# Колеса

Артур Хейли

Мир гигантской автомобильной компании. Мир, подобный совершенному, безупречному механизму. И люди здесь подобны деталям сложного механизма. Однако и тут их порой раздирают бурные страсти – жажда любви и успеха, денег и власти. Но когда страсти перехлестывают через край, случиться может что угодно, а идеальный механизм может дать сбой…

Arthur Hailey

WHEELS

Печатается с разрешения издательства Doubleday, an imprint of The Knopf Doubleday Publishing Group, a division of Random House LLC

© Arthur Hailey, 1971

© Перевод. Т. А. Кудрявцева, наследники, 2014

© Перевод. В. П. Котелкин, 1993

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

Артур Хейли (1920–2004) – один из самых популярных американских писателей XX века. В чем секрет успеха романов Артура Хейли? Почему совокупный тираж его книг превышает 200 млн экземпляров и они переведены на 40 иностранных языков? Времена меняются, а механизм работы отеля, аэропорта, несмотря на технический прогресс, остается тем же. Хейли описывает этот механизм в мельчайших подробностях, причем описывает просто, понятно и очень увлекательно. Он рассказывает буквально обо всем и обо всех – от мусорщиков до генеральных директоров. Добавьте к этому увлекательный, подчас детективный сюжет, драматические коллизии, любовные переживания героев – и вы поймете, почему у Хейли столько почитателей.

***

> Отныне – с восхода солнца и до наступления темноты – ни единой повозке не разрешено будет въезжать в черту Города… Тем же, что въедут в Город ночью и еще будут находиться в нем на заре, надлежит разгрузиться и стоять порожняком до указанного выше часа…

> Советы Юлия Цезаря Сенату, 44 г. до н. э.

> В Городе совершенно невозможно спать… Грохот повозок на узких, извилистых улицах такой… что мертвый проснется…

> Сатиры Ювенала, 117 г. н. э.


## 1

Настроение у президента «Дженерал моторс» было преотвратительное. Ночью он плохо спал: электрическое одеяло то включалось, то выключалось, и он без конца просыпался от холода. Сейчас, все еще в пижаме и халате, он разложил инструменты на своей половине двухспальной кровати, стараясь не потревожить спавшую рядом жену, и принялся разбирать регулятор. Он почти сразу обнаружил дефектный контакт, из-за чего ночью и получилась такая петрушка. Ворча по поводу того, как плохо контролируется качество изделий фирмы, производящей электрические одеяла, президент «Дженерал моторс» вынул регулятор и направился в подвал, где у него была мастерская, чтобы заняться починкой.

Его жена Корали повернулась во сне. Через несколько минут прозвонит будильник, и она, еще не вполне проснувшись, встанет, чтобы приготовить им обоим завтрак.

На улице – а жили они в Блумфилд-Хиллз, в двенадцати милях к северу от Детройта, – еще стоял в этот час серый полумрак.

У президента «Дженерал моторс», человека обычно уравновешенного, хотя и отличавшегося стремительной легкостью и порывистостью движений, была еще одна причина для раздражения – Эмерсон Вэйл. Несколько минут назад, тихонько включив приемник, стоявший у кровати, глава «Дженерал моторс» прослушал «Новости» и среди прочих голосов узнал знакомый, пронзительный, ненавистный голос Эмерсона Вэйла, этого критикана, возомнившего себя специалистом по автомобильным делам.

Вчера на пресс-конференции в Вашингтоне он снова дал очередь по трем своим излюбленным мишеням – компаниям «Дженерал моторс», «Форд» и «Крайслер». И телеграфные агентства, по-видимому, из-за отсутствия других, более важных новостей широко осветили нападки Вэйла.

Он обвинял Большую тройку автомобильных гигантов в «алчности, преступном сговоре и злоупотреблении доверием общественности». «Преступный сговор» заключался в том, что, по утверждению Вэйла, они ничего не предпринимают для замены бензиновых двигателей – иными словами, для создания электрических и паровых двигателей, а это, как считает Вэйл, является «уже вполне реальным делом».

Обвинение было не новым, однако Вэйл, человек опытный, умевший воздействовать на публику и на прессу, включил в свое выступление самые последние данные о достижениях науки и техники и таким образом придал ему злободневность.

Президент крупнейшей в мире корпорации, доктор инженерных наук любил делать дома мелкий ремонт, когда позволяло время, и легко починил регулятор электрического одеяла. Затем принял душ, побрился, оделся и вышел в столовую, где его жена Корали уже накрыла стол к завтраку.

На обеденном столе лежала «Детройт фри пресс». Увидев фамилию и огромный снимок Эмерсона Вэйла на первой странице, президент «Дженерал моторс» со злостью швырнул газету на пол.

– Надеюсь, теперь тебе станет легче, – заметила Корали, подавая мужу противохолестериновый завтрак: вареный белок на поджаренном хлебе, помидоры и творог. Жена президента всегда готовила завтрак сама и завтракала с мужем, как бы рано он ни уезжал. Сейчас, сев напротив, она подняла с пола газету и принялась читать.

– Эмерсон Вэйл пишет, – сказала она, – что, если нашей технике по плечу космические корабли для полета человека на Луну, а со временем и на Марс, автомобильная промышленность уж наверняка могла бы создать гарантированно прочную и безупречную машину, которая не отравляла бы воздух.

Муж ее положил на стол нож и вилку.

– Неужели ты не можешь не портить мне завтрак – я и так почти ничего не ем!

– У меня такое впечатление, что тебе его испортил кто-то еще до меня. Кстати, – продолжала она, – мистер Вэйл по поводу загрязнения воздуха цитирует Библию.

– О Господи! Да где же в Библии говорится об этом?!

– Об этом говорится в Ветхом завете, дорогой мой.

Это пробудило его любопытство.

– Ну-ка прочти, – буркнул он. – Ты ведь все равно собиралась.

– Это из пророка Иеремии, – сказала Корали. – «Я ввел вас в землю плодоносную, чтобы вы питались плодами ее и добром ее, а не вошли и осквернили землю мою и достояние мое сделали мерзостью». – Она налила еще кофе себе и ему. – Неглупо он это придумал – процитировать Библию.

– А никто и не говорит, что этот мерзавец глуп.

– «Автомобильная и нефтяная промышленность, – продолжала читать Корали, – совместными усилиями тормозят технический прогресс, который уже давно мог бы привести к созданию полноценного автомобиля с электрическим или паровым двигателем. Их резоны весьма просты. Появление такой машины заморозит огромные капиталы, вложенные ими в автомобиль с отравляющим воздух двигателем внутреннего сгорания». – Она опустила газету. – Это хоть в какой-то степени правда?

– Вэйл явно считает, что это так на все сто.

– А ты этого не считаешь?

– Естественно.

– Значит, все-все неправда?

– Иной раз в самом возмутительном заявлении бывает доля истины, – раздраженно сказал он. – Потому-то утверждения таких, как Эмерсон Вэйл, и выглядят правдоподобно.

– Значит, ты будешь отрицать то, что он сказал?

– По всей вероятности, нет.

– Почему же?

– Потому что, если «Дженерал моторс» обрушится на Вэйла, нас могут обвинить в том, что этакая махина решила раздавить маленького человека. Если же мы промолчим, нас все равно будут поносить, но по крайней мере никто не исказит наших слов.

– А не стоит кому-то все-таки ответить на это?

– Если какой-нибудь шустрый репортер доберется до Генри Форда, то получит ответ. – Президент «Дженерал моторс» улыбнулся. – Беда лишь в том, что Генри любит сильно выражаться и газеты всего не напечатают.

– Будь я на твоем месте, – сказала Корали, – думаю, я что-то сказала бы. То есть если, конечно, я была бы убеждена в своей правоте.

– Спасибо за совет.

Президент «Дженерал моторс» быстро покончил с завтраком, стараясь больше не попадаться на приманку, брошенную женой. Но этот обмен репликами с Корали, явно стремившейся раззадорить мужа, благоприятно подействовал на него, помог выпустить пар.

Сквозь неприкрытую дверь он услышал на кухне шаги горничной: значит, его уже ждет на улице шофер с машиной, который заезжал за девушкой по дороге из гаража. Президент поднялся из-за стола и поцеловал жену.

А через несколько минут – на часах было начало седьмого – его «кадиллак» выехал на Телеграф-роуд и помчался в направлении шоссе Лоджа и нового центра Детройта. Стояло холодное октябрьское утро, в хрустком воздухе, в порывах северо-западного ветра чувствовалось приближение зимы.

Детройт – город моторов, автомобильная столица мира – просыпался к жизни.

Там же, в Блумфилд-Хиллз, в десяти минутах езды от дома президента «Дженерал моторс», первый вице-президент компании «Форд» готовился выехать в Детройтский аэропорт. Он уже позавтракал. Экономка принесла ему еду на подносе в его неярко освещенный кабинет, где он с пяти утра читал докладные записки (преимущественно на особой голубой бумаге, которой вице-президенты «Форда» неизменно пользовались, давая указания) и диктовал на пленку краткие распоряжения. Почти не поднимая глаз от стола – и когда появилась экономка, и во время еды, – он провернул за час кучу дел, на что у других ушел бы целый день, а то и больше.

Большинство принятых им решений касалось строительства новых заводов или расширения уже существующих и влекло за собой затраты в несколько миллиардов долларов. Дело в том, что в число его обязанностей входили одобрение или отклонение проектов и расстановка их по степени важности. Однажды его спросили: не трудно ли принимать решения, связанные с такими огромными средствами? Он ответил: «Нет, потому что я всегда мысленно зачеркиваю последние три нуля. Тогда это не труднее, чем принять решение о покупке дома».

Столь прагматический мгновенный ответ был типичен для этого человека, взлетевшего с быстротой ракеты по социальной лестнице – от безвестного торговца автомобилями до одного из десятка людей, решающих судьбы автомобильной промышленности. Попутно он, кстати сказать, стал мультимиллионером – тут, правда, невольно напрашивается вопрос: не должен ли человек расплачиваться за такой успех и такое богатство?

Первый вице-президент работал по двенадцать, а иногда и по четырнадцать часов в день, всегда в бешеном темпе и, как правило, семь дней в неделю. Сегодня, когда многие все еще будут спать, он уже будет лететь в Нью-Йорк на самолете компании и во время полета проведет с подчиненными совещание по сбыту. По прибытии на место он будет председательствовать на встрече представителей компании в различных районах страны, посвященной этому же вопросу. Сразу после этого ему предстоит непростой разговор с двадцатью торговцами автомобилями в Нью-Джерси, у которых есть серьезные претензии по части гарантийного ремонта и обслуживания. Затем он будет присутствовать в Манхэттене на обеде, устраиваемом съездом банкиров, и выступит сам с речью. А потом из него будут вытягивать потроха корреспонденты на пресс-конференции.

К вечеру тот же самолет компании примчит его назад в Детройт, где он будет принимать посетителей у себя в кабинете и заниматься текущими делами. В какую-то минуту к нему явится парикмахер, и он, не отрываясь от дел, даст себя подстричь. За ужином, который будет подан на крыше, этажом выше его кабинета, разгорится жаркая дискуссия с начальниками отделов по поводу новых моделей машин.

А потом он заедет в часовню при Похоронном бюро Уильяма Р. Хэмилтона отдать последнюю дань коллеге, умершему накануне от коронарной недостаточности – следствие перегрузки. (Похоронное бюро Хэмилтона de rigueur[1] обслуживает верхушку автомобильной иерархии – тех, кто, до конца сознавая свое социальное превосходство, проходит через него на пути к закрытому Вудлоунскому кладбищу, именуемому подчас «Валгаллой[2] менеджеров».)

Наконец вице-президент отправится домой – с портфелем, полным бумаг, которые он должен просмотреть к завтрашнему утру.

А сейчас, отодвинув поднос с завтраком и отложив в сторону бумаги, он встал из-за стола. Вокруг него вдоль стен кабинета высились полки с книгами. Иной раз – но не сегодня – он с тоской окидывал их взглядом: в свое время, довольно уже давно, он много читал – причем интересовали его вещи самые разные – и вполне мог бы стать ученым, не сложись его жизнь иначе. Но сейчас у него не было времени для книг. Даже ежедневной газете придется подождать, пока он улучит минутку пробежать ее глазами. Он взял газету, которую так и не успел развернуть, и сунул в портфель. Лишь позже он узнает о последних выпадах Эмерсона Вэйла и выругается про себя, как и многие другие, кто работает в автомобильной промышленности.

В аэропорту, в зале ожидания при ангаре компании «Форд», уже собрались те, кому предстояло сопровождать вице-президента. И он, не теряя времени, сказал:

– Поехали.

Моторы реактивного самолета взревели еще прежде, чем все восемь пассажиров взошли на борт, и они не успели пристегнуть ремни, как самолет уже катил по полю. Только те, кто летает нерейсовыми самолетами, знают, сколько на этом экономится времени.

Несмотря на скорость, с какой бежал самолет, все тотчас достали чемоданчики и, еще прежде чем он вырулил на взлетную полосу, уже раскрыли их у себя на коленях.

Вице-президент выступил первым.

– Нас не удовлетворяют результаты этого месяца по Северо-Востоку. Цифры вам известны, как и мне. Я хочу знать, почему это происходит. И хочу, чтобы мне сказали, какие приняты меры.

Самолет к этому времени уже поднялся в воздух.

Солнце наполовину вышло из-за горизонта – тускло-красное, оно разгоралось среди быстро мчавшихся серых облаков.

Под набиравшим высоту самолетом в свете раннего утра лежал большой город с его пригородами: центр Детройта, оазис величиной с квадратную милю, похожий на миниатюрный Манхэттен, и сразу за ним – переплетение унылых улиц, зданий, заводов, жилых домов, шоссе, в большинстве заляпанных грязью, – огромные авгиевы конюшни, на чистку которых не хватает средств. К западу от центра – более чистый, более зеленый Дирборн, приютивший гигантский промышленный комплекс на берегу реки Руж; по контрасту с ним на востоке – Гросс-Пойнт, весь в деревьях, в подстриженных газонах, рай богачей; на юге – дымный промышленный Уайандотт; а в излучине реки Детройт – Белл-Айл, лежащий на воде словно нагруженная серо-зеленая баржа. На канадской стороне реки – прокопченный Уиндзор, не уступающий по уродству худшим из своих американских старших партнеров.

При дневном свете видно было, как во всех этих городах и вокруг них мчатся машины. Десятки тысяч машин, и в них, словно армия муравьев (или пеструшек – в зависимости от того, с какой высоты смотреть), – рабочие дневной смены, клерки, чиновники высших рангов и прочие, которых ждут бесчисленные фабрики и заводы, большие и маленькие, и новый производственный день.

В стране начался еще один день выпуска автомобилей, регулируемого и контролируемого из Детройта, и на гигантском рекламном табло фирмы автопокрышек «Гуд еар» у оживленного пересечения двух шоссе – Эдзела Форда и Уолтера Крайслера – замелькали цифры в пять футов высотой. Счетчик-великан поминутно отмечал, сколько автомобилей выпущено на данный момент в масштабах всей страны. Как только где-нибудь с конвейера сходила готовая машина, на счетчике выскакивала новая цифра.

Двадцать девять заводов на востоке страны уже приступили к работе – это их показатели отмечались сейчас на табло. Скоро к ним присоединятся тринадцать заводов по сборке автомобилей на Среднем Западе и еще шесть – в Калифорнии, и счетчик завертится быстрее. Для местных автомобилистов это рекламное табло было то же, что цифры кровяного давления для врача или индекс Доу-Джонса – для маклера. На автостоянках ежедневно заключались пари по итогам производства машин за утреннюю и вечернюю смены.

Ближе всего к табло, на расстоянии приблизительно мили, находились заводы «Крайслера» в Хэмтрэмке – там начиная с шести утра с конвейера ежечасно сходило свыше ста «доджей» и «плимутов».

Было время, когда председатель совета директоров фирмы «Крайслер» являлся на завод, чтобы лично присутствовать при запуске конвейера и контролировать качество продукции. Однако теперь он это делал редко и в это утро все еще сидел дома, просматривая «Уолл-стрит джорнэл» и потягивая кофе, который принесла ему жена, прежде чем отправиться в город на утреннее заседание Лиги искусств.

В ту далекую пору глава фирмы «Крайслер» (его тогда лишь недавно назначили президентом) целые дни проводил на заводах, отчасти потому, что захиревшая, утратившая стимул корпорация требовала энергичного руководства, а отчасти потому, что он решил избавиться от ярлыка «бухгалтер», который наклеивали на всякого, добравшегося до высокого поста через финансы, а не через продажу автомобилей или создание их. Фирма «Крайслер» под его руководством пережила и взлеты, и падения. Был шестилетний период, когда она полностью завоевала доверие акционеров; затем зазвенели колокола финансового краха; затем снова – ценой жесткой экономии, огромных усилий и пота – напряжение удалось снять, так что даже нашлись люди, которые утверждали, что компания куда лучше работает в сложные и требующие жесткой экономии времена. Так или иначе, теперь уже никто не считал, что узконосая «пентастар» фирмы «Крайслер» не сумеет удержаться на орбите, – это было немалое достижение, дававшее возможность председателю совета директоров меньше суетиться, больше думать и читать то, что он хочет.

А он читал последние излияния Эмерсона Вэйла, правда, поданные в «Уолл-стрит джорнэл» менее броско, чем в «Детройт фри пресс». Но Вэйл нагонял на него скуку. Он считал, что идеи Вэйла затасканны и неоригинальны, и потому, пробежав глазами статью, стал внимательно изучать спрос и предложения на недвижимость, что для него было куда интереснее. Еще мало кто знал, что за последние несколько лет фирма скупила огромные земельные площади, по сути дела, создав настоящую империю, в результате чего компания не только приобретала более многообразный характер, но через два-три десятка лет могла (во всяком случае, такая у нее была мечта) превратиться из младшего члена Большой тройки в компанию, равную «Дженерал моторс», а то и более крупную.

А пока – и на этот счет председатель совета директоров мог быть абсолютно спокоен – заводы фирмы «Крайслер» в Хэмтрэмке и в других местах непрерывно продолжали выпуск автомобилей.

Словом, Большая тройка в это утро, как и во все другие дни, выдавала с конвейера обычный поток машин, а младшая их сестра, «Америкэн моторс», со своего завода на севере Висконсина вливала в этот общий поток свой маленький ручеек «эмбэсседоров», «хорнетов», «джейвелинов», «гремлинов» и им подобных.

## 2

На сборочном автомобильном заводе, что расположен к северу от шоссе Фишера, заместитель директора – седеющий ветеран автомобилестроения Мэтт Залески – искренне обрадовался, вспомнив, что сегодня среда.

Обрадовался он не потому, что день обещал быть легким, без особых проблем и отчаянной борьбы за выживание, – таких дней у него не бывало. Вечером он, как всегда, поедет, усталый, домой с ощущением, что ему гораздо больше пятидесяти трех лет и что он провел еще один день словно в раскаленной печи. Иной раз Мэтту Залески так хотелось вернуть молодые годы, когда он был полон энергии и еще только начинал работать в автомобильной промышленности или летал на бомбардировщике во время Второй мировой войны. Оглядываясь на прожитые годы, он нередко ловил себя на мысли, что в военное время, хоть он и был в Европе в самой гуще сражений и совершил там немало боевых вылетов, ему все же не доводилось попадать в такие переплеты, как теперь, в мирные времена.

Уже сейчас, за те несколько минут, что он находился в своей застекленной конторке на антресолях сборочного цеха, еще не успев снять пальто, он пробежал глазами бумагу с красной отметиной, лежавшую у него на столе. Это была жалоба профсоюза, которая, если ее быстро и по-деловому не разобрать, может привести к массовому прекращению работы. В лежавшей рядом пачке бумаг наверняка найдется еще немало такого, над чем придется поломать голову: тут будет и нехватка материалов (а всегда чего-то не хватает, каждый день), и претензии контроля к качеству, и поломка машин, а может, и что-нибудь совсем уж непредвиденное, из-за чего может остановиться конвейер и прекратиться выпуск продукции.

Залески с размаху грузно опустился в кресло за серым металлическим столом: он всегда делал все вот так – рывками. Он услышал, как застонало кресло, напоминая о том, что он стал слишком тяжел и что у него появился солидный животик. «Да, – не без стыда подумал Мэтт, – ни за что мне теперь не втиснуться в узкий носовой отсек “Б-17”». Он все надеялся, что тревоги и заботы уберут лишний вес, а на самом деле получалось наоборот: он явно пополнел с тех пор, как умерла Фрида, и по ночам, терзаясь одиночеством, стал заглядывать в холодильник, чтобы чего-нибудь пощипать.

Но по крайней мере сегодня хоть среда.

Начинать надо с главного. Он включил селектор и вызвал заводоуправление, так как его секретарша еще не пришла. Ему ответил табельщик.

– Мне нужны Паркленд и представитель профсоюза, – сказал он. – Разыщите их и попросите побыстрее зайти ко мне.

Паркленда все знали – это мастер. А о том, какой представитель профсоюза потребовался Мэтту Залески, тоже нетрудно было догадаться, поскольку всем уже наверняка известно о докладной с красной отметиной, лежавшей перед ним. На заводе дурные вести разносятся с быстротой пожара.

Нетронутая груда бумаг на столе, за которые ему вскоре предстоит взяться, вернула Залески к мрачным размышлениям о том, сколько разных причин может вызвать остановку конвейера.

А остановка конвейера, прекращение выпуска продукции по любой причине были для Мэтта Залески все равно что нож в спину. Его обязанность, его raison d’être[3] как раз и заключались в том, чтобы обеспечивать бесперебойную работу конвейера, с которого каждую минуту должна сходить готовая машина, и никому нет дела до того, как ему приходится крутиться, нередко чувствуя себя словно жонглер, подбрасывающий одновременно пятнадцать шаров. Начальство не интересуют ни его ухищрения, ни оправдания. Ему подавай лишь одно: квоты, показатели ежедневного выпуска продукции и производственных затрат. И если конвейер останавливался, Залески сразу об этом узнавал. Каждая потерянная минута означала, что завод недодал целый автомобиль и упущенного уже не наверстать. Таким образом, двух- или трехминутный простой обходился в тысячи долларов, при этом жалованье рабочим продолжало идти, как продолжали расти и прочие расходы.

Но по крайней мере сегодня хоть среда.

Щелкнул селектор.

– Они идут, мистер Залески.

Он коротко буркнул что-то в ответ.

Почему Мэтт Залески любил среды, объяснить было просто. Два дня отделяют среду от понедельника и столько же от пятницы.

А понедельники и пятницы на автомобильных заводах из-за прогулов – самые тяжелые для начальства дни. Каждый понедельник куда больше рабочих, чем в любой другой день, не является на работу; а за понедельником по числу прогульщиков следует пятница. Дело в том, что по четвергам обычно выдают жалованье, и многие рабочие предаются трехдневному запою или принимают наркотики, а в понедельник отсыпаются или приходят в себя.

Таким образом, по понедельникам и пятницам все проблемы отступают на второй план, кроме одной, самой главной: как обеспечить выпуск продукции, несмотря на критическую нехватку рабочих. Людей переставляют, точно пешки на шахматной доске. Некоторых перебрасывают с той работы, к которой они привыкли, на ту, которую они раньше никогда не выполняли. Рабочим, обычно завинчивающим гайки на колесах, могут поручить установку передних крыльев, дав перед этим лишь минимальные инструкции, а то и никаких. Даже рабочих без особой квалификации, например занятых погрузкой машин или уборкой помещений или взятых прямо из конторы по найму, могут направить туда, где образуется прорыв. И они иногда быстро осваиваются со своими временными обязанностями, а иногда целую смену пытаются приладить вверх тормашками шланг обогревателя или какую-нибудь другую деталь.

Это, естественно, не может не сказаться на качестве. Поэтому большинство машин, выпущенных в понедельник и пятницу, собраны кое-как, с «запланированными» дефектами, и те, кто в курсе дела, избегают их, как гнилого мяса. Некоторые наиболее крупные оптовики, которым известно это обстоятельство и с которыми фирмы считаются ввиду объема их закупок, обычно требуют для наиболее уважаемых клиентов машины, собранные во вторник, среду или четверг, и сведущие покупатели обращаются именно к таким оптовикам, чтобы получить приличную машину. Сборка автомобилей для служащих компании и их друзей производится только в те же дни.

Дверь конторки, где сидел Залески, резко распахнулась, и в комнату – без стука – вошел Паркленд.

Это был широкоплечий, ширококостный мужчина лет сорока, иными словами, на пятнадцать лет моложе Мэтта Залески. Учись он в колледже, он вполне мог бы быть защитником в футбольной команде, и вид у него был авторитетный в противоположность многим нынешним мастерам на заводе. Сейчас он был явно настроен на боевой лад – точно ждал неприятностей и приготовился встретить их. Лицо его пылало. Под правой скулой, как заметил Залески, темнел синяк.

Решив не обращать внимания на то, что Паркленд вошел без стука, заместитель директора указал ему на кресло.

– Избавь свои ноги от необходимости держать такую махину и поостынь немного.

Некоторое время они в упор смотрели друг на друга поверх письменного стола.

– Я готов выслушать твою версию, – сказал Залески, – но только живо, потому как, судя по этой штуке, – и он постучал пальцем по докладной с красной отметиной, – ты нас всех втравил в такую историю…

– Ни черта я не втравил! – Глаза Паркленда гневно сверкнули, кровь прихлынула к лицу. – Я уволил этого парня, потому что он ударил меня. Больше того: я не намерен отменять свое решение, и если ты человек смелый или справедливый, то лучше поддержи меня.

Мэтт Залески взревел, как бык, чему он научился, разговаривая в цехах.

– Прекрати нести чушь, немедленно! – Не желал он, чтобы кто-то диктовал ему, как себя вести. Но он тотчас взял себя в руки и пробурчал: – Я сказал: поостынь! Когда придет срок, я сам решу, кого поддержать и почему. Так что прекрати нести эту чушь насчет того, кто смелый и кто справедливый. Ясно?

Взгляды их скрестились. Паркленд первый опустил глаза.

– Ну ладно, Фрэнк, – сказал Залески. – Начнем сначала, давай рассказывай все по порядку.

Они с Фрэнком Парклендом давно знали друг друга. У мастера была хорошая репутация, и он обычно был справедлив к рабочим. Только что-то из ряда вон выходящее могло так взбесить его.

– Один из рабочих сошел со своего места, – принялся объяснять Паркленд. – Затягивал болты на рулевой колонке. По-моему, он новенький, вот и закопался, а конвейер-то уходит, вот он и напирал на впереди стоящего. Я велел ему стать на место.

Залески понимающе кивнул. Такое случается нередко. Какой-нибудь рабочий выполняет ту или иную операцию на несколько секунд дольше, чем требуется. В результате по мере того, как машины продвигаются по конвейеру, он все больше выбивается из ритма и вскоре оказывается рядом с другим рабочим, выполняющим другую операцию. Мастер, заметив непорядок, обычно помогает новичку вернуться на место.

– Дальше, дальше!.. – нетерпеливо сказал Залески.

