поговорить об этом с м-ром Пайком, но он отложил разговор.

– Хотите осмотреть лачугу? Я запер ее, ключ у меня в кармане; надо будет отдать его рыбакам – он им нужен.

Нет, сейчас он не пойдет в хижину. Мегрэ был голоден. К тому же ему хотелось поскорее увидеть английского коллегу одетым. Несколько вольный костюм последнего стеснял комиссара, хотя он не мог бы точно сказать почему. Просто он не привык вести расследование в обществе человека в купальных трусах.

Пайк поднялся к себе в комнату, чтобы одеться, и вернулся без галстука, в рубашке с открытым воротом, как и Леша; он успел даже достать себе – конечно, в мелочной лавке мэра – пару синих полотняных туфель. Рыбаки, которые с удовольствием поболтали бы с ними, пока еще не осмеливались к ним обращаться.

«Ковчег» состоял из двух помещений: кафе, где находился и бар, и зала поменьше, где стояли столики со скатертями в красную клетку. Их столик был уже накрыт. Немного подальше Шарло с озабоченным видом дегустировал морских ежей.

На этот раз он снова поднес руку к виску, глядя на Мегрэ. Потом равнодушно добавил:

– Как поживаете?

Лет пять-шесть назад они провели несколько часов, может быть, целую ночь наедине в кабинете Мегрэ. Комиссар не мог припомнить фамилию этого человека. Здесь все звали его просто Шарло.

Он занимался всем понемногу: вербовал пополнение для домов терпимости Юга, торговал контрабандным кокаином и другими товарами, имел также какое-то отношение к скачкам, а во время выборов был самым активным из агентов побережья.

Выглядел Шарло очень опрятно, был невозмутимо спокоен, только глаза порой иронически поблескивали.

– Вы любите южную кухню, мистер Пайк?

– Я ее не знаю.

– Хотите попробовать?

– С удовольствием.

Поль, хозяин «Ковчега», предложил:

– Подать вам маленьких птичек для начала? У меня есть жаренные на вертелах.

Это были красногрудки, как неосторожно сообщил Поль, подавая их англичанину, который невольно с жалостью посмотрел на свою тарелку.

– Как видите, комиссар, я вел себя хорошо, – вполголоса обратился к Мегрэ Шарло, не переставая есть. – Я терпеливо ждал вас. Я даже не просил у инспектора разрешения отлучиться.

Наступило довольно продолжительное молчание.

– Я буду в вашем распоряжении, когда скажете. Поль может подтвердить, что в тот вечер я не уходил из «Ковчега».

– Вы что, торопитесь?

– С чем?

– Снять с себя подозрение?

– Я расчищаю почву, вот и все. Стараюсь, как могу, чтобы вам не пришлось слишком долго плавать. Вам придется поплавать. А я плаваю хорошо – я местный.

– Вы знали Марселена?

– Я выпивал с ним раз сто, если вы это имеете в виду. Правда, что вы привезли с собой кого-то из Скотланд-Ярда? – Он цинично оглядел м-ра Пайка, словно какую-то диковину. – Это дело не для него. И если вы позволите мне высказать свое мнение, даже не для вас. Вы знаете, я всегда соблюдаю правила. Мы уже объяснились друг с другом, и ни тот, ни другой не были в обиде. Как бишь зовут того маленького толстенького бригадира, который был тогда у вас в кабинете? Люка! Как он поживает, этот Люка? Эй, Поль, Жожо!..

И так как никто не отозвался, Шарло направился в кухню и через минуту вернулся с тарелкой, от которой пахло чесночным соусом.

– Я, может быть, мешаю вам беседовать?

– Нисколько.

