Лайош Мештерхази
Загадка Прометея

Слово к советским читателям

Для венгерского писателя быть переведенным на русский язык – большое событие. Вы это поймете, если вспомните, что во всем огромном мире венгерским языком владеет лишь около пятнадцати миллионов человек. Наш язык – прекрасный, но доступный, увы, столь немногим – крайне ограничивает радиус действия нашей литературы. Окном в мировую литературу, с тех пор как существует венгерская литература, был для нас перевод: мы переводили на родной язык все самое ценное, от античности до наших дней. Сами же, чтобы выйти к миру, располагали вместо двери разве что узенькой щелкой. Дверь перед венгерской литературой распахнуло социалистическое содружество, точнее – русский язык. Язык международный. Один из официальных языков межнационального общения и в то же время – что в данном случае еще важнее – литературный международный язык, поколениями великих русских поэтов и прозаиков отшлифованный до совершенства. Поэтому перевод на русский язык произведения венгерского автора означает не только тираж, многократно превышающий тиражи, возможные у нас, – благодаря русскому языку это произведение становится литературным явлением в любом уголке земного шара.

Нужны ли слова, чтобы объяснить, с каким волнением выхожу я к этой поистине необъятной аудитории?

Мое волнение тем больше, что из всех моих произведений я люблю этот роман особенно. В каком-то смысле он стал квинтэссенцией всех моих раздумий и творческих устремлений. И, помимо прочего, присущая мне склонность к иронии нашла в нем естественный выход: «рационалистический» анализ мифов и легенд как реально существовавшей действительности предоставлял к тому неограниченные возможности. В стране Гоголя, думается мне, эта ирония полюбится читателям. Что же до меня, то я пользуюсь ею не только ради вящей «занимательности» (которая, впрочем, тоже важный фактор) – я убежден, что ироническая интонация способна придать особенную значимость и действенную силу серьезному содержанию произведения. А в «Прометее», по замыслу моему, сказка повествует о вещах весьма серьезных.

На моей родине меня знают как писателя современной, злободневной тематики. Поэтому мое обращение к событиям далекой древности поначалу было встречено с некоторым недоумением. Микены бронзового века – да еще бог в главной роли! (Или – полубог? Ведь очень возможно, что на самом-то деле главный герой здесь Геракл, а не Прометей…) Но вскоре критика – к искренней моей радости – единодушно заговорила об актуальности, о сегодняшности романа. И, надеюсь, не только из-за шутливых моих отступлений и ссылок, но прежде всего потому, что актуальны и сегодняшни те моральные и философские проблемы, которые я исследую. Добавлю только, что не один злободневный вопрос прояснил для себя, работая над «Загадкой Прометея». (Очевидно, я не рожден «чистым теоретиком»: явления, доступные воображению и чувству, говорят мне больше, чем отвлеченные категории. Но ведь это свойственно, пожалуй, многим, очень многим.)

Я писатель и потому не стану отпираться: конечно, я жажду успеха. И тоже хочу, насколько возможно, доступными мне средствами внести свою скромную лепту в улучшение, совершенствование жизни на земле. Достигнуть же этого я смогу лишь в том случае, если читателю по душе придется мною написанное, если он пойдет со мной «рука об руку». Да послужит это оправданием моему тщеславию!

Итак, мой «Прометей» входит сейчас в ту дверь, что отворяет перед ним русский язык. Что мне остается? Я закрываю глаза и, затаив дыхание, жду, как-то он будет принят. Поручаю себя доброжелательности читателя.

Лайош Мештерхази

Загадка Прометея

Она занимает меня издавна, можно сказать, с самого детства, а в последнее время не дает мне покоя ни днем, как говорится, ни ночью. Я начинаю понимать изобретателей, их маниакальную борьбу с равнодушием и недомыслием, их вопли «эврика!», которыми они, нигде не добившись признания, оглашают улицы и перекрестки. И считают непроходимой глупостью, что мир продолжает жить по старинке, а людей, как и прежде, волнуют лишь собственные пустячные делишки, одни лишь смеха достойные мелочи.

Так же и я: со всеми друзьями и знакомыми говорю теперь только о Прометее, да что говорю – пишу!

А между тем, право же, никто не относится с таким почтением, как я, к предубежденности, никто более меня не заботится о душевном спокойствии ближних, о том, например, чтобы не приходилось им соскребать и наново переписывать однажды ловко пришлепнутые ярлыки. Если меня, скажем, числят писателем, «ангажированным на темы дня», значит, мне следует писать только и исключительно на темы дня. И поберечь для снов, одиноких раздумий или, на крайний случай, для узкого семейного круга то, что еще теплится во мне от взращенного некогда юнца филолога. Ибо негоже быть иным – не тем, за кого тебя принимают, даже если ты в чем-то иной. Короче говоря, я сопротивлялся долго, не хотел писать того, за что сейчас принимаюсь, сказать по правде, вообще ничего не хотел писать – в конце концов, я же не дилетант, чтобы находить радость в этой работе без крайней необходимости. И вот, после стольких обоснований и доводов – все же пишу.

Ибо я открыл загадку Прометея.

Нет, не разгадку ее, об этом пока еще нет речи. Только загадку. И какую волнующую загадку! Впрочем, вы сами в том убедитесь. Просто непостижимо: как это никто никогда не замечал ее, а если замечал – как мог о ней молчать?!

Кто такой Прометей, знает каждый школьник. Герой из греческой мифологии, укравший для людей огонь с неба и в наказание по велению Зевса прикованный Гефестом к скале на Кавказе, куда ежедневно прилетал орел (по некоторым источникам – гриф), дабы вновь и вновь раздирать не успевавшие затянуться раны героя и клевать ему печень. Так продолжалось очень долго, пока оказавшийся в тех краях Геракл не сразил орла, разбил оковы и освободил Прометея.

До сих пор все ясно. А вот дальше – загадка! Что произошло с Прометеем потом? Ведь что-то с ним происходило, это очевидно. Но как, почему мог потонуть в тумане, исчезнуть из памяти его образ и все, что случилось с ним в дальнейшем?! Мы знаем, а если кто и не знает, то я еще вернусь к этому: Прометей был величайшим благодетелем человечества. Так почему же в античном мире не назвали по нему ни единой звезды (орел, что клевал ему печень, заслужил эту честь!), почему нет ни храма, ни хотя бы жертвенника или источника, рощи, посвященных его памяти? А между тем огромное звездное небо полным-полно совсем незначительными подчас персонажами мифологии и легенд, некоторым же звездам и вовсе достались названия тех или иных предметов обихода.

Возьмем общеизвестный пример. Он показывает, сколь скрупулезно точной могла быть общая память человечества! Венец, полученный Ариадной от Диониса, и поныне одно из самых характерных и привлекающих взоры созвездий. А теперь вспомним – ну кто такая, собственно говоря, была Ариадна? Какой совершила подвиг? Дочь Миноса, подросток, она по-детски влюбилась в Тесея. Да и почему бы ей не влюбиться? Тесей был пригожий молодой человек, герой, обреченный на смерть, к тому же иностранец. И, по свидетельству ряда источников, ловкий сердцеед, умевший объясняться с женщинами. Он немного приударил за Ариадной. То ли за неимением лучшего, поскольку Федра была в то время совсем дитя; то ли – вполне может статься – ему и тогда, собственно, нравилась Федра, но он воспользовался известной и в наши времена безошибочной тактикой «подогревать, оставляя», то есть ухаживал за Ариадной затем, чтобы возбудить в Федре ревность, заинтересовать собой. Возможно, наконец, – и мы можем считать это наиболее вероятным – он знал, что в его распоряжении времени в обрез, поэтому умной, гордой, прекрасной Федре (да ведь кем и был-то еще в те времена сам Тесей, его даже в Афинах не называли иначе как «перекати-поле»!) предпочел более податливую Ариадну, которая быстро воспламенилась (вот уж, истинно, вся в матушку!) и чувства свои выражала весьма откровенно, попросту говоря, навязывалась. Нам следует знать также, коль скоро уж мы решили присмотреться к этой истории поближе, что пресловутый моток ниток вовсе не изобретение Ариадны. Отнюдь нет! Это был самый что ни на есть привычный предмет обихода в доме, простейшая, банальнейшая уловка, ну, как в наши дни – ключ, подсунутый под половичок у двери. Сейчас поясню для тех, кто, может быть, не сразу уловил мою мысль (очень уж привычно звучит, не правда ли, – «нить Ариадны»!). Итак: для нас и вообще для всех посторонних Минотавр – чудовище. Но для семьи, как ни верти, он все-таки член семьи. Коль скоро Пасифаю не прикончили сразу после ее скотства с быком. Ибо, с каким бы пониманием, с каким бы либерализмом (все же недопустимым!) ни относились мы к сексуальной свободе, к различным в этой области аберрациям – и особенно, когда речь идет о женщинах, да притом о деле столь давнем, – но то, что сотворила Пасифая, все-таки есть скотство. С любой точки зрения. Скотство по отношению к Миносу, который слыл, судя по самым различным источникам, исключительно порядочным, умным и справедливым правителем. Скотство по отношению к семье: мать двух прелестных детей, к тому же девочек! Скотство даже по отношению к быку: как мы знаем, ненасытная тварь (просто не могу охарактеризовать эту даму иначе) спряталась в выдолбленной из дерева корове, иными словами, надула также беднягу быка, этого, хотя и дурного нравом, но, по сути дела, чистого помыслами исполина! Повторяю, если Пасифаю все же не забили насмерть, если, напротив, позволили произвести на свет плод отвратительного прелюбодеяния – получеловека с бычьей головой, – тогда уж, верно, уразумели и то, что сам-то этот несчастный в деле сем неповинен и, пусть укрытый от злых людских глаз в лабиринте, он тем не менее – член семьи, сводный брат царских дочерей; одним словом, за ним надо присматривать, обихаживать, кормить его, наконец. Что же до семи афинских юношей и семи афинских девушек, то весьма сомнительно, чтобы это была вся пища Минотавра за девять лет – да этого просто быть не может! (Человек с бычьей головой, как бы он мог бычьим своим разумением распределить на столько времени эти четырнадцать принесенных в жертву существ!) Следовательно, в течение девяти «пустых» лет приходилось регулярно поставлять ему пропитание, а также – говорить об этом неловко, но, да простит меня читатель, дело-то ведь житейское – время от времени менять ему подстилку. Иными словами, члены семьи и, разумеется, доверенные слуги постоянно посещали лабиринт, а значит, постоянно пользовались пресловутым клубком ниток. Его прихватывали и те из них, кто очень хорошо знал дорогу – лабиринт все-таки лабиринт! Так в наши дни даже самый опытный электромонтер пристегивает предохранительный пояс, работая на высоте. Иначе говоря, моток ниток не изобретение Ариадны, пользование им было строжайше предписано в доме Миноса во избежание несчастных случаев. Ариадна всего лишь влюбилась в Тесея и посвятила возлюбленного в домашнюю хитрость. Вот и в Пеште, даже в наши дни, встречаются иной раз девицы, способные при первом же удобном случае выдать кому попало семейную тайну: ключ, мол, у нас всегда под половичком у двери. И мужчина, даже наш современный мужчина, далеко не всегда отвечает на легкомыслие девицы притязанием на пожизненную ее преданность. Тесей тоже не захотел раз и навсегда связать себя с Ариадной. И молод он был для женитьбы, а тут еще квартирный вопрос (жил-то он вместе с мачехой, особой ядовитой почти в прямом смысле слова). Итак, герой поблагодарил Ариадну за приятное приключение и вернулся на корабль. Вернее сказать, даже не поблагодарил, а просто вернулся на корабль и уплыл восвояси. Что и как там было после того с Ариадной, бог знает – нам известно только, что она предалась питию, как то нередко случается с подобного рода женщинами, – иными словами (воспользуемся утонченной формулировкой легенды), «стала возлюбленной Диониса».

Возможно, я несколько заострил всю историю, несколько кощунственно пошутил над трагедией несчастной девочки, но что же делать, ведь такие трагедии случаются буквально на каждом шагу. Девочку эту я от души жалею, однако особого почтения к ней не испытываю, да и с чего бы? А рассказал о ней лишь для примера: вон какое прекрасное созвездие – Северная Корона – досталось в память Ариадны! А какие празднества устраивали в ее честь кое-где в Греции и на островах, поклонялись ей, словно богине! (Уж не слился ли ее образ с богиней плодородия, носившей похожее имя? Что ж, это тоже весьма и весьма характерно!)

Прометею же не досталось ничего. Ничего!

Или припомним другое: из дюжины главных богов греко-римской мифологии кое-кто здравствует и поныне, причем не только на небе, но здесь, на земле, в нашей повседневной жизни. На целом ряде языков, которыми пользуются сотни миллионов людей в Европе и Америке, понедельник – это день Луны или Дианы, вторник – Марса, среда – Меркурия, четверг – Юпитера, пятница – Венеры. До сих пор! А сколько античных богов живет в наших пословицах, поговорках! («Что дозволено Юпитеру…», «Фигура Юноны», «Прекрасен, как Аполлон» и так далее.)

Прометей? Прометея нет.

Наиобразованнейший классик-филолог не в состоянии был бы с ходу перечислить армию богов рангом поменьше, полубогов и богов отчасти, затем местных божков, обитавших в пещерах, горах, лесах, водах – словом, повсюду в известном тогда мире; наконец, семейных богов, богов домашнего очага… всем им, всем без исключения, поклонялись – временно либо постоянно – большие или меньшие группы людей, городов, стран; их воплощали в скульптурах, совершали в их честь культовые обряды и жертвоприношения. Сказать, что их был миллион, мало. (В одном только Риме одних только домашних божков насчитывалось несколько миллионов.)

Но в честь Прометея, величайшего благодетеля человечества – это не я его так называю, это признают решительно все на протяжении многих тысячелетий! – в честь Прометея памятников не сооружали и не совершали ему жертвоприношений.

Вернее, так: если его все-таки изображали, то лишь затем, чтобы показать, сколь могущественны боги и сколь ужасно их мщение. И даже просто путали, как ни чудовищно это звучит, с записными, отъявленными мерзавцами. Правда, одно скульптурное изображение – одно-единственное – мы все же могли бы отнести на его счет, но тотчас выясняется: нет, оно посвящено не ему, а снова все тому же Зевсу: чтобы высечь огонь, он прибегает к молнии!

Эпоха романтизма словно бы притронулась слегка к этой загадке. Я имею в виду, например, Гёте, Байрона, Бетховена, а также и молодого Маркса, который первую свою работу посвятил Прометею. Преклоняюсь перед этими гениями. Однако проблему Прометея – да не прозвучат мои слова непочтительно! – и они трактовали несколько своеобразно. Как и все те, кто письменно, устно либо средствами искусства изображает Прометея человеком – символом Человека, восстающего против богов и самой природы. Да, это выглядело бы так же, как если бы, скажем, тысячелетия спустя память людская изобразила того, кто разделил между крестьянами землю Калкаполны[1], босоногим батраком, как изображен на ходмозёвашархейском памятнике Янош Санто Ковач[2]. А не тем, кем он был: самым крупным землевладельцем Венгрии.

Нет, Прометей был не человек, он был бог.

И среди богов не последний. Ибо род свой вел от самой старшей линии. Позвольте воспроизвести эту историю для тех, кто, может быть, подзабыл ее: вначале была Гея, Мать-Земля, и Уран, Свод небесный. От их брака явились к жизни сперва различные чудища – сторукие великаны, одноглазые великаны – и, наконец, первые человеку подобные существа – титаны и титанши. Самый старший был Япет, самый младший – Крон. Гея и Крон, мы знаем, обошлись с Ураном весьма круто. Как вскоре и с самим Кроном – его сын Зевс. А перворожденным сыном первого титана Япета был Прометей. Конечно, по логике матриархата – и сказки, – нет ничего особенного в том, что наследником становится самый младший отпрыск. Но при этом, во-первых, наследницей должна бы стать девочка. Во-вторых, Зевс сам же боролся за установление патриархата, сам утвердил власть Отца на Олимпе. Иначе говоря, по его собственной логике, богоначальником должен был стать двоюродный брат его, Прометей. (Иное дело, что Прометей – как мы еще увидим – вовсе не жаждал властвовать.)

Короче говоря, сколь ни прекрасно, сколь ни вдохновительно изображение Прометея Человеком, упорным, стремящимся к небу, восстающим против самой природы Человеком, – оно ошибочно в самой своей основе.

Как ошибочно и отождествление Прометея с Люцифером. Я понимаю, аналогия напрашивается сама собой: этот – «принесший огонь», тот – «принесший свет». Однако хочу сразу оговориться и в ходе дальнейшего исследования буду напоминать неоднократно, что есть в филологии важное правило: к слишком напрашивающимся параллелям следует относиться особенно недоверчиво. В самом деле! Люцифер – восставший ангел. Прометей – напротив, совершенно лоялен и хотя без подобострастия, но самым действенным образом поддерживает Зевса. Далее, Люцифер, принеся свет, желал человеку зла: плод Древа познания – это пот лица нашего, родовые муки, тысячи болезней, смерть. Прометей спрятал болезни и беды в крепко запертом ящике, когда же – не по его вине – они были высвобождены и обрушились на нас, даровал нам огонь и ремесла, чтобы спасти наш беззащитный род, затерянный среди более приспособленных к самообороне обитателей Земли. Любопытно, однако, насколько больше повезло с людской благодарностью даже Люциферу, нежели Прометею! Черт-то он черт, но ведь были даже религии, приверженцы которых поклонялись Люциферу, одни – как главному божеству, другие – как дурному, но равноместному сотоварищу всеблагого бога. Почитал Люцифера Заратустра, поклонялся ему в молодости святой Августин, поклонялись ему альбигойцы, богумилы – словом, христиане!

И еще одно, просто мимоходом: достойные всяческого уважения попытки романтиков реабилитировать Прометея все же, как мы видели, не попали в цель: они лишили Прометея его божественного сана. Точно так же промахнулся и тот ученый, который назвал – из самых лучших побуждений! – останки найденного в Африке первобытного человека Australopithecus Prometheus, поскольку он уже пользовался огнем. Вскоре выяснилось, что находка к Australopithecus Prometheus'у, то есть Обезьяне Южной, вообще не имеет никакого отношения, так как это был Homo Erectus, то есть Человек. Выяснилось далее, что в то время, к которому относится находка, Homo Erectus везде в Древнем мире, от Пекина до Вертешсёлёша[2], уже добрых два тысячелетия пользовался огнем. Фатально, не правда ли?

Как видно, при таком опоздании выразить благодарность и преклонение уже невозможно без подобных промашек. (Спешу оговориться: я-то вовсе не реабилитировать хочу Прометея! Я просто веду исследование, объективное исследование в связи с некоей загадкой.) Да, благодарность и преклонение следовало выражать тогда и там, где и когда происходили самые события. Так почему же все-таки нет святилища Прометея, почему не он бог из богов, почему он и не был никогда объектом религиозного поклонения? И еще вопрос, с виду сюда не относящийся: что, собственно, случилось с Прометеем после того, как Геракл освободил его? На первый взгляд это вопрос самостоятельный, однако можно не сомневаться: он связан с предыдущим и даже в каком-то смысле тождествен ему.

Что-то особенное совершил Прометей в ту пору – или, напротив, чего-то не совершил! Попробуем рассмотреть по порядку, как и что было с ним после его освобождения, – тогда, быть может, нам удастся напасть на след и отыскать ответ, то есть разгадать загадку до конца.

Призыв к читателю

После того как я рассказал, о чем, в сущности, пойдет здесь речь и в какой путь, полный неизведанного, я пускаюсь, позвольте мне воззвать – за неимением соответствующего божества – к Читателю, к его, Читателя, проницательности. Не к разуму, а именно к проницательности я взываю.

Видите ли, за последнее время я много раздумывал об этих вещах… Как знать, не состоит ли трагедия Прометея, где-то на самой ее глубине, именно в том, что не сумел он (будучи недостаточно сведущ в делах человеческих) должным образом разграничить разум и проницательность. Нельзя и нам с помощью разума – ratio – подходить к этому, в относительной целостности сохранившемуся, волнующему эпизоду нашей древней истории. Ибо, приближаясь к нему лишь с помощью разума, мы будем от него отдаляться! У нас немного данных для раскрытия загадки Прометея. Хотя, как мы увидим, их все-таки больше, чем это кажется на первый взгляд. Изучив предварительно материал, я нашел достаточно опорных точек для того, чтобы рискнуть взяться за разгадку этой таинственной истории строго филологическими методами. Более того, и я и Читатель, пожелавший вместе со мною отправиться в путь, должны будем придерживаться этих методов исследования неукоснительно.

Традиция, именуемая «мифологией», неоднородна. Одна ее часть – сказка. Не только самые первые сказители, но и те, что продолжали складывать, формировать ее, передавая из уст в уста, знали, что это сказка, так и рассказывали. Даже если в сказке появлялись боги и вся она в целом учила богопочитанию и богобоязненности. Возьмем хотя бы историю Арахны! Человек, разумеется, издревле знал пауков, их образ жизни, знал, как они ткут свою паутину и для чего паутина им служит, – все это он знал бесконечно раньше, чем присочинил историю Арахны. О том, что жила-была однажды некая дева, и умела она ткать столь искусно, что не было ей соперниц среди смертных; тогда она вызвала на состязание самое Афину. Богиня выиграла, надо полагать, со значительным опережением, Арахну же в наказание за самонадеянность превратила в паука. Сказка превосходная, но только сказка, и тот, кто выдумал ее, знал это. Одним словом, к уздечке – коня: что-то разбудило фантазию человека, и родилась сказка. Некоторая – и немалая – часть мифологии именно такова: явления природы, обычаи, происхождение которых терялось в тумане времен, тревожили воображение, рождали выдумки. (Как если бы о масках, которыми сербы под Мохачем испокон веков провожают зиму на масленицу, кто-то сказал, будто их придумали, чтобы пугать турок. Между тем турок и в помине не было в тех краях, когда маски уже существовали.)