В эту минуту дверь конторки снова распахнулась и вошел представитель профсоюза. Он был маленький, розовощекий, суетливый, в очках с толстыми стеклами. Звали его Иллас; всего несколько месяцев назад он еще сам работал на конвейере.

– Доброе утро, – поздоровался он с Мэттом Залески. Паркленду же только кивнул.

– Мы как раз подбираемся к сути, – заметил Залески, указывая вновь прибывшему на кресло.

– Вы сберегли бы массу времени, если б прочли нашу жалобу, – сказал Иллас.

– Я ее прочел. Но иной раз не мешает выслушать и другую сторону. – И Залески жестом предложил Паркленду продолжать.

– Все, что я сделал, – сказал мастер, – это подозвал другого парня и сказал ему: «Помоги-ка этому малому вернуться на место».

– Ну и врешь! – Профсоюзный босс нахохлился и резко повернулся к Залески. – На самом деле он сказал: «Верни этого сопляка на место!» И сказано это было про нашего черного собрата, которому такое обращение особенно обидно.

– О Господи! – В голосе Паркленда звучали злость и раздражение. – Да неужели ты думаешь, я этого не знаю? Ты что, считаешь, что за время работы здесь я еще не научился не употреблять это слово?

– Но ты же его употребил, верно?

– Возможно, все может быть. Не могу сказать ни да, ни нет, потому что, истинная правда, не помню. Но если даже я так и сказал, то без всякого дурного умысла. Просто с языка сорвалось – и все.

Профсоюзный босс передернул плечами.

– Это ты сейчас мне вкручиваешь.

– Ничего я тебе не вкручиваю, сукин сын!

Иллас поднялся.

– Мистер Залески, я ведь тут нахожусь в официальном качестве – как представитель Объединенного профсоюза автомобилестроительных рабочих. Если со мной будут так разговаривать…

– Больше этого не случится, – сказал заместитель директора. – Будь любезен, сядь-ка, и пока мы будем обсуждать этот вопрос, я бы посоветовал тебе самому не злоупотреблять словом «врешь».

От досады Паркленд изо всей силы ударил кулаком по столу.

– Я же сказал, что ничего я не вкручиваю, и так оно и есть. Да и сам парень не обратил бы на это внимания, если бы вокруг не подняли шум.

– Он, во всяком случае, говорит другое, – вставил Иллас.

– Сейчас, может, и говорит. – Паркленд повернулся к Залески. – Послушай, Мэтт, этот парень – еще совсем ребенок. Чернокожий мальчишка лет семнадцати. Я против него ничего не имею: работает он, правда, медленно, но с делом справляется. У меня братишка ему ровесник. Я когда прихожу домой, всегда спрашиваю: «А где сопляк?» Никому и в голову не приходит на это обижаться. Да и тут все было бы в порядке, не вмешайся тот, другой – Ньюкерк.

– Значит, ты все же признаешь, что употребил слово «сопляк»?

– О’кей, о’кей, употребил, – устало сказал Мэтт Залески. – Давайте все признаем, что так.

Залески старался сдерживаться, как делал всегда, когда на заводе возникали расовые конфликты. Сам он терпеть не мог «черномазых» – эти предубеждения привила ему жизнь в густо населенном поляками пригороде Уайандотта, где он родился. Там поляки смотрели на негров с презрением, считая их людьми ненадежными, и все беспорядки приписывали им. Черные, в свою очередь, ненавидели поляков, и эта застарелая вражда чувствовалась и по сей день в Детройте. Однако Залески вынужден был подавлять свои инстинкты: когда ты командуешь таким заводом, где полно цветных, нельзя выставлять напоказ свои чувства – во всяком случае, часто. Как раз сейчас, после последних слов Илласа, Мэтту Залески очень хотелось сказать: «Ну и что, если он назвал его сопляком? Ну что тут такого особенного? Раз мастер сказал, значит, паршивец должен был вернуться на место». Но Залески понимал, что, скажи он такое, его слова будут тут же повторены и шум поднимется еще больший.

И поэтому он лишь буркнул:

– Важно то, что произошло потом.

– Видишь ли, – сказал Паркленд, – мне и в голову не приходило, что до такого может дойти. Мы ведь почти вернули того парня на место, когда появился этот тяжеловес – Ньюкерк.

– Он тоже наш черный собрат, – вставил Иллас.

– Ньюкерк работал много дальше на конвейере. Он даже и не слышал ничего – кто-то рассказал ему. Он подошел, обозвал меня расистской свиньей и дал затрещину. – Мастер дотронулся до кровоподтека на щеке, которая за то время, что он находился в конторке, заметно распухла.

– А ты его ударил в ответ? – резко спросил Залески.

– Нет.

– Хорошо, что у тебя хоть на это ума хватило.

– Хватило, хватило, – сказал Паркленд. – Я уволил Ньюкерка. Тут же, на месте. Поднять руку на мастера – такое еще никому не сходило.

– Ну, это как сказать, – вмешался Иллас. – Тут многое зависит от обстоятельств. А если человека спровоцировали?

Мэтт Залески почесал затылок – просто удивительно, что при такой работе у него еще не вылезли все волосы. Эту вонючую историю должен был бы расхлебывать Маккернон, директор завода, но его не было. Он находился за десять миль отсюда, в штабе, где проходило сверхсекретное совещание по поводу «Ориона», новой модели, которая вскоре будет запущена в производство. Иногда Мэтту Залески казалось, что Маккернон просто взял и самовольно ушел на пенсию, хотя официально до этого оставалось еще полгода.

И теперь этот «крошка»-завод очутился на попечении Мэтта Залески, и хлопот с ним не оберешься. К тому же Залески знал, что после ухода Маккернона на пенсию его не сделают директором. Его уже вызывали и знакомили с квалификационной картой. Данные на каждого сотрудника записывались в книге с кожаным переплетом, которая всегда лежала на столе вице-президента, занимавшегося вопросами производства. Всякий раз, когда открывалась вакансия или возникала возможность кадровых перемещений, вице-президент листал эту книгу. На странице, отведенной для Мэтта Залески, под его фотографией и краткими биографическими сведениями значилось: «Деловые качества полностью соответствуют занимаемому ныне служебному положению».

Все в компании знали, что эта вроде бы невинная формулировка равносильна тому, что человека «положили на полку». На самом деле она значила: этот человек достиг своего потолка. Он, возможно, всю жизнь просидит на этом месте, но продвижения не получит.

По правилам сотруднику, в чьем личном деле появлялось такое заключение, обязаны были об этом сообщить. Так несколько месяцев назад Мэтту Залески стало известно, что он никогда не поднимется выше заместителя директора. Вначале он был страшно разочарован, но теперь свыкся с этой мыслью и понял, почему ему нечего ждать повышения. Ведь он – старая калоша, один из последних представителей исчезающей породы, которых начальство и советы директоров не желают больше видеть на руководящих постах. Своего нынешнего положения Залески достиг, пройдя весь путь от простого рабочего до заместителя директора завода через все промежуточные стадии – инспектор, мастер, начальник цеха; теперь лишь немногие руководители добивались своего места таким путем. У него не было диплома инженера, поскольку он не окончил школу, когда началась Вторая мировая война. Правда, он получил его после войны – благодаря вечерней школе и кредитам, которые давали бывшим солдатам, а затем, будучи человеком честолюбивым, как большинство людей его поколения, которые вышли живыми из Festung Europa[4] и избегли других опасностей, начал свое восхождение по социальной лестнице. Но, как признавал сам Залески, он потерял слишком много времени и начал слишком поздно. На руководящие посты в автомобильных компаниях – и тогда, и сейчас – ставили людей молодых, способных, которые свеженькими и напористыми попадали прямиком из колледжа в личный кабинет.

Но это еще не причина, чтобы Маккернону, пока еще возглавлявшему завод, устраниться – пусть даже непреднамеренно – от разбирательства возникшего конфликта. И Залески колебался. Он вправе был послать за Маккерноном и мог сделать это немедля – достаточно снять телефонную трубку.

Два соображения удерживали его. Во-первых, как он сам себе признался, гордость: Залески прекрасно понимал, что может справиться с ситуацией не хуже Маккернона. И во-вторых, инстинкт подсказывал ему, что для этого нет времени.

– А чего добивается профсоюз? – внезапно спросил Залески Илласа.

– Ну, я толковал с председателем нашего местного…

– Давай это опустим, – перебил его Залески. – Мы оба прекрасно понимаем, что должна быть отправная точка. Так чего же вы хотите?

– Хорошо, – сказал представитель профсоюза. – Мы категорически требуем выполнения трех пунктов. Во-первых, немедленного восстановления на работе нашего собрата Ньюкерка – с компенсацией за простой. Во-вторых, извинения обоим потерпевшим. И в-третьих, снятия Паркленда с должности мастера.

Паркленд, развалившийся было в кресле, даже привскочил.

– Ей-богу, вы хотите совсем немногого!.. Могу ли я поинтересоваться, – иронически осведомился он, – когда мне извиняться: до увольнения или после?

– Извинение должна принести компания, – сказал Иллас. – А уж хватит ли у тебя порядочности добавить к этому свое собственное – не знаю.

– Да, уж это буду я решать. И пусть никто, затаив дыхание, не стоит и не дожидается.

– Если бы ты в свое время хоть немножечко затаил дыхание и подумал, мы б сейчас не распутывали всей этой истории! – обрезал его Мэтт Залески.

– Неужели ты хочешь сказать, что примешь эти его требования? – зло ткнув в сторону Илласа, спросил мастер.

– Я пока еще ничего не сказал. Я пытаюсь разобраться, а для этого мне нужна дополнительная информация. – Залески протянул руку и, загородив телефон, чтобы он не был виден двум его собеседникам, набрал номер.

Когда в трубке послышался нужный ему голос, Залески спросил:

– Как дела там у вас, внизу?

– Мэтт? – тихо переспросил собеседник.

– Угу…

Помимо голоса, до Залески отчетливо доносился шумовой фон – какофония звуков в цеху. Он всегда поражался, как могут люди целый день существовать в таком грохоте. Он ведь стоял в свое время у конвейера, прежде чем перейти в защищенную от шума конторку, но так и не смог привыкнуть к этому аду.

– Положение прескверное, Мэтт, – сообщил его информатор.

– А что такое?

– Смутьяны совсем разгулялись. Только, пожалуйста, не ссылайся на меня.

– Я никогда этого не делаю, – сказал Залески. – И ты это знаешь.

Он слегка повернулся в кресле и увидел, что оба собеседника внимательно следят за выражением его лица. Они, конечно, могут догадаться, хотя никогда не узнают наверняка, что он разговаривал с черным мастером, Стэном Лэтраппом, одним из полудюжины людей на заводе, которых Мэтт Залески больше всего уважал. Отношения у них были странные, даже парадоксальные, так как вне завода Лэтрапп был активным борцом за права черных, а одно время даже последователем Малкольма Экса[5]. Но на заводе он серьезно относился к своим обязанностям, считая, что в автомобильной промышленности люди его расы могут достичь умом большего, чем с помощью анархии. И вот за это-то Залески, первоначально настроенный против Лэтраппа, и стал его уважать.

Однако в компании – это было скверно при нынешнем состоянии расовых отношений, – к сожалению, было мало мастеров или руководителей из числа черных. Следовало бы предоставить им больше, гораздо больше мест, и все это понимали, однако многие черные рабочие вовсе не хотели занимать ответственные должности, а то и просто боялись из-за молодых анархистов или же не были к таким повышениям готовы. Мэтт Залески в минуты, когда его не одолевали предрассудки, частенько думал, что, если бы большие боссы автомобильной промышленности смотрели, как положено руководителям, хоть немного вперед и еще в 40–50-х годах начали программу обучения черных рабочих, на заводах теперь было бы куда больше Стэнов Лэтраппов. А от такого, как ныне, положения вещей все только проигрывали.

– Что же там замышляют? – спросил в телефон Залески.

– По-моему, прекратить работу.

– Когда?

– Скорей всего с перерыва. Может, и раньше – только едва ли.

Голос мастера звучал так приглушенно, что Мэтту Залески приходилось напрягать слух. Он понимал всю сложность положения Лэтраппа, которое усугублялось тем, что телефон находился рядом с конвейером, где работали люди. Лэтраппа уже и так прозвали «белым ниггером»: среди его черных собратьев были такие, которых возмущало то, что человека их расы поставили на ответственное место, и они вовсе не считали, что не правы. Залески, понимая это, не хотел еще больше осложнять жизнь Стэну Лэтраппу, но еще два-три вопроса должен был ему задать.

– А что, возможна оттяжка? – спросил Залески.

– Да. Смутьяны хотят, чтобы весь завод прекратил работу.

– Агитация идет полным ходом?

– С такой скоростью, словно мы все еще пользуемся телеграфом джунглей.

– А хоть кто-нибудь сказал им, что это противозаконно?

– У вас в запасе есть еще шуточки? – спросил Лэтрапп.

– Нет. – Залески вздохнул. – Так или иначе – спасибо. – И повесил трубку.

Значит, инстинкт не обманул его. Времени терять было нельзя: конфликт с рабочими на расовой почве подобен короткому запальному шнуру. Если смутьянам удастся прекратить работу, пройдет не один день, прежде чем все утрясется и люди вернутся на свои места. Пусть забастовка охватит только черных рабочих, и даже не всех – выпуск продукции все равно может прекратиться. А Мэтт Залески обязан был давать продукцию во что бы то ни стало.

– Не поддавайся на их угрозы, Мэтт! – вдруг взмолился Паркленд, словно прочитав его мысли. – Пусть какие-то люди бросят работу, и у нас будут неприятности. Но за принцип, право же, стоит иной раз постоять, так ведь?

– Иной раз стоит, – сказал Залески. – Не мешает только знать, какой принцип ты отстаиваешь и в подходящий ли момент.

– Справедливость – штука хорошая, – сказал Паркленд, – только она бывает двоякой. – И перегнувшись через стол, он взволнованно заговорил, обращаясь к Мэтту Залески и время от времени поглядывая на представителя профсоюза: – Ладно, допустим, я был жестковат с теми парнями на конвейере, потому что такое уж у меня место. Мастер – он ведь стоит посередке, ему со всех сторон достается. Ты, Мэтт, и твои люди каждый день держите нас за горло, требуете: «Давай, давай больше автомобилей!» А кроме вас, есть еще контроль качества, и он говорит: «То, что вы быстро собираете машины, – это здорово, но надо собирать их лучше». А потом ведь есть рабочие – в том числе Ньюкерк и ребята вроде него, и мастеру со всеми ними надо ладить, да и с профсоюзом тоже ухо держать востро, особенно если шагнешь не так, а бывает, и без всякой причины. Дело это нелегкое, и приходится быть жестким – иначе не проживешь. Но при этом я всегда справедлив. Я ни разу не смотрел на черного рабочего иначе, потому что он – черный: мы ведь не на плантации, и я не надсмотрщик с кнутом. В данном же случае все мое преступление, насколько я понимаю, сводится к тому, что я назвал черного парня сопляком. Я не говорил, чтобы он отправлялся собирать хлопок или чистить ботинки. Я просто помог ему справиться с работой. Больше того, я готов признать, что жалею о том, что обозвал его сопляком, – ей-богу, с языка сорвалось! Но только не насчет Ньюкерка. Если он не будет уволен, если ему сойдет то, что он поднял руку на мастера, можете выбросить белый флаг и распроститься с дисциплиной на заводе. Справедливость требует, чтоб его уволили.

– В том, что ты говоришь, две-три здравые мысли есть, – заметил Залески. По иронии судьбы, Фрэнк Паркленд был действительно всегда справедлив к черным рабочим, он был даже справедливее многих других. – Ну а что ты на это скажешь? – обратился он к Илласу.

Представитель профсоюза посмотрел на него сквозь очки с толстыми стеклами.

– Я ведь уже изложил позицию профсоюза, мистер Залески.

– А если я отвергну твои требования, если я решу поддержать Фрэнка – он ведь говорит, что я должен его поддержать, – что тогда?

– Мы вынуждены будем пойти с нашей жалобой дальше, – сухо сказал Иллас.

– О’кей! – Заместитель директора кивнул. – Это ваше право. Только на всю эту процедуру по разбору жалобы может уйти дней тридцать, а то и больше. Тем временем все продолжают работать.

– Естественно. В коллективном соглашении сказано…

– Можешь мне не говорить, что сказано в коллективном соглашении! – взорвался Залески. – Там сказано, что все продолжают работу, пока идут переговоры. Но уже сейчас многие из твоих людей собираются нарушить контракт и покинуть свое рабочее место.

Иллас впервые выказал смущение.

– Наш профсоюз не одобряет стихийных забастовок.

– Черт тебя побери! Тогда сделай так, чтобы забастовки не было!

– Если вы сдержите слово, я поговорю с людьми.

– Разговоры тут не помогут. Ты это знаешь, и я знаю. – Залески в упор глядел на представителя профсоюза. Розовое лицо Илласа слегка побледнело: он явно был не в восторге от перспективы разговора с некоторыми черными активистами при их нынешнем настроении.

Профсоюз, как отлично понимал Мэтт Залески, в подобного рода ситуациях оказывался в сложном положении. Если он не поддерживал черных, то черные могли обвинить профсоюзных лидеров в расовых предрассудках и в том, что они – «лакеи при начальстве». Однако если профсоюз оказывал им слишком большую поддержку, он мог с точки зрения юридической оказаться в более чем сложном положении, став участником стихийной забастовки. А противозаконные забастовки были анафемой для таких руководителей профсоюза автомобилестроительных рабочих, как Вудкок, Фрейзер, Грейтхауз, Бэннон и другие, создавших себе репутацию людей, которые умеют жестко вести переговоры, но, раз достигнув соглашения, соблюдают его и утрясают разногласия должным путем. Стихийные забастовки расшатывали позицию профсоюза и подрывали его способность добиваться уступок путем переговоров.

– Руководство профсоюза не поблагодарит тебя, если мы не сумеем удержать ситуацию в руках, – продолжал Мэтт Залески. – А добиться этого можно только одним путем: мы должны здесь прийти к соглашению, потом спуститься вниз и объявить о нем.

– Все зависит от того, к какому соглашению мы придем, – сказал Иллас. Но было ясно, что он взвешивает слова Залески.

А Мэтт Залески про себя уже решил, о чем они должны договориться, и знал, что никому из присутствующих это не придется по душе, в том числе и ему самому. Ничего не поделаешь, мрачно думал он, такие уж проклятые наступили времена, что человеку приходится прятать в карман и свою гордость, и убеждения, если он хочет, чтобы завод продолжал работать.

И он решительно объявил:

– Никого не увольняем. Ньюкерк возвращается на свое место, но отныне он будет знать, что руками надо работать, а не махать в воздухе. – Заместитель директора в упор посмотрел на Илласа. – И я хочу, чтоб и ты, и Ньюкерк твердо запомнили, что в следующий раз он вылетает без всяких разговоров. А сейчас, прежде чем он вернется на место, я сам с ним поговорю.

– И ему заплатят за потерянное время? – По лицу профсоюзного босса пробежала победоносная улыбка.

– А он все еще на заводе?

– Да.

Залески помедлил, затем нехотя кивнул.

– О’кей, при условии, что он доработает до конца смены. Но чтоб больше никаких разговоров по поводу замены Фрэнка. – Он повернулся к Паркленду. – Ты же сделаешь то, что мне обещал: поговоришь с парнишкой. Скажи ему, что ты назвал его так по ошибке.

– Иначе говоря, принеси ему извинения, – сказал Иллас.

Фрэнк Паркленд в бешенстве посмотрел на обоих.

– Ну и слизняки же вы оба!

– Полегче! – предупредил его Залески.

– Еще чего – полегче! – Громадина-мастер поднялся на ноги и, возвышаясь над заместителем директора, бросил ему через стол, как плюнул: – Это ты все думаешь – как бы полегче, потому что слишком ты большой трус, чтоб постоять за то, что, ты знаешь, правильно.

– Я не намерен с этим мириться! – весь налившись краской, взревел Залески. – Хватит! Ты меня слышал?

– Слышал. – В голосе и во взгляде Паркленда было презрение. – Но не нравится мне то, что я слышал, и то, что носом чую.

– В таком случае, может, ты хотел бы, чтоб тебя уволили?

– Может быть, – сказал мастер. – Возможно, в другом месте воздух будет почище.

– Нигде он не чище, – буркнул Залески. – Иной раз всюду воняет одинаково.

Вспышка прошла, и Мэтт Залески уже взял себя в руки. Он вовсе не собирался увольнять Паркленда, это было бы совсем уж несправедливо, да и хорошего мастера найти не так-то просто. Сам Паркленд, сколько бы ни грозился, тоже не уйдет, в этом Залески был уверен. Он знал семейные обстоятельства Фрэнка Паркленда, знал, что тот каждую неделю должен приносить домой получку, да и в компании давно работает, а этим не бросаются.

Но на какое-то мгновение слова Паркленда насчет трусости больно уязвили Залески. Ему хотелось крикнуть, что Фрэнку Паркленду было всего десять лет и он был сопливым мальчишкой, когда он, Мэтт Залески, уже летал на бомбардировщиках над Европой, никогда не зная, в какую минуту его может прострочить зенитным огнем, – пуля прошьет фюзеляж, затем войдет ему в живот, или в лицо, или в бедра – и их «Б-17-Ф» камнем полетит вниз с высоты двадцати пяти тысяч футов и, подобно многим машинам Восьмой воздушной армии, сгорит на глазах у товарищей… «Так что дважды подумай, сынок, кого ты обзываешь трусом, и запомни, что это я, а не ты, отвечаю за работу завода, независимо от того, сколько я при этом глотаю желчи!..» Но ничего этого Залески не сказал, понимая: то, о чем он подумал, было давно и уже не имеет никакого отношения к настоящему, идеи и шкала ценностей изменились, встали на голову; а потом трусость – она ведь бывает разная, и, возможно, Фрэнк Паркленд прав или хотя бы частично прав. И недовольный собой, Залески сказал собеседникам:

– Пошли вниз, утрясем это дело.

Они вышли из конторки: впереди – Залески, за ним – профсоюзный босс и позади – мрачный, злой Фрэнк Паркленд. Как только они ступили на металлическую лестницу, которая вела с антресолей вниз, в цех, грохот завода оглушающим водопадом обрушился на них.

Лестница обрывалась в том месте, где отдельные узлы приваривались к раме, на которой монтируется готовый автомобиль. Здесь стоял такой звон, что людям, работавшим в нескольких футах друг от друга, приходилось кричать, чтобы объясниться. Вокруг них – вверх и по сторонам – фейерверком разлетались бело-синие искры. В стрекот сварочных агрегатов и пневматических молотков то и дело врывался свист сжатого воздуха, этой животворной крови силовых механизмов. И в центре всей этой суеты, словно божество, требующее поклонения, – безостановочно, дюйм за дюймом, продвигался конвейер.

Троица шла вдоль конвейера – профсоюзный босс нагнал Мэтта Залески и зашагал рядом с ним. Они продвигались быстрее конвейера и теперь шли мимо уже почти готовых машин. Здесь на каждом шасси был установлен силовой агрегат, шасси скользило дальше, и там на него опускался кузов машины, – сборщики говорят в таких случаях: «Ну, спарились!» Мэтт Залески наметанным глазом окинул конвейер, проверяя, как идут основные моменты операции.

Залески, Иллас и Паркленд шли дальше. Рабочие при их приближении поднимали голову или поворачивались и смотрели на них. Некоторые здоровались, но таких было немного, и Залески отметил, что большинство рабочих – как белые, так и черные – настроены мрачно. В воздухе чувствовалось напряжение, атмосфера была накалена. Так бывает на заводах – иногда без всяких оснований, а иногда по какой-нибудь совсем несущественной причине, словно взрыв где-то назревает и достаточно маленькой трещинки, чтобы пар вырвался наружу. Мэтт Залески знал, что социологи называют это реакцией на противоестественную монотонность.

Профсоюзный босс придал лицу суровое выражение – наверное, чтобы показать, что он лишь по обязанности идет с начальством, но ему это вовсе не по душе.

– Ну как, не скучаешь по конвейеру? – спросил его Залески.

– Нисколько, – сухо ответил Иллас.

Залески не сомневался, что так оно и есть. Посторонние, совершая экскурсию по заводу, часто думают, что рабочие со временем привыкают к шуму, духоте, жаре, к напряженному темпу и бесконечному однообразию работы. Залески не раз слышал, как взрослые посетители говорили пришедшим с ними детям про рабочих, словно про зверей в зоопарке: «Они же привыкли. И обычно довольны своей работой. Они не променяли бы ее ни на что другое».

Ему всякий раз хотелось крикнуть: «Не верьте этому, дети! Это ложь!»

Залески знал – как знают все связанные с автомобильным производством, – что лишь немногие из тех, кто долго проработал на конвейере, согласились бы трудиться так всю жизнь. Обычно они рассматривают свое пребывание там как нечто временное, пока не подвернется что-то получше. Однако для многих, особенно для тех, у кого нет образования, это неосуществимая мечта. И западня захлопывается. Захлопывается на два замка: с одной стороны, рабочий обрастает обязательствами – женится, появляются дети, плата за квартиру, за обстановку, а с другой – в автомобильной промышленности заработки выше, чем где-либо еще.

Но ни высокие заработки, ни довольно значительные дополнительные льготы не способны компенсировать этот безрадостный, бездуховный труд, физически тяжкий и убийственно монотонный – одно и то же час за часом, изо дня в день. Сам характер работы лишает человека гордости за то, что он делает. Рабочий на конвейере никогда ничего не завершает, не ставит точки: он ни разу не собирает автомобиль целиком, а лишь соединяет какие-то его части – там прикрепил металлическую пластину, тут подложил шайбу под болт. Вечно та же пластина, та же шайба, те же болты. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова; при этом условия работы – учитывая грохот и шум – таковы, что исключается какая-либо возможность общения, какой-либо дружеский обмен репликами. По мере того как идут годы, многие хоть и ненавидят свою работу, но смиряются. Есть, правда, такие, которые не выдерживают и сходят с ума. Но любить свою работу никто не любит.

Словом, рабочий на конвейере, будто узник, только и думает о том, как бы вырваться из этого ада. Одной такой возможностью для него является прогул, другой – забастовка. И то и другое вносит разнообразие, нарушает монотонность, а это – главное.

И сейчас заместитель директора понял, что настроение рабочих, возможно, не удастся сломать.

– Помни, – сказал он Илласу, – мы договорились. Я хочу, чтобы ты поставил точку – и быстро. – Представитель профсоюза молчал, и Залески добавил: – Сегодня ты должен бы радоваться. Ты добился того, чего хотел.

– Не всего.

– Главного.

За этими словами скрывалось одно обстоятельство, о котором оба знали: некоторые рабочие, стремясь удрать с конвейера, старались быть избранными на какую-нибудь освобожденную должность в профсоюзе, с тем чтобы со временем занять в нем руководящий пост. Этот путь совсем недавно избрал и сам Иллас. Но, попав на выборную должность в профсоюз, человек становится уже политической фигурой: он ищет переизбрания и в промежутках между выборами вынужден маневрировать как политик, чтобы добиться благорасположения своих избирателей. А избирают профсоюзного деятеля рабочие, вот он и стремится им угодить. Именно этим был сейчас озабочен Иллас.