– А то вам достаточно вежливо попросить меня заткнуться. Мне ровно тридцать четыре года. Точнее говоря, вчера исполнилось тридцать четыре, а это значит, что я уже неплохо знаю жизнь. Мне случалось объясняться с вашими коллегами в Париже, в Марселе и в других местах. Они не всегда были со мной корректны. Частенько мы не понимали друг друга, но есть одна вещь, которую вам подтвердит каждый: Шарло никогда не был замешан в мокром деле.

Это была правда, если под этим следовало понимать, что он никогда никого не убивал. У него в активе была дюжина приводов, но все за относительно безобидные правонарушения.

– Знаете, почему я прихожу сюда? Конечно, я люблю этот ресторанчик, и мы с Полем приятели. Но есть и другая причина. Посмотрите налево, в угол. На автомат. Он мой, и у меня их еще штук пятьдесят от Марселя до Сен-Рафаэля. Это не совсем по правилам. Время от времени начальство делает вид, что очень сердится, и конфискует у меня один-другой.

Бедный м-р Пайк! Он обязательно хотел доесть маленьких птичек. Теперь он с плохо скрытым страхом принюхивался к мясу под чесночным соусом.

– Вы, наверное, думаете: почему он так много говорит, правда?

– Я пока еще ни о чем не думал.

– А все-таки я вам объясню. Здесь, я хочу сказать, на острове, есть два человека, на которых, как ни крути, свалится все это дело: Эмиль и я. Мы оба понимаем, что к чему. Все очень любезны с нами, видимо, потому, что мы охотно всех угощаем. Но многие перемигиваются. Говорят тихонько: «Это люди из такой среды!» Или же: «Посмотри-ка вот на того. Прожженный тип!»

И конечно, как только всплывает какое-нибудь дело, считают, что виноваты мы. Я это понял и потому держался тише воды ниже травы. На побережье меня ждут приятели, а я им даже не пытался позвонить. Ваш малыш инспектор, с виду такой хорошенький, глаз с меня не спускает, и ему страсть как хочется засадить меня в тюрьму. Ну так вот! Я просто-напросто скажу, чтобы не дать вам сесть в лужу: это было бы несправедливо. Вот и все. А теперь я к вашим услугам.

Мегрэ поднес ко рту зубочистку, ожидая, пока Шарло выйдет, потом тихонько спросил коллегу из Скотланд-Ярда:

– Вам в Англии тоже случается заводить приятелей среди клиентов?

– У нас они не совсем такие.

– То есть?

– У нас немного таких, как этот господин. Некоторые вещи происходят у нас иначе. Понимаете?

Почему Мегрэ подумал о м-с Уилкокс и ее молодом секретаре?

– Например, я очень долго поддерживал отношения, ну, скажем, сердечные, со знаменитым вором, специалистом по ювелирным изделиям. Среди воров у нас много специалистов по драгоценностям. Это даже можно считать национальной специальностью наших воров. Они почти всегда люди образованные, окончили лучшие колледжи, бывают в шикарных клубах. Для нас трудность состоит в том же, что и для вас, когда вы имеете дело с такими людьми, как этот субъект или тот, кого он назвал господином Эмилем: их нужно захватить на месте преступления. Четыре года я ходил по пятам за своим вором. Он это знал. Нам часто случалось вместе пить виски в баре. Мы также сыграли с ним не одну партию в шахматы.

– И вы поймали его?

– Ни разу. Кончилось тем, что мы заключили с ним джентльменское соглашение. Вы понимаете этот термин? Я его сильно стеснял, так что в последние годы он ничего не мог предпринять и буквально впал в нищету. Я, со своей стороны, терял из-за него много времени. И вот я посоветовал ему уехать в другое место и там применить свои таланты.

– Он поехал воровать драгоценности в Нью-Йорк?

– Полагаю, что он в Париже, – спокойно парировал м-р Пайк, в свою очередь взяв зубочистку.

Вторая бутылка местного вина, которую Жожо принесла, не дожидаясь заказа, была уже наполовину пуста. Подошел хозяин и предложил:

– Выпьете виноградной водки? После чесночного соуса это обязательно.