Другая часть мифологических сказаний – аллегория. Здесь, но только здесь, уместен рационалистический подход: в конце концов, аллегория есть творение разума. Для объяснения того или иного явления, для иллюстрации нравственной истины изобреталась определенная система символов. Это нетрудно проследить и по некоторым напластованиям мифа о Прометее. (А также по историям о Прометее, созданным уже в новое время.)

Ну, например: существует версия, утверждающая, что человека сотворил Прометей; тело будто бы слепил из земли, потом украл с неба огонь, и стал огонь душой человека. Здесь перемешано многое: шумеро-аккадская легенда о сотворении человека, огонь как символ души, наконец, раннее осознание того, что Энгельс сформулировал в словах: «Человека создал труд». Более поздним напластованием надо признать и сказание о том, что Прометей якобы украл огонь у Аполлона, вернее, у Гелиоса, да еще с помощью Афины. Аллегория очевидна: богиня Разума поддерживает предприятие, в результате коего Человек становится обладателем частицы Солнечной стихии – огня.

Да и самое слово «украл» уже элемент чужеродный, чисто рационалистический – попытка найти причину к имеющемуся «следствию».

Прометей был бог, он имел столь же свободный доступ к огню – «небесному огню», если угодно, – как и любой другой небожитель, уж во всяком случае не менее свободный, чем божество младше его по возрасту и рангу – Афина, коей он же и помог в свое время появиться на свет. Если бы его «преступлением» была именно кража, наказание не оказалось бы столь жестоким. Мы ведь знаем, что кое-кто – а именно Гермес – однажды действительно обокрал Аполлона. И что же? Аполлон, «самый человечный из богов», лишь посмеялся. Если бы соучастницей «преступления» была Афина, гнев Зевса, очевидно, обрушился бы и на нее. Или Афина смягчила бы наказание Прометею. (Таким правом обладал каждый из богов!) Однако ни о чем подобном мы не знаем.

История Прометея – традиция очень-очень древняя. И, если мы хотим в ней разобраться, надо отбросить все более поздние, рационалистические привески, принять ее такой, какой рассказывалась она нашими предками. Теми предками, для которых огонь действительно означал огонь и ремесло было ремеслом в самом прямом смысле слова; предками, которые с помощью одних лишь органов чувств, без какого-либо процеживания сквозь разум, не угадывали-подразумевали, но видели в яростно клубящейся грозовой туче взлохмаченного гневного Зевса; не верили, что видят, а действительно видели в блистающей молнии выкованный Гефестом перун Зевесов и не искали никаких человечьим умом постижимых причинно-следственных связей между поступком Прометея и обрушенным на него наказанием. И однако же в примитивности своей они видели гораздо глубже!

Нет, они не испытывали нужды в легенде о сотворении человека Прометеем, да и не стали бы отделять таким способом человека от животных, в которых еще почитали своих непосредственных предков. (Следовательно, видели в животном мире нечто, много-много тысячелетий спустя с превеликими трудностями подтвержденное наукой. Как и в богах своих видели что-то такое, к чему наука начинает подступаться только сейчас.) Относительно же сотворения мира они без всяких ухищрений угадали то, что выразила некогда, у начал нашего летосчисления, философия: боги, олицетворяющие явления природы, сами суть эти явления, «причина» же их – либо некий человеческими мерками неизмеримый Мировой Дух, Mens Mundi, – сказать о котором нечего, ибо невыразимо сие человечьим словом, человечьей мыслью, – либо, что практически то же самое, Закон Материи, Natura Naturans. Поэтому примем к сведению: по сравнению с интуицией давних-давних наших предков и наш разум еще не приблизился существенно к некоторым особо отдаленным истинам. (Так, каковы новейшие наши познания относительно сотворения мира? Что-то где-то взорвалось однажды, не в первый и не в последний раз, разлетелось брызгами во все стороны, мы же в одной из капель этой Разбрызганности, в капле, именуемой нами Млечным Путем и состоящей из двухсот примерно миллиардов звезд и еще во много крат большего числа планет, на одной планете, вращающейся вокруг одной из звезд, посреди всевозможных перипетий, какие случались за минувшие сотни и сотни миллионов лет, стали тем, чем являемся ныне. Но что оно было – то, что взорвалось однажды, и почему взорвалось и во что в конце концов превратится?)

Итак, повторю еще раз: если мы хотим отыскать путь к разгадке тайны, окружающей Прометея, необходимо разобрать этот миф буквально, притом в самом древнем его варианте.

Был среди богов некий бог, который увидел, что один род населивших Землю живых существ не имеет – то ли по изначальному недосмотру Эпиметея, то ли по иной причине – ни когтей, хоть чего-то стоивших в борьбе за существование, ни клыков, ни силы особенной, ни достаточно быстрых ног, ни защитного панциря, ни способности к мимикрии, так что существо это беспомощно и совершенно беззащитно; у него остается единственный способ выжить – овладеть огнем. (То есть он должен научиться пользоваться инородным и могучим орудием, а для этого его необходимо одарить еще и сноровкой, способностями к различным ремеслам.) И бог сотворил это диво, ни раньше, ни позже ни одному другому животному недоступное: нашелся человек, самый первый, кто не побежал с паническим воплем прочь от зажженного молнией леса, а сумел взять огонь в руки, собрать, раздуть, сумел приспособить к своим нуждам эту ужасную стихию опустошения.

Давайте же попробуем именно так рассмотреть, исследовать историю Прометея! Буквально, слово за слово, без каких-либо аллегорий и сомнительных параллелей. Ведь аллегории дали бы нам лишь весьма доступные, но в действительности касающиеся самой поверхности вещей общие места. А ложные параллели повели бы ложным путем, и не только в осмыслении загадки Прометея, но в понимании сущности человека и мира вообще. Даже если с помощью какой-то параллели мы по видимости перевели бы миф на «язык разума». Ибо на сей раз в мифе больше подлинности, чем в любых выкладках разума.

Вот почему я обращаюсь к проницательности Читателя и покорнейше прошу забыть о том, что он обладает еще и разумом. Уверяю, что благодаря проницательности – Читатель убедится в том сам – ему откроется гораздо-гораздо больше.

Когда?

Время освобождения Прометея мы можем установить с точностью буквально до одного года. В самом деле, ведь фигура Геракла возникла не из тонущих в тумане предвечных времен, он жил в четко определяемый исторический период и принадлежал к поколению, предшествовавшему Троянской войне.

По свидетельству «Илиады» – которая, если сбросить со счетов естественные для ее иронической манеры гиперболы, содержит поразительной точности исторические сведения, – в войске ахейцев сражался один сын Геракла Тлеполем и два его внука – Антиф и Фидипп. Внуки прибыли из Эврипилоса во главе войска, приплывшего на тридцати кораблях. Тлеполем явился под Трою с родосцами. Убив родича, он бежал на Родос от мести остальных сыновей Геракла. (Важный для дальнейшего изложения факт: остальные Гераклиды, а было их великое множество, в Троянской войне участия не принимали!)

Геракл на костре сделал завещание в пользу Филоктета. Согласно некоторым летописцам более позднего времени, Филоктет был просто «мальчик-пастух», который «случайно проходил мимо и внял просьбам зажечь костер под живым еще Гераклом, поскольку друзья героя на это не соглашались». Другая традиция называет Филоктета боевым товарищем Геракла… Эта версия убедительна. Во-первых, право поджечь костер – особая честь, принадлежащая самому любимому и близкому человеку. Во-вторых, Геракл, сын бога-отца, должен был собственными ногами взойти на костер – эта мучительная смерть была непременным условием причисления к сонму богов. Отравленный кровью Несса умирающий герой исполнил древний священный обряд и воспользовался при этом помощью, конечно же, не первого случайного прохожего. Среди прочего добра Геракл завещал Филоктету знаменитые свои стрелы, смоченные в крови Лернейской гидры. Далее: Филоктету принадлежит ключевая роль в цикле легенд, связанных с Троей. Согласно предсказанию богов, без стрел Геракла Троя не могла быть взята. Ахейцы сделали все возможное, чтобы втянуть Филоктета в свой поход, а потом, когда он заболел на Лемносе, доставить его к стенам осажденной крепости. Болезнь, по одной версии, приключилась от укуса змеи, по другой – от стрелы Геракла, коей он ненароком поцарапал себе ногу; впрочем, обе версии сходятся в одном – Филоктет был наказан за то, что предал Геракла. (Тоже важный мотив; позднее мы выясним, в чем именно состояло это предательство!) Во всяком случае, Гомер с помощью целого ряда фактов доказывает, что Филоктет был если не богатый царь, то уж, конечно, и не случайный, «мимо проходивший» пастушонок. Он явился под Трою на семи кораблях; его помощником был брат Аякса-младшего; наконец, Парис гибнет от его руки. Да и отец Филоктета не кто иной, как Пэант, убивший критского медного человека, аргонавт, участник нескольких походов Геракла.

Образ Геракла связан с троянским циклом и непосредственно. Крепость была разрушена землетрясением. Для восстановления ее царь Лаомедонт заключает соглашение с впавшими в это время в немилость Аполлоном и Посейдоном. Оба бога добросовестно выполняют договор: они возводят пышный город, окружают его неодолимыми стенами. (Точнее: чтобы город не был совсем уж неодолимым, то есть не мог бы противиться богам, они привлекли к работе святого царя мирмидонцев, Эака эгинского – он-то и возводит западный участок стены, слабое место Трои.) Однако Лаомедонт отказывается выплатить богам то, что причиталось с него по соглашению. Он запирается в неприступной своей крепости, богам же велит передать: в конечном счете они обязаны по приказу Зевса служить ему бесплатно, поэтому не получат с него ни ломаного гроша, а если уж будут докучать, так он велит отрезать им уши и продаст в рабство – вон в порту стоит несколько финикийских судов! Тут разъяренный Аполлон выпустил стрелу, и город охватила тяжкая повальная болезнь, а Посейдон послал на берег морское чудище, которое потребовало в виде выкупа дочь (или внучку) Лаомедонта, малолетнюю еще Гесиону. (Последнее, возможно, чужеродный мотив; он встречается на восемь столетий ранее в легенде о Персее, а также позднее, в целом ряде других сказаний.) Во всяком случае, освободил город – от чудища ли, от иной ли какой напасти – именно Геракл, причем опять за оговоренную заранее плату. Геракл отправился с аргонавтами в Колхиду. Путешествие это – после распада международного мореходного союза, в период разгула пиратства, – было предприятием весьма серьезным, активно послужившим политике мира. Однако молодые мореходы очень уж безобразничали, хулиганили, огорчая тем почти сорокалетнего Геракла, который и вообще был поборником строгих нравов. У Босфора он с ними расстался. По правде сказать, только до сих пор и был ему интересен этот путь: удастся ли мирно миновать тесный пролив? Возвращаясь домой, он как раз вовремя подоспел к Трое, чтобы помочь городу. Но Лаомедонт обманул и его. Не заплатил за подмогу. Тогда Геракл атаковал город, Лаомедонта прикончил, а престолонаследника, юного Приама, захватил и увел в свой шатер; вернул он его троянцам на этот раз лишь за особенно большой выкуп. Тогда-то и началось царствование Приама, окончившееся, как мы знаем, падением Трои, когда был он уже глубоким старцем.

Я мог бы и продолжать, ведь мы располагаем множеством сведений об этой не столь уж отдаленной от нас эпохе. (По сути дела, все мифологические сюжеты разыгрываются в XIII веке до нашей эры.) Но, полагаю, всего вышесказанного довольно, чтобы убедиться: Геракл принадлежал к поколению, предшествовавшему Троянской войне.

В таком случае посмотрим, когда же, собственно, случилась Троянская война?

С тех пор как Шлиман успешно раскопал у Дарданелл скрытые под Гиссарлыкским холмом руины и целая армия ученых исследовала его раскопки, мы знаем, что Троя – это древний город, девять раз отстраивавшийся заново на собственных развалинах. В течение третьего тысячелетия он был разрушен четырежды; в четвертый раз его, надо полагать, подожгли и покорили уже хетты. Одна из более поздних его формаций, так называемая «Троя-VI» – самый богатый и неприступный по тем временам город в Малой Азии, как это можно установить по развалинам, – была разрушена, несомненно, землетрясением. Это и могла быть Троя Лаомедонта. Вновь выстроенная, так называемая «Троя-VII/A» стала жертвой осады и пожара, по Шлиману, около 1200 года до нашей эры. Эта дата совпадает со временем гибели Хеттского царства, а также с данными, которые сохранили для нас архивные материалы Египта о вторжении в Азию Ахейского союза – о «походе народов моря». Таким образом, «Троя-VII/A», без сомнения, тождественна Приамовой Трое, Трое Гомера.

А вот еще одна веха – греческая традиция, так называемое «локрово проклятье». Когда греки овладели Троей, Аякс, сын Оилея, Аякс-младший, обесчестил Кассандру в храме, перед статуей богини. Дабы умилостивить богов за поругание святыни, локры дали обет ежегодно на протяжении тысячи лет совершать жертвоприношения в Трое. (Поначалу то были кровавые человеческие жертвы, позднее все свелось к веселому обряду, вроде храмового праздника.) По их расчетам, срок должен был истечь в 264 году до нашей эры. Но уже Эратосфен вычислил, что локры сплутовали, «замотали» целую сотню лет. И значит, Троя пала в 1164 году до нашей эры. Самые последние научные изыскания почти в точности подтверждают данные Эратосфена. Методом, основанным на анализе распада радиоактивного углерода, установлено, что осада Трои имела место между 1195 и 1185 годами до нашей эры. Примем это за основу. Тем более что такая датировка ближе всего соотносится и с египетскими данными.

Еще одно уточнение. Геракл играет важную роль также и в дорическом цикле легенд. Дорийцы доказывают свое древнее право на Пелопоннес, ссылаясь на него. Геракл во главе набранного в Аркадии войска помог их царю Эгимию в войне против лапифов. В благодарность Эгимий, как мы знаем, пожелал наградить героя, отдал ему треть своих владений. Геракл передал этот дар одному из сыновей, Гиллу, рожденному дорийской женщиной. Позднее Эгимий усыновил Гилла и назначил своим наследником. Именно Гилл возглавлял первые выступления дорийцев против пелопоннесских ахейцев. Дельфийский оракул предсказал, что, дождавшись «третьего плода», Гераклиды победоносно вступят во владение отцовым наследством. Сперва они истолковали пророчество неправильно и по прошествии трех лет попытались перейти через Истм, но потерпели поражение. Более того, пал в единоборстве и Гилл. «Третий плод» означал в предсказании третье поколение. То есть овладеть Пелопоннесом удалось лишь правнукам Геракла. И здесь даты совпадают. Греческая традиция относит «завоевание родины» дорийцами к восьмидесятому году после падения Трои. (Дата подозрительно круглая, но приблизительно подтверждается также археологическими данными.) Таким образом, первые попытки Гилла могут относиться к годам, непосредственно предшествовавшим Троянской войне, то есть к самому концу XIII века до нашей эры. Что одновременно с достоверностью указывает и на дату смерти Геракла. Гилл и его дорийцы, надо думать, не медлили, во всяком случае, тотчас явились к пифии за предсказанием, чтобы утвердить свои права.

После всего вышеизложенного мы должны ответить лишь на два вопроса, чтобы точно установить время освобождения Прометея, а именно:

С каким подвигом Геракла может быть соотнесено это событие?

И в каком порядке подвиги эти совершались?

На первый вопрос мифологи не дают ответа, а если и дают, то ответы их весьма разноречивы. Некоторые вообще обращаются с интересующим нас событием, как, впрочем, и со многими другими событиями в жизни героя, словно это мозаичный камешек: куда захотят, туда и ставят. Другие относят его – совершенно произвольно и ошибочно – к наиболее насыщенному приключениями подвигу Геракла – возвращению с Герионовым стадом. (А между тем сами же утверждают, что Геракл воспользовался помощью Прометея гораздо раньше – когда добывал яблоки Гесперид!) Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться: правы те, кто считает, что Геракл обнаружил прикованного к скале Прометея, возвращаясь домой после войны с амазонками. Я полагаю излишним в данном случае ссылаться на Плутарха и его источники. Достаточно сказать: это было единственное путешествие Геракла в район Кавказа. В каких только краях он не побывал, сколько земель не исходил от Северной Европы до Египта, но в эти места ни раньше, ни позже не забредал ни разу.

Что же касается порядка совершения подвигов, то тут я старался черпать из самых древних и самых солидных источников. Поэтому оставил заведомо без внимания те из них, например, которые устанавливают связь между подвигами Геракла и знаками Зодиака: не спорю, весьма привлекательная «игра ума», но, право же, глупость. Точно так же пришлось мне освободить сюжет от явно вторичных элементов «хождения в Аид». «…И сошел он в ад, на третий же день восстал из мертвых…» – это ведь очень древний мотив в Средиземноморье, который непременно включали в легенду о любом герое, от Адониса, каким бы именем он ни назывался, до Иисуса. (Этот мотив жил, вероятно, еще прежде обожествленного Зерна, в Землю опускаемого и в ней возрождающегося, жил вместе с обновляющимся каждую весну богом-Солнцем.) А сколько видим мы повсюду таинственных болот и «заколдованных» пещер, и все они, все – «врата Ада», и невозможно перечислить сонмы тех – вплоть до венгра Лёринца Тара[4], – перед кем отверзались они на протяжении неисчислимых времен. Итак, я полагаю, вдохновляемый также суждениями весьма респектабельных античных авторов, что при описании этого подвига речь идет не о Кербере, страже Преисподней (что с любой точки зрения абсурдно, не так ли?), но об ужасных кровожадных тварях мира эллинского – о знаменитых молосских собаках. Свору этих-то собак и должен был привести Геракл в Микены из города Кикира, принадлежавшего известному своей псарней царю Эдонею. Заодно герой освободил незадачливого Тесея. (Собаки, действительно, выдрали у него кус из заднего места, но я не потому называю его незадачливым, а потому, что это было последнее приключение, в которое его втравил друг – отчаянный забияка, бешеный Пиритой. Тесей без всякой охоты, просто по-приятельски решил помочь ему украсть жену Эдонея: зачем, мол, старому хрычу такая красотка? Что ж, он крепко за это поплатился. А Пиритой и того пуще: в клочья растерзали его кровожадные царские псы.) В Кербере нет никакой необходимости: Эврисфею много ли было нужно? Конечно же, он насмерть перепугался, когда Геракл явился с молосскими чудищами в Микены.

Теперь нам, кстати, открывается возможность отнести этот подвиг на соответствующее место. Вполне очевидно, что не он был последним по счету. Это подтверждается и историей с Тесеем: ведь Пиритой был другом его юности, став же почтенным мужем и правителем, Тесей не мог более участвовать в подобных бесчинствах.

Сказку о схождении в Аид, к слову сказать, упорно поддерживали афиняне из самолюбия: целое тысячелетие мучил их стыд за предательство, совершенное предками. В том, что «Тесей уже много лет был пленником Аида», они видели как бы оправдание: только потому, мол, и могли Диоскуры поднять их на мятеж, только потому и избрали они жалкого демагога Менестея на место великого героя, основателя их государства. Но всякий, кому известны участники этого дела, ясно видит: при жизни Геракла никто не мог и не посмел бы провалить Тесея!

Выяснив все это, мы должны ради установления правильного хронологического порядка событий принять во внимание – помимо свидетельств представляющихся достоверными источников – еще две вещи.

Во-первых, технические условия – то есть какая требовалась подготовка и какое войско для осуществления каждой отдельной задачи. (Очевидно, например, что герой, уже пользовавшийся широкой популярностью, мог легче набрать себе сподвижников, чем мало кому известный новичок.)

Во-вторых, существовавшие тогда общественные отношения – то есть истинные причины, исходя из которых Эврисфей назначал Гераклу задания. Не наобум же посылал он героя то сюда, то туда, не затем же, чтобы просто свершилась воля богов и чтоб в легенде концы сошлись с концами.

Итак, среди подвигов мы видим прежде всего несколько таких, которые послужили укреплению Микен, утверждению их ведущей роли среди других городов. Вот они: освобождение немейских медных копей и дороги, ведущей оттуда в Микены, от уничтожавшего всё и вся льва (по иным толкованиям – от банды грабителей); уничтожение Лернейской гидры и Стимфалийских птиц. (Согласно надежным античным комментаторам, и гидра, «голова коей всякий раз вырастает наново», и птицы – это скрывавшиеся в болотах и беспокоившие окрестности «староверы», а также их ведьмы – жрицы, принимавшие человеческие жертвы); расчистка Авгиевых конюшен и заодно усмирение царя пилосского, который нападал на Эгея. Для этой акции потребовались уже более значительные военные силы. Геракл одним ударом убил двух зайцев: укрепил внутреннюю и внешнюю безопасность союзной Элиды, а также сломил сопротивление Пилоса, убил в бою враждебно настроенного Нелея и одиннадцать его сыновей; пощадив же младшего Нелеева сына, Нестора, и посадив его на трон, он тем самым заручился верностью города Пилоса, что было для Микен весьма важно как ввиду богатства его, так и ввиду исключительно сильного флота.