– Где же этот тип – Ньюкерк? – спросил его Залески.

Они как раз подошли к тому месту конвейера, где утром произошел инцидент.

Иллас кивком указал на открытую площадку, где стояли несколько столов с пластмассовыми крышками и стулья. Здесь рабочие с конвейера завтракали во время перерыва. В стороне были установлены автоматы, отпускавшие кофе, безалкогольные напитки, конфеты. Место это было отделено прочерченной по полу полосой. Сейчас там сидел один-единственный человек – огромный, грузный негр с дымящейся сигаретой в руке – и смотрел на приближавшееся трио.

– Так вот, – обратился Залески к Илласу, – скажи ему, что он может вернуться на свое рабочее место, да не забудь добавить, на каких условиях. Когда закончишь разговор, пусть подойдет ко мне.

– Ладно, – сказал Иллас, шагнул за линию и, улыбаясь, двинулся к столику, за которым сидел великан.

А Фрэнк Паркленд направился прямиком к молодому негру, по-прежнему работавшему на конвейере. И сейчас что-то усиленно ему втолковывал. Тот смущенно слушал, потом робко улыбнулся и кивнул. Мастер тронул парня за плечо и указал на Илласа и Ньюкерка, все еще сидевших на площадке за столиком, пригнувшись друг к другу. Парень снова осклабился. Мастер протянул ему руку; немного помедлив, тот пожал ее. А Мэтт Залески, наблюдая все это, подумал: сумел бы он на месте Паркленда так лихо провести это дело?

– Привет, босс! – донесся до Мэтта голос с другой стороны конвейера. Он обернулся.

Голос принадлежал контролеру по внутренней отделке, человеку небольшого росточка, поразительно похожему на Гитлера и давно работавшему на конвейере. Товарищи, конечно, дали ему кличку Адольф, а тот – как звали его на самом деле, Мэтт так и не вспомнил, – словно желая подчеркнуть сходство, даже прикрывал прядью волос один глаз.

– Привет, Адольф! – Мэтт перелез на другую сторону конвейера, осторожно пробравшись между желтой машиной с откидным верхом и серо-зеленым седаном. – Ну, как сегодня кузова – на уровне?

– Бывало и хуже, босс… Помните игры на первенство мира?

– Лучше и не вспоминать.

Игры на первенство мира, как и начало охотничьего сезона в Мичигане, были событиями, которых автомобилестроители страшились больше всего. В эти периоды прогулы достигали апогея – даже мастера и начальники цехов не составляли исключения. Качество резко падало, а когда шли игры на мировое первенство, дело осложнялось еще и тем, что рабочие куда больше внимания уделяли карманным приемникам, чем своей работе. Мэтт Залески помнил, как в 68-м году, во время игр на первенство, которое выиграли «Детройтские тигры», он мрачно признался своей жене Фриде – это было за год до ее смерти: «Я бы не пожелал даже врагу своему купить собранную сегодня машину».

– Во всяком случае, с этим заказным все в порядке. – И Адольф (или как там его звали) на секунду вскочил в серо-зеленый седан и тут же из него выскочил. За седаном шла ярко-оранжевая спортивная машина с белыми сиденьями. – Наверняка для блондинки. Я бы не возражал с ней прокатиться, – хихикнул Адольф из машины.

– Я смотрю, ты и так достаточно катаешься, – крикнул ему Мэтт Залески.

– Ну а после того, как с ней прокачусь, придется меня оттуда силком вытаскивать. – Контролер выскочил из машины, похлопывая себя по ляжкам и осклабясь: юмор на заводе был весьма примитивным.

Заместитель директора усмехнулся в тон ему, понимая, что рабочему за восьмичасовую смену не так уж часто удается с кем-нибудь словом перекинуться.

Адольф тем временем нырнул уже в другую машину. Залески был, конечно, прав, заметив, что контролер достаточно катается, – недаром эту работу поручают людям, уже поднаторевшим на конвейере. Однако платят за нее столько же, сколько и всем, и авторитета это человеку не прибавляет, а свои отрицательные стороны имеет. Если контролер – человек добросовестный и делает замечание по поводу плохо выполненной работы, он вызывает злость у других рабочих, и они уж найдут способ осложнить ему жизнь. Да и мастера тоже косо смотрят на излишне старательного контролера, ревниво относясь ко всему, что входит в сферу их компетенции. На мастеров давит начальство – в том числе и Мэтт Залески, – требуя, чтобы они выдавали положенную продукцию, и мастера склонны – да часто так и поступают – игнорировать замечания контролеров. Мастер обычно бросает классическую фразу: «Да пропусти ты», – и не отвечающая стандартам деталь или машина движется дальше по конвейеру; иной раз ее выловит контроль, отвечающий за качество, а чаще всего – нет.

Залески заметил, что представитель профсоюза и Ньюкерк встали из-за стола.

Он перевел взгляд на конвейер, и внимание его почему-то снова привлек серо-зеленый седан. Он решил перед уходом из цеха повнимательнее обследовать эту машину.

Посмотрев вдоль конвейера, он заметил, что Фрэнк Паркленд стоит неподалеку от своей конторки: по всей вероятности, он решил, что уже сыграл свою роль в разрешении конфликта, и вернулся к работе. «Что ж, – подумал Залески, – наверное, мастер прав, только теперь ему труднее будет поддерживать дисциплину. А черт, у каждого свои проблемы! И пусть Паркленд сам решает свои».

Залески перешел на другую сторону конвейера и увидел, что Ньюкерк и представитель профсоюза идут к нему. Черный рабочий шел не спеша – сейчас он казался еще больше, чем когда сидел за столиком. Лицо у него было широкое, с крупными чертами – под стать всей фигуре; губы растягивала ухмылка.

– Я сообщил брату Ньюкерку об отмене увольнения, которой я добился для него, – сказал Иллас. – Он согласен вернуться на работу при условии, что ему заплатят за простой.

Заместитель директора кивнул: ему не хотелось лишать Илласа лавров, и если он желает небольшое недоразумение превратить в Битву за Перевал – что ж, пусть, Залески не станет возражать.

– Только ухмылку эту я бы попросил убрать, – сказал он резко, обращаясь к Ньюкерку. – Повода для веселья я тут не вижу. – И добавил, обращаясь к Илласу: – Ты ему сказал, что в следующий раз дело обернется для него куда печальнее?

– Он все мне сказал, – заявил Ньюкерк. – Не сомневайтесь, больше такое не случится, если не будет повода.

– Что-то ты больно хорохоришься, – сказал Залески. – Ведь тебя только что чуть не выгнали.

– Откуда вы взяли, что я хорохорюсь, мистер? Возмущен я – вот что! Этого вам – никому из вас – никогда не понять.

– Я могу, черт побери, тоже возмутиться – и крепко, когда на заводе беспорядки, от которых страдает работа! – огрызнулся Залески.

– Нет, так возмутиться, чтоб душу жгло, вы не можете. Чтоб ярость кипела…

– Знаешь, лучше ты меня не доводи. А то худо будет.

Черный рабочий только покачал головой. Для такого большого человека голос и движения у него были удивительно мягкие, только глаза горели ярким серо-зеленым огнем.

– Вы же не черный, откуда вам знать, какая бывает ярость, какое бывает возмущение… С самого рождения в тебе точно миллион булавок сидит, и, когда какой-нибудь белый назовет тебя «сопляком», к этому миллиону еще одна булавка прибавится.

– Ну ладно, ладно, – вмешался профсоюзный босс. – Мы ведь уже договорились. И нечего начинать все сначала.

– А ты заткнись! – рявкнул на него Ньюкерк. Глаза его с вызовом смотрели на заместителя директора.

А Мэтт Залески, кстати не впервые, подумал: «Неужто наш мир совсем обезумел?» Для таких, как Ньюкерк, да и для миллионов других, включая его собственную дочь Барбару, все, что прежде имело значение, – такие понятия, как власть, порядок, уважение, высокие моральные качества, – все это просто перестало существовать. А наглость, которую он уловил сейчас во взгляде и в тоне Ньюкерка, стала нормой поведения. Да и употребленные Ньюкерком слова – «ярость», «так возмутиться, чтоб душу жгло» – стали расхожими клише наряду с сотнями других выражений вроде: «пропасть между поколениями», «до чертиков взвинченный», «распоясавшийся», «заведенный». Большинства этих словечек Мэтт Залески не понимал и чем чаще с ними сталкивался, тем меньше хотел понимать. Все эти новшества, которые превращали Мэтта в человека отсталого и которых он не в состоянии был постичь, принижали его, создавали гнетущее настроение.

Как ни странно, он поставил сейчас на одну доску этого черного великана и свою прелестную двадцатидевятилетнюю высокообразованную дочь Барбару. Будь Барбара здесь, она не раздумывая, безусловно стала бы на сторону Ньюкерка, а не отца. Господи, как бы ему хотелось хоть немного быть в чем-то уверенным!

А он вовсе не был уверен, что справился как надо с создавшимся положением, и, хотя было еще раннее утро, вдруг почувствовал, что страшно устал.

– Отправляйся на свое место! – внезапно сказал он Ньюкерку.

Как только Ньюкерк отошел, Иллас сказал:

– Забастовки не будет. Людей уже оповещают, что она отменяется.

– Мне что, надо сказать «спасибо»? – ядовито спросил Залески. – Поблагодарить вас за то, что меня не прикончили?

Профсоюзный босс пожал плечами и направился к выходу.

А Залески вспомнил про заинтриговавший его серо-зеленый седан – машина уже продвинулась далеко вперед по конвейеру. Но он быстро нагнал ее.

Он проверил документацию, в том числе графики сборки, висевшие в картонной папке спереди на облицовке. Как он и ожидал, это оказалась не просто заказная машина, а машина «для приятеля мастера».

Тут уж все было совсем особое. И делалось это скрытно на любом заводе, причем такая машина обходилась по крайней мере в несколько лишних сотен долларов. Мэтт Залески, обладавший способностью откладывать в уме крохи разных сведений и потом соединять их, сразу смекнул, для кого предназначается серо-зеленый седан.

Машину готовили для представителя компании по связи с общественностью. По официальным документам заказана была стандартная машина, почти без «добавок», а седан, как обычно выражались на автомобильном заводе, был ими просто напичкан. Даже при самом поверхностном осмотре Залески обнаружил роскошный руль, многослойные белые шины, изящные колесные диски, светозащитное лобовое стекло, стереофонический магнитофон – ничего этого в спецификации, которую он держал в руке, не значилось. Похоже также, что машину покрывали двойным слоем краски, что, естественно, делало ее более долговечной. Это-то обстоятельство и привлекло внимание Залески.

Объяснение почти наверняка крылось и в некоторых известных Мэтту Залески обстоятельствах. Две недели назад один старший мастер выдавал свою дочь замуж. И этот самый представитель завода по связи с общественностью разрекламировал состоявшееся бракосочетание, поместив фотографии в детройтских и пригородных газетах. Отец невесты был в полном восторге – об этом говорили все на заводе.

Остальное было ясно без слов.

Представитель завода по связи с общественностью без труда заранее узнает, в какой день будет готова его машина. И затем позвонит «приятелю мастера», который устроил, чтобы к серо-зеленому седану отнеслись на конвейере с особым вниманием.

Мэтт Залески знал, как ему следует поступить. Надо послать за мастером, проверить свои подозрения, а потом написать докладную директору завода Маккернону, которому останется лишь принять по ней решение. Тогда все силы ада будут выпущены наружу, и скандал разрастется, захватит – поскольку в нем замешан представитель по связи с общественностью – даже начальство.

Поэтому Мэтт Залески знал, что никакой докладной он не напишет.

У него и без того хватает проблем. Взять хотя бы эту историю с Парклендом – Ньюкерком – Илласом, да и в его стеклянной клетке наверняка скопилось уже немало дел, помимо тех бумаг, что еще утром лежали на столе. А он знал, что не просмотрел пока ни одной.

Тут Мэтт Залески вспомнил о выступлении Эмерсона Вэйла, этого круглого идиота, которое он слышал в машине по радио, когда около часа назад ехал из Ройял-Оук к себе на завод. Вэйл снова взял на мушку автомобильную промышленность. С каким бы удовольствием Мэтт поставил его на несколько деньков у конвейера поработать в самом горячем месте, и пусть бы сукин сын на себе узнал, что это такое – скольких усилий, огорчений, компромиссов, человеческой усталости требуется, чтобы построить один автомобиль!

И Мэтт Залески, махнув рукой на серо-зеленый седан, пошел прочь. Когда руководишь таким заводом, надо на какие-то вещи закрывать глаза, и это был как раз тот самый случай.

Одно утешение, что сегодня – среда.

## 3

В 7.30 утра десятки тысяч людей в Большом Детройте трудились уже не один час, тогда как другие – либо по прихоти, либо в силу характера их работы – еще спали.

Среди тех, кто в это время еще спал, была Эрика Трентон.

Она лежала в широкой французской кровати меж атласных простыней, скользивших по ее упругому молодому телу, и то просыпалась, то снова погружалась в сладкую дремоту, не собираясь вставать еще по крайней мере часок-другой.

Ей снилось, что рядом с ней лежит мужчина – не какой-то определенный, а смутно вырисовывающаяся фигура, – и он ласкает ее, тогда как собственный муж не прикасался к ней уже недели три, а то и месяц.

Мягко покачиваясь на волнах сна между дремой и бдением, Эрика все же сознавала, что не всегда ей удавалось так долго спать. На Багамских островах, где она родилась и жила до того, как пять лет назад вышла замуж за Адама, она часто вставала до зари и помогала отцу столкнуть в воду шлюпку, а потом следила за мотором, в то время как отец ловил рыбу на блесну и солнце вставало. Отец любил свежую рыбу на завтрак, и Эрика в последние годы жизни дома жарила ее, когда они возвращались с уловом.

Следуя уже сложившейся привычке, она и в Детройте сначала поднималась одновременно с Адамом и готовила завтрак, который они вместе ели; он ел всегда жадно и громко нахваливал Эрику, обладавшую природным даром вкусно готовить даже простейшие блюда. Эрика сама пожелала, чтобы у них не было живущей служанки, и была вечно занята, тем более что сыновья Адама, двойняшки Грег и Кэрк, учившиеся неподалеку в подготовительной школе, на конец недели и на каникулы обычно приезжали домой.

В ту пору она еще не была уверена, как ее примут мальчики: Адам развелся с их матерью всего за несколько месяцев до того, как встретил Эрику и начался их стремительный, молниеносный роман. Однако и Грег, и Кэрк сразу приняли новую жену отца – даже с радостью, поскольку в предшествовавшие годы почти не видели родителей: Адам был с головой поглощен работой, а мать мальчиков, Фрэнсина, часто уезжала за границу, да и теперь продолжала подолгу там жить. К тому же по возрасту Эрика не так далеко ушла от мальчиков. Ей тогда только что исполнился двадцать один год; Адам был на восемнадцать лет старше ее, однако разница в возрасте между ними не чувствовалась. Их, естественно, разделяли все те же восемнадцать лет, только теперь – через пять лет – разница в возрасте стала казаться почему-то большей.

Объяснялось это явно тем, что вначале обоими владела всепожирающая страсть. Впервые они познали любовь на залитом лунным светом багамском пляже. Эрика до сих пор помнила теплую, напоенную ароматом жасмина ночь, белый песок, мягко плещущие волны, шуршащие под ветерком пальмы, звуки музыки, плывущей с корабля на якоре в Нассау. Они с Адамом были знакомы тогда всего несколько дней. Адам приехал проветриться после развода к друзьям в Лифорд-Кэй, и они познакомили его с Эрикой в Нассау, в ночном кабаре «Чарли Чарлиз». Адам провел с Эрикой весь следующий день – и все остальные тоже.

В ту ночь они не впервые были на пляже. Но раньше Эрика противилась близости, а тогда поняла, что не может больше противостоять, и лишь прошептала: «Я боюсь забеременеть».

А он прошептал в ответ: «Ты выйдешь за меня замуж. Так что это не имеет значения».

Но она так и не забеременела, хотя потом не раз этого хотела.

Когда они через месяц поженились, их тянуло друг к другу и ночью, и по пробуждении – утром. Даже когда они переехали в Детройт, этот ритуал продолжался, несмотря на то что Адаму приходилось рано вставать, таков уж, как довольно быстро обнаружила Эрика, был распорядок дня человека, занимающего руководящий пост в автомобильной промышленности.

Но по мере того как шли месяцы – а потом и годы, – страсть Адама стала изнашиваться. Эрика и сама понимала, что ни он, ни она не сумеют удержать пылкость чувств, но она никак не ожидала, что охлаждение произойдет столь быстро и будет таким бесповоротным. Она ощутила это особенно остро еще потому, что и другие ее обязанности поубавились: Грег и Кэрк теперь редко приезжали домой, так как оба после мичиганской школы поступили в высшие учебные заведения: Грег – в Колумбийский университет, где он намеревался изучать медицину, а Кэрк – в университет штата Оклахома, где хотел заняться журналистикой.

А она все качалась на волнах… Все еще была между сном и бдением.

В доме, расположенном близ озера Куортон, в северном предместье Бирмингема, царила тишина. Адам давно уехал. Как почти все ответственные работники автомобильной промышленности, он в половине восьмого уже сидел за своим столом в надежде успеть поработать часок до прихода секретарей. Утром Адам, по обыкновению, делал гимнастику, минут десять бегал по улице, потом принимал душ и сам себе готовил завтрак. Эрика перестала этим заниматься после того, как Адам откровенно сказал ей, что еда отнимает у него слишком много времени, – теперь он вечно спешил и глотал все подряд, без разбора, не позволяя себе расслабиться и хотя бы эти четверть часа отдохнуть в ее обществе. И вот как-то утром он ей просто сказал: «Дружок, не надо вставать. Я сам себе приготовлю завтрак». И приготовил, приготовил и на другой день, и во все последующие дни – так оно и пошло, хотя Эрике и неприятно было сознавать, что по утрам она больше не нужна Адаму, что ее изобретательные меню на завтрак, весело накрытый стол и само присутствие скорее раздражают его, чем доставляют удовольствие.

Эрике становилось труднее и труднее мириться с тем, что Адама все меньше интересовали домашние дела и все больше захлестывала работа. В то же время он был на редкость внимателен к ней. Стоило зазвонить будильнику, как Адам тотчас его выключал, чтобы не разбудить Эрику, и немедля вылезал из постели, хотя еще совсем недавно, проснувшись, они инстинктивно тянулись друг к другу, находя в лихорадочно быстрых объятиях даже больше удовлетворения, чем ночью. И пока Эрика еще лежала, стараясь дышать ровнее, чтобы унять бешеное биение сердца, Адам, вылезая из постели, шептал: «Ну можно ли лучше начать день?»

Но теперь все это было в прошлом. Они никогда уже по утрам не искали близости и редко – по ночам. В любом случае утром они были как чужие. Адам быстро просыпался, стремительно следовал раз навсегда заведенной рутине и – исчезал.

Сегодня утром, услышав, как Адам ходит внизу, Эрика подумала было нарушить установившийся порядок и присоединиться к нему. Но ведь главное для него – скорость: быстрее двигаться и создавать быстроходные машины, для производства которых и существовала его группа планирования, – последним ее детищем был «Орион», который скоро рассекретят. К тому же человек, столь способный, как Адам, может приготовить себе завтрак так же быстро, как это делает Эрика, – он даже может приготовить его, если потребуется, для полудюжины человек, а такое бывало. Тем не менее Эрика все раздумывала, не встать ли и не выйти ли к нему, когда услышала, как взревел мотор и Адам умчался на своей машине. Значит – опоздала.

Куда исчезли все цветы? Куда девались любовь, жизнь, идеальная пара – Адам и Эрика Трентон, молодые, еще совсем недавно влюбленные друг в друга? Куда, куда?..

И Эрика заснула.

Когда она проснулась, дело уже шло к полудню, и водянистое осеннее солнце светило сквозь прорези в жалюзи на веранде.

Снизу доносились постукивание и гул пылесоса – Эрика с облегчением подумала: значит, миссис Гуч, приходившая убирать дом дважды в неделю, уже за работой и она, Эрика, свободна. Можно будет не заниматься домом, хотя последнее время она вообще уделяла ему куда меньше внимания.

У постели лежала утренняя газета. Должно быть, Адам оставил – такое с ним случалось. Взбив повыше подушки, Эрика села в постели – ее длинные светлые волосы тотчас рассыпались по плечам – и развернула газету.

Значительное место на первой полосе было отведено нападкам Эмерсона Вэйла на автопромышленность. Эрика наскоро пробежала глазами почти весь очерк – он не заинтересовал ее, хотя порою у нее самой возникало желание напуститься на автомобильную промышленность. Она никогда не увлекалась автомобилями – даже когда переехала в Детройт, – хоть и очень старалась ради Адама. Ее даже возмущало то, что столь многие автомобилестроители с головой погружаются в свою работу, не оставляя времени ни на что другое. Отец Эрики, старший пилот на одной из воздушных трасс, был знатоком своего дела, но, выйдя из кабины самолета и направляясь домой, все служебные заботы оставлял позади. Его жизненные интересы были сосредоточены вокруг семьи, а потом еще – порыбачить, смастерить что-нибудь из дерева, почитать, поиграть на гитаре, порой просто посидеть на солнышке. Эрика знала, что даже сейчас ее отец и мать проводят гораздо больше времени вместе, чем они с Адамом.

Когда она вдруг объявила о своем намерении выйти замуж за Адама, отец сказал ей: «Ты – сама себе хозяйка и всегда поступала, как хотела. Так что возражать против твоего намерения я не стану, а если бы даже и стал, это ничего бы не изменило, поэтому лучше уж выходи замуж с моего благословения, чем без него. А со временем, может, я привыкну к тому, что у меня зять почти одних со мной лет. Человек он вроде порядочный, мне он нравится. Но об одном я хочу тебя предупредить: он честолюбив, а что такое честолюбие – особенно там, в Детройте, – ты еще не знаешь. И если у вас жизнь не заладится, так по этой причине». Эрика порой думала: до чего же наблюдателен – и до чего прав – был отец!

Мысли Эрики вернулись к газете и Эмерсону Вэйлу, смотревшему на нее, осклабясь, с фотографии над статьей в две колонки. Интересно, каков этот молодой критик автомобильной промышленности в постели, подумала она и решила: скорее всего никуда не годится. Она слышала, что в его жизни не было женщин – как, впрочем, и мужчин, – хотя ему и пытались приклеить ярлык гомосексуалиста. Просто слишком много стало усталых, истрепанных мужчин. Она небрежно перевернула страницу.

Ничего такого, что удержало бы ее интерес, не было, начиная с международных событий – в мире происходили те же катавасии, что и всегда, – и кончая разделом светской хроники, где мелькали привычные фамилии автомобильных боссов: Форды принимали итальянскую принцессу, Роши были в Нью-Йорке, Таунсенды присутствовали на симфоническом концерте, а Чейпины охотились на уток в Северной Дакоте. На следующей странице Эрика задержалась взглядом на колонке, подписанной «Энн Лэндерс», и тут же стала мысленно составлять письмо к ней: «Моя проблема, Энн, – обычная проблема замужней женщины. По этому поводу много шутят, но шутки выдумывают люди, с которыми ничего подобного не происходит. А истина чрезвычайно проста: говоря откровенно, мне просто не хватает мужского внимания… Уже давно между мной и мужем ничего нет…»

Нетерпеливо, со злостью Эрика скомкала газету и отбросила одеяло. Выскользнув из постели и подойдя к окну, она резко дернула за шнур – комнату залил дневной свет. Затем она поискала глазами сумку из коричневой крокодиловой кожи, с которой выходила накануне, – сумка лежала на туалетном столике. Эрика порылась в ней, нашла маленькую кожаную книжечку и, листая странички, направилась к телефону, стоявшему у кровати с той стороны, где спал Адам.

Она не раздумывая быстро набрала номер. Руки у нее дрожали, и она положила книжечку на кровать рядом с собой. Женский голос произнес:

– «Детройтские подшипники и автодетали».

Эрика назвала имя, записанное у нее в книжке такими каракулями, что только она могла их разобрать.

– В каком отделе он работает?

– По-моему, в отделе сбыта.

– Одну минутку.

До Эрики доносился гул пылесоса. Пока он гудит, она могла быть уверена, что миссис Гуч не подслушивает.

В трубке раздался щелчок и послышался другой голос, но не тот, который ей был нужен. Эрика повторила имя нужного ей человека.

– Да, такой тут есть.

Она услышала, как он крикнул:

– Олли!

Затем другой голос:

– Я взял трубку. – И уже гораздо отчетливее: – Алло!

– Это Эрика. – И уже менее уверенно добавила: – Вы, наверное, помните… мы встречались…

– Конечно, конечно, помню. Вы откуда говорите?

– Из дому.

– Дайте ваш номер.

Она сказала.

– Повесьте трубку. Я сейчас перезвоню.

Эрика ждала и нервничала, не в силах решить, стоит ли вообще снимать трубку, но, когда раздался звонок, она тотчас ее взяла.

– Привет, детка!

– Здравствуйте, – сказала Эрика.

– Для особых разговоров нужен и особый телефон.

– Я понимаю.

– Давненько мы не видались.

– Да. Давно.

Молчание.

– А ты зачем позвонила мне, детка?

– Ну, я подумала… что мы могли бы встретиться.

– Для чего?

– Может, пошли бы вместе чего-нибудь выпить.

– Мы уже в прошлый раз пили. Помнишь? Весь день тогда проторчали в этом чертовом баре в гостинице на шоссе Куинс.

– Я знаю, но…

– И в позапрошлый раз тоже.

– Но ведь тогда мы только в первый раз встретились.

– О’кей, не будем считать тот первый раз. Дамочка раскладывает пасьянс, как считает нужным, – это ее дело. Но уж на второй-то раз мужик рассчитывает добиться чего-то, а не торчать весь день в обжираловке. Потому-то я и спрашиваю: что у тебя на уме?

– Я думала… если б мы встретились, я бы объяснила…

– Не выйдет.

Она опустила руку, державшую трубку. Да что же это она делает, как можно даже говорить с таким… Есть же другие мужчины. Но где?..

В мембране заскрипело:

– Ты еще тут, детка?

Она поднесла к уху трубку.

– Да.

– Послушай, раз ты молчишь, я тебя сам спрошу: ты хочешь, чтоб я переспал с тобой?

Эрика чуть не расплакалась от унижения – она была сама себе противна.

– Да, – сказала она. – Да, этого я и хочу.

– Значит, на этот раз ты уверена. Больше меня не надуешь?

Великий Боже! Он что же, хочет, чтоб она дала ему расписку? Она подумала: «Неужели женщины доходят до такого отчаяния, что способны простить подобную грубость?» Видимо, да.

– Уверена, что нет, – сказала Эрика.

– Блестяще, детка! А что, если мы с тобой сговоримся на будущую среду?

– Я думала… может быть, раньше. – Ведь до среды еще целая неделя.