В зале было не жарко, почти прохладно, в то время как на площади пекло солнце и гудели мухи.

Шарло, разумеется для пищеварения, начал партию в шары с каким-то рыбаком; полдюжины любителей столпились вокруг.

– Допросы будете вести в мэрии? – спросил малыш Леша, которого, видно, совсем не клонило ко сну.

Мегрэ чуть не спросил: «Какие допросы?» Но не следовало забывать о м-ре Пайке, который почти с удовольствием глотал виноградную водку.

– Да, в мэрии.

Комиссар предпочел бы пойти вздремнуть.

### Глава 3. Гроб Бенуа

Мэр г-н Фелисьен Жаме (его здесь, конечно, звали просто Фелисьен) открыл им дверь мэрии своим ключом. Уже два раза, видя, как он пересекает площадь, Мегрэ подумал, что Жаме одет как-то необычно, и вдруг понял: необычность заключалась в серой блузе москательщика – кроме других товаров, Фелисьен продавал также лампы, керосин, оцинкованную проволоку и гвозди. Блуза была у него очень длинная и доходила почти до щиколоток. Необычность наряда еще усиливалась ермолкой, которую, мэр носил на голове, – в этом было нечто средневековое, и Мегрэ казалось, что он уже видел его где-то на церковном витраже.

Остановившись на пороге пыльного зала, Мегрэ и м-р Пайк с удивлением посмотрели друг на друга, потом на Леша и, наконец, на Фелисьена. На столе, том самом, которым пользовались во время заседаний муниципального совета и выборов, стоял гроб из некрашеного дерева, уже не новый.

– Если вы мне поможете, мы сейчас поставим его обратно в угол, – сказал г-н Жаме самым естественным тоном. – Это муниципальный гроб. По закону, мы обязаны обеспечивать похороны бедняков, но на острове только один плотник, он уже старый и работает медленно. А летом, в жару, покойники не могут ждать.

Он говорил об этом, как о чем-то самом обыденном, а Мегрэ краем глаза следил за представителем Скотланд-Ярда.

– А много у вас бедняков?

– Всего один – старик Бенуа.

– Значит, этот гроб предназначен для него?

– В принципе да. Но в среду, например, в нем перевозили в Йер тело Марселена. Не беспокойтесь. Гроб продезинфицирован.

В комнате стояли только складные стулья, очень удобные.

– Так я пойду, господа?

– Еще минутку. Кто этот Бенуа?

– Вы, наверное, его уже видели или увидите, волосы у него до плеч, густая борода. Да вон он спит на скамейке, там, где играют в шары; посмотрите в окно.

– Он что, очень старый?

– Никто не знает. Да и сам он тоже. Говорит, что ему уже больше ста, но, должно быть, хвастает. У Бенуа нет документов. Даже имя его точно не известно. Он высадился на остров очень давно, когда Морен Бородач, хозяин кафе на углу, был еще молодым человеком.

– Откуда он прибыл?

– Тоже никто не знает. Наверное, из Италии.

– Он что, юродивый?

– Простите, не понял.

– Он слабоумный?

– Бенуа хитер, как обезьяна. Сейчас он похож на патриарха. Через несколько дней, как только приедут курортники, старик побреет бороду и голову. Он это делает каждый год в одно и то же время. И начнет ловить твердоголовок. Здесь приходится всему учиться.

– Твердоголовок?

– Твердоголовки – это червяки с очень крупной головой; они водятся в песке, на берегу моря. Рыбаки предпочитают их другой наживке, потому что они крепко сидят на крючке. Их продают очень дорого. Бенуа все лето ловит твердоголовок, бродит почти по пояс в воде. А в молодости он был каменщиком. Это он построил многие дома на острове. Вам больше ничего не нужно, господа?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Френ – одна из тюрем Парижа.

2

День взятия Бастилии, национальный праздник Франции.