Однако после этого что-то случилось. Эврисфей объявляет недействительными сразу два подвига Геракла, Авгий не выплачивает его наемникам заранее оговоренной платы – Геракла провоцируют сразу с двух сторон. Быть может, в нем уже нет нужды? Оскорбленный Геракл отправляется в Оден и вскоре присоединяется к аргонавтам. В Малой Азии он их покидает, освобождает Трою и царевну Гесиону, побеждает Лаомедонта, сажает на трон Приама. На обратном пути терпит кораблекрушение («Сон на Зевса наслала коварная Гера, От любезного сына взор отцов отвела…»), высаживается на острове Кос, после горестных злоключений добирается наконец домой, в Фивы. Между тем аргонавты уже вернулись из похода, а Медея успела даже порвать с Ясоном. Страстная и, судя по всему, обворожительная ведьма обхаживает Геракла, и, кажется, небезуспешно, однако наш герой не теряет головы: не требует для Медеи разрешения поселиться в Фивах. (Такое случается и в наши дни: «Ночевать – пожалуйста, но только без прописки».) Медея едет в Афины, опутывает Эгея (она давно уже имеет на него виды, но сперва делает попытку с Гераклом). А наш герой возвращается в Микены, чтобы продолжить исполнение своего обета.

Тем временем Эврисфею не до Геракла, он занят совсем другим. Чем именно? Ответ на это нам опять дают египетские папирусы.

Ливийцы с суши, пиратские «народы моря» (ахейцы и несколько малоазийских племен) со своих кораблей обрушились на Египет. (Это первое нападение «народов моря», 1229 год до нашей эры.) В кровавой битве фараон Меренптах разбил их, греческий лагерь и вся флотилия в дельте Нила были уничтожены. Любопытно, что мировая история почти не занималась этим эпизодом. Что касается греков, оно и понятно: им хотелось забыть свой позор. Однако факты есть факты. (Если же кто-то сочтет, что слова «акайвата» и «дануна» недостаточно убедительно говорят о том, кто были эти «народы моря», пусть осмотрит рельефы храма Мединет Абу: он увидит там ни на какие другие не похожие греческие шлемы с гребешками, круглые щиты, короткие обоюдоострые греческие бронзовые мечи против египетских стрел.)

Итак, вот ради чего важно было создать Ахейский союз, усмирить непокорный Пилос…

А Геракл прибыл в Микены в самое неудачное время, чуть ли не в тот момент, когда пришло известие о поражении. И к тому же, надо полагать, был восторженно встречен простым микенским людом.

Теперь он был уже не слуга, но опасный противник: возможный – и законный! – претендент на престол основательно замаравшего свой авторитет Эврисфея, вообще – Пелопидов.

Нужно было как-то отделаться от него!

Вот тут-то и последовали бессмысленные, но опасные для жизни задания. Критский бык. Кобылицы Диомеда. И именно здесь – молосские собаки. Трудно установить время свершения лишь двух подвигов: сюда ли относятся поимка Керинейской лани и охота на Эриманфского вепря, или же их место в первой группе. Однако для нашего исследования это не столь уж существенно.

Геракл остался в живых. Но между тем минуло около десяти лет, время достаточное, чтобы авторитет Пелопидов был восстановлен и Ахейский союз кое-как возобновлен. А поскольку Геракл не погиб, напротив, его слава после каждого успешного деяния лишь возрастала, Эврисфею ничего не оставалось, как – под предлогом новых заданий – удалить героя из Микен на возможно больший срок.

Иными словами: война с амазонками, Коровы Гериона, Яблоки Гесперид.

К концу столетия события очень сгущаются. Когда я составил их хронологию, показалось, будто до отказа набил книгами длинную-длинную полку. Война с амазонками пришлась на 1219 – 1218 годы до нашей эры.

Гераклу было тогда, по моим расчетам, пятьдесят один – пятьдесят два года.

Переход – с войском – в Скифию, землю амазонок, через Царство хеттское, пребывавшее тогда в крайне анархическом состоянии, был весьма сложным предприятием, требующим большого организаторского таланта, зрелости, житейского опыта. Оно требовало также, как мы увидим, незаурядных дипломатических способностей.

Мы можем, повторю здесь еще раз, принять за верное, что освобождение Прометея случилось не по дороге в Скифию, а уже после победоносной войны, на обратном пути к дому. Ведь освободить кого-то от цепей после стольких мучений – это еще не все. Нужно и как-то наладить дальнейшую жизнь освобожденного. Если бы Прометей был освобожден по дороге в Скифию, он, очевидно, двинулся бы вместе с воинами и так или иначе принял участие в войне с амазонками. Чему, несомненно, остался бы какой-то след. (Помнят же люди, как он помог Гераклу перехитрить Гесперид!) А кроме того, Геракл, спеша на войну, выбрал, надо полагать, путь более привычный – то есть подошел к степной равнине на юге нынешнего Советского Союза, которая и была страной амазонок, по берегу Черного моря, либо приплыл на кораблях. Зато на обратном пути, после победы, они скорей могли позволить себе некоторый крюк, предприняв переход через Кавказский хребет.

На основании этих данных мы можем с наибольшей степенью вероятности отнести освобождение Прометея к 1218 году до нашей эры. И вряд ли ошибемся на год-другой в ту или иную сторону!

С каких пор?

Итак, одну дату мы знаем, можно сказать, точно – тем более что речь идет о событиях столь далеких. Теперь встает другой вопрос: когда началась Прометеева пытка?

Однако попутно нам следует прежде всего установить: до коих, собственно, пор живут бессмертные боги? Очевидно же, что определение «бессмертный» не точно. Нам известны отец и мать каждого бога, известны обстоятельства их рождения, – но может ли быть бессмертным однажды рожденный?! Где есть начало, там самой сущностью является изменение; то же, что обязано своим существованием изменению, должно закономерно достичь и конечного изменения, которое затрагивает уже самое существование. Только неизменная, то есть при всех изменениях неизменно сохраняющая свое существование-сущность субстанция – называем ли мы ее материей или духом – может оставаться тем, что суще всегда, и вечно пребывать в настоящем, никогда не начинаясь и, следовательно, никогда не кончаясь. Значит, если в античном мире говорили о бессмертии богов, то этим хотели сказать всего лишь, что боги живут чрезвычайно долго.

О смерти одного из греческих богов Плутарх, как он полагал, имел точные сведения. По его словам, некий мореплаватель по имени Фамус, проплывая мимо Пакса, слышал горькие стенания и крик: «Фамус! Великий Пан умер!» Филология давно уже установила, что это одно из самых одиозных заблуждений античности: на острове просто-напросто совершался посвященный многоименному Фамусу-Таммузу-Адонаю обряд вроде нашей «страстной пятницы» («Thamos panmegas tethneke!» – «Могущественный Таммуз умер!») Так шофер, повстречавшись в пути с крестным ходом, мог бы явиться в Пешт с «сенсацией»: «В Мартонвашаре воскрес Христос, люди все вышли на улицу, волнуются, кричат!» Кстати сказать, Пан, божество сельских мест, был одним из долгожителей среди богов (чистый воздух, отсутствие стрессовых воздействий большого города). Что же, «кого хоронят до времени, тот живет долго»…

Век у олимпийцев был весьма различен. Нельзя даже утверждать с точностью, будто жили они до тех пор, пока получали жертвоприношения. Похоже, например, что Зевс умер за несколько десятилетий до начала христианства. Его уже не принимали всерьез, не считали главным божеством; Исида и другие пользовались куда большим почетом; одним словом, он либо умер, либо, глубоко одряхлев, был при смерти. Что же до Аполлона, то мы знаем из письменных источников, что его видели даже в VII веке, то есть много спустя после победы христианства, видели и встречались с ним: он пас скот в Австрии. (Это звучит достоверно, пастушествовать он любил, еще во времена Трои тем увлекался.) Правда, христиане уже считали его дьяволом, злым искусителем, хотя и не сохранилось никаких упоминаний о том, чтобы он кого-либо обидел. Однако начиная с VIII столетия мы более ничего о нем не знаем, так что, по всей вероятности, умер и он. Мои изыскания убеждают меня, что из олимпийцев он жил дольше всех, однако это вовсе не значит, будто его жизнь была самой долгой. Напротив! Ведь он был сыном Латоны, а Латона – жрица Геры. Зевс не стал превращаться ни в быка, ни в лебедя, ни во что иное, и к помощи денег прибегать ему не понадобилось, как в истории с Данаей, он решил пленить Латону в своем собственном мужском обличье, и это ему удалось. А поскольку речь идет о жрице – да еще о жрице грозной Зевсовой супруги! – победа может означать только одно: Зевс уже составил себе имя, уже слыл человеком будущего (прошу прощения – богом будущего). Таким образом, мы можем отнести это событие к началу так называемого среднеэлладского периода, из чего следует, что Аполлон жил около трех тысяч лет. (Относительно самых младших богов – Гермеса, Диониса – от высказываний воздержусь: в их смерти я не уверен.)

Итак, вкратце: продолжительность жизни богов была весьма различна, но, по человеческим меркам, даже самые недолговечные из них жили очень долго. Однако, в конце концов, и они умирали. Вспомним хотя бы самых древних и самых великих: Уран был послан в Тартар Кроном, Крон – Зевсом; иначе говоря, их возможно было убить, они были смертны. Следовательно, слова «бессмертные боги» в античных текстах – просто своего рода обязательная формула вежливости. Равно как: «мудрый отец народа», «любимый вождь», «дражайшие друзья мои», «единственная моя любовь».

Иной вопрос, насколько можем мы доверять генеалогии и счету времени в те эпохи, когда человечество еще не обладало чувством истории. Когда прошлое представлялось неким монолитным единством. В этом, и только в этом, нельзя приравнивать образ мышления человека древности к образу мышления нынешнего человека. Современный человек жаждет постоянно ощущать историю. Он буквально не в состоянии вынести, чтобы на протяжении десятилетия в его жизни не произошло никаких изменений, на протяжении двух лет не изменилась мода или характер и форма предметов обихода. Нынешний человек живет в эпоху сверхисторизма; так и кажется: он столь сильно жаждет видеть себя в истории, что сама история за ним не поспевает. Предки же наши жили иначе, их моды и утварь почти не претерпевали изменений не только за годы, но даже за тысячелетия. Естественно, что при таких обстоятельствах в их памяти отец, дед, прадед, прапрадед не существовали отдельно, были только отец и предок или оба они в одном лице. И, желая сказать о событии, случившемся очень давно, они говорили: тому тысяча лет. Или – со священной цифрою «три»: три тысячи лет. Если же речь заходила о совсем уж давних – давних-предавних делах, то говорилось: это было тридцать тысяч лет тому назад. Вот и все!

Не следует забывать: историзм, ощущение истории – весьма новая, совсем недавно зародившаяся у нас способность, ей всего-то, можно сказать, сотня-другая лет. Далее: психологи с помощью экспериментов доказали, что конкретное ощущение числа у среднего человека, по существу, не превышает сотни. Уже «тысяча» воспринимается либо как целое, либо как десять раз по сто. Тот, кто «тысячу» представляет себе, скажем, кубометром воды (то есть тысячей литров), уже человек с «математическим мышлением». Возраст человечества – это такое число, которое оставляет далеко позади все границы числовой фантазии. Религиозный еврей даже в наше время свято верит, что те пять тысяч сколько-то лет, которыми он обозначает нынешнюю дату, исчисляются от сотворения мира. (Впрочем, есть у человека и некоторое право на такое сгущение событий: ведь за девять месяцев в материнском чреве он проходит те полтора миллиарда лет, что минули от первичной клетки до наших дней!)

Куда я клоню, вдаваясь в эти рассуждения?

По моему мнению, Прометей дал человеку огонь семьсот-восемьсот тысячелетий, или, округляя, миллион лет тому назад. Именно столько – минус три тысячи сто девяносто лет (1218 лет до нашей эры плюс 1972 года нашей эры) – и провел он, прикованный к скале. Следовательно, без малого семьсот-восемьсот тысячелетий, то есть около миллиона лет. Греческие же письменные источники, которыми я пользуюсь, говорят всего-навсего о трех тысячелетиях или, самое большее, о тридцати тысячах лет.

Далее: согласно одному из вариантов предания, единственными людьми, пережившими великий потоп, были Девкалион, сын Прометея, и Пирра – его дочь (по другой версии, дочь Эпиметея, брата Прометея). Таким образом, выходит, будто Прометей жил в эпоху, непосредственно предшествовавшую потопу. Эта несообразность возмутительна, ибо может ввести в заблуждение даже ученых. То есть подвести к ложному выводу, будто бы Прометей дал огонь ближайшему нашему предку – Homo sapiens diluvialis («Кроманьонцу», «Ориньяку»). И по случайности это произошло – если произошло – действительно тридцать тысяч лет назад. В середине последней, Вюрмской, эпохи оледенения, когда неандерталец уже смешался, растворился или погиб (причем, вполне вероятно, во множестве и главным образом во время потопа), наш вид оказался единовластным.

Я желал бы опровергнуть эту версию самым решительным образом.

Во-первых, Homo sapiens diluvialis также не с неба свалился, у него были предки.

Во-вторых, его предки к тому времени сотни тысячелетий пользовались огнем, более того, уже добрых сто тысяч лет они умели разводить его. Богу не было никакой надобности красть для них огонь с неба.

И наконец, главное: Девкалион и Пирра не могли быть детьми Прометея. В самом деле: мыслимо ли, чтобы ближайшие отпрыски объявленного тяжким преступником и жестоко наказанного бога так полюбились Зевсу? Чтобы он спас от потопа единственно и только их?! Таких чудес не бывает! Мы отлично это знаем; в самых разных уголовных делах, известных нам из истории, особенно же в политических делах подобного рода – тому примеров множество и даже свежайших! – дети, если только не они явились доносителями, ни при каких обстоятельствах не могут стать столь исключительно любезны сердцу властителя. Но если бы Девкалион донес на Прометея за кражу огня, отголосок этого непременно остался бы в мифологии. Однако его нет. Следовательно, это «указание» относительно примерной даты преступления Прометея и его возраста ложное – мы не должны принимать его в расчет. Перед нами такая игра логики, такие параллели, при которых за ошибочной посылкой следует ошибочный вывод; если «Прометей сотворил человека» (что неверно), тогда «после Потопа его дети сотворили человека заново».

(Nota bene, прежде чем раздастся протест ученых: я знаю, что человек хранит память о целой серии потопов, ведь период истории Земли, именуемый нами дилювиальным, продолжался миллион лет. В него входили четыре больших периода оледенения и соответственно четыре великих периода таяния льдов – с определенными колебаниями, разумеется: с более теплыми годами или столетиями в период оледенения благодаря высвобожденному в результате замерзания воды количеству тепла и более холодными годами-столетиями в периоды таяния как результат поглощения тепла в процессе таяния. В данном случае под Потопом с большой буквы подразумевается предпоследний, следовавший за оледенением Рисса, и, вероятно, самый ужасный потоп. Перед тем большую часть Европы накрыло чуть ли не двухкилометровым слоем ледяное покрывало, чем одновременно объясняется и страшное понижение уровня воды в морях. Толстое ледяное покрывало вобрало в себя столько воды, что Каспийское море исчезло. Черное и даже Средиземное моря стали мелководными внутренними водоемами, из Азии в Америку можно было пройти посуху. После этого и случился великий Потоп, когда уровень моря так повысился, что Норвегия, например, отделилась от материка!)

Существует мнение, будто Прометей дал человечеству не огонь, а умение разводить его. Впервые научился высекать огонь неандерталец, и произошло это примерно сто тысяч лет назад. Таким образом выходит, что Прометей был прикован к скале приблизительно девяносто шесть тысяч восемьсот десять лет. Очень было бы соблазнительно связать эту параболу с великолепной сентенцией Энгельса о том, что человек, претворивший в огонь энергию движения, сумел, создав паровую машину, претворить тепловую энергию в двигательную. Но какой ошибкой было бы полагать, что в этой сентенции Энгельс определяет две крайние точки развития человека! Прометей был много раньше, Прометей дал человеку огонь и вместе с ним ремесла; высекать огонь – владея таким подарком – человек научился уже сам!

Поговаривают иной раз, будто Прометей научил человека плавить металл. Металлами, в том виде, в каком они встречаются в природе, мы пользуемся восемь – десять тысячелетий; плавить и отливать их умеем пять-шесть тысяч лет. Вот и выходит, что Прометей протомился в плену три тысячи лет. Если, конечно, кому-то от этого спокойнее! А то ведь можно пойти и дальше: предположим, что «Принесший огонь» действительно, научил человека обработке железа, иными словами, доменному делу – то есть специфическому применению огня. Поскольку первые железные отливки относятся как раз к тем критическим десятилетиям, на которые падает приблизительно и время освобождения Прометея, то в этом случае можно было бы допустить, что его приковали к кавказской скале всего лишь на несколько лет или десятков лет. Так-то оно так, да не совсем!

Ну, допустим: Прометей был попросту изобретателем железоплавильного дела и таким образом одарил человечество лишь термохимическим применением огня, за что боги или иные власти предержащие назначили ему наказание. Но коль скоро мы рассматриваем эту проблему столь рационалистически, тогда уж будем последовательно рационалистичны! Почему нужно было наказать столь жестоко того, кто изобрел выплавку железа? Или тогда уже существовал какой-нибудь стальной, медный или оловянный трест? (Известно ведь, как расправляются иной раз с нынешними изобретателями, если они представляют угрозу для монополии.) Но ничего подобного тогда не существовало. Да если б и существовало! Были же еще и дорийцы, они превосходно умели использовать железо и сталь в историческом, можно сказать, масштабе. «Ага, – сразу отвечает ratio, – а ведь Геракл-то был ставленником дорийцев!» «Наш человек в Микенах», как говорится. Но если так, то произошло вот что: микенские бронзовые магнаты бросили Прометея в тюрьму, а Геракл, представлявший интересы дорийцев, освободил его. Можно пойти и дальше (уж если гусь, так пусть будет жирный!): Геракл, сторонник революционных преобразований, встал на сторону Прометея против всего, что мешало прогрессу. Нет, все это очень уж хромает! И по-прежнему остается открытым вопрос: что все-таки сталось с освобожденным Прометеем? Почему не было – именно после этого, именно среди дорийцев, а поскольку дорийцы были гегемонами, то вообще среди греков – хотя бы самого скромного, самого крошечного культа Прометея? Не говорите мне, что такое столько раз уж случалось: революция побеждала, новый революционный порядок становился государственным строем, и наследники преспокойно отрекались от наследия революционеров. Да, да, да, это верно! Однако тогда-то и сооружались целыми сериями храмы, конвейерным способом воздвигались памятники. А вот Прометею вовсе ничего не досталось от подобных щедрот, исследованиями не обнаружено ни единого сооружения в этом роде.

Надо сказать, что все эти «толкования» рождались для того, чтобы сделать доступной для «трезвого разума» меру страданий Прометея. Ибо, не правда ли, «семьсот – восемьсот тысячелетий, а тем более миллион лет… это все-таки слишком, это попросту невозможно». «Но почему? – спрашиваю я с полным правом. – А сто тысяч, тридцать тысяч, три тысячи лет, даже всего-навсего три года – это „возможно“? Да если б меня вот так приковали и орел клевал мою печень, я и трех дней не выдержал бы! И любезный Читатель – тоже. Как и те, кто придумывает рациональные „толкования“».

К счастью, есть на свете еще и наука; помимо «рацио» и «здравого смысла», есть еще и интеллект, одаряющий той проницательностью, которая способна привести нас к полному пониманию вещей. Достаточно бегло просмотреть предание о Прометее, чтобы убедиться: это очень древняя история, гораздо более древняя, чем девяносто девять процентов всей мифологии, чем использование человеком железа, да не только железа, а любого металла вообще. Она относится к тем временам, когда человек еще не видел, да и не слишком доискивался отдаленных причинных связей. (Полагая, например, что тарелку-землю держит на себе слон, а слон стоит на спине еще более сильного животного, гигантской черепахи, он не допытывался, на чем же, собственно, стоит черепаха. Зная, что отцом Зевса был Крон, а отцом Крона – Уран, матерью же – Гея, не спрашивал, кто были отцы-матери Геи и Урана.) Это были времена, когда отношения человека с природой определялись еще в значительной мере роком.

Так примем же всерьез эту историю! Прометей принес Человеку (не украл!) огонь с неба, а с ним даровал и ремесла, чтобы Человек мог выжить. Зевс за это рассердился на него и покарал невиданно жестоко. Почему? Он не хотел, чтобы Человек выжил. Почему? Просто так. Потому что он был Зевс. Здесь нет олицетворения и нет символа. Мы должны принять это в самом прямом смысле слова.

А вот после этого нам следует задать науке вопрос:

Было ли в древней истории Человека такое мгновение, «когда Зевс не хотел, чтоб Человек – был», когда всей цепи развития угрожало окончательное истребление? Была ли какая-то связь между огнем и тем фактом, что человечество выжило?

Ответ на оба эти вопроса – безусловное «да».

В самом деле, посмотрим!

Древнейший известный нам предок наш – дриопитек; это общий наш прародитель с гориллой, шимпанзе, орангутаном. В середине третичного периода, двадцать-тридцать миллионов лет назад, он уже пользовался некоторыми орудиями – камнями, палицами. Как и многие породы обезьян. Это не привилегия Человека! Он как будто даже хранил свои орудия.

Пять-шесть миллионов лет назад мы встречаемся с уже упоминавшимся австралопитеком. Одна из ветвей его на заре четвертичного периода, то есть между двумя с половиной миллионами и одним миллионом семьюстами тысячами лет – «Homo habilis». Я беру научное наименование в кавычки: в сущности, это еще не человек, а обезьяна. Правда, он уже приспосабливает орудия к своим нуждам, иначе говоря, хотя и на очень примитивной ступени, но пользуется инструментом.

Все эти наши предки обитали в Юго-Западной Африке, и нигде больше.

И вдруг они исчезают из наших глаз на целый миллион лет. Мы ищем, исследуем каждый возможный след. Их нет. Ни в прежнем районе обитания, ни в другом месте.