– К сожалению, детка, не выйдет. Через час уезжаю в командировку. В Кливленд на пять дней… – Он хрюкнул. – Надо ведь, чтоб и огайские девочки не скучали.

Эрика принужденно рассмеялась:

– А у вас действительно широкий диапазон действий.

– Еще какой – ты удивишься, когда узнаешь.

Она пожала плечами и мысленно ответила: «Нет, не удивлюсь. Больше я уже ничему не удивлюсь».

– Я позвоню тебе сразу, как вернусь. А ты не остывай, пока меня не будет. – Снова пауза. И потом: – В среду-то ты будешь в порядке? Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Конечно. Неужели вы думаете, я такая дура, что не подумала об этом? – не выдержала Эрика.

– Ты и представить себе не можешь, сколько женщин об этом не думают.

Эрика слушала его так, словно все, что он говорил, относилось не к ней. «Неужели он никогда не пытался сказать женщине что-то приятное, а не мерзость?» – думала она.

– Мне пора, детка! Назад, в соляные копи! Надо денежки зарабатывать!

– Прощайте, – сказала Эрика.

– До скорого.

Она повесила трубку и, закрыв лицо руками, горько заплакала – плакала она долго, молча; по длинным пальцам ручейками стекали слезы.

Позже, споласкивая в ванной лицо и гримируясь, чтобы не так заметны были следы слез, Эрика продолжала размышлять: «Должен же быть какой-то выход».

Вовсе не обязательно встречаться с ним через неделю. Адам, хоть ничего и не знает, все это может поломать.

Достаточно, чтобы в течение этих семи ночей он был хоть однажды с ней близок, и она устоит перед соблазном, потом заставит свою плоть слушать голос разума. Ведь ей хотелось лишь, чтобы ее любили, чтобы она была нужна и чтобы могла в ответ дарить любовь, – к большему она никогда не стремилась. Она ведь все еще любила Адама. И, закрыв глаза, Эрика принялась вспоминать, как они впервые предались любви, как она тогда была нужна ему.

И Эрика решила, что поможет Адаму. Сегодня ночью – да и в другие ночи, если потребуется, – она все сделает, чтобы его потянуло к ней: вымоет голову, чтобы от волос хорошо пахло, надушится особыми манящими духами, наденет прозрачную ночную сорочку… Стой-ка! Она купит себе новую ночную сорочку – сегодня, тотчас же… в Бирмингеме.

И она принялась поспешно одеваться.

## 4

В красивом сером административном здании, где вполне мог бы располагаться сенат какого-нибудь штата, еще царила тишина, когда Адам Трентон подкатил к нему с улицы на своей кремовой спортивной машине и съехал в подземный гараж. Он круто развернулся, так что взвизгнули шины, поставил машину в свой бокс и, изогнув длинное тело, вылез из-за руля, оставив ключи в зажигании. От вчерашнего дождя на новеньком лаке машины остались пятна, – ее, как всегда, вымоют, заправят и при необходимости произведут мелкий ремонт.

Высшему начальству – в счет дополнительных льгот – каждые полгода полагалась новая машина по выбору, со всеми новинками, какие пожелает будущий владелец, плюс бесплатное горючее и техобслуживание. В зависимости от компании, в которой человек работал, он брал себе одну из люксовых моделей – «крайслер импириэл», «линкольн», «кадиллак». Лишь немногие вроде Адама предпочитали легкие спортивные машины с мощным двигателем.

Адам пошел по черному натертому полу гаража, безукоризненно чистому и сверкающему. Шаги его гулко зазвучали под сводами.

Посторонний наблюдатель увидел бы перед собой высокого, стройного, атлетически сложенного мужчину лет сорока двух, в сером костюме, с удлиненной, чуть наклоненной вперед головой, словно она тянула все тело. Теперь Адам Трентон одевался строже, чем в былые дни, но по-прежнему производил впечатление человека, следящего за модой и предпочитающего яркие тона. У него было живое, с правильными чертами лицо, синие глаза и прямой жесткий рот, чуть подрагивавший в усмешке, – в общем и целом Адам производил впечатление человека сильного, прямого и честного. Впечатление это подтверждалось и его манерой говорить – открыто, напрямик, что часто обезоруживало собеседника: эту тактику он намеренно применял. Шагал он уверенно, твердо, как человек, который знает, куда идет.

В руках у Адама Трентона был символ его высокого положения – чемоданчик, полный бумаг. Он принес их с собой накануне и просидел над ними дома после ужина до самого сна.

Среди нескольких стоявших в гараже машин Адам заметил два лимузина в отведенном для вице-президентов ряду, близ специального лифта, который поднимал прямо на пятнадцатый этаж, где были расположены кабинеты руководящего состава компании. Ближайший к лифту бокс предназначался для машины председателя совета директоров, рядом с ним – для президента компании, за ними располагались машины вице-президентов по степени старшинства. Место, отведенное для машины, соответствовало положению, которое ее владелец занимал в компании. Чем выше его ранг, тем меньшее расстояние он должен был преодолевать от машины до письменного стола.

Один из лимузинов принадлежал шефу Адама – вице-президенту, ведавшему модернизацией продукции, другой – вице-президенту по связи с общественностью.

Адам направился к небольшой лестнице, взбежал по ней, перешагивая через ступеньку, вошел в главный вестибюль и, подойдя к лифту для обычных служащих, нажал на кнопку десятого этажа. Он нетерпеливо ждал, пока сработает электронный механизм, и, как только лифт рванулся вверх, почувствовал неудержимое желание поскорее приняться за работу, которое обычно охватывало его перед началом нового трудового дня. Как почти все эти два года, главное место в его мыслях занимал «Орион». Будучи в общем-то человеком совершенно здоровым, Адам в последнее время, хоть это и было глупо, нелогично, никак не мог расслабиться, сбросить с себя нервное напряжение. Вот и сейчас он достал из внутреннего кармана зеленую с черным капсулу, сунул ее в рот и проглотил.

Из лифта Адам направился по тихому, безлюдному коридору, где еще целый час будет пусто, в свой кабинет, расположенный в углу здания, – тоже признак занимаемого им положения, которое лишь немногим уступало рангу вице-президента, что, впрочем, явствовало и из того, где стояла его машина.

Войдя в приемную перед кабинетом, он сразу увидел гору корреспонденции, возвышавшуюся на столе секретарши. Было время, когда Адам, увидев почту, останавливался и перебирал конверты в поисках чего-нибудь интересненького, но он давно уже расстался с этой привычкой – слишком ценил он свое время, чтобы тратить его на такие пустяки. Хорошая секретарша, заявил однажды в присутствии Адама президент компании, обязана «отсеивать из почты всю муть», чтобы она не попадала на стол начальнику. Она первой должна просматривать все бумаги и решать, что следует переслать в другое место, чтобы начальник мог заниматься разработкой важнейших решений и идей, а не загружал себя мелочами, с которыми вполне могут справиться люди, стоящие на низших ступенях.

Таким образом, лишь немногие из тысяч писем, которые владельцы машин ежегодно адресуют руководителям автомобильных компаний, достигают адресатов. Все письма просматриваются сначала секретаршами, затем отсылаются в отделы, где их разбирают в установленном порядке. Время от времени жалобы и предложения, поступившие в течение года, суммируются и изучаются, но ни один из руководителей автопромышленности не в состоянии был бы познакомиться с каждой из них в отдельности и при этом заниматься своей работой. По назначению попадали лишь те письма, которые ловкий корреспондент адресовал тому или иному руководителю на домашний адрес, что нетрудно сделать, поскольку почти все адреса значатся в «Справочнике именитых горожан», имеющемся в библиотеках. Тогда уж тот, кому письмо адресовано, или его жена прочтут его, и, если оно содержит интересные факты, делу будет дан ход.

Войдя к себе в кабинет, Адам Трентон сразу увидел оранжевый глазок селектора. Это означало, что ему уже звонил вице-президент по модернизации продукции. Адам нажал на кнопку над горящей лампочкой и стал ждать.

Из селектора раздался металлический голос:

– С чем связана сегодняшняя задержка? Авария на шоссе или проспать изволили?

Адам рассмеялся, но невольно взглянул на стенные часы – они показывали 7.23.

Он нажал на рычажок, соединявший его с кабинетом вице-президента пятью этажами выше.

– Вы же знаете мою беду, Элрой: по утрам просто не могу выбраться из постели.

Вице-президенту по вопросам модернизации продукции редко удавалось загнать Адама в угол, и когда это у него получалось, он уж старался воспользоваться ситуацией.

– А как у вас складывается ближайший час?

– Да есть кое-какие дела, но не очень срочные.

Разговаривая, Адам мог наблюдать из окна кабинета за движением транспорта на шоссе. Несмотря на раннюю пору, поток машин был уже довольно велик, хотя и не так велик, как час назад, когда рабочие спешили на заводы к началу дневной смены. Однако вскоре характер движения снова изменится, когда тысячи служащих, завтракающих сейчас дома, сядут в машины и помчатся на работу. Плотность транспортных потоков, прихотливо меняющаяся, словно ветер, всегда завораживала Адама – что неудивительно, поскольку автомобили, которые, собственно, и составляют этот поток, были его idеe fixe[6]. Он разработал свою систему измерения густоты потока – подобно бофортовской шкале силы ветра – от единицы до десяти и, наблюдая движение транспорта, применял ее. Сейчас, решил он, густота потока равна пяти единицам.

– Мне бы хотелось, чтобы вы поднялись ко мне, – сказал Элрой Брейсуэйт. – Я полагаю, вам известно, что наш приятель Эмерсон Вэйл снова на орбите.

– Да. – Адам прочел сообщение о последних обвинениях Вэйла в «Фри пресс», прежде чем вылезти из постели, и оставил газету возле спящей Эрики.

– Пресса просит прокомментировать его заявление. На этот раз Джейк считает, что мы должны это сделать.

Джейк Эрлхем был вице-президентом по связи с общественностью, и это его машина уже стояла в гараже, когда Адам приехал.

– Я с ним согласен, – сказал Адам.

– Вроде бы на меня возложили эту обязанность, но мне хочется, чтоб и вы присутствовали на встрече с прессой. Народу будет немного. Кто-то из Ассошиэйтед Пресс, девица из «Ньюсуик», «Уолл-стрит джорнэл» да Боб Эрвин из «Детройт ньюс». Мы примем их всех вместе.

– Будут какие-нибудь предварительные указания? – Обычно к пресс-конференциям, проводимым компанией, тщательно готовились: отделы по связи с общественностью разрабатывали списки возможных вопросов, которые изучались руководителями компании. Иной раз даже проводили репетиции, на которых чиновники, занимающиеся связью с общественностью, изображали репортеров. Большую пресс-конференцию обдумывали не одну неделю, так что люди, выступавшие от имени компании, бывали подготовлены к встрече с прессой не хуже президента США, а порой и лучше.

– Никаких предварительных указаний не будет, – сказал Элрой Брейсуэйт. – Мы с Джейком решили на этот раз не натягивать поводья. Будем отвечать согласно нашему разумению. И вы – тоже.

– Хорошо, – сказал Адам. – Вы хотите, чтоб я сейчас к вам зашел?

– Минут через десять. Я вам позвоню.

Адам выгрузил из чемоданчика бумаги, над которыми трудился вчера вечером дома, затем записал на диктофон инструкции своей секретарше Урсуле Кокс, которая со свойственной ей деловитостью займется всем этим, как только придет. Большая часть бумаг, которые он просматривал дома, как и инструкции Урсуле, относилась к «Ориону». Как заведующий бюро по созданию новых марок автомобилей, Адам был связан с этой все еще засекреченной моделью и как раз сегодня должен был присутствовать на серии решающих испытаний, включая вибрационно-шумовые характеристики «Ориона», на автодроме компании в тридцати милях от Детройта. По окончании испытаний Адаму предстояло решить дальнейшую судьбу этой модели, и он сговорился поехать на автодром с коллегой-дизайнером. Сейчас в связи с неожиданно назначенной пресс-конференцией он оставил Урсуле инструкцию перенести посещение автодрома на более поздний час.

Пожалуй, решил Адам, до начала пресс-конференции надо перечитать то, что наговорил Эмерсон Вэйл. В «предбаннике» вместе с горой почты лежали утренние газеты. Адам взял «Фри пресс» и «Нью-Йорк таймс» и, вернувшись к себе, разложил газеты на столе – на сей раз ему предстояло пункт за пунктом запомнить все, что сказал Вэйл накануне в Вашингтоне.

Адам однажды встречался с Вэйлом, когда журналист приезжал для выступления в Детройт. Как и многие люди, имеющие отношение к автомобильной промышленности, Адам из любопытства пошел его послушать, и еще до собрания ему представили Вэйла. К удивлению Адама, это оказался на редкость приятный молодой человек, вовсе не наглый и не колючий. И позже, во время выступления, Вэйл держался с достоинством, говорил легко и свободно, умело выстраивая доводы. Адам вынужден был признать, что Вэйл производит впечатление на слушателей и, судя по аплодисментам, которыми его наградили, большая часть присутствующих полагала, что не зря заплатила за входной билет.

У него был только один недостаток. Для любого специалиста многие его доводы выглядели столь же зыбкими, как продырявленная лодка.

Нападая на высокотехничную отрасль промышленности, Вэйл выказывал отсутствие элементарных технических знаний и часто ошибался, описывая функции того или иного механизма. Его суждения с инженерной точки зрения могли быть по-разному интерпретированы, Вэйл же рассматривал их лишь под одним углом зрения – тем, который больше его устраивал. Нередко он просто оперировал общими словами. И хотя был человеком юридически образованным, однако пренебрегал элементарными правилами дискуссии, не подкрепляя свои доводы доказательствами. Домыслы, слухи, неподтвержденные высказывания выдавались им за факты; порой же, по мнению Адама, он искажал факты намеренно. Он вытаскивал из прошлого ошибки, допущенные при создании автомобиля, – ошибки, давно признанные и исправленные. Он выдвигал обвинения, основанные всего лишь на письмах, адресованных ему недовольными обладателями автомобилей. Понося автопромышленность за плохие модели, неквалифицированное исполнение и отсутствие заботы о безопасности, Вэйл не учитывал ни одной из проблем, с которыми сталкивались автостроители, как и наметившиеся в последнее время стремления улучшить дело. Все у автомобилестроителей было плохо – Вэйл видел с их стороны лишь равнодушие, небрежение и подлость.

Эмерсон Вэйл выпустил книгу под названием «Американский автомобиль: ненадежность в любых обстоятельствах». Книга была ловко написана – автор ведь обладал умением удерживать внимание читателя и слушателя – и попала в списки бестселлеров, благодаря чему Вэйл многие месяцы находился в центре внимания общественности.

Но постепенно, поскольку ему в общем-то нечего было больше сказать, он начал сходить со сцены. Имя его стало все реже появляться в газетах, а потом на какое-то время исчезло совсем. Это отсутствие внимания побудило Вэйла снова активизироваться. Реклама была необходима ему как наркотик, и он, казалось, готов был выступать по любому поводу, лишь бы его имя снова оказалось у всех на языке. Объявив себя «защитником интересов потребителя», он обрушился с новыми нападками на автопромышленность, утверждая, что в определенных моделях машин есть серьезные дефекты; пресса подхватила это, а потом выяснилось, что многое – чистый вымысел. Вэйл убедил одного сенатора привести сведения о бюджете автопромышленности, которые, как вскоре было доказано, оказались неточными до абсурда, так что сенатор попал в совершенно идиотское положение. Вэйл обычно звонил репортерам больших ежедневных газет – за их счет и притом иногда ночью – и сообщал определенные факты с таким расчетом, чтобы в будущей статье как бы между прочим фигурировало имя Эмерсона Вэйла, однако, когда эти факты подвергали проверке, все разваливалось словно карточный домик. В итоге пресса, считавшая, что от Вэйла всегда можно получить интересную информацию, стала с недоверием относиться к нему, а некоторые репортеры перестали верить ему вообще.

Сам Эмерсон Вэйл – как и его предшественник по критике автопромышленности Ральф Нейдер[7] – никогда не признавал своих ошибок и не приносил извинений, хотя даже такая крупная корпорация, как «Дженерал моторс», извинилась однажды перед Нейдером за то, что влезла в его личную жизнь. А Вэйл продолжал нагромождать против всех автомобилестроителей одно обвинение на другое, и порой, как, например, своим вчерашним выступлением в Вашингтоне, ему по-прежнему удавалось привлечь к себе внимание всей страны.

Адам сложил газету. Взглянув на улицу, он заметил, что интенсивность транспортного потока увеличилась до шести единиц.

В этот момент засигналил селектор.

– Четвертое сословие уже явилось, – раздался голос вице-президента по модернизации продукции. – Не желаете ли присоединиться?

Поднимаясь на лифте, Адам подумал, что непременно надо будет позвонить днем жене. Он чувствовал, что Эрика несчастна, и это отражалось на их семейной жизни: ему стало гораздо труднее с ней, чем в первые годы их столь удачного супружества. Адам сознавал, что в какой-то мере виноват сам, виновата его усталость в конце дня. Хорошо бы Эрике почаще выбираться из дому и научиться самой развлекать себя. Он всячески поощрял ее в этом и заботился о том, чтобы у нее не было недостатка в деньгах. По счастью, денег хватало, потому что он неуклонно шел вверх, а сейчас его ожидало и еще более высокое назначение, чему любая жена должна только радоваться.

Адам, конечно, понимал: Эрика обижается на то, что он столько времени и энергии отдает работе, но ведь она уже пять лет замужем, пора бы и смириться – мирятся же другие жены.

Иной раз ему приходило в голову, что, может быть, он совершил ошибку, женившись на женщине намного моложе себя. Правда, в интеллектуальном отношении они очень подходили друг другу. Эрика была намного умнее и развитее своих сверстниц и, по наблюдениям Адама, редко находила общий язык с более молодыми людьми.

Словом, чем больше он думал, тем больше приходил к выводу, что между ними скоро все наладится.

Однако на пятнадцатом этаже, едва вступив на территорию «верховного командования», Адам тотчас отбросил все мысли о личных делах.

В большом кабинете вице-президента по модернизации продукции Джейк Эрлхем, вице-президент по связи с общественностью, представлял друг другу собравшихся. Эрлхем, коренастый, лысый, многие годы был журналистом; сейчас он очень походил на чопорного мистера Пиквика. Он всегда был с трубкой – либо курил, либо жестикулировал ею. Сейчас при виде Адама Трентона он приветственно ею взмахнул.

– Вы, очевидно, знакомы с Моникой из журнала «Ньюсуик»?

– Да, мы встречались. – Адам кивнул маленькой брюнетке, уже усевшейся на диване. Скрестив стройные ноги, держа в руке лениво дымившуюся сигарету, она холодно улыбнулась в ответ: детройтские сердцееды зря стараются – ее, жительницу Нью-Йорка, этим не возьмешь.

Рядом с представительницей «Ньюсуик» на диване сидел цветущий мужчина средних лет по имени Хэррис – журналист из «Уолл-стрит джорнэл». Адам пожал ему руку, затем поздоровался с представителем Ассошиэйтед Пресс, нервным молодым человеком, державшим пачку копирки в руке, – он с явным нетерпением дожидался начала пресс-конференции. Последним был лысый добродушный Боб Эрвин из «Детройт ньюс».

– Привет, Боб, – поздоровался Адам.

Он знал Боба Эрвина лучше всех остальных – тот вел ежедневную рубрику, освещая положение дел в автомобильной промышленности. Это был человек, хорошо осведомленный, и его уважали, хотя он и не принадлежал к числу льстецов и при случае мог засадить иголку под ноготь. В прошлом Эрвин не раз в своих статьях поддерживал Ральфа Нейдера и Эмерсона Вэйла.

Элрой Брейсуэйт, вице-президент по модернизации продукции, опустился в свободное кресло. И любезно осведомился:

– Ну-с, кто начнет?

Из-за тщательно причесанной гривы седых волос ближайшие сотрудники прозвали Брейсуэйта Серебристым Лисом; сейчас он был в модном облегающем костюме и рубашке с огромными запонками. Одевался он под стать окружающей обстановке. Как и все кабинеты вице-президентов, помещение, где работал Брейсуэйт, было особо спланировано и обставлено: стены здесь были обшиты панелями из африканского дерева, вдоль окон свисали парчовые портьеры, а под ногами расстилался толстый ковер. Чтобы занять столь высокое положение в автомобильной промышленности, надо долго и упорно пробивать себе дорогу. Но уж если ты этого достиг, условия для работы тебе создают отличные: огромный кабинет с примыкающей гардеробной и спальней, выше этажом – личная столовая, а также финская баня с массажистом, в любую минуту готовым приступить к своим обязанностям.

– Может быть, сначала предоставим слово даме? – предложил Джейк Эрлхем, примостившийся сзади, на подоконнике.

– Идет, – откликнулась брюнетка из «Ньюсуик». – Какую еще жалкую отговорку вы придумали, чтобы оттянуть серьезную разработку двигателя, который не отравлял бы воздух?

– Никаких отговорок у нас нет, – заявил Серебристый Лис. Выражение лица его не изменилось, только голос зазвучал чуть резче. – А кроме того, эта работа уже проделана неким Джорджем Стивенсоном, и нам не кажется, что с тех пор достигнут сколько-нибудь существенный прогресс.

Корреспондент АП надел очки в тонкой оправе – в глазах его светилось раздражение.

– О’кей, значит, комедия начинается сначала. Получим мы все-таки прямые ответы на наши вопросы или нет?

– Думается, мы обязаны вам их дать, – сказал Джейк Эрлхем. И извиняющимся тоном добавил: – Я совсем забыл: ведь телеграфные агентства должны рано сдавать материал, чтобы он попал в дневные газеты на Восточном побережье.

– Спасибо, – поблагодарил корреспондент АП и, обращаясь к Брейсуэйту, сказал: – Мистер Вэйл обвинил вчера автомобильные компании в сговоре и прочих грехах на том основании, что они ничего толком не делают для создания двигателя, который мог бы заменить нынешний двигатель внутреннего сгорания. Кроме того, он заявил, что сейчас уже существуют паровые и электрические двигатели. Могли бы вы сказать нам что-нибудь по этому поводу?

Серебристый Лис кивнул.

– То, что паровые и электрические двигатели, как утверждает мистер Вэйл, уже существуют, – это правда. Причем существуют разные виды таких двигателей, несколько штук есть и у нас, в нашем испытательном центре. Но Вэйл не сказал другого – то ли потому, что не хотел нарушать стройность своих доводов, то ли потому, что не знал: дело в том, что в обозримом будущем нет ни малейшей надежды создать недорогой, легкий и надежный паровой или электрический двигатель для автомобиля.

– И долго еще нам ждать?

– Все семидесятые годы. К восьмидесятым может появиться что-то новое, однако не исключено, что двигатель внутреннего сгорания, конечно, более совершенный, почти не загрязняющий воздух, все еще будет занимать главенствующее место.

– Да, но ведь было уже немало напечатано всяких новостей о разных двигателях… – вставил корреспондент «Уолл-стрит джорнэл».

– Вы абсолютно правы, – сказал Элрой Брейсуэйт, – но только большинство из этих новостей следовало бы печатать в разделе юмора. Вы уж меня извините, но газетчики – самые легковерные люди на свете. Возможно, они хотят быть такими – наверно, так у них статьи получаются интереснее. Ведь достаточно какому-нибудь изобретателю – не важно, гений он или свихнувшийся чудак, – объявить, что он сделал уникальнейшее открытие, и сообщить об этом прессе, как на другой же день во всех статьях только и разговору, что это, «по-видимому», большой рывок вперед, что это, «по-видимому», путь в будущее. Повторите это несколько раз, чтобы публика почаще натыкалась на сообщения об открытии, – и все решат, что это истинная правда, да и сами газетчики, наверно, начинают верить тому, о чем пишут. Вот такая туфта и побудила многих в нашей стране поверить, что у них в гараже скоро будут стоять машины с паровыми или электрическими двигателями, а то, может быть, и неким гибридом. – Серебристый Лис с усмешкой посмотрел на своего коллегу по связи с общественностью – тот заерзал, теребя в руках трубку. – Успокойтесь, Джейк. Я не собираюсь нападать на прессу. Стараюсь лишь обрисовать перспективу.

– Рад слышать, – сухо произнес Джейк Эрлхем. – А то я уже начал было сомневаться.

– А не может так быть, что вы чего-то недоучитываете, мистер Брейсуэйт? – упорствовал корреспондент АП. – Есть вполне уважаемые люди, которые очень верят в силу пара. И некоторые крупные организации, помимо автокомпаний, работают в этой области. К примеру, калифорнийские власти выделили немало средств, чтобы выпустить на дороги целую армаду машин с паровыми двигателями. И в законодательное собрание внесено предложение через пять лет вообще запретить эксплуатацию машин с двигателем внутреннего сгорания.

Брейсуэйт решительно затряс своим седым коком.

– На моей памяти только один достойный человек – Билл Лир – верил в будущее машины с паровым двигателем. Но и он публично отрекся от своей веры, сказав, что это «предельно нелепо».

– Но с тех пор он изменил свое мнение, – заметил корреспондент АП.

– Конечно, конечно! И всюду таскает с собой шляпную коробку, в которой будто бы находится его новый паровой двигатель. Но мы-то знаем, что у него там лишь сердечник двигателя, а это все равно что взять свечу зажигания и сказать: «Вот он – двигатель для современных машин». При этом господин Лир и прочие не упоминают, что, помимо двигателя, нужны еще камеры сгорания, котел, конденсатор, рекуперационные вентиляторы – словом, изрядное количество тяжелого, дорогостоящего, крупноформатного оборудования, эффективность которого пока еще трудно определить.

– Не забудьте про машины с паровыми двигателями, финансируемые штатом Калифорния… – вставил Джейк Эрлхем.

Серебристый Лис кивнул:

– Да, да, Калифорния. Штат, безусловно, тратит на это немало денег – кто не раскошелился бы? Ну что ж, если вы сами и полмиллиона других людей готовы платить за свои машины на тысячу долларов больше, возможно – только лишь возможно, – мы создадим вам паровой двигатель со всеми его минусами и возникающими в связи с этим проблемами. Но у большинства наших покупателей – как и у большинства покупателей наших конкурентов, о которых мы не можем не думать, – нет лишних денег, чтобы швырять их на ветер.

– Вы обходите молчанием машины с электрическим двигателем, – заметил представитель «Уолл-стрит джорнэл».

– На это ответите вы, – мотнул головой в сторону Адама Брейсуэйт.

– Машины, работающие на электричестве, уже существуют, – начал Адам, обращаясь к репортерам. – Вы видели тележки, разъезжающие на полях для игры в гольф, а скоро появится и двухместная машина, на которой можно будет совершать непродолжительные поездки за покупками или в других целях. Но пока она будет дорого стоить и, естественно, не получит широкого распространения. У нас уже существуют экспериментальные грузовики и машины с электротягой. Вся беда в том, что, если запустить их в эксплуатацию, нам придется заполнять большую часть полезной внутренней площади тяжелыми батареями аккумуляторов, а это бессмысленно.

– А миниатюрные легкие батарейки – цинк с воздухом или небольшие топливные элементы, – когда придет их черед? – поинтересовался корреспондент АП.