Но вот семьсот тысяч лет тому назад они неожиданно, словно карстовый ручей, возникают вновь. Причем в самых разных местах, от Чжоукоудянь, что недалеко от Пекина, до Вертешсёллёша – в Азии, Африке, Европе, по всей территории древнего мира. И, несмотря на принятое ранее (неправильное) наименование – питекантроп, – это уже не «обезьяночеловек», а человек. Правильное научное его наименование: Homo erectus.

Загадочная история. Однако таинственный миллион лет весьма убедительно раскрывается следующей научной гипотезой: Homo habilis с его черепом в семьсот кубических сантиметров еще и сегодня занял бы весьма почетное место в животном мире; несомненно, что в духовном смысле он был самым развитым существом своей эпохи. И в то же время самым несовершенным. Цикл полного развития в соотношении со средней продолжительностью жизни был слишком затяжной, ритм размножения – замедленный. В наиболее удачные периоды численность его могла достигнуть сотни тысяч, но в периоды стихийных бедствий, эпидемий, голода она снижалась до двух-трех тысяч. Иными словами, этот род жил под постоянной угрозой полного вымирания; точно так же, как в наше время – человекообразные обезьяны.

Вот так и шел наш предок навстречу бесчисленным невзгодам, в том числе четырем мучительно долгим периодам оледенения! Да еще по каким-то причинам – хищники, болезни, стихийные бедствия – ему пришлось покинуть исконные места расселения со сравнительно приемлемым климатом!

Совершенно ясно: этот род был обречен на вымирание.

И все-таки не вымер! Напротив! Миллион дет спустя он возникает перед нами опять. Несколько измененным. Он потерял зубы и когти хищника, размер его черепа уже литровый и даже, как у Шамуэля Вертешсёллёшского[5], почти нынешний: тысяча четыреста кубических сантиметров. Что же произошло за этот миллион лет, какое фатальное, можно сказать, «высшего порядка» вмешательство, какое чудо?

Ответ может быть только один: Homo erectus уже пользовался огнем! Речь, таким образом, не о том, что Прометей научил Человека плавить металл или добывать огонь. Нет, мы должны осознать – на этот раз уже и при свете науки, – что Прометей в самом прямом смысле слова дал Человеку огонь, ибо пожалел это несчастное, обреченное на погибель существо, оказавшееся без малого бионегативной мутацией. И с помощью огня спас ему жизнь.

За это и покарал его Зевс столь ужасно. Повелел приковать к скале, повелел, чтоб орел день за днем терзал ему печень. На протяжении семисот – восьмисот тысячелетий по меньшей мере. А еще вернее будет сказать: на протяжении миллиона лет.

Ибо Зевс хотел погубить Человека. Он хотел предоставить его собственной судьбе, а это и значит: хотел погубить.

Почему? Может быть, Человек тотчас стал устраивать лесные пожары, бездушно расхищать живую природу Зевсову? Возможно. Может быть, Зевс был особенно дальновиден (более дальновиден, чем сам Прометей, промыслитель) и боялся, что в конечном итоге Человек погубит весь мир, если мир когда-нибудь (пусть много позже Зевсовой смерти) попадет ему в руки? Возможно. Быть может, и вовсе нет никакой другой причины, кроме той, что делает Человека отвратительным для всех прочих живых существ: невыносимая вонь от него? Возможно.

Лучше уж нам удовлетвориться объяснением самого мифа: просто так! Зевс – это Зевс. И причинной связи нет.

Но Прометей спас Человека, подарив ему огонь. Почему? Потому что пожалел его. И только.

Прометей спас Человека, дав ему огонь, и заплатил за это чудовищными страданиями, растянувшимися на семьсот – восемьсот тысячелетий, вернее – на миллион лет (а что еще выпало на его долю после освобождения!).

Спас не наукой металлургии, не наукой добывать огонь, а просто самим огнем, одно лишь пользование которым означает уже и овладение ремеслами.

Человек – и антропология подтверждает это, не оставляя ни малейших сомнений, – стал Человеком не тогда, когда овладел умением плавить металлы или хотя бы разводить огонь. Человек стал Человеком, когда попросту научился использовать для чего бы то ни было огонь, встречавшийся в природе. Для защиты от холода, для защиты от нападения хищников. Он оказался на Земле единственным живым существом, которое не боится огня, не бежит от огня с паническими воплями. Напротив, идет к нему! И, как ни ужасен чудовищный саблезубый тигр, как ни кровожаден и силен пещерный медведь – пятилетний человеческий детеныш берет в ручонки дымящуюся, рассыпающую искры головешку и тем обороняет себя от врагов. Гонит прочь и саблезубого тигра, и пещерного медведя. Не случайно самый древний, самый первый наш предок, в ученом наименовании которого уже нет и намека на обезьяну, тот предок, который, вне всяких сомнений, Homo, что подтверждает каждая деталь его скелета, – этот предок во всех раскопках неизменно обнаруживается вместе со следами огня. Со следами огня и орудиями, изготовленными сознательно. К слову сказать, только с каменными орудиями. Его деревянные инструменты истлели: ведь рукоятки орудий труда, палицы, рычаги, копья изготовлялись из дерева, и закалял, заострял их наш предок также с помощью огня; истлели и кожи, звериные шкуры, для упрочения, дубления которых нашему предку также служил огонь, вернее, продукт огня – дым. Все это исчезло, но оно было там, где остались следы огня: это с уверенностью можно сказать по другим находкам.

Итак, Прометей был прикован к скале, где провел круглым счетом миллион лет ради нас, просто ради того, чтобы мы существовали, выжили, превратились в Человека. Это звучит абсурдно, и все-таки более разумного толкования нет. Он провел, прикованный к скале, круглым счетом миллион лет, когда Геракл – это случилось примерно три тысячи сто девяносто лет назад – наконец освободил его.

Слишком много? Много.

Тридцать тысяч лет или три тысячи вероятнее?

Повторяю, лично я – с орлом, рвущим мне печень, – вряд ли выдержал бы и три дня.

Так какой же смысл проводить различие между невероятным и невозможным?

Кстати сказать, даже просто ratio заставляет нас верить только и именно этому!

В самом деле, вряд ли можно себе представить более рациональную систему воззрений, чем теология святого Фомы. Так вот, это и есть тот самый случай, когда святой Фома заявляет: «Credo quia absurdum»[6]. Не нужно забывать: Прометей – бог, и не какой-нибудь второразрядный бог. Он принадлежит, причем по старшей линии, к тому же поколению, что и Зевс. Быть прикованным к скале, выносить это в течение миллиона лет (а тут еще орел!) – нет, на это не было бы способно ни одно человечьими мерками измеримое существо! Следовательно, факты блистательно подтверждают божественность Прометея, причем весьма высокой пробы.

Теперь любезный Читатель, разумеется, понимает, сколь умопомрачительна глубина этой загадки, понимает, почему она не дает мне покоя уже много лет, тревожит даже по ночам.

Отчего люди никогда, никак, нисколько не поклонялись Прометею?

Оттого, что это просто миф, сказка?

Но я говорю здесь о греках, точнее – о микенских ахейцах, о людях позднеэлладского периода. О тех, для кого эта сказка была действительностью, ибо они верили в нее!

Верили в Прометея точно так же, как в Зевса!

Почему же они не поклонялись Прометею? А Зевсу – поклонялись?!

В самом начале я уже выражал недоумение свое и удивление: ведь какое репрезентативное – иного слова не подберешь – созвездие досталось на небе Ариадне! Да и орлу, что клевал печень Прометея, тоже. Могу добавить: нашлось созвездие, и опять не какое-нибудь захудалое, даже для стрелы, что в конце концов погубила этого орла! Прометею же не посвятили ничего. Хотя бы самой пустяковой планетишки. Сейчас, представив вновь, что сделал ради нас Прометей, я потрясен еще больше.

А ведь при этом – было святилище, посвященное Атланту, восставшему титану, а величественная горная цепь и поныне носит его имя; было святилище – пойдем еще дальше – и у Пандоры, этого прообраза глупых и зловредных красоток, у Пандоры, напустившей на Человека всевозможные несчастья (те, что именно Прометей запрятал в ящик, накрепко заперев его); да, святилища Пандоры были, и не в одном месте, во многих!

А святилища Прометея не было.

Мы обязаны в этом разобраться. Уйти от этого мы не можем!

Неужели Человек столь забывчив? Тот Человек, который (благодаря Прометею!) вступил в Нынешнюю эпоху, оставив далеко позади всевозможные прокреативные опасности, и ко времени нашей истории, к XII веку до нашей эры – блистательному великому Веку Мифологии, – размножился на Земле почти до двадцати миллионов. Иначе говоря, уже полностью был подготовлен к тому, чтобы впредь на протяжении долгих миллионов лет ему оставалось бояться разве что себя самого.

Неужели Человек столь забывчив? Но почему?!

Война с амазонками

После путешествия на «Арго», то есть впервые за минувшие двадцать лет, война с амазонками была для Геракла заданием действительно по душе.

Не только потому, что наконец-то опять настоящая заграничная, к тому же длительная, командировка. Мы еще увидим, насколько он был бескорыстен, как не умел и не хотел пользоваться самыми благоприятными возможностями. Ведь ему, можно сказать, достаточно было шевельнуть пальцем, чтобы получить микенский трон, завладеть, причем по праву, и дворцом с его бесценными сокровищами и вообще всей Арголидой. Ему могла бы принадлежать солидная часть Северной и Средней Греции, если бы он принял подношение дорийцев. Но нет, даже из военной добычи его интересовало только оружие. Да еще лошади. Словом, военная экипировка. Геракл был воин. Можем не сомневаться: он лишь затем избрал по окончании войны трудный путь через Кавказ, чтобы обменять часть трофеев на лошадей. К югу и юго-востоку от Кавказа жили народы – остатки могущественного некогда Митанни, – занимавшиеся коневодством. Их великолепные лошади (предки нынешних арабских) были крупнее, породистее обычных на Балканах славных, но мелких лошадок.

Геракл был воин и к тому же воин Зевса. В те времена, особенно для него, это означало высокое и беззаветное служение вере. (В том столетии подобным ему истинным приверженцем дела Зевса был, пожалуй, один только Аполлон. Даже Дионис, увы, поступался иной раз принципами, в его установлениях явственно проявляется некоторая ревизионистская расхлябанность: так, он разрешает женщинам – правда, с оговорками и только в специально назначенное для того время – раздирать мужчин в клочья. Зато сколь непоколебимо принципиален Геракл, с тех пор как искупает единственное в жизни прегрешение – уже в Немее! Приютивший его пастух Молорх готов заколоть жертвенного барана, чтобы умилостивить Геру. И ведь у нашего героя были все основания опасаться этой богини даже больше, чем льва. Но – нет! «Принеси барана в жертву Зевсу! А если не вернусь, принеси его в жертву мне, сыну Зевсову!») Короче говоря, новое задание Эврисфея было для него прежде всего подлинным и исключительным служением собственным идеям: он получил возможность воевать против «свежевательниц мужчин», против женского варварства, и на этот раз речь шла не о жалких отребьях – ведьмах, скрывающихся в болотах, – а о могущественных, наводящих ужас амазонках.

Наконец – Геракл радовался этому, вероятно, более всего, – поход против амазонок был в то же время и дипломатической миссией, служением делу мира (во всяком случае, того хотел и так мыслил наш герой), обеспечением мира на берегах Эгейского моря. Нам известно, что он разрешил целый ряд династических и пограничных споров в Малой Азии. Главное же состояло в том, что эта война под водительством эллинов и при участии всех – или по крайней мере большинства – народов Малой Азии была великой международной акцией. Причем – и это всего важнее – акцией, предпринятой совместно с Троей.

Ибо Геракл, который, можно сказать, всю свою жизнь провел в суровых схватках, не выпуская из рук оружия, – Геракл был воином мира. Вообще как ложно мы представляем себе его подвиги! По-моему, виновато в этом прежде всего изобразительное искусство нового времени. Возьмем хотя бы Немейского льва. Пейзаж: скалы, кусты, деревья, на земле – чудовищная палица, оказавшаяся бесполезной, вокруг разбросаны стрелы, отскочившие от шкуры льва, и два тела, переплетенные в мертвой хватке: лев вонзает страшные свои когти в спину герою… Все это видит зритель, рассматривающий картину, на самой же картине больше никого нет, то есть нет свидетелей. Или вспомним поединок Геракла с Антеем, известный, кажется, всем… Да стоит ли продолжать?

Нечто, имеющее, вероятно, композиционное оправдание для живописи или скульптуры, но не имеющее ни малейшей исторической достоверности, достоверности вообще, так глубоко укоренилось уже в наших представлениях, что весьма затрудняет трезвый ход мысли.

А между тем хотя бы такая простая вещь: если бы наш богоподобный герой совершил все эти подвиги без свидетелей, а потом просто рассказал о них в Микенах, кто, в самом деле, ему поверил бы? Я бы, например, не поверил! Что ж из того, что он принес шкуру льва? Небось, купил или отнял у финикийских торговцев! О подвиге рассказано в оригинальных достоверных писаниях? О господи! А сколько было изготовлено образов бедняжки святой Терезы Лизийской с надписью на обороте, что кусочек сукна, пришитый в уголке святой картинки, отрезан от ее одежды; картинок же этих было такое множество, что столько сукна не поспела бы выработать и солидная манчестерская фабрика за несколько лет. (У меня самого, например, было их две, одну я обменял на святого Доминика.) Конечно же, все подвиги имели свидетелей! На это указывает элементарная логика. У меня по всей стране имеются добрые друзья, есть такие и в Геменцевом заповеднике. Если я попрошу их хорошенько, на следующей неделе в Пешт будет доставлена клетка с таким вепрем, с таким чудищем, какое страшно и представить. А я стану рассказывать, как самолично, голыми руками… ну, и так далее. В «Вечернем вестнике» я еще, может быть, сойду за Геракла, но уже утренние газеты спросят: а кто видел?

Итак, подвиги Геракла имели свидетелей, и немало. В Микенах и других городах Пелопоннеса было в те времена множество юношей, которые выбирали себе героев-кумиров и сами рвались на подвиги, чтобы измерить силу свою и доблесть. Не на спортивных площадках. Всерьез.

Таким образом, трудность была не в том, чтобы найти спутников, а, напротив, в том, чтобы удержать их в отдалении, – что и было заботой Эврисфея, особенно после провала в Египте. Он сам определял в соответствии с природой каждого задания, кто и в каком числе может сопутствовать Гераклу. Уже в истории с кобылицами Диомеда есть упоминание о том, что рядом с нашим героем сражался целый отряд храбрых юношей; иначе и быть не могло. Однако теперь – для войны с амазонками – требовалось уже, как и положено, настоящее войско.

В те времена не существовало быстрых средств сообщения, не было бюро путешествий, не было гостиниц, не было «travelling cheque»[7], потому к дальней поездке – даже если речь шла просто о поездке – приходилось основательно готовиться. Для путешествия посуху требовались вьючные животные, соответственно провиант и фураж, нужны были также шатры, орудия и инструменты, употребляемые в повседневной жизни, и, следовательно, слуги в необходимом количестве. Даже простые торговцы нанимали вооруженную охрану. Грабителей вдоль дорог было несметное множество, от обыкновенных разбойников до убийц-садистов вроде Прокруста. Да и дикого зверья попадалось немало. В одиночестве можно было отправиться на прогулку самое большее за несколько километров от города. Земледелец хаживал один разве что из усадьбы своей в село, из села в город, но уже на ярмарку, с товаром, и земледельцы пускались только караваном. Да и какие основания думать, будто организация общественной безопасности три-две тысячи лет назад была лучше, чем ныне?! Никуда не годилась тогда общественная безопасность. В разных странах существовали притом различные обычаи. Были, правда, города, главным образом в цивилизованном Средиземноморье, где путник находился под особым покровительством высшего местного божества; были и такие народы (те, что оставались в стороне от международного общения или лишь недавно в него включились), которые впадали даже в крайности: у них полагалось принять путника в первом же доме, куда он постучится, искупать его, накормить, а на ночь положить с ним саму хозяйку, или дочь, или какую-нибудь другую особу из женского населения дома, которая еще могла бы сойти за подарок – причем иноземцу! Но были и другие города, были фанатически религиозные отсталые народы, у которых иноземного путника по велению их бога полагалось приносить в жертву, как, например, в Таврии.

Ну, и помимо всего, не надо забывать, что Геракл был не кто-нибудь, а сын Зевса, то есть и по земной табели о рангах – герцог. Особы его ранга даже на одинокую прогулку не выходили без соответствующего сопровождения.

Вот теперь и представим себе более или менее многолюдные, более или менее дальние походы Геракла. И помножим на то, что называется «войско». Итак – пешие воины, воины на боевых колесницах, телеги, обслуга (конюхи, колесных дел мастера, оружейники, повара, медперсонал и так далее, вплоть до маркитанток или чего-то в этом роде).

Боевых колесниц брали немного, только для вождей. Амазонки сражались верхом на лошадях – как утверждают, они были первым «конным» народом, – эллины же употребляли лошадей только как тягловую силу, против пешего войска боевая колесница – преимущество, но против конницы – весьма невыгодна. Главным оружием амазонок были стрелы. Они первыми научились натягивать тетиву, заводя руку за плечо – по-парфянски; даже римляне натягивали ее только до груди, да и вообще не часто пользовались луком. (Эллины же своими дротиками «стреляли» дальше, чем стрелами; на пятьдесят пять – шестьдесять пять метров.) Возница и воин, обслуживавшие боевую колесницу, а на колесницах большего размера еще и третий, оруженосец, были попросту мишенью для стрел конников.

Не могло у них быть много колесниц еще из-за необходимости морской переправы. Существует версия, будто они весь путь прошли на кораблях. Мы вправе отбросить эту версию: каких-нибудь десять лет спустя после катастрофы в дельте Нила Микены еще не могли иметь достаточно большой флот. А тех кораблей, что имелись, Эврисфей не дал. По всей вероятности, они шли пешком, через Дарданеллы же переправлялись на судах троянцев или иных пропонтидских владык. Пеший поход важен был и потому, что по пути к ним присоединялись окрестные жители и армия все росла.

По тем временам для войны против амазонок требовалось по крайней мере десяти-пятнадцатитысячное войско. Однако Геракл мог вывести с Пелопоннеса лишь малую часть его. С одной стороны, Эврисфей ни за что не позволил бы такому множеству воинов собраться под знамена Геракла в самой Греции. С другой стороны, и Геракл не желал этого: пусть поход станет делом в первую очередь тех, кто заинтересован в нем непосредственно, – Приама и народов Малой Азии. Да и неблагоразумно было переправляться через Геллеспонт, самую чувствительную тогда точку мира, со столь грозными полчищами. Пребывавшие в крайнем упадке и именно поэтому чрезвычайно ранимые в самолюбии своем хетты могли, чего доброго, выступить против них. (А ведь кто тогда думал, что и Микены переживают период окончательного упадка?!)

Все сопоставив, я полагаю, что Геракл выступил из Микен с двумястами – двумястами пятьюдесятью спутниками: скорее посланцы «доброй воли», чем войско. В Аттике к нему примкнули Тесей и Теламон, затем, севернее, Пелей с мирмидонцами. Очевидно, массами присоединялись фригийцы и фракийцы: у них были свои, и крупные, счеты с амазонками. (Возможно, впрочем, они шли в Малую Азию, чтобы немного «осмотреться». Припомним: после падения Трои и распада войска ахейцев – то есть всего одним поколением позже – именно они окажутся наследниками огромного Хеттского царства.) Итак, Геракл переправился через Геллеспонт во главе тысячи двухсот – тысячи пятисот воинов: армия не слишком устрашающая для местных жителей, но «для почина» вполне приличная.

Из тысячи двухсот – тысячи пятисот воинов семь-восемь сотен были, вероятно, греки. Я выделяю их потому, что это и будет тот отряд, с каким Геракл переваливал через Кавказ, когда повстречался с Прометеем; остальные после победоносной войны – каждый отряд со своим вождем во главе – кратчайшими путями устремились по домам. Не считаю я и людей Теламона. Их не могло набраться много: авторитета у этого авантюриста еще не было, его репутация да и положение оставались сомнительны. Люди его скорее походили на дебоширов, чем на закаленных битвами воинов. Они либо отстали под каким-нибудь предлогом еще в Трое, либо – что вероятнее – Геракл сам отправил их назад во время перехода за недисциплинированность, грабежи, насилия и, не в последнюю очередь, из-за политической ненадежности их предводителя. Ему хватало забот и с такими необузданными племенами, как сарды, филистимляне, этруски, которые пылали жаждой мести и добычи и которых к тому же сопровождала на войну многочисленная, как саранча, армия женщин и детей; их-то он не мог отправить домой, поскольку Малая Азия и была их домом.

Непосредственных данных об участии в походе Приама у нас нет, но косвенным путем мы все же знаем, что Приам в походе против амазонок участвовал и что он был в хороших отношениях с Гераклом. Он не мог не воспользоваться подобным случаем для окончательного сведения счетов с постоянно беспокоившими его владения женщинами-воительницами.

Участие Приама было важно для успеха этого похода с двух точек зрения. С одной стороны, его авторитет привел в лагерь Геракла – причем быстро и в большом количестве – вождей малоазийских племен и владык других городов. С другой стороны, у Приама были деньги. А на земле хеттов деньги были совершенно необходимы.

Да, именно деньги! Ведь в Микенах, по сути дела, преобладал натуральный обмен, здешняя мера ценностей – талант (лист меди двадцати девяти килограммов весом, по форме напоминающий бычью шкуру) – это еще не деньги, а требующий обработки полуфабрикат. Тогда как у хеттов мина (приблизительно, полкилограмма серебра) и ее шестидесятая доля – шекель (сикль) были действительно деньги, с помощью которых можно было получить все, что угодно, и все на свете уладить.