– Вы забыли еще про сернистую соду, – напомнил Адам. – Об этом тоже немало говорят. Однако, к сожалению, пока только говорят – и ничего больше.

– Мы уверены, – вставил Элрой Брейсуэйт, – что дело с батареями все-таки сдвинется с места и нам удастся заключить необходимую массу энергии в малогабаритные контейнеры. В будущем городской транспорт, несомненно, будет широко использовать машины, работающие на электричестве. Однако исходя из реальных данных мы считаем, что это произойдет не раньше восьмидесятых годов.

– Кроме того, если вы думаете, что проблема загрязнения воздуха с появлением машин на электрическом двигателе будет разрешена, – заметил Адам, – то вы забываете об одном обстоятельстве. Любые аккумуляторы требуют подзарядки. А когда сотни тысяч машин будут питаться электроэнергией, потребуется куда больше генераторных установок, чем сейчас, и все они будут отравлять воздух. А поскольку предприятия, вырабатывающие электроэнергию, обычно строят в пригородах, туда переместится весь смог из городов.

– А не кажется ли вам, что это малоубедительная отговорка? – Высокомерная брюнетка из «Ньюсуик», сидевшая скрестив ноги, переменила позу и без особого успеха одернула юбочку, обнажавшую значительную часть красивых бедер. И мужчины один за другим опустили глаза к краю ее юбки. – Разве этим можно объяснить отсутствие эффективной программы по созданию добротного и недорогого двигателя – будь то парового, или электрического, или обоих сразу? А ведь именно благодаря такой программе мы добрались до Луны, не так ли? – И задиристо добавила: – Хочу напомнить, что я об этом уже спрашивала.

– Я помню, – сказал Элрой Брейсуэйт. В противоположность другим мужчинам он не отвел взгляда от края ее юбки, а намеренно в упор глядел на ноги корреспондентки. Несколько секунд царило молчание – многие женщины на месте брюнетки заерзали бы, застеснялись. Она же держалась все так же спокойно, уверенно, всем своим видом давая понять, что ее это нимало не смущает. По-прежнему не отрывая взгляда от ее ног, Серебристый Лис медленно произнес: – Так о чем вы спрашивали, Моника? Повторите.

– По-моему, вы отлично знаете о чем.

Только тут Брейсуэйт понял, что его переиграли, и поднял голову.

– Ах да! – вздохнул он. – Про Луну. Знаете, бывают дни, когда я искренне жалею, что мы до нее добрались. Ведь появился еще один штамп. Теперь, если в какой-нибудь области «буксует» инженерная мысль, можете не сомневаться, наверняка вам скажут: «Добрались же мы до Луны, верно? Так неужели мы такую пустячную задачу не можем решить?»

– Если бы Моника об этом не спросила, я бы спросил, – заметил журналист из «Уолл-стрит джорнэл». – Так почему же все-таки мы не можем создать двигатель, о котором идет речь?

– Ну хорошо, я вам сейчас объясню, – взорвался вице-президент. – Не говоря уже о том, что люди, связанные с космосом, имеют неограниченные средства (чего мы не имеем), у них была цель: добраться до Луны. Вы же требуете от нас – исходя из того, что вы смутно слышали или читали, – чтобы мы вынь да положь, во что бы то ни стало создали электрический или паровой двигатель для автомобиля. Так вот, должен вам сказать, что лучшие инженерные умы в нашем деле не считают это не только практически целесообразным, но даже просто стоящим. У нас есть несравненно более интересные идеи и другие цели.

Брейсуэйт провел рукой по своей седой голове и кивнул Адаму, как бы передавая ему слово. Похоже было, что все это начинало надоедать вице-президенту.

– Мы убеждены, – сказал Адам, – что можно лучше, быстрее и гораздо дешевле добиться меньшего загрязнения воздуха – если иметь в виду загрязнение воздуха автомашинами – путем совершенствования ныне существующего двигателя внутреннего сгорания, улучшения контроля за выхлопными газами и сгоранием горючего… – Говорил он намеренно тихо. – Возможно, – добавил он, – это звучит не столь эффектно, как идея создания парового или электрического двигателя, но за этим – живая научная мысль.

– Давайте забудем о машинах с электрическим и паровым двигателем, – впервые раскрыл рот Боб Эрвин из «Детройт ньюс», – но вы не можете не признать, не так ли, что до того, как появились Нейдер, Эмерсон Вэйл и им подобные, в автомобильной промышленности никого не интересовало, отравляете вы воздух или нет!

Это было произнесено самым небрежным тоном; Эрвин спокойно глядел на Адама сквозь очки, но тот понимал, что это – взрывчатка. Он чуть помедлил и сказал:

– Да, это так.

Трое других репортеров с изумлением уставились на него.

– Значит, насколько я понимаю, – тем же небрежным тоном продолжал Эрвин, – мы собрались сегодня здесь благодаря Эмерсону Вэйлу, иными словами, благодаря критику автомобильного дела. Так?

– Мы собрались сегодня, – вмешался Джейк Эрлхем со своего места на подоконнике, – потому что ваши редакторы – а в вашем случае вы сами, Боб, – попросили нас ответить на некоторые вопросы, и мы согласились. Мы понимали, что некоторые из этих вопросов будут касаться утверждений мистера Вэйла, но мы не созывали пресс-конференцию из-за мистера Вэйла.

– Не слишком ли казуистично, а, Джейк? – усмехнулся Боб Эрвин.

– Возможно, – пожал плечами вице-президент по связи с общественностью.

С самого начала Джейк Эрлхем сидел с мрачным видом, и, глядя на него, Адам подозревал, что он считает созыв этой неофициальной пресс-конференции не такой уж удачной затеей.

– В таком случае, – сказал Эрвин, – я полагаю, мой следующий вопрос будет вполне резонным, Адам. – Эрвин, казалось, призадумался и заговорил нерешительно, подыскивая слова, но те, кто знал его, прекрасно понимали, сколь обманчиво это впечатление. – Как по-вашему, критики автомобилестроения – скажем, Нейдер с его заботой о безопасности движения – играют полезную роль?

Вопрос был простой, но он был так поставлен, что не увильнешь от ответа. Адаму хотелось возмутиться, сказать Эрвину: «Ну чего ты ко мне пристал?» Потом он вспомнил наказ Элроя Брейсуэйта: «Будем отвечать согласно нашему разумению».

И Адам спокойно ответил:

– Да, они сыграли определенную роль. В смысле безопасности Нейдер так двинул автомобильную промышленность под зад, что она с воплем влетела во вторую половину двадцатого века.

Все четыре репортера записали его слова.

Пока они писали, Адам быстро прокрутил в голове то, что он сказал, и представил себе, что может за этим последовать. Он отлично знал, что многие в автопромышленности согласятся с ним. Сильная когорта более молодых сотрудников, да и множество людей на самых верхних ступенях иерархии считали, что жизнь за последние годы показала всю справедливость доводов Вэйла и Нейдера, несмотря на перегибы и неточности. Автостроители, создавая новые модели машин, действительно меньше всего думали о безопасности, они действительно сконцентрировали все внимание на спросе, действительно противились переменам, пока их не вынудили правительственные постановления или угроза появления таковых. Такое создавалось впечатление, точно автомобилестроители как бы опьянели от своей всесильности и могущества и вели себя как Голиафы, пока не появился Давид в виде Ральфа Нейдера, а потом – Эмерсона Вэйла.

Сравнение с Давидом и Голиафом, подумал Адам, очень точное. Особенно в отношении Нейдера: ведь он один, ни на кого не опираясь, с поразительным мужеством повел наступление на всю автомобильную промышленность США с ее огромными ресурсами и сильным лобби в Вашингтоне и там, где многие до него терпели поражение, сумел добиться того, что автостроители вынуждены были повысить уровень безопасности машин и был принят закон, исходящий из интересов потребителя. То обстоятельство, что Нейдер, будучи полемистом, занимал, как все полемисты, крайние позиции, часто перебарщивал, был беспощаден и порой неточен, не уменьшало его заслуг. Только человек пристрастный мог отрицать, что Нейдер оказал публике ценную услугу. Более того: чтобы оказывать подобные услуги вопреки всем и вся, необходимы люди типа Нейдера.

– Насколько мне известно, мистер Трентон, – вставил корреспондент «Уолл-стрит джорнэл», – ни один из руководителей автопромышленности еще ни разу публично этого не подтверждал.

– Если никто до сих пор этого не говорил, – сказал Адам, – может быть, настало время сказать.

Показалось это ему или Джейк Эрлхем, внешне поглощенный своей трубкой, действительно вдруг побледнел? Заметил Адам и то, что Серебристый Лис насупился, но – какого черта: если потребуется, он потом поспорит с Элроем. Адам никогда не занимался «поддакиванием». В автопромышленности так карьеры не сделаешь: те, кто воздерживался от откровенных высказываний, боясь неодобрения вышестоящих или опасаясь за свое место, редко поднимались выше средних ступенек лестницы. И Адам никогда не держал своего мнения при себе, считая, что прямота и честность лишь принесут пользу его хозяевам. Главное, рассуждал он, – оставаться самим собой. Со стороны людям казалось, что все автомобилестроители скроены по одному образцу, словно вырезаны из теста одинаковыми формочками для печенья. Ничто не могло быть дальше от истины. Да, конечно, руководители автомобильной промышленности обладали определенными общими чертами – честолюбием, напористостью, организаторским даром, трудолюбием. Но, помимо перечисленных выше качеств, у каждого были свои индивидуальные черты, каждый был более чем эксцентричен, более чем гениален и с множеством причуд.

Так или иначе, слово вылетело – назад его уже не вернешь. Но можно ведь дать примечание.

– Если вы намерены меня цитировать, – Адам внимательно оглядел сидевший перед ним квартет, – то следует сказать еще кое-что.

– А именно? – Вопрос задала девица из «Ньюсуик». Она, казалось, чуть пооттаяла и сейчас, потушив сигарету, усердно записывала. Адам украдкой взглянул на нее: юбка по-прежнему задрана, а ноги в прозрачных серых чулках выглядят еще привлекательнее. Адам почувствовал, как в нем пробуждается интерес, но заставил мысли следовать другим руслом.

– Во-первых, – сказал он, – критики свое дело сделали. Автомобилестроители больше чем когда-либо озабочены проблемой безопасности, и эта проблема никуда от нас не уходит. Кроме того, мы теперь больше ориентируемся на покупателей. Какое-то время назад этого не было. Похоже, что мы, сами того не понимая, проявляли небрежение и безразличие к покупателям. Теперь же этого больше не наблюдается, вот почему Эмерсоны Вэйлы так пронзительно вопят и говорят порой глупости. Если стать на их точку зрения, автомобилестроители всегда все делают плохо. Возможно, поэтому Вэйл и ему подобные до сих пор никак не могут признать – и это во-вторых, – что автомобильная промышленность вступила в совершенно новую эру.

– Если это так, – спросил корреспондент АП, – то не считаете ли вы, что критики автомобильного дела вынудили вас к этому?

Адам постарался сдержать раздражение. Право же, иной раз критику автомобилестроения превращают в некий фетиш, безоговорочный культ – и не только профессионалы вроде Вэйла.

– Они помогли нам, – признал он, – определить направление и цели, особенно в том, что касается безопасности и загрязнения воздуха, но они не имели никакого отношения к технической революции, которая неизбежно должна была наступить. Поэтому ближайшие десять лет представляются всем, кто работает в нашем деле, куда более интересными, чем минувшие полвека.

– В каком отношении? – спросил корреспондент Ассошиэйтед Пресс, взглянув на часы.

– Кто-то упомянул здесь про новые открытия, – сказал Адам. – Самые важные новшества, которые уже можно предвидеть, будут связаны с материалами, что позволит нам к середине или к концу семидесятых годов создать совершенно новый вид машин. Возьмите, к примеру, металлы. На смену сплошной стальной конструкции, которая используется сейчас, придет сотовая: она будет более прочной, более упругой и в то же время несравненно более легкой, а это позволит экономить на топливе. К тому же она будет более ударопрочной, следовательно, машины станут надежнее. Затем появятся новые металлические сплавы для моторов и агрегатов. Мы предвидим появление такого сплава, который в течение нескольких секунд выдержит температурные перепады от ста до двух тысяч градусов по Фаренгейту при минимальном расширении. Мы будем внедрять эти материалы, чтобы исключить неполное сгорание топлива, из-за которого и происходит сейчас загрязнение воздуха. Кроме того, ведутся работы над созданием такого металла, который обладал бы способностью «запоминать» свою первоначальную форму. Если, например, вы погнете крыло или дверцу, достаточно будет подвергнуть эту деталь высокотемпературной обработке, и металл восстановится в своей прежней форме. Мы рассчитываем также на создание такого сплава, который позволил бы производить дешевые, прочные и высококачественные роторы для газотурбинных двигателей.

– Вот за этим надо особенно внимательно следить, – вставил Элрой Брейсуэйт. – Если мы когда-нибудь расстанемся с двигателем внутреннего сгорания, ему на смену скорее всего придет газотурбинный двигатель. Однако создание такого автомобиля наталкивается на множество технических проблем: эта машина будет приемлема только в том случае, если турбина будет обеспечивать достаточную мощность, что, в свою очередь, поставит вопрос о дорогостоящем охладителе, если вы не захотите заживо сжигать пешеходов. Но все это вполне разрешимые проблемы, и мы над ними сейчас работаем.

– О’кей, насчет металлов все ясно, – произнес журналист из «Уолл-стрит джорнэл». – А что нового в других областях?

– Скоро в каждой машине появится одна существенная деталь – компьютер. – Адам взглянул на корреспондента Ассошиэйтед Пресс. – Он будет совсем маленький – не больше отделения для перчаток.

– А для чего он?

– Да почти для всего. Он будет контролировать режим двигателя – состояние свечей, подачу горючего и прочее. Будет следить за выхлопными газами и предупреждать о загрязнении воздуха. Это явится настоящей революцией и во многих других областях.

– Например? – спросила журналистка из «Ньюсуик».

– Компьютер будет думать за водителя и исправлять его ошибки прежде, чем тот сообразит, какую промашку он допустил. Компьютер будет управлять тормозами с независимым приводом на каждое колесо в отдельности, чтобы при заносе машина сохраняла устойчивость. На автомобилях будут установлены радары, которые просигналят водителю, если идущая впереди машина вдруг снизит скорость или вы сами слишком приблизитесь к ней. В критической дорожной обстановке компьютер автоматически погасит скорость вашей машины и притормозит ее, и, поскольку компьютер реагирует на все быстрее, чем человек, это приведет к сокращению числа аварий. На шоссе можно будет подключаться к автоматическому радарному устройству, регулирующему транспортные потоки, а недалек и тот день, когда наземный транспорт будет контролироваться с помощью космических спутников.

Адам поймал одобрительный взгляд Джейка Эрлхема и сразу понял, почему тот так на него посмотрел. Ему удалось перехватить инициативу в этой беседе, то есть применить ту тактику, на которой всегда настаивал отдел по связи с общественностью.

– Все эти перемены, – продолжал Адам, – приведут к тому, что внутренний вид салона машины, особенно та его часть, где сидит водитель, в ближайшие годы существенно изменится. Наличие компьютера заставит нас изменить большинство приборов. Так, например, мы уже сейчас можем твердо сказать, что указатель уровня горючего в баке отживает свой век; его место займет прибор, который будет показывать, на сколько миль вам еще хватит горючего при данной скорости. На маленьком экранчике водитель прочтет информацию о дороге и предупреждающих знаках, поступающую с установленных на шоссе электромагнитных датчиков. Сидящему за рулем трудно бывает разглядывать придорожные указатели – эта система информации уже изжила себя, – и шофер часто проскакивает мимо, не замечая знаков. А когда они будут появляться в машине, прямо у него перед носом, он их не пропустит. Далее, если вы едете по новой дороге, вам достаточно будет вставить кассету в магнитофон, как вы это делаете сейчас для развлечения. В вашем автомобиле будет приемник, работающий в одном диапазоне с системой дорожного оповещения, и вы будете получать звуковые и визуальные указания с экрана. Ваш автомобиль снабдят передатчиком, работающим в определенном диапазоне частот. Эта система будет действовать в масштабах всей страны, так что водитель в случае необходимости сможет запросить по радио о любой помощи.

Корреспондент Ассошиэйтед Пресс вскочил с места.

– Могу я воспользоваться телефоном? – спросил он Эрлхема.

Тот спрыгнул с подоконника и направился к двери, жестом дав понять журналисту, чтобы он следовал за ним.

– Я сейчас найду вам какой-нибудь укромный уголок.

Остальные тоже начали вставать.

Дождавшись, когда представитель телеграфного агентства выйдет, Боб Эрвин из «Ньюс» спросил:

– Кстати, насчет этого компьютера. Он уже будет на «Орионе»?

Черт бы побрал этого Эрвина! Адам понял, что его загнали в угол. Он должен был бы ответить «да», но ведь это пока еще секрет. Если же он ответит «нет», то со временем журналисты уличат его во лжи.

– Вы же знаете, что я не могу говорить об «Орионе», Боб, – сказал Адам.

Журналист усмехнулся. Он все понял: Адам ведь не сказал «нет».

– М-да!.. – изрекла брюнетка из «Ньюсуик». Теперь, когда она встала, она оказалась выше и тоньше. – Здорово это вы повернули разговор и увели его от тех проблем, из-за которых мы здесь и собрались.

– Если это кто-нибудь и сделал, то не я. – Адам смотрел ей прямо в глаза. Они у нее были словно голубые льдинки, насмешливые, оценивающие. Он почувствовал, что не прочь был бы встретиться с нею при других обстоятельствах и не как с оппонентом. Он улыбнулся. – Я всего лишь обычный чиновник в автомобильной промышленности, который старается смотреть на дело с двух сторон.

– Вот как! – Ее глаза по-прежнему с насмешкой в упор смотрели на него. – В таком случае, может быть, ответите мне честно на такой вопрос: что, подход к делу в автомобильной промышленности действительно начал меняться? – Она заглянула в свой блокнот. – Крупные автомобильные фирмы решили наконец шагать в ногу со временем и начали считаться с новыми идеями об общей ответственности, о развитии общественного сознания, о реалистическом подходе к изменению шкалы ценностей, включая и автомобили? Вы искренне считаете, что интересы потребителей будут приниматься во внимание? И действительно наступает новая эра, как вы сказали? Или все это только ширма, созданная вашими адвокатами по связи с общественностью, тогда как на самом деле вы надеетесь, что внимание, под прожектором которого вы сейчас находитесь, перекинется на что-нибудь другое и все вернется на свои места и станет как прежде, когда вы действовали, как хотели? Действительно ли вы заинтересованы в том, чтобы способствовать охране окружающей среды и повышению безопасности, или вы обманываете и себя, и нас? Quo vadis? Вы помните, чему вас учили по-латыни, мистер Трентон?

– Да, – ответил Адам, – помню. Quo vadis? Камо грядеши?.. Стародавний вопрос, который задает себе человечество на протяжении всей истории, – вопрос, обращенный к цивилизациям, народам, индивидуумам, группам людей, а теперь даже к одной из отраслей промышленности.

– Послушайте, Моника, – вмешался Элрой Брейсуэйт. – Это вопрос или выступление?

– И то и другое. – Девица из «Ньюсуик» одарила Серебристого Лиса холодной улыбкой. – Если для вашего понимания это слишком сложно, я могу разбить свой вопрос на несколько и употреблять более короткие слова.

В эту минуту, проводив корреспондента АП, в комнату вошел вице-президент по связи с общественностью.

– Джейк, – обратился к нему вице-президент по модернизации продукции, – что-то эти пресс-конференции стали совсем не такими, как раньше.

– Если вы хотите сказать, что мы стали более агрессивными, менее почтительными, – сказал корреспондент «Уолл-стрит джорнэл», – так это потому, что нас, репортеров, учат быть такими и наши редакторы велят, чтобы мы влезали вам в печенки. Я думаю, что в журналистике, как и во всем, появилось нечто новое. – И задумчиво добавил: – Мне это порой дается с трудом.

– Ну а мне – нет, – сказала девица из «Ньюсуик», – и у меня еще остался один вопрос, на который я не получила ответа. – Она повернулась к Адаму. – Я задала его вам.

Адам медлил. Quo vadis? Этот вопрос, только иначе сформулированный, он иной раз задавал и себе. Однако, отвечая на него сейчас, в какой мере он может позволить себе быть честным?

Элрой Брейсуэйт вывел его из затруднения.

– Если Адам не возражает, – вмешался Серебристый Лис, – я, пожалуй, отвечу за него. Вопреки вашим умозаключениям, Моника, должен вам сказать, что наша компания – а точнее, вся наша автопромышленность – всегда считала себя ответственной перед публикой, более того, она сознает свою роль в обществе, причем уже многие годы. Что же до учета пожеланий потребителей, то мы всегда с ними считались – задолго до того, как слово «потребитель» начало употребляться теми…

Округлые фразы нанизывались одна на другую. Адам испытывал облегчение оттого, что не он отвечает на вопрос брюнетки. Несмотря на всю свою увлеченность любимым делом, он, будучи человеком честным, вынужден был бы высказать некоторые сомнения.

Тем не менее он был искренне рад, что пресс-конференция подошла к концу. Ему не терпелось вернуться к своим «игрушкам», среди которых, как любящая, но требовательная женщина, его ждала новая модель – «Орион».

## 5

В центре моделирования – примерно в миле от административного здания, где проходила пресс-конференция, – как всегда, сильно пахло гипсом. Люди, работавшие здесь, утверждали, что через некоторое время человек перестает замечать этот несильный, но стойкий запах серы и глицерина, исходивший из десятков тщательно охраняемых конструкторских бюро и лабораторий, опоясывавших круглое строение в центре. Здесь в гипсе рождались модели будущих машин.

Однако посетители с отвращением морщили нос, почувствовав запах. Правда, посетителей-то бывало здесь не так уж и много. Большинство допускалось не дальше приемной или одной из полудюжины комнат, расположенных за ней, но все равно охрана проверяла их при входе и выходе, при них постоянно кто-то находился, и им выдавали цветные значки, строго ограничивавшие зону допуска.

Государственные тайны и атомные секреты охраняются порой менее тщательно, чем эскизы деталей будущих машин.

Даже дизайнеры, постоянно работающие в компании, не имеют права свободного передвижения по территории центра. Младших сотрудников допускают в одно или два конструкторских бюро, – лишь с годами они получают бо́льшую свободу. Эти меры предосторожности отнюдь не бессмысленны. Дизайнеров нередко переманивают другие компании, и, поскольку в каждом конструкторском бюро или лаборатории разрабатывается какой-то свой секрет, чем больше для сотрудника закрыто дверей, тем меньше знаний, уходя, он уносит с собой. Обычно дизайнеры знают о работе над новыми моделями лишь то, что, как говорят военные, «строго необходимо». Однако для дизайнеров, которые состарились на работе и уже «привязаны» к компании благодаря появившимся у них акциям и перспективам высокой пенсии, делаются послабления, и им выдается особый значок, который носят как боевую медаль, ибо он открывает многие двери. И тем не менее бывают проколы: время от времени какой-нибудь видный старший дизайнер переходит к конкуренту, предложившему такие условия, которые перевешивают все другие соображения. И с его уходом компания оказывается отброшенной на многие годы назад. Некоторые дизайнеры за свою жизнь перебывали во всех крупных автомобильных компаниях, хотя у «Форда» и «Дженерал моторс» есть неписаное соглашение о том, что ни одна из корпораций не переманивает – во всяком случае, открыто – дизайнеров другой. Менее щепетильна на этот счет компания «Крайслер».

Лишь несколько человек – руководители проектов и начальники конструкторских бюро – допускались во все помещения центра. Одним из них был Бретт Дилозанто. В то утро он не спеша шел в конструкторское бюро Х по приятному, засеянному травой двору. В данный момент это бюро имело здесь такое же значение, как Сикстинская капелла в Ватиканском дворце.

Заслышав шаги Бретта Дилозанто, охранник оторвал взгляд от газеты.

– Доброе утро, мистер Дилозанто. – И окинув взглядом молодого дизайнера, легонько присвистнул. – Да на вас же без темных очков смотреть нельзя!

Бретт Дилозанто рассмеялся. Он и без того был весьма колоритной фигурой – длинные, подстриженные по последней моде волосы, спускавшиеся до подбородка баки и аккуратная вандейковская бородка; сегодня к тому же на нем была розовая рубашка с сиреневым галстуком, брюки и туфли в тон галстука и белый кашемировый пиджак.

– Нравится, а?

Охранник ответил не сразу. Это был уже седеющий бывший солдат, раза в два старше Бретта.

– Скажем прямо, сэр, другого такого не встретишь.

– Единственная разница между вами и мной, Эл, то, что я сам придумываю себе униформу. – И спросил, кивнув на дверь конструкторского бюро: – Много там сегодня народу?

– Да все те же, что и всегда, мистер Дилозанто. Ну а что там происходит – не знаю, потому что, когда я пришел, мне сказали: «Повернись спиной к двери и гляди прямо перед собой».

– Вы разве не знаете, что там «Орион»? Вы же наверняка видели машину.

– Да, сэр, видел. Когда приезжали шишки для приема, ее ведь перевели в демонстрационную.

– И как она вам показалась?

Охранник улыбнулся.

– Сейчас скажу, мистер Дилозанто, как она мне показалась. По-моему, она вся в вас.

Бретт вошел в здание, и дверь плотно закрылась за ним. «Ничего удивительного, если это в самом деле так», – подумал он.

Немалая часть его жизни и таланта ушла на создание «Ориона». Порой, подводя итоги, Бретт думал: не слишком ли много он ему отдал? Не одну сотню раз он входил в эту самую дверь на протяжении насыщенных лихорадочной работой дней и долгих, мучительных ночей, пока из эмбриона идеи родилась готовая машина.

Он с самого начала принимал участие в ее разработке.

Задолго до того, как в конструкторских бюро началась работа над «Орионом», Бретт и другие дизайнеры засели за изучение статистики рынка, роста населения, экономики, социальных изменений, возрастных групп, потребностей, тенденций моды. Был установлен лимит стоимости. Затем возникла идея создания принципиально новой модели. Несколько месяцев ушло на заседания, на которых плановики, дизайнеры и инженеры вырабатывали принципы создания будущей машины. После этого инженеры сконструировали силовой агрегат, в то время как дизайнеры – и в их числе Бретт – мечтали, потом остановились на чем-то конкретном, и «Орион» стал принимать определенные формы и очертания. Пока шел этот процесс, надежды вспыхивали и гасли; планы претворялись в жизнь, ломались, снова выправлялись; сомнения возникали, утихали, снова возникали. Сотни людей принимали участие в создании модели, во главе же их стояло человек пять-шесть.

Дизайнеры продолжали без конца что-то менять: одни изменения были продиктованы логикой, другие шли от интуиции. Затем начались испытания. И вот наконец начальство дало согласие запустить машину в производство – слишком рано, как всегда считал Бретт, – и дело закрутилось. Теперь, когда «Орион» уже значился в планах выпуска, оставалось меньше года до самого решающего испытания – примет его публика или нет. И все это время Бретт Дилозанто больше, чем кто-либо из дизайнеров, вкладывал в «Орион» свои идеи, свои силы, свое художественное чутье.