Хетты были воинами, они властвовали над несколькими дюжинами разных племен и городов, как в свое время римляне. Они были воины, да эпоха-то была не для воинов – эпоха Великого перемирия, о котором мы еще поговорим подробнее. Итак, войны больше нет, но с солдатами – «солью государства и его опорой» – нужно же было что-то делать! И сделали их государственными служащими. На все административные посты – начиная с деревенского старосты – поставили исключительно ветеранов. А ветераны эти, к слову сказать, имели все, что угодно: шрамы (правда, далеко не все), многочисленные воинские награды, в последнее время, впрочем, сомнительные (Рамсеса-то II они упустили буквально из рук!), кое-какие трофеи (с некоторых пор совсем незавидные, да и те растранжирили-растеряли), – но чтоб у них были деньги, состояние?.. Не было их уже и у самого царя в Хаттусе. Деньги, состояния имелись у нескольких крупных землевладельцев, занимавшихся военными поставками, да еще у царьков, правителей городов. Что там говорить, даже у свободных землеробов, исхитрявшихся по-всякому, добра было больше, чем у прежде столь блистательного, а теперь лишь «морально окруженного почетом» воина.

По случайности мы хорошо знаем хеттские законы. И, сравнивая со стелой Хаммурапи, должны признать: они гуманны. Здесь нет ничего похожего, скажем, на такое: «…если же дом развалится и убьет сына хозяйского, схватите сына того, кто строил дом, и убейте!» Никаких таких ужасов! Собственно говоря, хетты знают лишь штрафы. Иными словами, любое наказание можно заменить деньгами. По определенной таксе. Только возмущение против государственной власти неукоснительно карается смертью. Вот он, девиз: «Если же кто усомнится в судие своем…» Словом, законы, пожалуй, и гуманные, да только очень уж запутанные, с бесчисленными разъяснениями и дополнениями по каждому поводу, сам-черт-ногу-сломит – вот какие законы.

В довершение всего ветераны путались в своих административных функциях и законов не помнили. Хотя что-то постепенно зазубривали, до какой-то степени усваивали. Не знаю, существовали ли когда-либо в действительности глупые полицейские, но если да, то имелись в виду, наверное, «слуги порядка» у хеттов: кичливые, заносчивые… А уж если кто-нибудь попробует «усомниться в судие своем»!..

На эту тему распространяться более не стоит, не правда ли?

Иноземец, разумеется, и вовсе не может знать бесчисленных установлений. Не на месте паркуется со своей боевой колесницей – плати! В городе собачий карантин, а он желает проследовать через город – плати, даже если нет собак. «По этой дороге передвижение с оружием запрещено» – плати. Где бы ни столкнулся со «слугами порядка» и пока чуют они, что путник при деньгах, – плати, плати, плати. Зато деньгами все тут же и улаживается: паркуйся на самом выезде из царского дворца, прогони через весь город стаю бешеных собак, продефилируй по упомянутой дороге хоть с пушкой – деньги все уладят. Не знаю, право, было ли когда-либо, есть ли где на свете такое престранное государство, как хеттское в минус тысяча двухсотых годах.

Итак, Гераклу во всяком случае, необходимы были деньги (а значит – Приам, а значит – участие троянцев), чтобы победить амазонок и раздобыть пояс царицы их Ипполиты для Адметы, дочери Эврисфея. Ибо Адмете понадобился именно этот пояс – вынь да положь!..

Об амазонках мы знаем мало. Точнее, даже слишком много. Знаем такие сказки, от которых на сто метров разит глупой суеверной сплетней. Попробуем же реконструировать истину, иными словами, то немногое, что возможно.

«Амазонки» в греческом употреблении этого слова – термин собирательный. Так называли в элладскую эпоху племена и союзы племен, которые все еще жили в матриархате. Говорили, например, и об африканских амазонках. Наши амазонки, как я уже упоминал, жили в степях Южной Украины и России, в Этелькёзе[8] (где позднее обосновались наши венгерские предки), только на гораздо большей территории. Раньше им принадлежала чуть ли не вся Азия, потом хетты оттеснили их за Кавказ. Они занимались кочевым скотоводством, а в интересующие нас времена начали понемногу обрабатывать землю, используя для этой цели собственных мужчин и даже, возможно, рабынь, поскольку было замечено: захватив город или селение, они убивали теперь только мужчин, а женщин и детей угоняли с собой. Утверждают, что они даже строили города; речь здесь идет, вероятно, о зимних их квартирах, то есть поселениях, обнесенных оградой. (Россказни вроде того, что – среди прочих малоазийских городов – они основали Эфес, мы не можем принять всерьез.) Однако главным источником их национального дохода еще и в это время оставались набеги. Женщины-воительницы нападали, например, на большую портовую ярмарку на берегу Скамандра, где регулярно и в невероятном многообразии встречались товары трех миров. Амазонки налетали словно ураган, градом стрел разгоняли толпу, хватали, что могли, грузили добычу на запасных лошадей и к тому времени, как из Трои выкатывались по тревоге колесницы блюстителей порядка, исчезали в облаке пыли. Догнать же их на тяжелых, окованных бронзой колесницах было немыслимо! И блюстители порядка делали то, что всегда делается в подобных случаях: посылали донесение об «имевшем место происшествии». Если же отступление замедлялось из-за того, что приходилось гнать скот и пленников, и преследователи их настигали, тогда амазонки стрелами убивали и людей и животных и в мгновение ока исчезали. (Уже предки наши знали: без риска, без потерь и на даровщину не проживешь.) Поистине поразительно, какие колоссальные территории они держали в страхе: совершали набеги на коневодческие народы Кавказа, врывались в города на побережье Мраморного моря, переправлялись через заболоченные леса в дельте Дуная, грабили фракийские поселения. Против них снаряжали одну за другой карательные экспедиции, особенно усердствовали хетты, впрочем, без видимых успехов. В большинстве случаев каратели обнаруживали перед собой лишь бескрайнюю пустынную степь.

Амазонки жили в матриархате, иначе говоря, женщины там были всё – жрецы, судьи, главы племен и прочие чиновные лица. А также и воины.

Тех, в ком живы еще детские иллюзии относительно Золотого века, периода матриархата, я спрашиваю обычно: приходилось ли вам работать в таком учреждении, организации или на предприятии, где личным составом заведовала бы женщина? Знаю: обобщение возмутительно, несправедливо, ложно. И все-таки отмечу с нелицеприятной точностью, что восемьдесят три с половиной процента ответов звучали так: «О-хо-хо!» Доступные мне античные источники свидетельствуют, что амазонки отрубали младенцам мальчикам руки и ноги. Не верю. Мужчины все-таки как-то работали, хотя и не приносили существенных доходов. Вероятно, мальчикам отрезали лишь несколько пальцев на правой руке, чтобы они не могли пользоваться луком. Разумеется, излишки мужчин они оскопляли, а также щедро приносили мужчин в жертву своим богам, но тут уж ничего не скажешь: исполнять веления веры – похвальное и богоугодное дело. Даже мужчины признавали это!

Человечество поразительно долго, миллионы лет, полагало, что дитя происходит исключительно от женщины, мужчина же не имеет к этому никакого, ни малейшего отношения. Научные гипотезы относительно причин беременности то и дело сменяли друг друга. Объясняли беременность купанием в открытых водах, в реке, в море. (Что же, бывает.) Тем, что надуло ветром. (По-моему, чушь. Но как же долго в нее верили!) Тем, что женщина проглотила целиком бобовое зернышко. (Теперь-то мы уже знаем, от этого бывают колики.) А если так, зачем тогда нужен мужчина?

Зачем? Ну, во-первых, иногда, в определенный период жизни амазонке и дочери амазонки весьма приятно с ним поразвлечься – приятно и даже необходимо. Мужчина, особенно же красивый и сильный мужчина, покоритель диких зверей, победитель в спортивных соревнованиях, временный муж женщины из хорошего круга – это как бы символическая штатная единица! Кроме того, коль скоро мужчина существует, да еще имеется в избытке, этого, наверное, желают боги, а значит, он своего рода культовый предмет. И наконец, рассуждая здраво, хотя мужчина по большей части лишь пожиратель пищи, но в то же время он и сам вполне приличная пища. А коли так, принесем его в жертву и съедим за милую душу. Богу богово, кесарю кесарево! Кухня, как видно, изначально женская территория. Ибо – в те-то примитивные времена! – какое великое множество разнообразнейших рецептов:

Мужчину следует торжественно – в сопровождении обрядовых церемоний – разорвать заживо на части и съесть по кусочкам.

Разодрать, привязав к лошадям, – так вкуснее.

Сбросить со скалы – так он мягче.

Растоптать лошадьми и повозкой – так еще мягче…

Оторвать ему только голову, кровью же окропить землю, чтобы на будущий год получить хороший урожай (зачатки поливного земледелия), потом целиком зажарить и есть, сдабривая чесноком.

Я никогда не кончил бы, такое множество было еще здесь местных рецептов, предназначавшихся для праздничных пиршеств и иных чрезвычайных случаев.

Я не садист, иначе перечень этот продолжил бы; рассказал бы, например, целый ряд случаев, когда члены той или иной женской общины заманивали, сговорись, в свои постели всех мужчин и убивали их. (Женщина же, отказавшаяся выполнить этот приказ, становилась предметом всеобщего презрения, а то и платилась жизнью.) Нет, не я садист, все эти, в том числе и другие, даже не названные, уже почти неописуемые для нас ужасы, придумали наши дражайшие праматери, выносили в любящей своей праматеринской груди. (Впрочем, будем справедливы: быть может, даже не всегда с удовольствием.)

И ведь что поразительно: уже в начале мезолита, добрых четырнадцать тысячелетий тому назад, человечество знало – это можно доказать, – что дитя зарождается от мужчины, и все-таки продолжало верить, что причиной тому – ветер, вода, бобовое зернышко. Жрицы – уже вполне научно проводившие случку своего скота ради улучшения породы – по-прежнему приносили и заставляли других приносить в жертву мужчин, орошали землю реками мужской крови и чем верней знали правду, тем более сурово отпугивали женщин от моногамии: требовали, чтобы женщина постоянно меняла своих любовных партнеров, выдавая это за волю богов, – лишь бы она не полюбила кого-нибудь! Любовь может стать препятствием для приношения мужчин в жертву, любовь способна толкнуть женщину на чудовищное прегрешение: спрятать предназначенного в жертву мужчину, помочь ему бежать.

(Я сказал: «Поразительно». О небо! Как легко меня поразить! Да вот вам, наугад, несколько примеров из наших дней.

Уже десять лет вся страна знает – благодаря одному кинофильму и трем сотням газетных статей, – что роликовый плуг пашет лучше, пашет быстрее, пашет вдвое дешевле. Тем не менее в стране повсеместно используются плуги старого образца. Далее. Весь мир знает, что сверхзвуковые самолеты отравляют воздух, представляют серьезную угрозу здоровью именно звуковым своим эффектом, но мы все-таки верим в будущее сверхзвуковой авиации. Однако оставим прочие проблемы экологии, приведем пример из непосредственно затронутой области. Я собственными ушами слышал, как десятилетняя девочка, только что просвещенная своим сверстником-мальчиком, с дерзкой самоуверенностью ответила: «Ты, может, и правда так родился, но только не я!» Да, наконец, куда дальше: в последнее время мне попалось на глаза несколько книг, трактующих о будущем капитализма! Словом, пора бы уж и перестать поражаться!)

Четырнадцать тысячелетий человечество знает, что мужчина, нужен не только как игрушка или пища, что он исполняет почти незаменимую роль в поддержании человеческого рода. И все-таки лишь работа, специфически мужская работа – пахота, выплавка металла, – и утверждение рабовладельческого строя изменили его положение. (Рабов добывают на войне; значит, война есть источник богатства; женщины же, развлечения ради, так давно уже и так удачно приспособили мужчину – упоминавшуюся выше штатную единицу – к оружию, к бою, что теперь война, важнейшая отрасль хозяйства, также стала мужской работой.)

Конечно, не сразу. Главное же – не сразу изменились обычаи и верования!

В Элладе образование патриархата связывают с Персеем, то есть относят примерно к двухтысячному году до нашей эры. В сущности, это похоже на истину. И все-таки – что же мы видим, причем восемь столетий спустя?! В Фивах кастрируют и прогоняют на все четыре стороны Эдипа, супруга царицы фиванской (она же – главная жрица), ибо по истечении года – или года в собирательном смысле – он не принес себя в жертву, а пожелал сохранить свое положение навсегда и по-прежнему спал с Иокастой. Которая между тем по истечении года в полном согласии с верованиями стала матерью! (Благодаря тем же верованиям бывший царь вскоре станет кровным родичем избранного вместо него нового мужа-наследника.) Достаточно эпидемий, которые были так часты в те времена, достаточно, чтобы Тиресий, оскопленный прорицатель, женщина и мужчина в одном лице (во время определенных празднеств он нацеплял на себя искусственные груди и имел право совершать женские обряды), провозгласил: «Зараза губит город из-за пролитой крови». И суеверный люд восстает против своего царя – столь желанного и любимого царя!

Всю свою жизнь Геракл, куда бы ни забросила его судьба, борется с отвратительным обычаем принесения в жертву мужчин, особенно же мальчиков. Даже на Востоке, где, между прочим, матриархат исчез раньше на две тысячи лет! Он является Аврааму – по греческой мифологии Атаму – в виде ангела господня. (Что, кстати, очень понятно. Ведь Геракл везде, и по праву, выступал как сын бога-отца. «Моему небесному отцу неугодны человеческие жертвы. Сердцу его всего милее жертвоприношения в виде хлеба и вина. Впрочем, можете приносить в жертву животных!» И в большинстве случаев сам успевал позаботиться о жертвенном овне.)

Верования – великая сила. И Гераклу пришлось бы совсем туго, если бы не одно обстоятельство: в результате Великого перемирия во второй половине XIII века до нашей эры цены на рабов на международном рынке высоко подскочили. Центнер свинца, шесть гектаров земли, килограммовые золотые либо серебряные слитки – вот известная нам стоимость рабов в то время! А ведь жрицы любили приносить в жертву мальчиков не только потому, что их мясо нежнее, но и потому, что мальчиков нужно было так долго кормить, пока они станут полноценным товаром! (Вот и во владениях прижимистого Нестора, как свидетельствуют пилосские записи об имущественном положения, рабов было множество, но они совершенно не размножались. Вероятно, младенцев убивали сразу же, даже не вносили в реестр.) Хотя вполне возможно, что в то время цена десяти-двенадцатилетнего мальчика уже равнялась стоимости безупречного жертвенного овна. (Особенно если его приносил в жертву сам Геракл.)

И все это во второй половине просвещенного XIII века до нашей эры!

Я долго изучал этот вопрос, знаю, что представители нового мира – зевсисты – и сами совершили много ошибок. Они провозглашали новые идеи с сектантской нетерпимостью. Приведу только один пример. Мне вспомнился Аполлон, один из самых одержимых сторонников партии Зевса: как страстно – и как наивно – будет он защищать в свое время Ореста перед афинским судом: «Предок – только отец! Мать всего-навсего борозда, в которую высевают зерно!» Иными словами, убийство матери не преступление. Вот до чего он доходил в беспощадной войне с матриархатом. (Вспоминается в связи с этим и один мой покойный знакомец, его, мягко выражаясь, романтический антикапитализм. В сорок пятом он подал заявление в партию и в автобиографии писал так: «…во времена Хорти я сидел в тюрьме, правда, по обвинению в хищениях, но ведь расхищал-то я имущество крупного капиталиста, известного эксплуататора, выжимавшего из рабочих соки».)

Однако Геракл – это важно отметить с самого начала – сектантом не был. Он был безмерно предан идее, но не сектант. Зато и твердым бывал как скала. Как-то убил одного кулака – точнее слова не подберешь – за то, что тот не желал заменить человеческую жертву волом. Жертву надо было принести незамедлительно, а под рукой ничего, кроме этого вола, не оказалось. (В оправдание кулака, который и сам трудился на своей земле от зари до зари, скажу, что Геракл, вероятно, требовал вола в кредит, у него вечно не хватало денег. Хотя долги он выплачивал неукоснительно и честно.)

Впрочем, подобные вещи случались весьма редко. Обычно же Геракл действовал убеждением – приводил в пример Ликаона или рассказывал о потопе, который был обрушен на людей Зевсом в наказание за принесение детей в жертву. (Этот потоп не Великий потоп. Извержение вулкана Санторин на острове Фера около 1500 года до нашей эры было величайшей известной нам геологической катастрофой Нового времени. Пепел от этого извержения находили в районе Средиземного моря повсюду, вплоть до Северной Африки. А шестидесяти-семидесятиметровый сизигийный прилив пронесся по Средиземноморью со скоростью трехсот пятидесяти километров в час и начисто смыл все побережье. Тогда-то и был разрушен Крит Миноса, вскоре затем с легкостью завоеванный ахейцами.)

Итак, Геракл повсюду проповедовал и разъяснял учение Зевса. Куда бы он ни забредал, везде оставлял свои столбцы со знаками новой письменности. Конечное поражение варварства и победа новых идей – вопрос культуры, рассуждал он. Значит, необходима единая культура, единая письменность, чтобы народы сошлись воедино, чтобы установилось всенародное братство, чтобы – мир, мир, мир под эгидой объединяющих Зевсовых идей. Таков был Геракл, таковы его принципы. Случайно ли повсюду в тогдашнем мире, от Египта и Испании до Малой Азии, мы видим жертвенники и святилища в его честь? Случайно ли, что всюду, где он бывал, даже неверные язычники с любовью приносят в его память жертвы на протяжении чуть ли не полутора тысяч лет?! Геракл не был нетерпимым сектантом, он представлял гуманный зевсизм. (А как характерно и красноречиво самое имя, которое он принял в Дельфах или в Додоне! Ведь «Геракл» означает «Слава Геры». То есть: «Я сражаюсь за равенство мужчин, а не против женщин и не желаю ни малейшего ущерба никакому божеству, хотя бы и женского рода; я веду бой против варварства, против кровавой тирании, против несправедливости, как повелел мой небесный отец».) Люди представляют Геракла этаким забиякой-воякой. Какое заблуждение! Геракл – крупнейший представитель педагогического оптимизма в европейской истории: обучение, воспитание было главным оружием, с помощью которого он хотел добиться победы своих идей.

Этим оружием победил он и теперь – в войне с амазонками.

Ход этой войны мы можем воспроизвести достаточно точно. Геракл начал – без войска, во главе небольшой делегации – с переговоров. Постарался распропагандировать Ипполиту. И делал это с такой горячей убежденностью, так умно, что Ипполита заколебалась. Она уже почти готова была склониться перед Зевсом и отдать в ознаменование этого свой золотой пояс, символ царского достоинства. То есть готова была сменить веру, перейти на оседлый образ жизни, мирно заниматься хозяйством и торговлей. (А если когда-нибудь в дальнейшем доведется и воевать – от чего, конечно, храни, Зевес, – то уж воевать по правилам.) Несущественно, готова она была так поступить по убеждению или из соображений политических, как король Геза[9]. Но тут вмешалась Гера и, как гласит миф, «приняв облик амазонки, подняла среди женщин бунт». Иначе говоря, некая одержимая Герой амазонка стала подстрекать своих товарок: «Горе, горе! Этот чужеземец околдовал царицу. Стыд и позор нам, амазонкам, стыд и позор нашему знамени, украшенному священным муравьем и священной пчелой!» Неправда, будто бы царица Ипполита влюбилась в Геракла, это выдумка «Геры-амазонки». Ипполита почитала и уважала Геракла, но, в конце концов, разборчивая, хотя и на свой лад, амазонка должна была влюбиться все-таки не в пятидесятидвухлетнего вождя; конечно же, ей сразу приглянулся молодой и статный Тесей. Губа не дура!

Итак, впервые карательная экспедиция против амазонок обнаружила не пустынную бескрайнюю степь. Гераклу не пришлось до полного изнеможения гоняться за ускользающим противником. Противник явился сам. Явился, пылая яростью, сомкнутыми рядами, и первым бросился в атаку.

Войско Геракла расположилось так: в первых рядах – копьеносцы, за ними – воины, вооруженные палицами, позади малоазийских отрядов пращников – воины с дубинками. Приказ гласил: сразу устремиться к всадницам, вмешаться в их ряды и продолжать пробиваться вперед; метательное оружие употреблять только против лошадей, – упавших с раненых лошадей амазонок добьют на земле те, кто вооружен палицами и дубинками.

Вот то, что мы знаем. Остальное пусть домысливают военные историки!

С таким методом ведения войны амазонки до сих пор не встречались. Можно догадаться, что битва – или несколько сражений подряд – была кровавой. Стрелы амазонок тоже не знали отдыха. Впрочем, не так-то легко было пользоваться стрелами против затесавшихся в их ряды, подсекающих лошадей греков. В конце концов одна часть женского войска осталась лежать на поле, другая, и с нею Ипполита, сдалась в плен, третья спаслась бегством.

В виде трофея Ипполита отдала Гераклу свой золотой пояс. Себя же отдала Тесею. (Те, кому хочется верить в идиллию Геракла – Ипполиты, полагают, что Тесей получил в наложницы Антиопею. Не думаю. Уведенные в Грецию амазонки стремились, хотя бы в некоторых частностях, придерживаться прежней своей веры. Имеются тому и письменные свидетельства! Например, Ипполита – хотя никогда не жила с другим мужчиной – так и не пожелала стать законной женой Тесея. И сына своего, в согласии с верой, что род ведется по женской линии, нарекла Ипполитом. То есть так, как именуется во всех источниках сын Тесея!)

После этих событий мы еще кое-что слышим об амазонках, но совсем немного. Однажды они переправились через Дунай, пересекли земли фракийцев и напали на Афины. Месть за царицу Ипполиту? Экспедиция терпит неудачу, да и вообще напоминает скорей попытку «поддержать престиж», и только. А престиж между тем потерян окончательно. Классическая эллинская эпоха уже лишь понаслышке знает народ, где оружием владели женщины; таким образом, матриархат как «государственное устройство» просуществовал до XIII века до нашей эры. Поражение и исчезновение амазонок красноречиво и поучительно: с помощью террористических методов на какое-то время, до какого-то часа можно и продержаться) создать впечатление – ложное впечатление! – силы, но остановить историю невозможно.

О языке их, об их роде-племени нам известно немного. Судя по методу ведения войны они, скорее всего, предки скифов или парфян. Мы можем говорить это смело, ибо опровержений нет. Особенно красивыми они, вероятно, не были, вообще, насколько могу судить по своему опыту, женщина в мундире, с оружием в руках – бог ее знает, право…

Но и безобразными их, пожалуй, не назовешь, во всяком случае, обобщать не стоит. Тесей был разборчивый молодой человек. Однако Ипполиту любил довольно долго. Если, конечно, мерить его, Тесеевой, меркой.

День освобождения

Геракл, верный своему обычаю, разрешил пленным воительницам похоронить подобающим образом своих мертвецов. (Без человеческих жертвоприношений, разумеется.) Покончили с похоронами и греки, принесли жертвы душам своих героев. Потом разделили добычу – лошадей, оружие, женщин, – и примкнувшие к войску иноплеменные воины во главе с царями разбрелись вдоль берега моря по домам. Кое с кем – например, с ликийским царем Гипполохом или с Приамом – Геракл прощался лишь временно, собираясь на обратном пути посетить их города. А греки, еще раз принеся жертвы Зевсу Победоносному, двинулись через труднопроходимый, дикий Кавказ.

В то летнее утро, когда был освобожден Прометей, авангард Гераклова войска и основные его силы, вероятно, давно уже шли и шли через седловину Арарата, когда на место действия прибыл наконец сам Геракл. Было утро, ведь мы знаем: Геракл подстрелил орла в воздухе еще до того, как хищная птица совершила свою ежедневную трапезу.

Прометей, вероятно, видел греков из своей высокогорной тюрьмы. Воины двигались неторопким шагом, как ходят обычно по горным тропам, шагали совсем не по-военному: дело ведь было после победы и дорога все-таки вела домой. Растянувшись длинной вереницей, шли вьючные лошади, ведомые под уздцы, за ними – пешие воины, далее – телеги, колесницы и опять пешие. Прометей, разумеется, видел их, да и не впервые открывалась ему внизу, на перевале, подобная картина; за миллион лет его глаза уже так привыкли к этому зрелищу, что он не обратил на него особенного внимания.

Прометей следил за орлом. С такой примерно мыслью: «Ну, а сегодня что он придумает?» Мы можем сказать это наверное, если вспомним, что орел клевал печень не пропитания ради, а затем, чтобы длилось наказание Прометея. Если на протяжении миллиона лет – ну пусть даже меньше, пусть только тысячи лет, – орел каждый день выклевывает кому-то печень, а она каждый день отрастает снова, то, как бы ни было больно, это в конце концов обращается в рутину, привычку, становится буднями. Чтобы наказание оставалось наказанием, орлу приходилось его как-то варьировать. Не из садизма, просто по долгу службы. Я тоже не хочу прослыть садистом (и на этот раз опять совершенно безвинно), к тому же моя фантазия истощилась бы уже на сотый день, а ведь этих дней минуло – только представим себе! – около трехсот шестидесяти миллионов. Так что оставим это занятие орлу! Уж что-нибудь он, верно, придумывал. И тем вносил, вероятно, хоть какое-то разнообразие в жизнь Прометея на протяжении долгого миллиона лет. А поскольку «разнообразие услаждает», орлу приходилось иногда терзать Прометея как раз однообразием. Одним словом, можно было предположить различные комбинации, и об этом-то раздумывал Прометей, без особого любопытства приняв к сведению шум проходившего внизу войска, злые и веселые человеческие голоса. Он лишь тогда присмотрелся внимательнее, когда там, внизу, одна разукрашенная боевая колесница вдруг остановилась и на ней приподнялся довольно седой уже, но, впрочем, весьма крепко скроенный мужчина. Этот мужчина – то ли заметив сам, то ли по чьей-то подсказке – следил глазами за парящим в вышине орлом. Орел, как известно, был не простой, а Зевсов, предназначенный для особых поручений, и это, конечно, можно было заметить по его внешнему виду, размерам, особой мощи полета. Однако, хотя и Зевсов, он был все-таки орел – неразумная тварь, существо с ограниченными умственными способностями. Он заметил, что за ним наблюдают, но не придал этому никакого значения; случалось такое и прежде, кто знает, может, он даже радовался, что вызывает к себе интерес. По-моему, радовался. Посыльные, секретарши, конюхи исключительных людей, равно как жены их и все прочие, обычно гордятся этой исключительностью больше, чем сами исключительные люди. Отчего же именно орлам исключительных людей не подходить под общее правило? Бывают ведь случаи, когда они могут выступать от лица своих хозяев – вот тут-то, в их отраженном свете, они и сияют куда больше, чем сами хозяева. Итак, орел видел, что простые смертные смотрят на него с земли, и думал о них, а может быть, и делал то, что зачастую думают о простых смертных и делают над простыми смертными такого рода важничающие и купающиеся в отраженном свете персоны. Геракл, однако же, и внимания не обратил, посылает ли птица ему свою визитную карточку и в каком именно виде; его гораздо больше интересовало, что за добычу наметил себе орел, в честь чего кружится там, готовясь ринуться вниз, такая на редкость большая птица? Могло, конечно, ему прийти в голову попросту сбить орла. Но это была разве что мимолетная мысль. Человек, который после стольких трудов спокойно передает царицу амазонок мальчишке Тесею, у которого за спиной каких только подвигов нет, – такой человек уже перевалил через тот возраст и преодолел то душевное состояние, когда на каждом шагу и по любому поводу демонстрируют свою ловкость, верный глаз и твердую руку. Зато добыча орла его весьма интересовала, что верно, то верно.

Не нужно забывать: какие бы запасы ни везли с собой воины, они всюду, где только могли, должны были освежать и пополнять их. Хотя бы из санитарных соображений; не пробавляться же им все время одним только вяленым мясом, сухим молоком да твердыми, как камень, хлебными лепешками! Такова была по тем временам консервная продукция. А так как дичь обходила сторонкой их шумное шествие, то орел, указывающий, где можно было бы поживиться, пришелся очень кстати. Большая птица – крупная дичь!

Так-то и обнаружил Геракл высоко в горах прикованную к скале человеческую фигуру.

Разумеется, он знал, кого видит. Да и кто тут ошибся бы? И вот Геракл, словно уже заранее готовился к этой задаче, лишь на краткий миг призадумался, а потом сделал знак, и Иолай – а может быть, Филоктет – тотчас протянул ему лук и стрелу. Но Геракл покачал кудрявой седеющей головой. «Не эту… из тех, что от Гидры!» – выговорил он сквозь зубы. Ибо смоченные в опасном яде и, конечно, имевшиеся в ограниченном количестве стрелы держали, само собой разумеется, в особом колчане и пользовались ими лишь в самых исключительных случаях. Но для Зевсова орла Геракл, естественно, не пожалел драгоценной стрелы. Мне хотелось бы здесь еще раз подчеркнуть: то был орел, а не гриф! И не только потому, что парящий в вышине гриф не заинтересовал бы мечтавшее о свежей дичи войско. То есть и потому – но не только. Дело в том, что в грифа Геракл не стал бы стрелять! Известно же, что он избрал грифа своей священной птицей. Почему именно это отвратительное голошеее существо? «Потому, – отвечал он обычно, – что гриф не убивает даже мыши!»

Между тем орел уже сложил крылья, чтобы камнем ринуться вниз. Прометей, как изо дня в день, и на этот раз решил, что выдержит муку без стона, но и на этот раз, как изо дня в день, должен был закрыть глаза и стиснуть зубы: ничего не поделаешь, первый миг мучительнее всего!

Однако этот миг все не наступал. «Что он медлит, подлая тварь?!» Прометей открыл глаза. И в самое время – он увидел, как проклятый мучитель, болтаясь, словно тряпка, падает с вышины вниз. Пронзенный насквозь стрелой.

А к началу колонны уже спешил скороход с командою «стой!». И Геракл уже соскочил с колесницы. И не нужно было ни слов, ни долгих объяснений, боевые товарищи стягивались и вскоре окружили своего вождя, а многоопытные приближенные слуги героя, прихватив секиры, начали прорубать дорогу через кустарник, карабкаясь по девственным кручам.

Немало времени прошло, пока они взобрались на скалу; будем считать, что на освобождение Прометея этот день ушел полностью. А уж там, наверху, Геракла ждал в полном смысле слова геркулесов труд: вырвать цепь из скалы, сбить с рук и с ног Прометея толстые стальные оковы.

Приостановимся на мгновение! Такой массы железа наши герои не только никогда не видели, но даже не могли себе представить, не говоря уж о том, что они сразу заметили, какая невероятная разница между известными им железными отливками и нержавеющей сталью Гефеста! Вероятно, они испытывали примерно то же, что и Али-Баба, когда увидел в пещере разбойников переливающиеся всеми цветами радуги, сверкающие тысячью оттенков несметные сокровища. Это высокое потрясение вполне сочеталось с другим, еще столь же свежим: только что они освободили от ужасных мучений всесветно славного бога и тем дали новый поворот известной всему миру драме. (Они должны были думать именно так, ведь кому бы тогда пришло в голову, что последнее действие такой драмы будет попросту утеряно?!) Четверо-шестеро слуг тут же подхватили драгоценную цепь, чтобы отнести ее к телеге с поклажей Геракла: очевидно, что подобный трофей по праву принадлежит вождю. Впрочем, все нимало не сомневались, что Геракл широким жестом вернет свой трофей Прометею. А принимая во внимание цены на железо в те времена, такая цепь могла считаться для начала недурным капитальцем, с которым богу нетрудно будет устроить свою дальнейшую жизнь. (Правда, это уже самый конец бронзового века, но, как ни странно, именно в просвещенном мире железо знали тогда все еще главным образом в виде метеоритного железа и ценили превыше всего. Золотые драгоценности вставляли в железную оправу! То есть, если можно так выразиться, «наносили позолоту» железом!)

Как принял Прометей освобождение? Надо полагать, без видимых эмоций. Это понятно – даже с формальной, так сказать, стороны: кто провел прикованным к скале миллион лет – не будем на этот раз вспоминать об орле, терзающем печень, – тот речей произносить не станет, да, может, и чего-нибудь вроде «спасибо» не выговорит. Самое большее – несколько междометий или стон сорвется с его губ. Он учится дышать, учится свободно двигаться, разминает запястья и лодыжки, и – бог-то он бог, но ведь миллион лет! – первые неуверенные шаги почти наверное не слишком ему удаются (особенно по неровной горной местности!); он падает, а то и теряет сознание, потом в каком-то подобии забытья обнаруживает, что его с двух сторон поддерживают под руки, помогают встать или же – мне это кажется всего вероятнее – несут его на переплетенных руках вниз, сквозь заросли кустарников, миллион раз увядавших и миллион раз распускавшихся на его глазах, таких знакомых и таких недоступных, далеких…

Что же касается вопроса по существу, то освобождение не могло застать Прометея врасплох. Он знал, что так будет, знал: так должно быть. Но уповал не на помощь богов, их он давно уже не принимал в расчет. Надеюсь, мой любезный Читатель позволит мне время от времени ссылаться и на общеизвестные вещи. (Тот, кто хоть сколько-нибудь интересовался моей особой, знает, наверное: с присущим мне болезненным, можно сказать, чувством неполноценности, страстной жаждой учиться, искренним уважением к ближним моим, со всем моим обликом, мягко выражаясь, вечного студента совершенно несовместимо предположение, будто я делаю это, красуясь, как говорится, перед «теми, кто послабее»! Нет, я лишь вспоминаю таким образом когда-то изучавшиеся или откуда-то вычитанные сведения – ради того, чтобы самому достойно выдержать экзамен перед Читателем, и ни в коем случае не затем, чтобы экзаменовать его!) Итак, мне хотелось бы упомянуть здесь тот широкоизвестный факт, что и всемогущество богов – понятие относительное. Даже когда мы имеем в виду абсолютного, единого бога. Обычный пример: и абсолютный единый бог, коль скоро уж он есть, не властен сделать так, чтобы его не было. (А во многих случаях всемогущество бога еще более ограниченно, чем людское. Например, бог никоим образом не может устроить так, чтобы не было того, что было. Мы же, не правда ли, в одном только нынешнем столетии проделывали это неоднократно.) Всемогущество античных богов ограничивала, во-первых, Ананка, Фатум, во-вторых – вето любого из двенадцати главных богов. Действительно, в совете безопасности главных богов не четыре, а все двенадцать членов располагали в пределах относительного всемогущества правом абсолютного вето. Если Зевс, например, однажды повелел – и подчеркнул свое повеление кивком головы, это важно! – чтобы Прометея приковали к скале и орел клевал ему печень, ни один бог, в том числе и сам Зевс, уже не мог бы это отменить. Но вот тут-то и начинается самое интересное: каждый бог имел возможность с помощью какого-нибудь дополнительного решения изменить – и даже самым коренным образом – исполнение первого приказания. Олимп и в этом отношении был живым прообразом Лейк-Саксесс[10]: ведь и здесь исполнение зависит от стран-членов, и мы уже не раз были свидетелями весьма своеобразных модификаций. Таким образом, каждый бог имел право, хотя бы тут же, не сходя с места, прибавить к повелению Зевса что угодно: чтобы Прометея устроили на приятной мягкой скале, приковав легкой, как пух, цепью в несколько километров длиной; чтобы рядом с ним приковали Афродиту; чтобы ему было не больно, а, наоборот, приятно, когда орел станет клевать его печень. Право, лишь богам хватило бы фантазии на все те смягчения и послабления, которые можно было бы внести с помощью дополнений и которых они не внесли. Почему? Это уж их секрет, божественная тайна, и нам не пристало слишком допытываться. Ясно одно: Прометею не приходилось особенно рассчитывать на заступников среди олимпийцев, тем более – даже неловко повторять! – тем более миллион лет спустя. Если б хотели, помогли бы давным-давно. Пусть никто другой, пусть хотя бы божественная чета владык Подземного царства. Но до сих пор Прометею не помогла даже смерть. По воле Зевса он должен был жить, жить, чтобы страдать.

Но уж если он жил, значит – надеялся. И, поскольку на богов надеяться не мог, надеялся на Человека; не надеясь быть прощенным за свое преступление, надеялся на самое преступление. Понимаю, звучит несколько абстрактно. А между тем это общеизвестная истина: для того, кто восстал против определенного строя и потерпел неудачу, существует лишь такая альтернатива: либо строй этот простит его, либо сам рано или поздно будет взорван, то есть сам станет преступным. За миллион-то лет, полагаю, у Прометея нашлось время поразмыслить об этом, продумать все до конца, и не раз. Это ведь только поначалу мысль никак не может вырваться из одного и того же круга, и даже на какое-то время возникает психопатическое состояние, сходное с персеверацией, но за столько-то времени даже у весьма среднего человека после некоторого периода брожения образуется великолепный, выдержанный, хорошо отстоявшийся конденсат. Полностью перебродившая, совершенно зрелая квинтэссенция мысли.

А что же тогда говорить о боге!

Прометей знал, что он дает человеку, вручая ему огонь, а с ним и ремесла. И, не будем наивны, Зевс тоже так или иначе знал, за что он карает Прометея столь жестоко. Теперь, прикованный к скале, Прометей, конечно же, думал – должен был думать, не мог не думать – о том, о чем, вероятно, и не помышлял, совершая свой акт: владея огнем и ремеслами, человек станет подобен богам. Прошу прощения за избитую формулировку! Я трактую ее так: не уподобится им качественно, но станет таким же могущественным. «А если так, пусть прилетает орел, пусть клюет мою печень, – думал Прометей, – долго это не продлится. Огонь уже в руках у людей, и боги не властны тут что-либо изменить. Близится время, когда человек станет могущественным с помощью огня и ремесел, которыми одарил его я, станет могущественным, как боги. И тогда он придет и освободит меня».

Даже мало-мальски логически мыслящий человек в силах проследить до этого момента рассуждения Прометея, а также понять, что за ними не таилось никакой задней мысли, вроде такой, например: «А когда придет время и человек освободит меня, тогда уж я стану его, человека, богом». Будь такое честолюбие свойственно Прометею, он сумел бы настоять хотя бы просто на своем праве первородства, кстати, провозглашаемом и защищаемом Зевсом. Будь такое честолюбие свойственно Прометею, он принял бы участие в восстании против Олимпа. И, между прочим, восстание в этом случае могло бы окончиться совершенно иначе! (Зевс тоже знал это!) Но он не принял в нем участия, напротив, сражался на стороне Зевса, сражался изо всех сил, с полной самоотдачей. И всегда помогал Зевсу добрым советом, какого никто иной не осмелился бы подать Громовержцу, ибо были ему эти советы – например, в некоторых его делишках с женщинами – совсем не по вкусу. Хотя на поверку всякий раз оказывались истинно добрыми советами. (Зевс, разумеется, это ценит, высоко ценит, в принципе даже просит советовать ему, но – не любит.)

Странное это явление. В ком затаенно, по необходимости подспудно, дремлет жажда власти (а таких – подавляющее большинство), тот вообще этому не поверит. А между тем можно привести немало примеров подобного равнодушия к власти, причем со стороны людей, которым достаточно было протянуть руку, чтобы ее получить. Взять хотя бы Исава: продал свое первородство за миску чечевичной похлебки – и даже ухом не повел! (Разве что не понравилась ему при этом – стильно выражаясь – «настырность».) А тот же Геракл!.. Нет, стремление властвовать над людьми не есть отличительная особенность, природное свойство человека. Да и бога, кажется, тоже. Так что стоит над этим поразмыслить.

Итак, Прометей не сомневался, что однажды явится человек, который освободит его. Но не затем, чтобы тут же возвести на вершину власти. Более того, зная Прометеев независимый нрав, мы можем быть уверены, что он не лелеял в груди и жажды мести. Он не собирался мстить Зевсу. Такое намерение в корне противоречило бы внутренней логике этого психологического типа. Иначе он оказался бы ничем не лучше тех буржуа, которые помогали освободить крестьян только для того, чтобы сразу же превратить их в пролетариев. Нет. Прометей был такой освободитель, который и богов не собирался ввергнуть в неволю, и Человека хотел освободить ради самой свободы. Бывают такие.

Впрочем, это может быть доказано также и с помощью филологических методов. Если бы Прометей сделал малейший шаг ради обретения верховной власти и мести Зевсу, тому остался бы след в анналах. Во всяком случае, остался бы след в анналах неграмотных сказителей – в памяти людской, в мифологии. Но такого следа нет, нет даже намека на него. Значит, ничего подобного не было.

Собственно говоря, в дальнейших наших исследованиях мы должны будем держаться именно логической нити, она поможет нам сориентироваться в темном лабиринте незнаемого: что же все-таки могло произойти, чтобы не осталось и следа того, что произошло? Ибо известно: все, что человеческая память сохранила, – это, несомненно, происходившие, безусловно имевшие место события; но, право же, не менее безусловно и несомненно то, чего память не сохранила. Если мы приметили где-то могилу, а над нею совсем неизвестное имя, нам достаточно самого места захоронения и дат, достаточно того, что никто, решительно никто не знает о покоящемся в этой могиле ничего, достойного упоминания, – чтобы мы поняли: вот прах человека, который от рождения до смерти жил, соблюдая законы и обычаи того места, где он жил, и того времени, о котором сообщают даты на могильной плите. Если же вам доводилось когда-либо читать своды законов, затем – приложенные к ним инструкции, далее – горы относящихся к ним указаний, своды всяческих нарушений, обращения властей, правила распорядка в домах и распоряжения управляющих домами, то вы знаете: покойный незнакомец шел путями не более широкими, чем сосед его по кладбищу, о котором вы только что прочитали хоть какие-то слова хулы или похвалы.

Итак, Прометей без особого потрясения принял к сведению: исполнилось. Ощущение, очень для человека естественное и общедоступное, настолько естественное, что и у богов это вряд ли иначе. И общедоступное – хотя правда и то, что большинство из нас испытывает его лишь в минуту смерти, в свой последний сознательный миг. Именно так: не «Хорошо!», не «Плохо!», не «Потрясающе!» либо «Неслыханно!», а просто: «Исполнилось!» Или еще проще: «Ну, вот…»

Теперь, миллион лет спустя, Прометею нужно было привыкать к новым картинам; вернее, что еще труднее, к новому углу зрения на прежде виденные картины, к близко звучащим человеческим голосам и движениям людей вблизи, в новых соотношениях. И не в последнюю очередь – к собственным движениям. Сейчас это целиком поглощало его внимание, к чему все окружающие, и суровые простые воины и рабы, отнеслись с редким тактом и пониманием. Мы ведь прекрасно знаем, если даже не из жизни, то по крайней мере из бесчисленных романов о войне, как трогательно гуманным может быть такое воинство, каким ласковым и миролюбивым, если представляется подходящий случай: и хлеба дадут ребенку, и «Stille Nacht»[11] споют со слезами на глазах и так далее.

Прометея бережно несли на руках, когда же почувствовали по какому-то движению – уже внизу, в долине, – что он пытается встать на ноги, предупредительно поддержали его. Не дожидаясь приказа и не сговариваясь, люди поняли, что надо сделать привал; они окружили многострадального бога, но не тесным кольцом, а на почтительном расстоянии, чтобы ему хватало воздуха, и каждый в любой миг готов был вскочить, помочь, поддержать. Кто-то уже прорубал в кустарнике путь к горной речке. Известно же, что по горным долинам непременно протекают речушки, ну хотя бы ручейки. Известно также, что дороги по этим долинам как ни вьются, но, в общем, следуют за речкой, то и дело ее пересекая. А освобожденному от оков пленнику, естественно, очень нужно было освежиться, попить, совершить омовение и затем отдохнуть.