Бретт и Адам Трентон.

Собственно, из-за Адама Трентона Бретт и находился в это утро здесь, приехав в центр гораздо раньше обычного. Они собирались вместе пойти на автодром, но Адам только что сообщил, что задерживается. Бретт, человек, менее подчинявшийся трудовой дисциплине, чем Адам, и предпочитавший вставать поздно, разозлился: ну чего ему без толку пришлось так рано встать? Потом решил, что, раз уж так получилось, он побудет наедине с «Орионом». И сейчас, открыв внутреннюю дверь, он вошел в главное конструкторское бюро.

В нескольких ярко освещенных местах шла работа над гипсовыми модификациями «Ориона» – спортивным вариантом, который должен появиться года через три, «универсалом» и другими разновидностями первоначальной модели, которые – кто знает! – могут пригодиться в будущем.

Сам «Орион», который предполагалось выпустить на рынок только через год, стоял под прожекторами в глубине помещения на мягком сером ковре. Бретт с возрастающим чувством радостного волнения направился к машине – собственно, чтобы вновь ощутить это чувство, он сюда и пришел.

Модель была небесно-голубого цвета, небольшая, компактная, изящной, вытянутой формы. У нее, по словам тех, кто работал в отделе сбыта, был этакий «подобранный, обтекаемый вид», явно заимствованный у ракеты, отчего она казалась функционально полезной, но в то же время элегантной и стильной. В ней было немало коренных новшеств. Конструкторы впервые создали машину с круговым обзором выше пояса. Автомобилестроители десятки лет говорили о том, чтобы сконструировать машину со стеклянным верхом, и робко экспериментировали в этом направлении. И вот теперь в «Орионе» была осуществлена эта идея, причем машина нисколько не потеряла в смысле прочности. В прозрачную стеклянную крышу были вмонтированы почти невидимые тонкие вертикальные силовые элементы из высокопрочной стали, которые незаметно пересекались и сходились наверху. В результате «оранжерея» (термин, изобретенный дизайнерами для обозначения верха автомобиля) получилась более прочная, чем у обычных машин, что подтверждала целая серия испытаний в аварийных условиях – столкновений и кульбитов. Скат – угол, под которым крыша скошена по отношению к вертикали, – предусматривался мягкий, так что оставалось достаточно места для головы. Не менее просторно было и внизу, ниже пояса, что казалось совсем уж удивительным для столь маленькой машины, – она была лихо спланирована, но не производила странного впечатления, так что «Орион» со всех точек зрения радовал глаз.

Внутри – Бретт это знал – инженеры тоже придумали немало новшеств. Самое примечательное: замена обычного карбюратора от примитивных моторов электронной подачей топлива. Одной из функций компактного компьютера, который установят на «Орионе», как раз и будет контроль за системой подачи топлива.

Однако сейчас в конструкторском бюро Х стоял лишь макет без какой-либо механической начинки – плексигласовая коробка, отлитая в той же форме, что и первоначальная гипсовая модель, но так, что даже самый внимательный глаз не мог бы заметить, что в свете прожекторов стояла не настоящая машина. Она была установлена для сравнения с другими моделями, которые появятся позже, а также для того, чтобы ответственные сотрудники компании приходили сюда, думали, волновались и лишний раз убеждались, что не зря верят в нее. А верить в нее было очень важно. Не только огромные суммы принадлежащих акционерам денег, но и карьера, и репутация всех, кто связан с «Орионом», начиная с председателя совета директоров вплоть до самого скромного служащего, зависели от того, как будут крутиться колеса «Ориона». Совет директоров уже ассигновал сто миллионов долларов на внедрение машины в производство, и немало миллионов будет, по-видимому, еще вложено, прежде чем она поступит на рынок.

Бретт вдруг вспомнил: кто-то однажды сказал про Детройт, что «там играют азартнее, чем в Лас-Вегасе, и ставки там выше». Мысль о Детройте вернула Бретта на землю и напомнила, что он еще не завтракал.

Когда Бретт вошел в столовую для дизайнеров, там уже сидело несколько человек. Он не стал делать заказ через официантку, а направился прямо на кухню, где, пошутив с отлично знавшими его поварами, уговорил их приготовить ему особый омлет, какого не бывает в меню. Затем он присоединился к своим коллегам, которые завтракали за большим круглым столом.

Сегодня здесь было двое посторонних – студенты из Колледжа дизайна при Лос-Анджелесском центре искусств, который всего пять лет назад окончил сам Бретт Дилозанто. Один из студентов, задумчивый юноша, что-то рисовал ногтем на скатерти; его спутницей была девятнадцатилетняя девушка с живыми глазами.

Посмотрев вокруг, чтобы удостовериться, что у него есть слушатели, Бретт возобновил со студентами разговор, который они вели накануне.

– Если вы приехали сюда работать, – обратился он к ним, – вам надо создать у себя в мозгу что-то вроде фильтровальных установок, чтобы они не пропускали всякие замшелые идейки, которые будут вам подкидывать наши старики.

– Бретт считает стариками, – вмешался в разговор дизайнер лет тридцати с небольшим, сидевший по другую сторону стола, – всякого, кто имел право голосовать, когда выбирали Никсона.

– Этого пожилого мужчину, который только что подал голос, зовут мистер Робертсон, – сообщил Бретт студентам. – Он создает отличные семейные седаны, этакие катафалки, в которые не хватает только впрячь лошадь. Кстати, чеки он подписывает гусиным пером и ждет не дождется пенсии.

– За что мы любим нашего юного Дилозанто, – вставил седеющий дизайнер Дэйв Хеберстейн, – так это за его уважение к опыту и возрасту. – Дэйв Хеберстейн, возглавлявший лабораторию красок и внутренней отделки, окинул взглядом тщательно продуманный, тем не менее ошарашивающий костюм Бретта. – Кстати, где это сегодня бал-маскарад?

– Если бы вы внимательно изучали мою внешность, – парировал Бретт, – а потом использовали увиденное для ваших предложений по отделке машин, покупатели потекли бы лавиной.

– К нашим конкурентам? – спросил кто-то.

– Лишь в том случае, если я перейду к ним. – Бретт усмехнулся. Поступив сюда на работу, он сразу установил с большинством дизайнеров такую манеру разговора, и это, казалось, продолжало многим нравиться. Любовь к острословию не повлияла и на быстрое восхождение Бретта по социальной лестнице, а восхождение это было поистине феноменальным. Будучи лишь двадцати шести лет от роду, он уже занимал положение, равное шефу лаборатории или конструкторского бюро.

Всего несколько лет назад человек облика Бретта Дилозанто никогда бы и близко не подошел к главным воротам, где стоит охрана, не говоря уже о том, что никто не допустил бы его к работе в разреженной атмосфере конструкторского бюро компании. Но взгляды изменились. Начальство поняло, что авангардные машины способны скорее всего создать «шагающие в ногу со временем» дизайнеры, которые обладают развитым воображением и умеют экспериментировать с модой, в том числе и со своей внешностью. Соответственно, если от проектировщиков требовали упорного и продуктивного труда, то людям вроде Бретта разрешалось – в пределах разумного – самим выбирать часы работы. Нередко Бретт Дилозанто приходил поздно, болтался без всякого дела, а потом исчезал на целый день, зато в другой раз работал и ночь напролет. И поскольку результаты его труда были на редкость удачные и он всегда являлся на заседания, если его заранее предупреждали, никто ничего ему не говорил.

– Наши древние старцы, – снова обратился он к студентам, – включая некоторых сидящих сейчас вокруг этого стола и поглощающих глазунью, будут говорить вам… А, большое спасибо! – перебил сам себя Бретт, пока официантка ставила перед ним особый омлет, затем продолжал: – Так вот, они будут вам говорить, что в модель машины никаких серьезных изменений внести уже нельзя. Отныне, заявляют они, мы будем делать лишь небольшие модификации и развивать уже существующие образцы. Но ведь именно так думали газовики до того, как Эдисон изобрел электричество. А я утверждаю, что в дизайне намечаются фантастические перемены. И одна из причин: мы скоро получим потрясающие новые материалы. В эту область почти никто не заглядывает, потому что она пока еще недостаточно освещена.

– Но вы же туда заглядываете, Бретт, – заметил кто-то. – Заглядываете за всех нас.

– Совершенно справедливо. – Бретт Дилозанто отрезал большой кусок омлета и подцепил на вилку. – И потому, ребятки, вы можете спать спокойно. Я помогу вам сохранить ваши места. – И он принялся с аппетитом есть.

– А это правда, что в новых моделях теперь будет прежде всего учитываться их функциональная полезность? – спросила студентка с живыми глазами.

– Но они же могут быть одновременно и функционально полезными, и с фантазией, – с полным ртом ответил ей Бретт.

– А от вас будет такая же польза, как от передутой шины, если вы будете столько есть. – Хеберстейн с явным неодобрением оглядел большую тарелку Бретта, полную еды, и, обращаясь уже к студентам, добавил: – Почти любая хорошая модель функционально полезна. Так было всегда. Исключение составляют художественные абстракции, которые никогда не служили никакой цели – разве что радовать глаз. А модель, если она функционально неполезна, значит, плохо сконструирована или близка к тому. В Викторианскую эпоху все было помпезно и функционально неоправданно – потому-то столь многое и вызывает у нас изумление. Учтите, что и мы тоже иногда этим грешим, когда устанавливаем огромное хвостовое оперение, или перебарщиваем в хромировке, или делаем выпирающую вперед решетку на радиаторе. К счастью, мы все меньше и меньше к этому прибегаем.

Задумчивый студент перестал рисовать на скатерти.

– Вот «фольксваген» – машина на сто процентов функционально полезная, но вы же не назовете ее красивой.

Бретт Дилозанто взмахнул вилкой и поспешно проглотил пищу, чтобы никто не успел его опередить.

– Тут, мой друг, и вы, и вся остальная публика в мире невероятно ошибаетесь. «Фольксваген» – типичный случай грандиозного блефа.

– Это хорошая машина, – возразила студентка. – У меня как раз такая.

– Конечно, это хорошая машина. – Бретт проглотил еще кусок, тогда как двое молодых будущих дизайнеров с любопытством смотрели на него. – Если составить перечень вершинных машин нашего века, мы обнаружим там и «фольксваген» наряду с «пирсэрроу», «фордом» – модель «Т», «шевроле-шесть» тысяча девятьсот двадцать девятого года, «паккардом» до сороковых годов, «роллс-ройсом» до шестидесятых, «линкольном», крайслеровским «эйрфлоу», «кадиллаком» тридцатых годов, «мустангом», «понтиаком-гранд-туризм», двухместным «тандербердом» и некоторыми другими. И все же в случае с «фольксвагеном» имел место грандиозный блеф, так как реклама внушила людям, что машина уродлива, а это неверно, иначе она столько времени не продержалась бы на рынке. На самом же деле «фольксваген» отличают и форма, и балансировка, и чувство симметрии, и даже что-то гениальное: будь это скульптура в бронзе, она стояла бы на пьедестале рядом с творениями Генри Мура. Но поскольку публике все время вбивали в голову, что «фольксваген» уродлив, она этому поверила, как и вы. Впрочем, все владельцы машин любят заниматься самообманом.

– Вот тут речь пошла обо мне, – заметил кто-то.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Большинство начало расходиться по своим лабораториям и бюро.

– Если вы, как советовал этот сосунок, профильтруете то, что он выдает, – послышался голос начальника лаборатории красок и отделки, остановившегося за стульями двух студентов, – то, пожалуй, одну-две жемчужины найдете.

– К тому времени, когда я кончу излагать им свои идеи, – Бретт вытер салфеткой пятнышки от яйца и кофе, – у них будет столько жемчужин, что они смогут приготовить из них джем.

– Как жаль, что я не могу остаться! – уже с порога дружелюбно заметил Хеберстейн и кивнул. – Загляните ко мне попозже, Бретт, хорошо? Мы получили данные об одном материале, которые, я думаю, могут вас заинтересовать.

– Это у вас всегда так? – Парнишка, снова принявшийся было чертить свои параболы на скатерти, с любопытством взглянул на Бретта.

– Здесь – да. Но не обманитесь насчет трепа. В процессе такого обмена обнаруживается немало полезных идей.

И это было действительно так. Руководство автомобильных компаний всячески поощряло дизайнеров – равно как и представителей других творческих профессий – вместе завтракать и обедать в специально отведенных для них столовых, которые тем приятнее, чем выше ранг тех, кто туда допущен. Причем разговор за столом – на любом уровне – неизбежно заходит о текущих делах. Собеседники зажигают друг друга, работа мозга обостряется, и поистине блестящие идеи рождаются порой за закуской или десертом. Столовые для руководящего состава обычно приносят убытки, но правление компании охотно восполняет дефицит, считая, что эти деньги с лихвой окупятся.

– А почему вы сказали, что владельцы машин любят заниматься самообманом? – спросила девушка.

– Мы это знаем. Такова человеческая природа. – Бретт отодвинулся от стола и качнулся на стуле. – Большинство наших милых граждан Джо, живущих в тесном сообществе, любят броские машины. В то же время они любят считать себя людьми рациональными. Что же происходит? Они себя обманывают. Ведь они даже в мыслях себе не признаются, что побуждает их купить очередную новую торпеду.

– А вам откуда это известно?

– Все очень просто. Если гражданин Джо хочет иметь надежное средство передвижения – а очень многие говорят, что именно этого они и хотят, – то ему следует купить дешевую, простую, экономичную модель без всяких украшательств, какой-нибудь «шевроле», «форд» или «плимут». Однако почти все хотят большего – они хотят лучшую машину, потому что проехаться в роскошной машине – все равно что пройтись под руку с аппетитной крошкой или иметь элегантный дом – это греет душу. И тут нет ничего плохого! Но наш Джо и его друзья считают, что есть, – вот почему они себя и обманывают.

– Так, значит, исследование покупательского спроса…

– Это для дураков! О’кей, мы посылаем на улицу дамочку с блокнотом спросить первого попавшегося человека, какой он хочет видеть свою будущую машину. Он тотчас соображает, что должен произвести на нее хорошее впечатление, и начинает перечислять общеизвестные вещи: надежность, расход бензина на милю, безопасность, продажная цена. Если же ответы просят дать в письменной форме, без подписи, он дает такие, чтобы произвести благоприятное впечатление на самого себя. В самом конце в обоих случаях он упомянет про внешний вид машины, а то и промолчит. Однако когда наступает время покупки и этот же самый Джо является в демонстрационную, как раз внешний вид машины – признается он себе в этом или нет – все и решит. – Бретт встал и потянулся. – Есть люди, которые скажут вам, что публика разлюбила машины. Ерунда! Мы с вами, детки, еще долго продержимся на плаву, потому что старина Джо, что бы он там время от времени ни выкидывал, по-прежнему любит нас, дизайнеров.

Бретт взглянул на часы: оставалось еще минут тридцать до встречи с Адамом Трентоном возле автодрома, значит, он успеет заскочить в лабораторию красок и отделки.

Выходя из столовой, Бретт спросил студентов:

– Так что же вы все-таки вынесли из своей практики?

Это было ему небезынтересно. Не так давно он сам проходил такую практику. Автомобильные компании регулярно приглашают на свои предприятия студентов-дизайнеров и обращаются с ними, как авиакомпании с особо важными персонами. Студенты же знакомятся с атмосферой, в которой им предстоит работать. Автомобильные компании обхаживают студентов и во время их обучения в школах. Представители Большой тройки по нескольку раз в год посещают школы дизайнеров, открыто конкурируя друг с другом, чтобы заполучить наиболее многообещающих выпускников (так же вербуют они и ученых, инженеров, юристов, счетных работников и специалистов по сбыту); в итоге автомобильные компании, с их щедрой оплатой труда и системой поощрения в виде участия в прибылях, а также заранее запланированным продвижением по службе, «снимают пенки», набирая талантливых профессионалов. Иные – в том числе и думающие люди в самой автомобильной промышленности – считают этот процесс несправедливым, ибо компании забирают себе лучшие умы мира, обедняя тем самым цивилизацию в целом, которой не хватает мыслителей для решения стоящих перед человечеством неотложных и весьма непростых проблем. Но так или иначе, ни одной организации или отрасли промышленности пока еще не удалось добиться столь постоянного притока первоклассных знатоков своего дела. К числу таких высокоталантливых людей принадлежал и Бретт Дилозанто.

– Это безумно интересно, – отвечая на его вопрос, сказала девушка с живыми глазами. – Самой творить, создавать что-то реальное… Страшновато, конечно. Ведь столько конкурентов надо одолеть, да еще когда ты знаешь, какие это специалисты! Зато если удастся чего-то здесь достичь, сразу будет имя.

«У нее правильное отношение к делу, – подумал Бретт. – Остается лишь, чтоб был талант да чтобы кто-то подтолкнул и помог преодолеть предубеждение, существующее в автомобильной промышленности против женщин, которые хотят работать не просто секретаршами».

– А ты что скажешь? – спросил Бретт юношу.

Тот неуверенно помотал головой и насупился.

– Не знаю. Да, конечно, все это безумно интересно – берись за любую идею и вкалывай, и наверняка работать тут увлекательно… Она правильно сказала, – добавил он, кивнув на девушку. – Только вот что я думаю: а стоит ли этим заниматься? Может, я так, сбрендил; правда, уже поздно что-либо менять – ведь я почти закончил обучение и, можно сказать, без пяти минут дизайнер. И все равно невольно задаешься вопросом: стоит ли настоящему художнику заниматься этим? Хочешь ли ты посвятить всю свою жизнь автомобилям?

– Чтобы работать тут, надо, конечно, любить автомобиль, – сказал Бретт. – Он должен стать для тебя самым главным. Дышишь, ешь, спишь – и все время думаешь об автомобиле. Просыпаешься ночью, и перед глазами у тебя возникает автомобиль – тот, что ты создал, тот, что хотел бы создать. Это твой бог, твоя религия. И если ты этого не чувствуешь, – сухо добавил он, – тебе здесь не место.

– Я люблю машину, – возразил парень. – И всегда любил, сколько себя помню. Только вот последнее время… – Он не докончил фразы, словно не хотел вторично впадать в ересь.

Бретт не стал продолжать разговор. Мнения, оценки такого рода – дело сугубо личное, и решение должен принимать человек сам. Никто тут не поможет, потому что в конечном счете все зависит от того, что ты думаешь, что ты ценишь, да еще – что тебе подсказывает совесть. А кроме того, было кое-что, чего Бретт вовсе не собирался обсуждать с этими ребятами: в последнее время у него самого появились такие же вопросы и сомнения.

В лаборатории красок и внутренней отделки в кабинете заведующего, сразу за дверью, висел скелет: сиденья в машине конструировали применительно к анатомии человеческого тела. Скелет болтался на цепи, прикрепленной к металлической пластине, вделанной в череп. Войдя в кабинет, Бретт Дилозанто поздоровался с ним за руку:

– Доброе утро, Ральф.

Дэйв Хеберстейн тотчас поднялся из-за стола и, кивнув в направлении главного помещения, сказал:

– Пошли? – По дороге он дружески похлопал по скелету. – Лояльный и весьма полезный член коллектива – никогда не критикует, никогда не просит надбавки.

Лаборатория красок, куда они вошли, представляла собой большое круглое помещение с куполообразным потолком; стены здесь были почти целиком стеклянные, открывая доступ дневному свету. Из-за купола помещение походило на собор, а закрытые кабины для просмотра при определенном освещении образцов лаков и тканей – на часовни. Толстый ковер на полу приглушал звуки. По всему помещению были расставлены витрины с образцами материалов и тканей, а также цветовая библиотека, где можно было найти любой цвет спектра и тысячи разных оттенков.

Хеберстейн остановился у одной из витрин.

– Вот что я хотел вам показать, – сказал он Бретту Дилозанто.

Под стеклом лежало с полдюжины образцов обивки, на каждом – название фабрики и каталожный номер. Еще несколько образцов лежало поверх стекла. По цвету они были разные, но назывались все одинаково: «Металлическая плетенка». Дэйв Хеберстейн взял в руки один из образцов.

– Помните эту ткань?

– Конечно. – Бретт кивнул. – Она мне нравилась. И нравится по-прежнему.

– Мне тоже. Собственно, я и рекомендовал использовать ее. – Хеберстейн помял в пальцах образец, приятный и мягкий на ощупь. Ткань была красивая, с серебристой искоркой. – Это волнистое плетение с металлической ниткой.

Оба знали, что такой тканью – за особую плату – обтягивали в этом году самые дорогие машины. Она нравилась публике, и скоро в разных цветовых вариантах ее собирались выпустить для «Ориона».

– Ну и в чем загвоздка? – спросил Бретт.

– В письмах, – ответил Хеберстейн. – Недели две назад от наших клиентов посыпались письма. – Он достал из кармана связку ключей и открыл ящик под витриной. Там лежало десятка два фотокопий с писем. – Прочтите несколько на выбор.

Во всех письмах, авторами которых были в основном женщины или их мужья – а несколько было от юристов, писавших от имени своих клиентов, – говорилось одно и то же. Женщина села в машину в норковом манто. При выходе же из машины всякий раз часть меха оставалась на сиденье, что, естественно, портило манто. Бретт тихонько присвистнул.

– Отдел сбыта сделал проверку на компьютере, – доверительно сообщил ему Хеберстейн. – Всякий раз сиденья в машине были обиты металлической плетенкой. Я предвижу, что мы получим еще немало таких писем…

– Но вы же проверяли материю. – Бретт вернул ему папку с письмами. – Что показала проверка?

– Штука-то совсем простая – беда в том, что никто раньше об этом не подумал. Вы садитесь в машину, материя растягивается, и составляющие ее нити разъединяются. Это, конечно, вполне нормально, только в данном-то случае разъединяются металлические нити, что тоже не так страшно при условии, если у вас не норковое манто. А вот если у вас мех, то волоски попадают между металлическими нитями. Вы встаете, нити смыкаются и выдирают попавшие между ними волоски. И трехтысячное манто можно выбрасывать после одной поездки вокруг квартала.

Бретт усмехнулся.

– Если об этом станет известно, то все женщины нашей страны, у кого есть старое норковое манто, отправятся кататься на наших машинах, а затем потребуют от компании возмещения убытков.

– Это не смешно. В штабе уже паника.

– Ткань сняли с производства?

Хеберстейн кивнул:

– С сегодняшнего утра. Поэтому мы ведем сейчас опробование новых тканей. Естественно, называется это «испытание на норку».

– А что будет с машинами, где сиденья уже обиты этой тканью?..

– Одному Богу известно! К счастью, об этом не у меня будет болеть голова. Я слышал, что это уже дошло до председателя совета директоров, а наш юридический отдел, насколько мне известно, тихонько утрясает все претензии. Всем ясно, что могут быть ведь и фальшивые претензии, но лучше заплатить, лишь бы не сорвать крышку с котла.

– Крышку из норки?

– Избавьте меня от ваших шуточек, – невесело заметил заведующий лабораторией. – Обо всем этом вы должным путем узнаете, но я считал, что вам – и еще кое-кому – не мешает уже сейчас быть в курсе дел из-за «Ориона».

– Спасибо. – Бретт задумчиво кивнул. Да, конечно, придется менять обивку в «Орионе», правда, это не его забота. И все же он был благодарен Хеберстейну за информацию.

Придется ему в ближайшие же дни заменить машину или перебить сиденья. Дело в том, что они обиты металлической плетенкой, а в будущем месяце он собирался подарить кое-кому ко дню рождения норковую шубу и вовсе не хотел, чтобы она тут же была испорчена. В шубе этой будет ездить в его машине Барбара.

Барбара Залески.

## 6

– Папа, – сказала Барбара. – Я дня на два задерживаюсь в Нью-Йорке. Хотела тебя предупредить.

В телефоне отчетливо слышался грохот завода. Барбаре пришлось подождать несколько минут, прежде чем телефонистка разыскала Мэтта Залески, и сейчас он говорил с нею, видимо, стоя где-то неподалеку от конвейера.

– Почему? – услышала она вопрос отца.

– Что почему?

– Почему ты задерживаешься?

– Да так, обычные дела, – весело ответила она. – Клиенты вынуждают нас в агентстве изрядно ломать голову. Намечено несколько совещаний по рекламе на будущий год – мне надо на них быть. – Барбара старалась говорить терпеливо. Право же, она едва ли должна давать такого рода объяснения: она ведь уже не ребенок и не обязана спрашивать разрешение, чтобы подольше не ложиться спать. И если ей захотелось пробыть неделю или месяц в Нью-Йорке, а то и остаться там насовсем, – это ее дело.

– А неужели нельзя на ночь возвращаться домой и вылетать утром?

– Нет, папа, это невозможно.

Барбара очень надеялась, что он не заупрямится и ей не придется снова доказывать, что она совершеннолетняя – ей двадцать девять лет, и она голосовала уже на двух президентских выборах, и у нее серьезная, ответственная работа, с которой она неплохо справляется. Кстати, благодаря своей работе она вполне самостоятельна в финансовом отношении, так что в любой момент могла бы отделиться от отца, но она знает, как одиноко ему стало после смерти матери, и не хочет еще больше отягощать его жизнь.

– Когда же ты вернешься?

– К концу недели – наверняка. Как-нибудь уж ты проживешь без меня. Только будь осторожен и помни о своей язве. Кстати, как она?

– Я про нее и думать забыл. И без того хватает забот. Сегодня утром была крупная неприятность на заводе.

«Отец явно взвинчен», – подумала она. Такими становятся все, кто связан с автомобильной промышленностью, в том числе и она сама. Работаешь ли ты на заводе, в рекламном агентстве или в центре моделирования, как Бретт, бесконечная гонка и волнения рано или поздно начинают сказываться. Мысль об этом напомнила Барбаре, что ей пора кончать разговор и возвращаться на совещание, где ее ждут клиенты. Она вышла на минутку, и мужчины наверняка решили, что она отправилась в туалет. Поэтому Барбара провела рукой по волосам – каштановым и блестящим, как у матери-польки; они к тому же еще и росли удивительно быстро, так что ей приходилось много времени проводить в парикмахерской. Она рукой подправила прическу – ничего, сойдет. Пальцы ее наткнулись на темные очки, которые она несколько часов назад сдвинула наверх, да так и забыла снять, и вдруг вспомнила, как слышала недавно, что темные очки надо лбом указывают на принадлежность женщины к чиновничьему миру. А собственно, что тут такого? И она оставила на месте очки.

– Послушай, папа, мне уже надо бежать, – сказала Барбара. – Не мог бы ты оказать мне услугу?

– Какую?

– Позвони Бретту. Извинись за меня и скажи, что наша встреча сегодня отменяется. Если он захочет, пусть позвонит мне попозже в отель «Дрейк».

– Вот уж не знаю, смогу ли я…

– Конечно, сможешь! Ты же прекрасно знаешь, что Бретт – в центре моделирования, поэтому тебе надо лишь снять трубку внутреннего телефона и набрать номер. Я не прошу тебя любить его, я знаю, он тебе не нравится, и ты не раз давал это понять нам обоим. Я прошу тебя лишь передать ему мои слова. Тебе, может, даже и не придется говорить с ним самим.