К этому времени караван прошел уже без малого четыре тысячи километров. То есть провел только на марше около ста дней. Прибавим сюда также привалы, прибавим и дни сражений, и особенно трудные участки пути, и томительные ожидания еще в начале похода, когда идти приходилось по владениям хеттов: бесконечные таможенные досмотры, хлопоты о всякого рода разрешениях (например, заключение ветеринара, что лошади не чесоточные), наконец, просто упрямство какого-нибудь дурака солдафона. Прибавим сюда обязательные дружеские визиты, уже упоминавшиеся дипломатические переговоры, доброхотную помощь Геракла в разрешении разнообразных династических споров на местах, что иногда не обходилось без более или менее серьезных вооруженных стычек и уж вовсе никогда – без богоугодных возлияний и спортивных игрищ. (Однажды и Геракл принял участие в товарищеской встрече по боксу; потом, конечно, он щедро заплатил противнику за выбитые зубы.) Если сложить все, то в одном только этом походе они провели вместе больше года, а ведь для многих воинов, несомненно, это был не первый поход с Гераклом. Так что все необходимое они делали, как говорится, почти машинально, без раздумий и понуканий, те же, кому не нашлось работы, опускались наземь и терпеливо ждали, коротая время в тихой беседе. Когда же они увидели, что Прометей приходит в себя, собственными силами встает на ноги и, хотя от пищи еще отказывается, все-таки выпил уже родниковой водицы и омылся немного, – тогда устроили его на обозной телеге, на мягком ложе из листьев и кое-какой одежды. Геракл сделал знак, передовые отряды тронулись в путь, он тоже взошел на свою боевую колесницу, а кто-то присел на передок телеги, что везла Прометея. Кто-то, разумеется, из самых уважаемых и почтенных – по чьему слову караван сразу же остановился бы в случае беды.

До сих пор воины, можно сказать, и словечком не обменялись с вызволенным ими божеством, во всяком случае никакого настоящего разговора не было. («Вот та-ак!» «Да вы покрепче опирайтесь-то!» «Ну, конечно, вот у этого дерева». «Осторожно, тут корень!» «Теперь-то хорошо, мягко?» Все в таком духе.) Люди знали, нынче большого перехода не будет, нужно только найти удобное место для ночного привала, разбить лагерь, поужинать. Вот тут-то и придет черед для хорошей беседы.

Так кто же сопровождал Прометея, сидя на передке его телеги? С полной определенностью мы знаем только, что это был не Геракл; у него, предводителя, хватало тревог в этом походе по диким краям, по опасным дорогам – а какая дорога была не опасна? Он должен был позаботиться о том, чтобы грандиозное событие не подействовало слишком возбуждающе на воинов, не ослабило их внимание, чтобы все они были настороже, а если что и не так, то чтобы сам-то он, во всяком случае, был на своем месте.

Попробуем же поточнее установить, кто был спутником Прометея. Это нетрудно.

Несомненно, при таком войске имелся врач, может быть даже несколько. И среди них, конечно, был самый главный, выделяющийся своими познаниями или по крайней мере рангом. (Поскольку речь идет не о кадровой армии, и то и другое могло даже совмещаться в одном лице.) Мы знаем четырех знаменитых врачей того времени. Это прежде всего Аполлон, однако в описываемый период он уже не практиковал на Земле. Затем Хирон; он, надо думать, одобрял войну с амазонками, но из-за возраста, а также из-за постоянных осложнений внутриполитического порядка не мог оставить на такой долгий срок своих кентавров. Немногие это знают, но известным врачевателем был и сам Геракл. Он первым стал применять дюжины полторы целебных трав, кое-какие из них и ныне являются важным элементом в фармацевтике. Свои медицинские познания – как утверждают некоторые источники – он получил непосредственно от Аполлона, однако практиковал лишь от случая к случаю; конечно же не он был войсковым врачом. (Скорее всего, диплома у него все-таки не было: не случайно его никогда не упоминают в числе врачей. И еще одно в этой связи. Из восьмидесяти почти сыновей Геракла ни один – насколько мы знаем – не стал врачом. Тогда как оба сына Асклепия – медики; мы встречаем их среди атакующих Трою: один из них терапевт, а другой даже хирург. Как видно, сыну врача и тогда было легче пробиться в медицину. Это также подтверждает, что Геракл занимался врачеванием не постоянно, а чисто любительски.)

Четвертым остается самый знаменитый из всех, тот, для кого врачевание было главным занятием: Асклепий, сын Аполлона.

Кто только не занимался в те времена, причем регулярно, врачеванием! Можно сказать, все цари, все жрецы, все прорицатели, не говоря уж о ведьмах, ворожеях, ядосмесительницах вроде Медеи и о сельских знахарях. Но четверо вышеупомянутых были, во всяком случае, самые известные и самые признанные. Нередко эта четверка – в том числе и Аполлон – проводила консилиум.

Мы знаем, Асклепий был в дружбе с Тесеем. И в очень тесной дружбе. Взять хотя бы то, что лет через семнадцать после войны с амазонками Асклепий, как известно, взялся ради Тесея за весьма и весьма тяжелую и ответственную операцию – воскресил Ипполита. Поплатившись собственной жизнью! Кто, кроме давнишнего и близкого друга семьи, способен оказать такую услугу? Ведь любой другой врач попросту отправил бы Ипполита в Центральную больницу Верховных афинских учреждений. Где в это время находились при последнем издыхании многочисленные представители афинской аристократии. (Я говорю это не ради красного словца! В самом деле, припомним: усиленная подрывная работа Диоскуров, безумие, а потом и самоубийство царицы… Кризисные времена.) Нет, никто не взялся бы воскресить Ипполита. Правда, зато и в беду никто не попал бы!

Итак, нет никаких сомнений в том, что Тесея и Асклепия соединяла самая прочная дружба. Подобные дружбы завязываются в молодые годы. В период войны с амазонками им обоим было лет по тридцать.

Тесей не мог не принять участия в войне с амазонками, это очевидно.

А если так, то участвовал в ней и Асклепий.

Если же участвовал, то, конечно, он, а не кто другой, сидел на передке телеги, на которой везли Прометея.

Итак, будем строго придерживаться научной истины и воспроизведем еще раз все то, что сумели до сих пор с очевидностью установить.

Ясно, что после освобождения Прометей не сказал своим спасителям: «Благодарю вас, господа, а теперь я удаляюсь на Олимп»; если бы он так сказал или сделал, в мифе остался бы какой-то след. Ясно, что Прометей после освобождения не умер, не исчез из жизни (как из людской памяти), ибо в мифе и этому остался бы след. Ясно, что, разбив цепи, Геракл не сказал ему: «Ну-с, милостивый государь, вы свободны, скатертью вам дорожка, делайте, что хотите!» – то есть не покинул его на Кавказе, ибо и этому остался бы след. Единственное, что не могло оставить следа, – это наиболее естественный поступок. А именно: освободив Прометея, Геракл предложил ему сопутствовать каравану. Не пешком, конечно – легко ли шагать по горам, провисев на скале миллион лет! – и не на тряской боевой колеснице, а на специально приспособленной для такого случая спокойной обозной телеге. Да еще с врачом под боком. Скорее всего, Асклепием – не наверняка, но скорее всего.

Конечно же, Прометею было пока не до разговоров. Все окружающее очень его занимало. И в первую очередь Человек. Наконец-то он видит вблизи того, кого помнил совершенно беспомощным и нагим, у кого только и было, что голые руки да небольшой, как мотор у «Заставы»[12], череп; и вот он видит этого Человека во всей его торжествующей красоте и множестве, веселого, энергичного. А как разнообразна его одежда! На некоторых, из-за жары, только набедренная повязка; но и она – это видно при первом же взгляде – сотворена не богом, а выделана самим человеком, из шкуры животных или из растительного волокна, во всяком случае каким-то сложным и целесообразным способом – вымачиванием, валяньем, пряденьем, тканьем, окраской. На одних надет лишь простой хитон с круглым вырезом, у других он красиво подрублен, украшен нарядным поясом. Видел Прометей – в такой колонне их не могло не быть – и телохранителей в полном боевом снаряжении. На головах – шлем с гребешком; на ногах, на руках – защитные пластины; на каждом – толстый кожаный панцирь с металлическими бляшками. Покроем эта кожаная амуниция напоминала католическое облачение для богослужения, но, конечно, была гораздо тяжелее. (Зато и несколько просторнее: эллинский воин мог двигаться даже внутри своего панциря-плаща, уклоняясь от вражеского копья.) И у каждого в руках, на боку, за плечом – самое разнообразное оружие, ловко и разумно выточенное, обструганное, выкованное, все это искусно задумано и искусно выполнено в помощь столь ненадежной мускулатуре человека, рукам-ногам его, вообще физическим его способностям. И еще – лошади. Они были тогда гораздо меньше наших, но все-таки много быстрее, сильнее и выносливее, чем сам человек. Однако же служили ему! А телеги, повозки – да какие разные, как различно украшены!.. Словом, у Прометея разбегались глаза: подумать только, чего достиг человек, его Человек… Много всякой всячины видел бог оттуда, с высоты, но теперь, вблизи, все это выглядело совершенно иначе. Не буду, впрочем, пытаться воссоздать все детали, в конце концов, мы ищем научное решение нашей проблемы и отнюдь не собираемся придумывать еще одну сказку!

Мы должны помнить о том, что существует, так сказать, и субъективное время. Если кого-то подвесили, скажем, на два часа[13], то для подвешенного эти два часа субъективно длиннее обычных двух часов. Если кого-то подвесили на миллион лет, этот миллион лет – во всяком случае, по нашему разумению – субъективно короче. Коль скоро продолжительность наказания не привела к смерти, значит, и в том и в другом случае оно могло длиться, на худой конец, до полного истощения. Верно? Пойдем дальше: подвешенный на два часа солдат – доведенный до полного истощения – при хорошем уходе придет в себя сравнительно быстро, через полчаса-час. Прометею же, проведшему на скале миллион лет, в процентном отношении времени для восстановления сил потребовалось, очевидно, гораздо меньше. Если бы его бессознательное состояние длилось долго – и даже, в процентном отношении, не так уж долго, скажем, несколько лет, ну, десять лет, – об этом из ряда вон выходящем случае мифология так или иначе упомянула бы. А поскольку такого упоминания нет, мы можем не сомневаться, что возвращение Прометея к жизни произошло обычно, без каких-либо осложнений, – совершенно так, как приходит в себя солдат после одно-двухчасового «подвешивания». Более того, поскольку речь идет о боге, мы вправе предположить, что он пришел в себя быстрее, чем подвешенный на один-два часа солдат, простой смертный. И в этом опять-таки нет ничего необыкновенного.

Конечно же, Прометей недолго оставался лежать на движущемся своем ложе. Он приподнялся на локте, огляделся, потом сел, и, кто бы ни был его сопровождающий, теперь они понемногу начали обмениваться кое-какими репликами. Предположительно сопровождающим был Асклепий, и разговор начался с типично докторских вопросов, касавшихся анамнеза и общего самочувствия. Впрочем, кто бы ни сидел на передке телеги, рано или поздно ему пришлось бы ответить на вопрос Прометея, кто же, собственно, был его освободителем, и рассказать, как того требовал обычай, впрочем и поныне оставшийся в силе, какого он роду-племени, кто его отец и мать, что за семья, чем известна. В зависимости от того, насколько интенсивно велась беседа, поведал он, больше или меньше входя в детали, о прежних подвигах Геракла, особое внимание уделив победоносному походу на амазонок, чтобы объяснить, какими такими судьбами занесло их в эти края.

Даже в лесах нынешней Венгрии не так-то легко найти место для привала, а каково же было на Кавказе три тысячи сто девяносто лет назад! Правда, там – не из-за неприветливости лесников и не из-за оберегаемой для высоких гостей дичи, а просто из-за неприветливости и дикости самой природы. Поэтому кое в чем тогда все-таки было легче. Итак, не стоит уточнять, когда именно был разбит лагерь, – это вопрос частный. Во всяком случае, очевидно: когда наконец все расположились, принесли жертвы богам (то есть поужинали) и Прометей, уже полный сил и готовый к разговору, встретился с Гераклом, то к этому времени не только Геракл знал, кого он освободил – он знал это с первой минуты, – но знал и Прометей, кто его освободитель. Теперь, хорошо представляя действующих лиц, мы можем реконструировать этот разговор с более или менее научной достоверностью. Не язык, конечно, тот древне-древнегреческий язык, бывший в употреблении пятью столетиями раньше Гомера, – за это мы не беремся, да и другой кто-либо вряд ли возьмется. Дело даже не в формулах, не в языковых оборотах того времени – это можно было бы попытаться воспроизвести, да только ничего, кроме фальши, все равно бы не получилось. Они ведь говорили не на каком-нибудь архаическом языке, для них это был язык современный. Следовательно, если я хочу быть точным и достоверным, то должен воспроизвести их беседу на нынешнем нашем языке, который три тысячи сто девяносто лет спустя, очевидно, прозвучит столь же архаично. Судя по сохранившимся документам, стиль в XIII столетии до нашей эры был весьма витиеватый, – по крайней мере стиль, каким изъяснялись верхние десять тысяч. «Семь и семь раз припадаю перед тобою на землю – на живот и на спину…» Не пугайтесь, любезный Читатель, это всего-навсего зачин официального письма. Но, впрочем, и потешаться не следует! В самом деле, вспомним: ведь наше «сервус» означает, собственно говоря, «я раб твой», то же значение имеет и «чао». Наше еще столь привычное «милостивая государыня», а тем самым и фамильярный вариант – «милс'дарыня» – означает «королева», «царица». «Нижайшее почтение» и просто «мое почтение» означает именно «нижайшее почтение» и «мое почтение»… Я уж не говорю об океане других наших словечек и выражений, которыми мы, при определенной степени их износа, пользуемся и как-то понимаем, о метафорах и других образных выражениях, которые для нас давным-давно не означают того, что будут означать для какого-нибудь дотошного ученого мужа три тысячи сто девяносто лет спустя. Так что не будем слишком уж высмеивать обороты устной и письменной речи, бытовавшей в XIII столетии до нашей эры, хотя бы и среди верхних десяти тысяч. Лишь постольку поскольку …

Впрочем, Геракл, Тесей и их сотоварищи не принадлежали, в сущности, к этой верхушке. Они были для своей эпохи демократами, весьма образованными людьми, притом воинами. Прометей же был бог, хотя и опальный, хотя и всячески им обязанный. Уже по неопытности своей в мирских делах он должен был перенять тон и стиль, которым изъяснялись его спасители. И который, разумеется, никак не мог быть изысканно вычурным. Потому я, желая быть действительно, а не формально верным описываемой эпохе, должен представить себе современного демократичного и высокообразованного офицера, беседующего с богом, пусть опальным и многим ему, офицеру, обязанным, но все-таки богом. Обоим им есть что сказать друг другу. Памятуя обо всем этом, я и воспроизвел нижеизложенную беседу с максимальным приближением к оригиналу; полагаю, что моя реконструкция способна устоять и под огнем научной критики.

Итак:

– Позвольте мне, сударь, поблагодарить вас, я никогда не забуду того, что вы для меня сделали.

– Ну что вы, право, да тут и говорить не о чем! Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, превосходно. Благодаря вам. Вот уже миллион лет я не чувствовал себя так хорошо.

– Миллион лет? Все же это невероятно!

– Прошу прощения, но невероятным я нахожу другое. То, что именно меня – именно вы, сын Зевса… Не сердитесь, но я все же спрошу вас… вы знали, кто я? Понимали, что делаете? А если так, то превыше моей благодарности может быть лишь изумление.

На это Геракл сказал ему то, что не раз говорил своим друзьям:

– Всеми силами своими и способностями я служу Зевсу. Это значит: служу Идее. Наказание, постигшее вас, было несправедливо. Исправить несправедливость независимо от личности того, кто ее совершил, – долг каждого сторонника Зевса. Только это и пойдет Зевсу на пользу. Ведь что такое идея зевсизма, как не сама истина и справедливость!

На эти слова любой ответил бы не задумываясь, но как раз Прометею сделать это вот так, с ходу, было, как мы понимаем, нелегко.

Наступила долгая пауза. Геракл предложил гостю опуститься на разостланную перед его шатром шкуру. Лагерь расположился на большой высокогорной поляне. Отсюда было далеко видно, и, в случае ночного нападения, вполне хватало места, чтобы развернуться. Это требовалось необходимостью, и так они поступали всегда. Посередине стоял шатер предводителя, окруженный шатрами знати; далее шли палатки воинов попроще; вокруг лагеря, словно крепостная стена, выстраивались колесницы и обозные телеги. Рабы размещались большей частью на земле, под телегами, или на телегах, поверх клади. Там, где между телегами оставался проход, рабы уже складывали костры для ночной стражи. Между тем Геракл заметил, что пауза неловко затянулась, и понял причину этого. Он обежал взглядом подходивших со всех сторон друзей, подумал: «В конце концов, мы все здесь свои» – и решил исправить невольную оплошность, а потому шутливым тоном продолжал:

– Вообще-то, чтобы совсем уж быть точным, я не только сын Зевса, но, по материнской линии, через Персея, еще и праправнук его. Притом дважды! Ведь Зевс соблазнил мою прапрабабушку Данаю, явившись ей в виде золотого дождя. У них родился сын Персей. У Персея был сын Электрион, а дочь Электриона Алкмена, моя матушка, вышла замуж за внука Персея же – Амфитриона. В образе Амфитриона Зевс и соблазнил ее (кстати сказать, собственную правнучку). Словом, сударь мой, скажу откровенно – мы же тут все мужчины, – я и сам не монах, но то, что творит иной раз Зевс…

– Уж мне, сударь, можно про это не рассказывать.

– Выходит, что по отцовской линии я сын Зевса, по материнской же – его праправнук, так что иногда сам не знаю, кто я таков. В самом деле: ежели я сын Зевсу и ему же праправнук, значит, я – это я, а притом еще и собственный прадед. А если с другой стороны посмотреть, так я – это я, и я – собственный правнук.

Тут друзья Геракла стали подталкивать друг друга локтями: «Ну, теперь старик не слезет со своего конька, пока не выговорится!»

– Я уж не говорю про то, – продолжал Геракл, – что еще усложняет все дело: ведь и сама Даная происходит от Зевса. По материнской линии она в пятом поколении восходит к бедняжке Ио, одной из первых возлюбленных Зевса. Той самой, кого Гера превратила в корову и преследовала повсюду. К слову сказать, Ио, одна из правнучек вашей почтенной бабушки Геи, сейчас пребывает на небе. Так что мы с вами, через пень-колоду, а все же родственники. Да еще и так и эдак. Так что считайте нынешнюю историю просто родственной услугой.

Стоявшие вокруг смеялись. Однако Прометей оставался серьезен.

– Прошу вас, – продолжал Геракл, – ничего мне не говорите, божественный гость мой, я же знаю, что вы хотите сказать! Да, я, сын, освободил того, кого осудил мой отец, ну и что же! Ведь будучи сыном Зевса, я через Данаю – оставим уж в стороне Ио! – являюсь самому себе прадедом, ipso facto[14] дедом отца моего Зевса.

Но Прометей никак не желал перевести разговор на шутку; глубоко встревоженный – не за себя, за Геракла, – он возразил:

– Но все же подумайте: освободив меня, вы тем самым выступили против Зевса. Против верховного божества, высшей власти, отца богов. И вы не боитесь, что…

– Еще раз скажу вам, сударь: коль скоро я сам себе прадед, то отец мой, выходит, мне внук, так что, если уж слишком расшумится, я отшлепаю его, постреленка, да и дело с концом!

И он громко расхохотался; однако товарищи его хотя и улыбались из приличия, но уже поглядывали на небо с опаской. Это не ускользнуло от внимания Геракла.

Прометей ничего не сказал, лишь принял к сведению его рассуждения, и они пришлись ему по душе.

– А вы чего так перепугались? – повернулся Геракл к своим соратникам. – Неужто представляете себе Зевса таким мелочным, способным из-за подобных пустяков запустить в нас молнией? А по-моему, лучшие анекдоты про Зевса выдумывает он сам. – Герой опять повернулся к Прометею. – Я его знаю, не со вчерашнего дня служу ему. И, освобождая вас, в его духе действовал, хотя и не по приказу. Посудите сами, приказа отдать он не мог, ведь когда-то – как вы сказали? миллион лет назад? всеблагое небо! – когда-то он кивнул, утверждая ваше наказание. Так что это – вопрос престижа. А для него вопрос престижа есть вопрос власти. И тут уж играть он не может. Не может – ради нас, ради мира, ради самой жизни! Власть Зевса – это мир и справедливое устройство жизни. Вы не знаете людей, не знаете, что здесь было раньше, да и сейчас, вообще, что было бы, если бы не Зевс. И не только на Земле, на Олимпе тоже.

– Знаю. Иначе почему – как вы думаете – встал я на его сторону, против Крона, моего отца, против Атланта, моего брата?

– У него есть концепция и есть сила, чтобы править.

– Есть желание взять на себя бремя правления.

– Он и стратег и тактик хороший. Взять хотя бы эти его любовные истории: ведь каждая только упрочивает его позиции среди людей. И чего Гера на него злится? Ревнует, что ли? Так они давно уж друг к дружке охладели.

– Да и не был никогда их брак браком по любви…

– Ясное дело! Только трюками Афродиты иной раз еще и заманит отца.

– Именно так.

– Я служу Зевсу не потому, что он мой отец. И, уж конечно, не из страха! Я служу ему по убеждению. Я люблю Зевса.