Она не сдержалась, и голос ее зазвучал раздраженно: опять отец заупрямился, а сколько таких неприятных разговоров у них уже было!

– Хорошо, – буркнул Мэтт. – Я это сделаю. Только не горячись, пожалуйста.

– Ты тоже. До свидания, папа. Береги себя – увидимся в конце недели.

Барбара поблагодарила секретаршу, чьим телефоном она воспользовалась, и соскользнула с края стола. Она была высокая, длинноногая, с отличной, тоже унаследованной от матери, фигурой: по-славянски аппетитной, говорили некоторые, и вызывавшей неизменное восхищение мужчин.

Звонила она домой в Детройт с двадцать первого этажа небоскреба на Третьей авеню, где три этажа занимала нью-йоркская контора агентства Осборна Дж. Льюиса – в обиходе Оу-Джи-Эл, – одного из крупнейших в мире рекламных агентств со штатом приблизительно в две тысячи человек. При желании Барбара могла бы спуститься этажом ниже, где, как кролики в клетках, в тесноте сидели сотрудники, и позвонить в Детройт из одной из комнатушек без окон, величиною с чулан, которые предназначались специально для приезжих сотрудников вроде нее. Но проще было не спускаться, а звонить с того этажа, где проходило совещание. Этот этаж был отведен для клиентов. Здесь же размещались бухгалтерия и начальство в роскошно обставленных, светлых кабинетах, где на стенах висели подлинные Сезанн, Уайет или Пикассо, а в стены были встроены бары, которые выдвигались или же оставались закрытыми сообразно тщательно изученным вкусам клиентов. Даже секретарши работали здесь в более благоприятных условиях, чем самые лучшие творческие специалисты этажом ниже. В какой-то степени, думала порой Барбара, агентство напоминало римскую галеру – с той разницей, что здесь «обитатели трюма» поглощали ленчи с мартини, вечером отправлялись домой, а если занимали достаточно высокое положение, то иной раз заглядывали и сюда, наверх.

Барбара заспешила по коридору. В строго обставленной детройтской конторе, где она в основном работала, каблучки ее застучали бы барабанной дробью, но здесь не слышно было ни звука из-за толстого ковра, покрывавшего пол. Когда она проходила мимо приоткрывшейся двери, до нее донеслись звуки рояля и девичий голос, напевавший:

Еще один счастливец
вступил в ряды миллионов
и говорит: «О, “Бриск”!
Прошу подать мне “Бриск”!
Мне очень по душе пришелся —
“Бриск”, “Бриск”, “Бриск”!»

Там сейчас наверняка сидит клиент, слушает и решает, устраивает ли его эта песенка, – и скажет «да», что повлечет за собой большие расходы, или «нет» в зависимости от пристрастия, или предубеждения, или общего самочувствия, или от того, не началось ли у него после завтрака несварение желудка. Стишки, конечно, ужасные – наверное, потому, что клиент предпочитает банальности: большинство ведь боится всего необычного. А вот мелодия – запоминающаяся: если это записать с оркестром и хором, то почти вся страна через месяц-другой будет ее напевать. «Интересно, что такое «Бриск»? – подумала Барбара. – Напиток? Новый пятновыводитель?» Это могло быть что угодно, любая штуковина. Клиенты, пользовавшиеся услугами агентства, занимались самым разным бизнесом – правда, автомобильные компании, которыми ведала Барбара, были самым важным клиентом с самым крупным счетом. Как любили напоминать автомобилестроители, одна только статья бюджета, отведенная на рекламу, превышала сто миллионов долларов в год.

У входа в конференц-зал № 1 все еще горела красная надпись: «Идет совещание». Клиентам нравились горящие надписи – это придавало тому, что здесь происходило, более важный вид.

Барбара тихо вошла и села на свое место посредине длинного стола. Кроме нее, в этой комнате, обитой панелями из розового дерева, обставленной георгианской мебелью, было еще семь человек. Во главе стола сидел старший инспектор Кейс Йетс-Браун, седой, лощеный мужчина, в чьи обязанности входило следить за тем, чтобы автомобильная компания была довольна агентством Осборна Дж. Льюиса. Справа от Йетс-Брауна находился заведующий рекламой компании Дж. П. Ундервуд («Зовите меня просто Джи-Пи»), сравнительно молодой, недавно назначенный на этот пост человек, еще не успевший освоиться в обществе окружавших его высоких чинов. Напротив Ундервуда, поблескивая лысиной, сидел Тедди Ош, руководитель творческой мастерской Оу-Джи-Эл, человек, из которого идеи били фонтаном. Ош, невозмутимый, чем-то напоминающий школьного учителя, пережил здесь многих своих коллег и провел не одну успешную кампанию по рекламе автомобилей.

Кроме них, тут были помощник Дж. П. Ундервуда, тоже из Детройта, еще два сотрудника агентства и Барбара, единственная женщина, не считая секретарши, которая сейчас разливала кофе.

Обсуждалась реклама «Ориона». Они уже со вчерашнего дня рассматривали предложения, разработанные агентством. Сотрудники по очереди излагали свои идеи клиенту, то есть Ундервуду и его помощнику.

– Один вариант, Джи-Пи, мы оставили на конец, – сказал Йетс-Браун, по-приятельски обращаясь к заведующему рекламой. – Думается, он может показаться вам оригинальным, а возможно, и интересным. – Говорил Йетс-Браун, как всегда, с должной смесью авторитетности и обходительности, хотя все присутствующие и знали, что Ундервуд на самом деле почти ничего не решал и не входил в число «верховного командования» автомобильной компании.

– Давайте смотреть, – неожиданно резко сказал Дж. П. Ундервуд.

Сотрудник агентства поставил несколько листов картона на мольберт. К каждому был прикреплен лист бумаги с весьма схематическим наброском будущей рекламы. И каждый такой набросок, как знала Барбара, представлял собою часы, а порой и долгие вечера и ночи размышлений и труда.

С этого обычно начинается кампания по рекламе любой новой машины – с процедуры просмотра набросков, именуемой «шуршанием».

– Барбара, – сказал Йетс-Браун, – не проведете ли вы нас по этому бурному морю?

Она кивнула.

– Видите ли, Джи-Пи, – начала Барбара, глядя на Ундервуда и его помощника, – мы хотели показать «Орион» в повседневном быту. На первом листе вы видите: «Орион» выезжает из мойки.

Взгляды всех устремились на эскиз. Он был интересно задуман и хорошо выполнен. Передняя часть машины вылезала из моечного туннеля, словно бабочка из кокона. Рядом в ожидании стояла молодая женщина, готовая сесть за руль. Если снять это в цвете – для фотографии или фильма, – получится эффектная картинка.

Но Дж. П. Ундервуд оставался бесстрастен – даже веко не дрогнуло. Барбара кивнула, показывая, чтобы сменили лист.

– Некоторые давно считают, что в рекламе мы уделяем недостаточно места роли автомобиля в жизни современной женщины. Как известно, в большинстве своем реклама адресована мужчинам.

Барбара могла бы добавить – хотя и не добавила, – что последние два года ей как раз было поручено делать рекламу с учетом женской точки зрения. Однако были дни, когда, почитав рекламные тексты, ориентированные на мужчин (это именовалось в обиходе «мускулистыми текстами») и продолжавшие поступать в больших количествах, Барбара чувствовала, что абсолютно не справляется со своей задачей. Сейчас же она добавила:

– Мы полагаем, что женщины будут широко пользоваться «Орионом».

На мольберте стоял эскиз стоянки возле супермаркета. Художник создал отличную композицию: в глубине – магазин, на переднем плане – «Орион» среди других машин. И женщина, укладывающая на заднее сиденье «Ориона» пакеты.

– А все эти машины вокруг, – спросил заведующий рекламной компании, – они будут наших марок или марок конкурентов?

– Я считаю, что ваших, Джи-Пи, – поспешил ответить Йетс-Браун.

– Нет, Джи-Пи, тут должны быть и машины конкурентов, – возразила Барбара. – Иначе это будет выглядеть искусственно.

– Не нравится мне это обилие пакетов, – заметил помощник Ундервуда. – Они загромождают композицию. Отвлекают внимание от машины. И фон надо будет завазелинить.

Барбара сокрушенно вздохнула. Это был трюк, применяемый фотографами, которые, снимая машины, смазывают вазелином края линз, и тогда машина получается резко очерченной, а все окружающее – как бы в тумане. Хотя автомобильные компании продолжали настаивать на применении этого трюка, многие люди, работавшие в рекламе, считали его столь же устаревшим, как твист.

– Но ведь мы пытаемся показать машину в процессе эксплуатации, – мягко возразила Барбара.

– И тем не менее это замечание правильное, – заявил Йетс-Браун. – Давайте его запишем.

– На следующем эскизе, – продолжала Барбара, – «Орион» под дождем – мы считали, что это должен быть настоящий ливень. Водитель – снова женщина, только на этот раз женщина, возвращающаяся домой с работы. Снимать будем после наступления темноты, чтобы запечатлеть отражения на мокром асфальте.

– Трудновато будет не забрызгать машину, – глубокомысленно изрек Дж. П. Ундервуд.

– А ее и надо немного забрызгать, – сказала Барбара. – Опять-таки ближе к жизни. На цветной пленке это может здорово получиться.

– Не думаю, чтобы наши тузы на это пошли, – тихо заметил помощник Ундервуда.

Сам Ундервуд молчал.

На мольберте оставалось еще с десяток листов. Барбара прокомментировала их кратко, но добросовестно, зная, сколько сил и стараний вложили молодые сотрудники агентства в каждый из них… Вот так оно всегда бывает. Прославленные творцы, старые зубры вроде Тедди Оша, стоят в сторонке. «Пусть детишки выпотрошатся» – словно говорят они, зная по опыту, что любые варианты, как бы они ни были хороши, на первоначальных стадиях всегда отвергаются.

Вот и сейчас предложенный вариант явно не проходил. То, как держался Ундервуд, не оставляло в этом сомнений, и все, кто здесь был, это понимали, как понимали это еще вчера, до начала просмотра. По наивности Барбара в свое время спросила, почему так происходит. Почему перечеркивается столько усилий и бракуется работа вполне качественная, порой даже отличная?

С течением времени ей разъяснили некоторые обстоятельства, связанные с рекламой автомобиля. Ей сказали: представь себе, что реклама автомобилей будет рождаться быстро, а не медленно и мучительно – кстати, гораздо медленнее рекламы любых других товаров. Чем тогда целая группа людей в Детройте будет оправдывать свое существование, бесконечные совещания на протяжении многих месяцев, выделенные для этого немалые средства, загородные попойки? Более того. Если автомобильная компания считает возможным брать на себя такого рода расходы, то не дело агентства указывать ей на это или пытаться что-то изменить. К тому же агентству-то все это очень даже на руку, да и кончается дело всегда одобрением. Процесс создания рекламы для каждой новой модели начинается в октябре или ноябре. К маю – июню все уже должно быть решено, чтобы агентство успело выполнить заказ и представители автомобильных компаний, глядя на календарь, начинали шевелиться. Тут уже вступали в действие и детройтские воротилы и давали согласие на представленный вариант независимо от того, талантлив он или нет.

Барбару – да и не только ее, как она со временем выяснила, – крайне удручала эта пустая трата времени, денег, человеческих сил и таланта. Из разговоров с сотрудниками других рекламных агентств она знала, что так обстоит дело и у «Форда», и у «Крайслера», то есть во всех компаниях Большой тройки. Такое было впечатление, точно автомобильная промышленность, обычно столь заботящаяся о времени и возмущающаяся бюрократической волокитой, создала свой собственный бюрократический аппарат.

Барбара как-то спросила: а был такой случай, чтобы вернулись к первоначальной идее, если она оказывалась наилучшей? Ответ был: нет, нельзя же в июне принять то, что было отвергнуто еще в ноябре прошлого года. Это могло бы создать неприятности для сотрудников компании. Такая штука может стоить места человеку, притом доброму другу агентства.

– Благодарю вас, Барбара, – сказал Йетс-Браун, давая понять, что ее миссия окончена. – Что ж, Джи-Пи, ясно, что нам предстоит проделать еще немалый путь. – Старший инспектор мило улыбался, в тоне его звучало легкое сожаление.

– Да уж, конечно, – подтвердил Ундервуд. И вместе со стулом отодвинулся от стола.

– Неужели вам ничего не понравилось? – спросила его Барбара. – Совсем ничего?

Йетс-Браун резко повернулся к ней, и она поняла, что позволила себе лишнее. Нельзя так наседать на клиентов, но высокомерие и резкость Ундервуда обозлили ее. Она снова подумала о том, что работа нескольких молодых талантливых ребят – да и ее собственная – только что полетела в корзину. Да, возможно, то, что они создали, не отвечало в полной мере потребностям рекламы «Ориона», но уж, во всяком случае, и не заслуживало того, чтобы быть столь бесцеремонно отброшенным.

– Ну что вы, Барбара, – укоризненно сказал Йетс-Браун, – разве кто-то говорил, что все не так? – Произнес он это в обычной своей манере, мягко и деликатно, но в тоне его чувствовалась сталь. При желании Йетс-Браун, по сути своей торговец рекламой, едва ли родивший хоть одну оригинальную идею, мог насмерть раздавить сотрудника своей элегантной туфлей из крокодиловой кожи. – Однако, – продолжал он, – мы проявили бы отсутствие профессионализма, если бы не согласились с тем, что пока еще не уловили подлинного духа «Ориона». А это, Джи-Пи, машина поразительная. Вы подарили нам один из грандиознейших автомобилей, который войдет в историю. – Он так это произнес, точно Ундервуд самолично создал «Орион».

Барбару слегка затошнило. Она поймала взгляд Тедди Оша. Тот еле заметно покачал головой.

– Я вот что скажу, – произнес Дж. П. Ундервуд уже более дружелюбным тоном. Многие годы он просидел за этим столом в качестве самого младшего из сотрудников, и, возможно, новизна занимаемого поста и недостаточная уверенность в себе и побудили его высказаться так резко. – По-моему, нам были продемонстрированы превосходнейшие эскизы.

В комнате воцарилось мучительное молчание. Даже у Кейса Йетс-Брауна промелькнуло на лице изумление. Бестактно, вопреки всякой логике Ундервуд сорвал завесу, обнажив правила игры и показав, что все это – лишь искусно разыгранная шарада. Только что – автоматическое охаивание всего, что предлагалось, а через минуту – высочайшая похвала. Но это ничего не меняло. Барбара достаточно долго тут проработала, чтобы это знать.

Как, впрочем, и Йетс-Браун.

– Вы очень великодушны, Джи-Пи, чертовски великодушны! – быстро придя в себя, воскликнул он. – От имени всех сотрудников агентства выражаю вам благодарность за ваше желание поощрить нас и заверяю, что в следующий раз мы проявим себя еще лучше. – Старший инспектор поднялся, остальные последовали его примеру. – Верно, Тедди? – повернулся он к Ошу.

Тот с кривой усмешкой кивнул.

– Постараемся.

Все поднялись с мест, и Йетс-Браун с Ундервудом направились к двери.

– Кто-нибудь занимается театральными билетами? – спросил его Ундервуд.

Барбара слышала раньше, как заведующий рекламой просил заказать ему шесть мест на комедию Нейла Саймона, на которую даже через перекупщиков невозможно было достать билеты.

– Вы когда-нибудь сомневались во мне? – усмехнулся старший инспектор. – Билеты уже ждут вас, Джи-Пи. Вы остановили свой выбор на самом тяжелом случае, но мы нажали на все кнопки. Так что билеты будут лежать на нашем столике в ресторане «Уолдорф-Астория». Вас это устраивает?

– Вполне.

– Кстати, скажите мне, – понизив голос, добавил Йетс-Браун, – где ваша компания хотела бы поужинать. Мы позаботимся о столике.

«И о счете, и о чаевых», – мысленно докончила за него Барбара. Что же до театральных билетов, то Йетс-Браун, наверное, заплатил долларов по пятьдесят за место – впрочем, агентство вернет это сторицей, рекламируя «Орион».

В некоторых случаях, когда агентство устраивало обед клиентам, на него приглашали и сотрудников из творческих мастерских. Сегодня же Йетс-Браун решил этого не делать, и Барбара очень обрадовалась.

Вместо «Уолдорф-Астории», куда направилось руководство вместе с Ундервудом, она пошла с Тедди Ошем и Найджелом Ноксом, тоже сотрудником творческой мастерской, в небольшой ресторанчик на Третьей авеню. Направлялись они в малоизвестный, но первоклассный кабачок «Джо энд Роуз», куда в обеденное время сходились сотрудники больших рекламных агентств, расположенных по соседству. Найджел Нокс, женоподобный молодой человек, обычно раздражал Барбару, но, поскольку его работа и идеи были тоже отвергнуты, она смотрела на него сейчас с большей симпатией, чем обычно.

Тедди Ош вошел первым под выцветший красный навес ресторанчика. По дороге они почти не разговаривали. Когда их посадили за столик в маленькой задней комнате, отведенной для постоянных посетителей, Ош молча поднял три пальца, и через несколько минут перед ними в замороженных стаканах появилось три мартини.

– Я вовсе не собираюсь быть дурочкой и плакать, – сказала Барбара, – как не собираюсь и накачиваться – потом чувствуешь себя так ужасно! Но если вы оба не возражаете, немножко поднабраться я все-таки хотела бы. – И она одним духом осушила стакан мартини. – Еще один, пожалуйста.

Ош подозвал официанта:

– Еще три.

– Тедди, – сказала Барбара, – как ты, черт подери, все это терпишь?

Ош задумчиво провел рукой по лысине.

– Самое трудное – первые двадцать лет. А после, когда перед тобой уже прошел с десяток таких Джи-Пи Ундервудов…

– Скотина! – взорвался Найджел Нокс, словно пробка вылетела из бутылки. – Я пытался к нему хорошо относиться, но никак не могу.

– Ах, да заткнись ты, Найджел! – сказала Барбара.

– Просто надо все время себе напоминать, что ты получаешь хорошее жалованье и в общем-то – если не считать таких дней, как сегодня, – любишь свою работу, – продолжал Ош. – На свете просто нет более интересного дела. И я еще вам вот что скажу: как бы хорошо они ни сконструировали свой «Орион», если машину ждет успех и она хорошо пойдет на рынке, то благодаря нам и нашей рекламе. Они это знают, и мы это знаем. Так какое значение имеет все остальное?

– Кейс Йетс-Браун имеет значение, – сказала Барбара. – А меня от него тошнит.

– «Это очень великодушно с вашей стороны, Джи-Пи, – высоким, пронзительным голосом передразнил начальство Найджел Нокс. – Чертовски великодушно! Я сейчас распластаюсь, Джи-Пи, у ваших ног, а вы соизвольте на меня плюнуть». – Нокс хихикнул. И впервые за все утро Барбара рассмеялась.

– Кейс Йетс-Браун, – тяжелым взглядом посмотрел на них Тедди Ош, – человек, благодаря которому у меня на столе есть мясо, да и у вас тоже, так что не надо этого забывать. Я конечно, не мог бы вести себя так, как он, – лизать задницу Ундервуду и всем прочим, делая вид, что мне это нравится, но в нашем деле кто-то должен этим заниматься. Так почему винить его за старание? Вот, к примеру, сейчас, да и в другое время, пока мы с вами творим и занимаемся любимым делом, Йетс-Браун укладывается в постель с клиентом, поглаживает его, укутывает, чтобы ему было хорошо и тепло, и говорит о нас, о том, какие мы с вами великие люди. Если бы вам довелось работать в агентстве, потерявшем клиента-автомобилестроителя, вы бы поняли, почему я рад, что есть такой Йетс-Браун.

Около них засуетился официант:

– Сегодня у нас хорошая телятина. – В «Джо энд Роуз» таких мелочей, как меню, не существовало.

Барбара и Найджел Нокс кивнули.

– О’кей, с макаронами, – сказал официанту Ош. – И всем снова по мартини.

Барбара чувствовала, что напиток уже расслабил их. Как всегда во время обеда, сначала все были мрачны, потом стали утешаться, а после еще одного мартини, по всей вероятности, начнут философствовать. За те несколько лет, что Барбара работала в агентстве, она уже присутствовала на многих «поминках» такого рода: в Нью-Йорке – в местечках вроде «Джо энд Роуз», где собирались люди, связанные с рекламой; в Детройте – в «Кокас-клубе» или в «Джимс-гараж». Однажды в «Кокасе» она видела, как пожилой специалист по рекламе, не выдержав, вдруг разрыдался, потому что час назад плод его многомесячного труда выбросили в корзину.

– Я работал в одном агентстве, – начал Ош, – и мы потеряли клиента – автомобильную фирму. Произошло это перед самым уик-эндом, и никто из нас этого не ждал, если не считать другого агентства, которое забрало у нас клиента. Мы назвали эту пятницу «черной». – Вспоминая былые годы, он задумчиво водил пальцем по краю бокала. – В ту пятницу к вечеру уволили сто человек. А другие и ждать не стали – сразу поняли, что делать там им больше нечего, и помчались по Мэдисон-авеню и Третьей авеню в поисках работы, чтобы успеть наняться до конца рабочего дня. Знаете, как люди перепугались! У многих были красивые дома, закладные на большие суммы, дети в колледжах. А другие агентства не любят брать неудачников – вот в чем беда. К тому же были там люди совсем пожилые, которых просто подрезало под корешок. Помню, двое пристрастились к бутылке, а один покончил с собой.

– Вы-то ведь выжили! – сказала Барбара.

– Я же был молодой. Случись такое сейчас, меня ждала бы та же участь. – Он поднял стакан. – Так что за здоровье Кейса Йетс-Брауна.

Найджел Нокс тотчас опустил стакан с наполовину выпитым мартини.

– Ну нет, это уж слишком. Я за это пить не могу.

– Извините, Тедди. – Барбара тоже отрицательно покачала головой.

– Тогда я выпью за свой тост один, – сказал Ош. И выпил.

– Вся беда с нашей рекламой, – сказала Барбара, – состоит в том, что мы предлагаем несуществующую машину выдуманным людям. – Они уже почти прикончили свои мартини, и Барбара чувствовала, что язык у нее начинает заплетаться. – Все мы знаем, что такую машину, какая изображена на рекламе, ты не купишь, даже если бы и очень хотел, потому что фотографии лгут. Снимая машину, мы используем широкоугольные линзы, чтобы кузов у машины выглядел более монументальным, и растягивающие линзы – для съемок сбоку. Даже цвет и тот выглядит у нас лучше при всех этих спреях, припудриваниях и фильтрах.

– Это трюки нашей профессии, – небрежно отмахнулся Ош.

Официант увидел, что он взмахнул рукой.

– Еще раз всем по мартини, мистер Ош? Горячее сейчас будет.

Ош кивнул.

– Все равно такой машины не существует, – стояла на своем Барбара.

– Прекрасно! – Найджел Нокс шумно зааплодировал, опрокинув при этом свой пустой стакан, так что люди, сидевшие за соседним столиком, с улыбкой посмотрели на них. – А теперь скажите, кто же этот выдуманный человек, к которому обращена наша реклама.

– Дело в том, – медленно проговорила Барбара, чувствуя, с каким трудом поворачиваются у нее в мозгу мысли, – что детройтские заправилы, которые решают вопрос о рекламе, не понимают публику. Они слишком заняты – у них нет на это времени. Поэтому в большинстве своем реклама автомобиля – плод воображения одного детройтского автомобилестроителя, созданный для другого.

– Понял! – Найджел Нокс от восторга даже запрыгал на стуле. – Всем известно, что детройтские одержимые – это не люди. Лихо! Лихо!

– Да ведь и ты такой же, – сказала Барбара. – Я, пожалуй, сейчас не могла бы даже представить себе, как мыслят эти одер… а, черт бы их подрал… – Она прикрыла лицо рукой, жалея, что поторопилась влить в себя столько мартини.

– Осторожно, не дотрагивайтесь до тарелок, – предупредил официант. – Они горячие. – Перед ними появилась телятина с дымящимися, аппетитно пахнущими макаронами и еще три мартини. – Это вам – от соседнего столика, – сказал официант.

Ош поблагодарил за напитки и принялся обильно посыпать макароны красным перцем.

– Ой-ой-ой! – воскликнул Найджел Нокс. – Это же ужасно остро.

– А мне и нужно разжечь в себе огонь, – сказал ему Ош.

Они молча приступили к еде. Через некоторое время Тедди Ош взглянул через стол на Барбару.

– Учитывая ваше настроение, наверно, это к лучшему, что вы не будете участвовать в рекламе «Ориона».

– Что?! – Барбара была настолько потрясена, что чуть не выронила нож и вилку.

– Мне поручили сообщить вам об этом. Но все времени не было.

– Вы хотите сказать, что меня увольняют?

Он отрицательно помотал головой.

– Новое задание. Узнаете завтра.

– Нет, Тедди, – взмолилась она, – вы должны сказать мне сейчас.

– Не могу, – твердо заявил он. – Вам скажет об этом Йетс-Браун. Он рекомендовал вас. Помните – тот самый, за которого вы не хотели пить.

У Барбары засосало под ложечкой.

– Единственное, что я могу вам сказать, – добавил Ош, – мне бы очень хотелось быть на вашем месте. – Он отхлебнул мартини: из них троих только он еще пил. – Будь я помоложе, возможно, мне бы это поручили. Но видно, так мне и суждено до конца дней моих заниматься тем, чем я занимаюсь: рекламировать выдуманным людям несуществующую машину.

– Тедди, – сказала Барбара, – извините меня.

– Не надо извиняться. Самое грустное в том, что, по-моему, вы правы. – Ош часто заморгал. – Господи, а этот перец действительно острее, чем я думал! – Он достал носовой платок и вытер глаза.

## 7

Примерно в тридцати милях от Детройта, в одном из живописнейших уголков штата Мичиган, на пятистах акрах, словно маленькая страна, окружившая себя хорошо защищенными границами, раскинулся испытательный автодром компании. Доступ туда перекрывал двойной барьер, возле которого постоянно дежурила полиция. Здесь посетителя останавливали, проверяли документы и никого без предварительного разрешения не пускали.

Кроме того, вся территория была окружена высоким забором, вдоль которого патрулировала охрана. С внутренней стороны вдоль забора были посажены деревья и кустарники, заслонявшие автодром от любопытных взглядов извне.

Компания ревностно охраняла свои секреты. Здесь проводились испытания новых моделей легковых машин и грузовиков, новых автомобильных узлов и агрегатов, а также испытания на разрушение уже запущенных в производство моделей.

Испытания проходили на замкнутых отрезках – дорогах в никуда – общей протяженностью около 150 миль. Дороги были разные – от самых ровных до самых ухабистых или самых крутых в мире. Среди последних был двойник до жути крутой Филберт-стрит в Сан-Франциско, по которой (как говорят жители этого города) съезжают на машине только психи. Образец бельгийской, крытой брусчаткой дороги вызывал такую тряску, что в машине ходуном ходили все болты, сварочные швы и заклепки, а у водителя начинали стучать зубы. Еще более тяжелой – эту дорогу использовали для опробования грузовиков – была так называемая африканская охотничья тропа, изобиловавшая корнями, камнями и глубокими, заполненными грязью ямами.

Был тут и «серпантин», разбитый на ровной местности. Он состоял сплошь из крутых поворотов на небольшом, абсолютно ровном пространстве без всяких закраин, так что разворачивать машину на большой скорости здесь было чрезвычайно трудно, да и механизм подвергался предельной нагрузке.

Как раз сейчас по «серпантину» мчался на «Орионе» Адам Трентон со скоростью 60 миль в час.

Шины неистово визжали и дымились, машину резко бросало то влево, то вправо. И каждый раз центробежная сила с ревом и скрежетом кидала автомобиль в сторону, противоположную повороту. У всех троих пассажиров было такое ощущение, что машина вот-вот перевернется, хотя они и знали, что этого не произойдет.

Адам оглянулся. Бретт Дилозанто, сидевший на заднем сиденье посредине, не только был привязан ремнями, но и обеими руками держался за спинку переднего сиденья.

– Печенка и селезенка у меня поменялись местами, – крикнул ему Бретт Дилозанто. – Одна надежда, что на следующем повороте они вернутся на место.

Рядом с Адамом невозмутимо восседал Ян Джеймисон, худощавый белокурый шотландец из технического отдела. Адам подумал, что Джеймисон наверняка не очень понимает, зачем надо бросать машину в такие крутые виражи: гонщики и без того изрядно помучили «Орион», и надо сказать, что он прошел все испытания с честью. А сейчас они все находились на автодроме, чтобы проверить модель на шумы, вибрацию и жесткость (проблема ШВЖ, как прозвали это в техническом отделе), появлявшиеся в «Орионе» при повышенном режиме работы. Но по пути на скоростной трек они проезжали мимо «серпантина», и Адам решил сначала завернуть туда в надежде, что виражи помогут ему сбросить раздражение, которое он особенно остро почувствовал после пресс-конференции.

Последнее время он все чаще ощущал это раздражение, возникавшее с самого утра. Поэтому недели две-три назад Адам отправился к врачу, который прослушал его, простукал, провел через все необходимые тесты и наконец объявил, что с органикой у него все в порядке – разве что, может быть, слишком много собралось кислоты в организме. Доктор что-то такое пробормотал насчет «людей, подверженных язве», насчет того, чтобы перестать волноваться, и примирительно добавил, словно обращаясь к ребенку: «Гора ведь кажется более или менее крутой – в зависимости от того, кто на нее взбирается».

Адам нетерпеливо слушал, а сам думал, что неплохо бы медикам получше знать своих пациентов и проявлять больше понимания. Доктор тем временем говорил о том, что человеческое тело подает предупреждающие сигналы, и посоветовал Адаму немного сбавить темп, но Адам знал, что в этом году это невозможно. Наконец врач дошел до тех симптомов, по поводу которых обратился к нему Адам, и прописал капсулы с либриумом. Адам сразу же превысил назначенную дозу и продолжал ее держаться. Не сказал он врачу и того, что принимает валиум. Сегодня Адам уже проглотил несколько пилюль – в том числе одну, прежде чем выехать из города, но никакого заметного действия не почувствовал. И сейчас, поскольку «серпантин» не помог разрядиться, он отправил еще одну пилюлю из кармана в рот.

Заглатывая пилюлю, он вспомнил, что так и не сказал Эрике ни про визит к врачу, ни про пилюли, которые держал в чемоданчике, подальше от посторонних глаз.

В конце «серпантина» Адам ввел машину в крутой вираж, лишь чуть-чуть сбросив скорость, а затем помчался в направлении трека для скоростных испытаний. Мимо проносились деревья, лужайки, дороги. Стрелка спидометра вернулась на шестидесятимильную отметку и поползла вверх.

Одной рукой Адам проверил ремни безопасности на животе и плечах. Не поворачивая головы, он крикнул своим коллегам:

– О’кей, давайте тряхнем малыша!

Они выскочили на скоростную трассу и, обогнав другую машину, продолжали набирать скорость. Стрелка спидометра остановилась на семидесяти, и Адам на секунду увидел лицо водителя другой машины, смотревшего на них.

Ян Джеймисон наклонился влево, чтобы лучше видеть показания спидометра, – стрелка подошла к отметке семьдесят пять. Инженера больше остальных интересовало появление в «Орионе» ШВЖ.

– Сейчас услышим, – заметил он.

Скорость достигла уже семидесяти восьми. Ветер, создаваемый скоростью машины, свистел в ушах. Адам до отказа нажал на педаль акселератора. Затем включил автоматический регулятор скорости, возложив все заботы на компьютер, и убрал ногу с акселератора. Стрелка спидометра поползла вверх. Скорость перевалила за восемьдесят.

– Вот теперь все и начнется, – бросил Джеймисон.

Не успел он произнести эту фразу, как машину затрясло, она буквально заходила ходуном. У Адама все поплыло перед глазами. В ту же минуту металл вдруг загудел и умолк.

– Точно, как по графику, – заметил инженер.

«Он произнес это чуть ли не с удовольствием, – подумал Адам, – словно был бы разочарован, если б этого не произошло…»

– На аттракционах… – Бретт Дилозанто повысил голос, чтобы его было слышно, и все равно слова долетали обрывками из-за тряски, – на аттракционах люди платят деньги за такую езду.

– Оставь мы все как есть, – сказал Адам, – большинство водителей никогда бы и не узнало об этом. Далеко не многие разгоняют машину до восьмидесяти миль в час.

– Но некоторые все же ездят с такой скоростью, – возразил Ян Джеймисон.

Адам, насупясь, кивнул: что верно, то верно. Какая-нибудь горстка сумасшедших лихачей выжмет из машины восемьдесят, и двое или трое из них могут вздрогнуть от неожиданной вибрации, выпустить руль и погибнуть или покалечить себя и других. Но даже если аварии не произойдет, о ШВЖ все равно станет известно, и такие люди, как Эмерсон Вэйл, наверняка сыграют на этом. Два-три несчастных случая, происшедших на большой скорости с водителями, которые перекрутили или недокрутили баранку, припомнил Адам, погубили несколько лет назад «корвейр». И хотя к тому времени, когда Ральф Нейдер опубликовал свой знаменитый смертный приговор «корвейру», недочеты в конструкции машины были исправлены, ее все равно довольно быстро пришлось снять с производства под влиянием созданной Нейдером отрицательной рекламы.

Адам и все те, кто знал о тряске, возникавшей на большой скорости в «Орионе», вовсе не хотели, чтобы это испортило репутацию новой модели. Потому руководство компании и помалкивало, чтобы слухи о дефекте не проникли наружу. Сейчас главная проблема заключалась в том, чтобы выяснить, как устранить вибрацию и во что это обойдется. Адам для того и прибыл сюда, чтобы во всем разобраться, а поскольку времени оставалось в обрез, ему дали полномочия принимать соответствующие решения.

Он отключил автоматический регулятор и сбросил скорость до двадцати миль в час. Затем еще раза два на разных режимах ускорений довел ее до восьмидесяти. И всякий раз на этой скорости начиналась вибрация.

– В этой машине кузов из неоднородного стального листа. – Адам вспомнил, что испытывает одну из первоначальных моделей «Ориона», которую, впрочем, как и все другие, делали вручную, поскольку машина еще не была запущена в серийное производство.

– Это не имеет отношения к ШВЖ, – решительно заявил Ян Джеймисон. – Еще один такой «Орион» есть тут у нас на автодроме и другой – на динамометрических испытаниях. Никакой разницы. Как только эта скорость – сразу появляется ШВЖ.

– Трясется, точно женщина в истерике, – сказал Бретт. – И звук такой же. Что-нибудь страдает от этого? – спросил он инженера.

– Насколько нам известно, нет.

– Тогда зачем же ее разбирать?

Адам вспыхнул.

– Да перестаньте вы, ради Бога, говорить глупости! Конечно, мы обязаны ее разобрать! Если бы речь шла о внешнем виде машины, вы бы не были таким добреньким.

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Бретт. – А то еще что-нибудь завибрирует.

Они съехали со скоростного трека. Адам резко нажал на тормоз, машину занесло, и всех троих швырнуло вперед так, что натянулись ремни. Адам вывел машину на обочину, где росла трава. Как только она остановилась, он отстегнул ремень, вышел из машины и закурил сигарету. Остальные последовали за ним.

Адаму было немного зябко. В воздухе стоял холодок, порывистый ветер крутил осенние листья, солнце исчезло, и все небо затянуло серыми слоисто-дождевыми облаками. Между деревьями виднелась словно взрыхленная поверхность озера.

Адам размышлял о том, какое принять решение, твердо зная, что, если ошибется, вся вина – справедливо или нет – падет на него.

Молчание нарушил Ян Джеймисон:

– Словом, мы установили, что вибрация вызывается шинами и дорожным покрытием, когда то или другое резонирует в такт колебаниям кузова, так что эта вибрация вполне естественна.

«Иными словами, – подумал Адам, – никакого конструкторского дефекта в машине нет».

– А можно ли устранить вибрацию? – спросил он.

– Да, – ответил Джеймисон. – Мы в этом нисколько не сомневаемся, как и в том, что тут можно идти двумя путями. Либо переделать торпедо кузова и торсионные подвески, – и он подкрепил свою мысль некоторыми техническими данными, – либо поставить дополнительные кронштейны и крепеж.

– Стойте, стойте! – сразу насторожился Бретт. – Первый вариант потребует переделки кузова. Так?

– Так, – подтвердил инженер. – Придется кое-что изменить в нижней части кузова: возле прорези передней дверцы и возле панели для щеткодержателей.

Бретт насупился. «И недаром», – подумал Адам. Это означало, что придется срочно переделывать всю конструкцию и заново проводить испытания, тогда как все считают, что модель «Ориона» окончательно утверждена и апробирована.

– Ну а какие новые детали придется добавлять? – поинтересовался он.

– Мы провели необходимые испытания. Речь пойдет о двух деталях: дополнительном креплении пола в передней части и распорке под щитком приборов. – Инженер описал, какой потребуется крепеж: он будет незаметно для глаза проложен под торпедо кузова с одной стороны машины, к рулю управления и затем – к другой стороне.

Настало время задать главный вопрос.

– И во что это обойдется?

Инженер медлил с ответом, зная, какую реакцию вызовут его слова.

– Вам это не понравится. Около пяти долларов на машину.

– Боже праведный! – тяжело вздохнул Адам.

Он стоял перед мучительной дилеммой. Любой путь был сложным и дорогостоящим. Первое решение, предложенное инженером, – переделать всю конструкцию – потребует меньше затрат, по всей вероятности, от полумиллиона до миллиона долларов. Но это вызовет задержку с выпуском машины месяца на три, а то и на шесть, что уже само по себе в силу многих причин – катастрофа.

С другой стороны, стоимость двух добавок – крепеж пола и распорки – обойдется для миллиона машин в пять миллионов долларов, а компания намерена построить и продать куда больше миллиона «Орионов». Значит, затраты на производство вырастут на миллионы долларов, не говоря уже о потерянных прибылях, – и все из-за каких-то совершенно никому не нужных деталей! В автомобильной промышленности пять долларов – большая сумма: автомобилестроители обычно считают на гроши – два цента туда, пять центов сюда, учитывая огромные цифры выпускаемой продукции.

– Черт подери! – в сердцах произнес Адам. И поглядел на Бретта.

– По-моему, – сказал дизайнер, – это дело нешуточное.

Адам не впервые взорвался с тех пор, как они стали работать над «Орионом». Случалось, взрывался и Бретт. И тем не менее они продолжали оставаться друзьями. И это было правильно, так как впереди их ждал новый проект, закодированный пока под названием «Фарстар».

– Если не возражаете, давайте поедем в лабораторию, – предложил Ян Джеймисон, – у нас там есть машина с этими добавками, посмотрите сами.

Адам хмуро кивнул:

– Ладно, поехали.

Бретт Дилозанто с некоторым сомнением поднял на них взгляд.

– Вы хотите сказать, что эти железки будут стоить пять монет?

Он имел в виду стальную полосу, проложенную по днищу «Ориона» и прикрепленную к нему болтами.

Адам Трентон, Бретт и Ян Джеймисон стояли в смотровой яме под динамометром, откуда была хорошо видна вся нижняя часть кузова. Динамометр – сооружение из стальных пластин на роликах, снабженное различными инструментами и несколько напоминающее подъемник гигантской станции техобслуживания, – позволял воссоздавать любые дорожные режимы и изучать под разными углами, как ведет себя автомобиль.

Наверху они уже изучили на другой машине проложенную по днищу стальную полосу.

– Возможно, тут и удастся сэкономить несколько центов, – сказал Джеймисон, – но не более, после того как будет подсчитана стоимость материала, обработки, болтов и сборки.

Эта манера Джеймисона держаться с педантичной отрешенностью, точно стоимость машины и проблема экономии никак его не касались, раздражала Адама, и он спросил:

– А технический отдел не слишком перестраховывается? Нам действительно все это нужно?

Это был вопрос плановика к инженеру. Плановики периодически обвиняли инженеров в том, что при строительстве машины они делают больший, чем нужно, запас прочности, тем самым увеличивая ее стоимость и вес и одновременно уменьшая эксплуатационные качества. «Дай только этим железодумам волю, – утверждали в отделе планирования производства, – и каждая машина будет монументальной, как Бруклинский мост, станет передвигаться, как бронетанк, и продержится столько же, сколько Стонхендж[8]». Защищая противоположную точку зрения, инженеры утверждали: «Да, конечно, мы делаем все с запасом, потому что, если что-то откажет, всю вину свалят на нас. Если бы плановики сами строили машины, они бы сделали их легкими – шасси поставили бы из бальзамника, а блок двигателя отлили бы из станиоля».

– Никакой перестраховки со стороны инженеров тут нет! – Теперь уже Джеймисон говорил с раздражением. – Мы довели ШВЖ до приемлемого, с нашей точки зрения, уровня. Если же пойти более сложным – и более дорогостоящим – путем, мы, наверное, вообще могли бы ликвидировать эту проблему. Но пока мы этим путем не идем.

– Давайте посмотрим, что даст ваше предложение, – ничем не показывая своего отношения к увиденному, сказал Адам.

Все трое во главе с Джеймисоном поднялись по железной лестнице в лабораторию, занимающуюся изучением шумов и вибрации.

Лаборатория, находившаяся на территории испытательного автодрома и похожая на авиационный ангар, разделенный на большие и малые отсеки, как обычно, билась над решением загадок ШВЖ, которые подбрасывали ей различные отделы компании. Сейчас здесь срочно пытались решить проблему, связанную с возникновением пронзительного, поистине девчоночьего визга, возникавшего при включении новых тормозов в дизельных локомотивах. Отдел промышленного сбыта сурово требовал: сила торможения должна остаться прежней, а звук – такой же, какой бывает при включении тормозов, но не такой, как если бы щекотали девчонку. Другая проблема была поставлена отделом производства домашнего оборудования: в контрольных часах кухонной плиты при включении раздавался резкий щелчок, а часы конкурента, хоть и не столь хорошие, работали беззвучно. Зная, что публика не любит новых или непривычных звуков и что плиты, в которых раздается щелчок, могут хуже пойти на рынке, отдел производства домашнего оборудования обратился в лабораторию с просьбой устранить щелчок, но не сами часы.

Однако больше всего задач ставили перед лабораторией автомобили. Совсем недавно возникли осложнения, когда в уже принятой модели решили изменить форму кузова. В новом кузове на ходу возникало дребезжание – испытания показали, что звук исходит от нового ветрового стекла. После нескольких недель экспериментирования инженеры устранили дребезжание, сделав скос в металлическом полу машины. Никто, включая самих инженеров, не понимал, почему от скоса прекратилось дребезжание. Главное – что оно прекратилось.

«Орион» проходил сейчас опробование в лаборатории на динамометре. Это позволяло испытывать машину на любой скорости часами, днями или неделями с помощью ручного или дистанционного управления, ни на йоту не сдвинув ее при этом с роликов, на которых она установлена.

Машина, которую они только что рассматривали снизу, была готова к очередным испытаниям. Адам Трентон и Ян Джеймисон прошли по стальным плитам динамометра и сели в нее. За рулем снова был Адам.

В этом испытании Бретт Дилозанто решил не принимать участия. Убедившись в том, что предложенные дополнения не нарушат внешнего вида автомобиля, Бретт отправился посмотреть, как выглядит решетка радиатора, в конструкцию которой были внесены некоторые изменения. Дизайнеры любят поглядеть на результаты своего труда под открытым небом – «на травке», как они выражаются. Порой на дворе и при естественном освещении модель выглядит совсем не так, как в лаборатории. Когда, к примеру, «Орион» впервые увидели при солнечном свете, решетка радиатора вдруг показалась черной, а не серебряной, как было задумано. Чтобы исправить это впечатление, пришлось несколько изменить угол, под которым она была установлена.

Из застекленной контрольной будки, расположенной рядом с автомобилем, вышла девушка-техник в белом халате.

– Вам нужна какая-то определенная трасса, мистер Трентон? – спросила она.

– Дайте ему с ухабами, – сказал инженер. – Одну из калифорнийских дорог.

– Слушаюсь, сэр. – Девушка вернулась в будку, затем с бобиной в руке высунулась из двери. – Государственная дорога номер семнадцать на участке Окленд – Сан-Хосе. – Она вложила бобину в гнездо и протянула кончик пленки через приемную катушку.

Адам повернул ключ зажигания. Двигатель «Ориона» тотчас пробудился к жизни.

Адам знал, что вращавшаяся в будке пленка начнет электронным способом передавать на ролики динамометра под автомобилем все особенности профиля калифорнийской дороги. Таких пленок в коллекции лаборатории имелось немало: все они были записаны высокочувствительной аппаратурой на автомобилях, колесивших по дорогам Северной Америки и Европы. А теперь с их помощью можно было мгновенно воспроизвести любую дорогу, нужную для испытаний и исследований, – как хорошую, так и плохую.

Адам дал нагрузку двигателю «Ориона» и стал повышать скорость.

Стрелка спидометра быстро скакнула на пятьдесят миль. Колеса «Ориона» и ролики динамометра бешено крутились, хотя сама машина не двигалась с места. Адам чувствовал, как ее потряхивает, точно на ухабах.

– Очень многие наивно полагают, что в Калифорнии великолепные дороги, – заметил Ян Джеймисон. – И поражаются, когда мы демонстрируем здесь, насколько они плохи.

Стрелка спидометра показывала шестьдесят пять.

Адам кивнул. Он знал, что автомобильные инженеры весьма критического мнения о калифорнийских дорогах, где из-за отсутствия морозов дорожное покрытие делают неглубоким. В результате от проезда тяжелых грузовиков бетонные плиты утрамбовываются посредине, а по краям загибаются и лопаются. Поэтому, дойдя до конца очередной плиты, машина слегка проваливается и подпрыгивает, въезжая на следующую. Возникают непрестанные толчки и вибрация, и инженерам приходится считаться с этим при конструировании машин.

Скорость на «Орионе» возросла до восьмидесяти.

– Вот сейчас оно и будет, – сказал Джеймисон.

Не успел он договорить, как машину – уже не только из-за калифорнийских ухабов – затрясло сильнее и появилось гудение. Правда, гудение было приглушенное, а вибрация – минимальная. Такое ШВЖ уже не могло повергнуть водителя в панику – не то что раньше, когда они проверяли машину на испытательной трассе.

– И это все? – спросил Адам.

– Да, все, – заверил его Джеймисон. – Растяжки устранили излишний шум и вибрацию. А то, что вы сейчас ощутили, мы считаем вполне допустимым. – Адам сбросил скорость, и инженер добавил: – Теперь посмотрим, что будет на гладкой поверхности.

В контрольной будке поставили другую пленку – участок дороги № 80 в Иллинойсе, связывающей два штата. Неровности покрытия исчезли, гудение и вибрация стали соответственно меньше.

– Попробуем еще одну дорогу, – сказал Джеймисон, – действительно скверную. – Он сделал знак лаборантке, и та улыбнулась.

Адам прибавил газу, и «Орион» уже при скорости шестьдесят миль стало отчаянно раскачивать.

– Это штат Миссисипи – государственная дорога номер девяносто, близ Билокси, – объявил Джеймисон. – Дорога и сначала-то была неважная, а ураганом «Камилла» ее и вовсе исковеркало. И мы едем сейчас по той части, которая так и не была заделана. Разумеется, развить на ней такую скорость может разве что самоубийца.

Дорога была настолько плохая и при скорости в восемьдесят миль машину так трясло, что собственную вибрацию автомобиля уже невозможно было уловить. Ян Джеймисон остался очень доволен.

– Люди понятия не имеют, – заметил он, когда скорость снизилась, – какие у нас должны быть великолепные инженеры, чтобы учесть все виды дорог, а ведь таких, как эта, немало.

Джеймисона, подумал Адам, уже снова потянуло в его абстрактный инженерный мир. А вот то, что проблема ШВЖ применительно к «Ориону» может быть решена, – это практически важно. Адам уже понял, что, несмотря на чудовищные затраты, придется пойти по пути добавок – лишь бы не задерживать выпуск «Ориона». Конечно, первый вице-президент Хаб Хьюитсон, считающий «Орион» своим детищем, тем не менее подпрыгнет до потолка, услышав, что стоимость каждой машины возрастет на пять лишних долларов. Но придется ему с этим примириться, как уже почти примирился Адам.

Он сбросил скорость и вылез из машины, следом за ним – Ян Джеймисон. По совету инженера Адам не стал выключать двигатель. Теперь за дело взялась девушка, сидевшая в будке, и, переключив «Орион» на дистанционное управление, стала наблюдать за его поведением. Когда скорость на динамометре достигла отметки «восемьдесят», внешняя вибрация оказалась почти столь же малозаметной, как и внутренняя.

– А вы уверены, что растяжка долго выдержит? – спросил Адам Джеймисона.

– Ни минуты не сомневаюсь. Мы провели все необходимые испытания. И довольны результатами.

«Весь он в этом, – подумал Адам, – всегда чертовски доволен собой!» Спокойствие инженера, смахивающее на безразличие, продолжало его раздражать.

– А вас никогда не смущает, – спросил Адам, – что вы занимаетесь здесь не созиданием, а разрушением? Вы же ничего не производите. Только разбираете, уничтожаете.

– Ну, кое-что и производим. – Джеймисон указал на ролики динамометра, быстро крутившиеся под колесами «Ориона». – Видите их? Они подключены к генератору, как и все остальные динамометры в лаборатории. Каждый раз как мы запускаем машину, ролики производят электричество. Мы подключены к детройтскому «Эдисону» и продаем им электроэнергию. – Он с вызовом посмотрел на Адама. – Иной раз мне кажется, что это не менее полезно, чем некоторые вещи, которые выходят из отдела планирования.

Адам примирительно улыбнулся:

– Но не «Орион».

– Нет, – согласился Джеймисон. – Мы в общем-то все надеемся, что «Орион» к их числу относиться не будет.

## 8

Ночную рубашку Эрика Трентон наконец купила в магазине Лейдлоу-Белдона на Сомерсет-Молл в Трое. До этого она объехала все магазины в Бирмингеме, но не нашла ничего такого, что отвечало бы поставленной ею цели, и продолжала кружить в своей спортивной машине по окрестностям, испытывая даже удовольствие от того, что у нее, в виде исключения, появилась какая-то цель.

Сомерсет-Молл была большая современная площадь к востоку от Большой бобровой дороги, где разместилось несколько дорогих магазинов, которые посещали в основном зажиточные семьи автомобилестроителей из Бирмингема и Блумфилд-Хиллз. Эрика частенько туда наведывалась и знала почти все магазины, включая и магазин Лейдлоу-Белдона.

Увидев там ночную рубашку, она тотчас поняла, что это как раз то, что нужно. Рубашка была из тончайшего блекло-бежевого нейлона и к ней – такой же пеньюар. При ее светлых волосах получится этакая медовая гамма. Для завершения эффекта – а ей так хотелось сегодня понравиться Адаму – она решила приобрести еще оранжевую перламутровую помаду.

Поскольку у Эрики не было своего счета в магазине, она расплатилась чеком. Затем направилась в секцию косметики за помадой: она не была уверена, что дома найдется нужный оттенок.

Продавщица в секции косметики была занята. Разглядывая от нечего делать стенд с образцами губной помады, Эрика случайно обратила внимание на покупательницу, стоявшую у соседнего прилавка с духами. Это была женщина лет шестидесяти, и Эрика услышала, как она сказала продавщице:

– Мне надо что-то подарить невестке. Только вот я не уверена, что именно… Дайте понюхать «Норелл».

Взяв пробный пузырек, продавщица – брюнетка со скучающим лицом – прыснула духами ей на руку.

– Да, – сказала женщина. – Да. Очень приятный запах. Я возьму.

Продавщица сняла с зеркальной полки за своей спиной белую коробку с крупными черными буквами и поставила перед покупательницей.

– Пятьдесят долларов плюс налог. Будете платить наличными или чеком?

Пожилая женщина заколебалась.

– Я не думала, что это так дорого.

– У нас есть флаконы поменьше, мадам.

– Нет… Видите ли, это подарок. И все же, пожалуй… Нет, я еще немного подумаю, а сейчас не стану покупать.

Покупательница удалилась, и продавщица тоже ушла, мгновенно нырнув за занавеску, скрывавшую проход в стене. А коробка с духами так и осталась стоять на прилавке.

В мозгу Эрики вопреки здравому смыслу вдруг возникла совершенно невероятная мысль: «А ведь «Норелл» – мои духи. Почему бы их не взять?»

Она мгновение колебалась, потрясенная этим внезапно возникшим желанием. И тут какая-то неведомая сила приказала ей: «Да ну же! Не теряй времени! Действуй!»

Впоследствии она вспомнила, что у нее мелькнула мысль: «Неужели это я так думаю?»

Затем спокойно, не спеша, словно подчиняясь магнитному притяжению, Эрика перешла от прилавка с косметикой к прилавку с духами. Размеренно-точным движением руки она взяла коробку, открыла сумочку и опустила ее туда. Замок щелкнул и закрылся. Этот щелчок прозвучал для нее пушечным выстрелом. Сейчас все обратят внимание! Что она наделала?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Здесь: неукоснительно (фр.).

2

В скандинавской мифологии – зал, где пируют погибшие в сражениях. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Смысл существования (фр.).

4

Крепость Европа (нем.).

5

Малкольм Экс (1925–1965) – американский религиозный и политический деятель, боровшийся за расовое равноправие; в последние годы жизни – руководитель организации «Черные мусульмане».

6

Навязчивой мыслью (фр.).

7

Ральф Нейдер – известный американский адвокат, выступавший с критикой детройтских промышленников. Ему удалось доказать, что в погоне за прибылями автомобильные компании выпускают машины с серьезными конструктивными дефектами, значительно увеличивающими возможность катастроф.

8

Стонхендж – знаменитые руины храма или древней обсерватории времен неолита или начала бронзового века на Солсберийской равнине в Южной Англии.