– Я тоже. И он отлично знал это. Потому, мучась родовыми схватками, в самый тяжкий час своей жизни, он позвал меня, и никого другого. Я помог появиться на свет Афине.

– Да, странно все это…

– И тем не менее так было.

– Но ведь тогда… Не сердитесь, что я спрашиваю… Но все-таки – миллион лет!..

– У нас были разногласия относительно Человека.

– Но в чем?

– Он не любил, по крайней мере тогда… то есть не желал Человека.

– Любопытно… И, видите, все же сумел завоевать Человека, сделать своей опорой!

– На то он Зевс!

– Что верно, то верно. На то он Зевс!.. Одним словом, сударь, вы тоже – да еще как! – на себе испытали: служение ему не праздник на лужайке!

– Это даже мягко сказано.

– Обо мне многие рассуждают так: сын Зевса, ого-го!.. Сын Зевса! А скажите, сударь, мне-то чем слаще от этого? И прежде, да и теперь? Не знаю, насколько вам известна моя жизнь. Что получил я от Зевса? Я же не о привилегиях каких-то мечтаю, – и на своих ногах крепко держусь, подпорки мне не нужны. Только бы во зло не оборачивалось отцовство его! А ведь так оно получилось из-за Геры. Еще в колыбели наслала на меня двух змей. Как, мол, это так: она, сестра и супруга Зевса, и вдруг – какая-то смертная, до нее или после нее… Словом, дело известное! И с тех пор все не может успокоиться! Она же навела меня и на прегрешение, которое всю жизнь искупаю. И ведь чем бьет! Тем, что хуже всего. Кто ж не знает, что люди вроде меня по натуре миролюбивы, уравновешенны. Оно и правильно: сколько бед, сколько ужасов способен натворить такой вот бегемот, как я, если он к тому же вспыльчив. А меня, увы – как ни оберегает меня Афина Паллада, которой вы помогли явиться на свет, – Гера покарала приступами ярости, бешенства. Тем и до греха довела, еще в молодые годы дело было, в Фивах. Это единственное мое прегрешение против Зевса. До сих пор искупаю его, потому и в этих краях оказался, – десятое задание выполнял. Осталось еще два. Легким не было ни одно, а уж напоследок Эврисфей наверняка приберег самое трудное. Ведь какой расчет в его игре? Чтобы меня извести… В приступе ярости я убил Ифита. Хотя он один был на моей стороне, когда я соревновался с другими за руку сестры его. Ох, и вредная была семейка… Не хотел я убить его, только стукнул. И – убил. А ведь знал, всегда помнил, что мне стукнуть «просто так» нельзя. Приступ ярости… Поверил он, несчастный, сплетням, в краже меня заподозрил… Хорошо еще, приняли во внимание, что в гневе я был великом, поэтому не за преднамеренное убийство судили, а за нанесение сильных телесных повреждений, которые повлекли за собою смерть. Штраф – одна мина. Заплатить я не мог. Тогда засудили на три года к Омфале. Не знаете ее? Ваше счастье. У нее ткацкие мастерские в Лидии. Я и слугой ее был и наложником. Три года продержала меня в женском платье. Я должен был сидеть у ткацкого станка и распевать вместе с ее рабынями. Взгляните на меня, сударь, взгляните на мои руки и представьте, как это я сижу там, тку и пою! А вы еще про браки мои не знаете… Как-нибудь расскажу. Гера! Вот что получил я от отца своего! Вот мое божественное приданое. Оттого-то теперь, на пороге старости, и злюсь иногда – устал все-таки, да и горя хлебнул немало.

– Это верно, не спорю, – заговорил Тесей. – Знакомо и мне это чувство. Но будь все-таки справедлив к Зевсу! Он хотел не этого, не так задумал все. Он поклялся, что первый, кто родится в тот день от него, будет величайшим царем Эллады. Тебя он имел в виду.

– Имел в виду меня, да позабыл о Данае. То есть о том, что все отпрыски Персея тоже его кровь. Неважно, в каком поколении. А Гера ведьминскими своими ухищрениями задержала роды у моей матери. Зато помогла произвести на свет до времени, семимесячным, Эврисфея. Могущественного теперь, несметно богатого и трусливого царя Эврисфея. Который прячется от меня всякий раз в подвалах своего дворца, со мною же сообщается через подлого прихлебателя своего, отродье Пелопиды…

Прометей усмехнулся:

– Да, старик немного забывчив.

Но тут Иолай встал на защиту Зевса:

– Зевс все же любит тебя, Геракл. Уже одно то, в какую семью он тебя поместил…

С этим и Гераклу пришлось согласиться. Его мать Алкмену Зевс соблазнил в образе ее супруга – иначе это не удалось бы даже ему; проведя же с ней ночь, поклялся никогда больше не иметь дела с земными женщинами, так как лучшей ему все равно не найти. Амфитрион знал, что Геракл не его сын, но и собственного сына не мог бы любить больше, по крайней мере воспитать лучше, чем его. Чуть ли не во младенчестве научил управлять колесницей, бросать в цель копье; нанял ему лучших учителей по астрономии, математике, праву, науке прорицания; Аполлон учил юношу фехтованию, кулачному бою, стрельбе из лука, врачеванию, пению и игре на лютне; Геракл изучал также языки, всемирную литературу и историю, до восемнадцати лет посещал политехнический практикум в образцовом учебном хозяйстве, где познакомился с зоологией и ботаникой. Все это сопровождалось занятиями по философии, освоением и применением Зевсовой идеологии, в коей наставлял Геракла сам Амфитрион, безмерно преданный Зевсу. Лучшего воспитания царственный юноша не мог получить не только в суеверных Фивах, но и в городах Арголиды. Геракл остался в памяти людей как сильнейший человек в мире; те же, кто интересовался им пристальнее, считают его к тому же деятельным, храбрым и добрым человеком. Однако более основательное знакомство с его жизнью показывает: возможно, он и не был так уж невероятно силен, скорее, хорошо натренирован, умен и выдержан; но одно очевидно – это был самый образованный человек своего времени. Обладавший к тому же совершенно исключительным обаянием.

Боже мой, как вспомню только – ведь ему не было еще и двадцати лет, когда одной лишь повадкой своей, лучезарной чистотой и редкой интеллигентностью он так пленил царя Теспий, что последний буквально умолял юношу дать наследников пятидесяти его дочерям. Геракл с присущей ему любезностью согласился провести в Теспиях пятьдесят суток (правда, некоторые источники утверждают, будто все произошло в одну ночь, но это уж, я думаю, глупости – излишества культа Геракла!), и девять месяцев спустя пятьдесят царевен произвели на свет пятьдесят одного младенца: у одной из них родилась двойня.

– Против семьи моей и данного мне воспитания я в самом деле ничего сказать не могу. А все же иной раз, знаете, приходит в голову: не будь я сторонником Зевса, ну, хоть не таким истинным его сторонником, – кем бы я мог стать со своими знаниями и подготовкой! Уж во всяком случае, не слугой Эврисфея! Разве я не прав?

– Конечно, прав, – отозвался Асклепий, – но что же тогда говорить моему отцу?

Да, все они знали: никому из богов не доставалось от Зевса так часто и так несправедливо, как его самому беззаветно преданному сыну..

– Разве он решился бы так поступать с кем-либо другим?

(А ведь самое злое дело бога-отца по отношению к Аполлону было еще впереди – убиение его любимейшего сына Асклепия. И за что? «Еще чего! Они уже и мертвых воскрешают?!» Одним словом – «просто так!» Правда, на этот раз даже слепо повиновавшийся ему Аполлон вышел из себя!)

– Итак, видите сами, господин мой! – повернулся Геракл к Прометею. – Вам незачем за меня бояться, – мол, что еще будет мне за мой проступок? Я и прежде не ходил у небожителей в любимчиках. Ни я, ни мои сотоварищи. Вот вся эта ватага, что вы видите перед собой. Мы могли бы порассказать вам немало всякого… Так что и не о чем тут толковать: освободил я вас – ну, значит, освободил. Да я в глаза бы себе плюнул, если бы не сделал этого. А уж там, понравится это Зевсу, нет ли… Что ж, гневом своим он навредит мне не больше, чем отеческой любовью.

Тут он опять оборотился к тем, кто только что, слыша богохульные слова его, так испуганно поглядывали на небо.

– А вы вот что послушайте! Если бы Зевс пожелал, он сразил бы меня огненной стрелой своей сразу же, как только я выстрелил в его возлюбленную птицу и личного посланца – орла. А вообще-то я рассуждаю так: если Зевсу не нравится то, что я сделал, значит, мы принципиально не понимаем друг друга. А если так – что ж, пусть хоть и убивает. Зачем я и живу, коли так?

– Знаете, господин мой, – опять обратился он к Прометею, – иной раз ведь и не выдержишь, сорвешься, как вот я сейчас. В самом деле! Тот, кто служит Зевсу с оглядкой и деньги ждет за это и все прочее – как, например, Нестор, – тот все получает. Кто одним глазом и врагам Зевсовым подмигивает, как Пелопиды, кто за любую малость большой власти себе просит – тот ее получает. А для самых верных – только работа да терпение. Вот и бывает, взбунтуешься иной раз, хотя в глубине души я все понимаю! Так тому и должно быть.

– Я служу Зевсу, – продолжал он, – умом и сердцем, пока жив, и в этом служении – моя гордость. Я за большее благодарен Зевсу, нежели просто за деньги или власть: я благодарен ему за то, что я таков, каков есть. За спокойную свою совесть. И за то, – с лаской огляделся он вокруг, – что у меня такие друзья.

Это было сказано с такой детской чистотой и истинно мужским достоинством, что Прометей не нашелся, как ответить.

Он-то не верил, что «так и должно быть». И своей спокойной совестью был обязан тому, что спас Человека.

Между тем Геракл достал лютню и настроил ее. Пели все хором, некоторые танцевали. В свете сторожевых огней танец «лабиринт» отбрасывал в ночь фантастические тени.

Время шло, и вскоре Геракл заметил, что воины постарше уже дремлют. Да и бог, должно быть, притомился, даже если не показывал виду. Завтра предстоял трудный день, и хотя двигаться им теперь вниз, но не так-то легко вести телеги и колесницы по горному склону. Геракл скомандовал лагерю «отбой». Прометею предложил разделить шатер с Асклепием. Сам же еще раз проверил дозоры и удалился с Филоктетом на покой.

Так закончился первый день – первый день освобожденного Прометея.

Если же меня спросят, уверен ли я, что именно так протекал первый разговор Прометея и Геракла, отвечу: уверен, что изложил его не «дословно»; возможно, порядок вопросов был другим и были еще вопросы, менее существенные; разговор мог быть длиннее, но мог быть и короче. Однако в том, что он был именно таким по сути, что это альфа и омега его, я уверен. Они не могли не говорить об этом, это были самые главные для обоих вопросы.

И в конце концов, нам достоверно известны ответы, которые они дали на эти главные вопросы собственными жизнями.

Ватага

Прометей, по всей вероятности, крепко спал в ту ночь, в моменты же «парадоксального сна», как выражаются психологи, его посещали волнующие сновидения. И вот опять перед ним, кувыркаясь, падает с высоты в бездну орел: одно крыло неловко прижато к боку, второе, полураскрытое, беспомощное, тряпкой болтается на ветру; когти судорожно сведены, как у всех хищных птиц. Одна за другой пронеслись картины этого необыкновенного дня, в течение которого с ним произошло больше событий, чем за весь предыдущий миллион лет. Наконец он проснулся, и веселый утренний шум лагеря ударил в уши. Кто-то успел уже поохотиться на рассвете: здесь насаживали на вертел «жертвенную» горную козу, там ощипывали подстреленную птицу. Поодаль раб доил ослицу, но особого интереса это не вызывало, тем более что кто-то уже тащил с телеги непочатый бурдюк с вином.

Дорога вела теперь большей частью под уклон. Часто приходилось подвязывать колеса, некоторые телеги ставили на полозья. Ведь место пребывания Прометея, без сомнения, должно было находиться где-то в районе самого высокого кавказского перевала. Восточные сказания в один голос утверждают, что во время Потопа над водою подымалась лишь одна вершина Арарата. Следовательно, прикованный к скале Прометей не пережил бы Потопа и орел не мог бы день за днем исполнять волю Зевса, если бы место, назначенное для казни, надолго скрылось под водой.

Они держали путь к югу, верней, к юго-востоку, потом повернули на запад и двигались дальше по караванной дороге ассирийских торговцев. Путь этот шел вдоль черноморского побережья нынешней Турции. Теперь Геракл и его соратники предпочитали обходить стороной хеттские города, зато охотно сворачивали к любому ахейскому или вообще греческому поселению, где их всегда принимали гостеприимно и дружелюбно.

Итак, после двухдневного перехода они повстречали у подножия Кавказского хребта упоминавшиеся уже коневодческие племена и здесь надолго остановились лагерем. Лошадиный торг не терпит спешки. Геракл затем и избрал неторопливый обходный путь, чтобы собственные их тягловые лошадки немного отдохнули и освежились, то есть стали пригодны для мены. А дальше дело могло сложиться по-разному. Можно было, чин по чину, выменять у местного населения знаменитых их лошадей на своих заезженных, загнанных, дав к ним в придачу бронзовую посуду, полотняные и шерстяные ткани из военных трофеев. И самое для кочевников главное – оружие. А еще можно было просто напасть на них и отобрать лошадей. Мы должны понять дух времени: это отнюдь не считалось действием предосудительным, напротив! И если Гераклово войско не нападало и не грабило, а покупало лошадей, это объяснялось лишь тем, что и кочевникам известен был дух эпохи, а потому табуны свои они держали в хорошо защищенных укрытиях и заключали сделки под бдительной охраной, в подходящих для того, оберегаемых оружием и богами местах.

Едва ли можно было достойнее и удачнее реализовать трофеи, приобретенные в войне с амазонками, чем сделали это воины Геракла. Конечно, лошадей приобрели больше, чем было действительно нужно: дома их можно продать в пятьдесят, в сто раз дороже! Правда, до тех пор реальная их стоимость возрастет намного – тут и падеж, и пошлина, и переправа через Геллеспонт, – но все равно овчинка стоила выделки. Поэтому нет сомнения, что приобрел здесь лошадей даже Пелей, хотя уж кто-кто, а он-то запрягал в свою колесницу двух лучших – «бессмертных»! – коней Эллады.

Не стану расписывать во всех деталях дальнейшие их остановки, приятные или вынужденные привалы. Я только хотел пояснить, что путь наших героев до Трои занял по крайней мере несколько недель, а точнее – добрых два месяца. Таким образом, у Прометея было вдоволь времени, чтобы познакомиться со своими спутниками и разобраться в делах мира.

Воспользуемся случаем и мы.

Моим читателям, наверное, бросилось в глаза, что в ходе реконструированной беседы у костра Геракл, Асклепий и другие высказывались иной раз о небожителях без особенной почтительности. Возможно, кое-кто уже склонен считать эту реконструкцию «атеистической отсебятиной». Другие, может быть, рассуждают так: что же, ведь Прометей – бог, хотя и опальный; Геракл – сын, да к тому же и правнук самого Зевса; Тесей – сын бога Посейдона; Асклепий – Аполлона; хотя о других присутствовавших сведений нет, вполне вероятно, что и они из той же среды. А ведь всем известно, что в кругу семьи даже королям не говорят «ваше величество»; вообще, те, кто приближен к сильным мира сего, частенько тешатся наглой фамильярностью, полагая, что это свидетельствует об их собственной избранности; то же и с небожителями – достаточно вспомнить нынешних наших ризничих и звонарей, которые, прошу прощения, зевают или почесывают зад, а то и плюнуть не постыдятся там, где простой смертный преклоняет колена. Должно быть, и это приходит в голову некоторым моим читателям, но они ошибаются.

Чтобы понять всю ситуацию и убедиться в максимальной достоверности моей реконструкции, стоит поразмыслить о том, что за ватага, пользуясь выражением самого Геракла, сошлась под его началом. Как жили эти люди, и в каком они жили мире?

Пожалуй, можно начать с конца: в каком мире они жили? (Еще раз повторю: мне не хотелось бы – будучи всего лишь прилежным студентом – являться здесь в профессорской мантии. Я только размышляю, делаю выводы и полученные результаты отдаю на суд публики. Иными словами, я не только не поучаю, но сам держу экзамен.)

Удивительный был этот век – тринадцатый век до нашей эры. Ценнейшим ядром известного тогда мира (от Босфора примерно до нынешней Ливии) владели три великие военные державы. Вот уже восемьдесят лет – в почти неизменных границах.

Самая значительная и самая богатая из них – Египет. С трудом верится, сколько всего знал и понимал, сколькими науками и ремеслами владел народ Египта к концу XIX – началу XX династий, иными словами, к концу эпохи Нового Царства. Не только архитектура, скульптура, живопись заслуживают восхищения нынешнего человека, но и – о чем говорят реже – их наука врачевания. Египтяне знали систему кровообращения, проводили сложные операции, в том числе и черепные. Поразительны их успехи в астрономии, геометрии, математике. Они достигли высокого уровня в технике, имели большие достижения как в тяжелой промышленности – доменное, оружейное дело, так и в легкой – горизонтальные ткацкие станки, гончарные изделия со сложным рисунком, предметы из стекла небывалой расцветки. Да вспомним хотя бы созданный ими судоходный канал между Нилом и Красным морем, этот искусственный водный путь, копию которого Лессепс осмелился вновь осуществить лишь три тысячелетия спустя! По уровню производства, техники и производительности труда Египет башней высился над всем тогдашним миром; по пальцам можно было перечесть те продукты и изделия, которые где-то, кому-то удавались лучше, чем в Египте, на его землях и в его мастерских. Так, в описываемое время, но и раньше, в течение многих столетий, по-настоящему добротные корабли строились в финикийских доках; из Финикии же попадали на мировой рынок пурпурные краски самых различных оттенков и тончайшее стекло; поставляли финикийцы также ливанский кедр, драгоценнейший строительный материал, и ливанскую кожу, почитавшуюся в те времена царицей среди кож. Однако не надо забывать, что и Финикия – которая тогда находилась под властью города Сидона – принадлежала к сфере влияния Египта. И платила ему двойную дань. А еще точнее – тройную. Ибо выплачивала ежегодную вассальную дань продуктами сельского хозяйства, металлами, готовой продукцией, платила таможенную пошлину за корабли свои, платила портовые налоги. За это египетская армия и морская полиция брали ее под защиту. Но если какой-нибудь окраинный финикийский город забывал вдруг послать драгоценный дар фараону – хотя и не было на этот счет никаких письменных указаний, – то столь оскорбительное нарушение этикета, даже при отсутствии отягчающих обстоятельств, квалифицировалось как бунт и каралось беспощадно.

Платила дань Египту и сказочно богатая Эфиопия. Данниками Египта были народы Палестины, большая часть сирийцев. Расплачивались сельскохозяйственными продуктами, металлами, драгоценными камнями и, не в последнюю очередь, рабами.

Благодаря этим сверхдоходам средний уровень жизни в Египте был по сравнению с другими странами очень высок. На этот счет мы располагаем обширнейшими источниками – от школьных сочинений, самой скромной, зато и самой рельефной опоры историка, до государственного архива. Рабов мог держать горожанин среднего сословия, мелкий торговец, мелкий ремесленник, государственный и культовый служащий весьма невысоких рангов, то есть те слои населения, которые в любом другом государстве, несомненно, трудились от зари до зари только ради пропитания. Между тем с установлением Великого перемирия цены на рабов и в Египте поднялись крайне высоко. Обогащение средних слоев привело к формированию своего рода «потребительского общества»; потребности, несколько поколений назад характерные только для богатых из богатых, стали теперь массовыми. Обеспечить рабочую силу для удовлетворения этих потребностей – вспомним хотя бы дошедшие до нас в руинах грандиозные строительные сооружения египтян! – было трудно. Не говоря уж о том, что требовалась не просто рабочая сила, а обученная и квалифицированная!

То ли было еще сотню лет назад, когда после очередного военного похода или набега рабов гнали десятками тысяч, поставляли их в храмовые и государственные имения, в бесчисленные мастерские. А ведь еще чуть не столько получали воины, даже рядовые воины, – это была их доля из добычи за храбрость. Но старому миру пришел конец. Затевать грабительские войны против богатых и цивилизованных государств – иначе зачем и нападать! – уже невозможно. При последней попытке Египет и сам едва устоял. В 1312 году до нашей эры под Кадешом из-за серьезного организационного просчета просто случайность избавила самого фараона от хеттского плена. Пожалуй, спасла Египет от поражения только его репутация, только то, что сами победители не верили очевидному – своей победе.

В 1296 году до нашей эры две главные военные супердержавы эпохи заключили первый, насколько нам известно, в мировой истории длительный договор о ненападении, к тому же в общих чертах – на основе действующих и ныне «пяти принципов» мирного сосуществования. «Treuga Dei» – «Божественное перемирие» – было закреплено и браком: Хаттусили III отдал в жены Рамсесу II свою дочь. К слову сказать, договор, главное же, его длительность подкреплялись тем, что хетты и египтяне в равной мере опасались грозного усиления Ассирии.

Не мог Египет вести успешные войны, имеющие целью приобретение рабов, и в Африке: мешали этому, с одной стороны, трудности преодоления пустыни, с другой – партизанская тактика местных народов. Еще недавно мирные племена вдруг вооружились и время от времени находили таких вождей, что отваживались даже совершать набеги против империи. Да, иной раз они «оказывали любезность» Египту – попадали в плен и становились рабами. Так, в уже упоминавшейся битве 1229 года до нашей эры, где участвовал и микенский флот, захвачено было около десяти тысяч рабов. Не богато, что правда, то правда. Да и какие это были рабы! Сопровождавшие войско женщины, дети, ни в чем не знающие толка варвары. В такой войне Египет терял больше, чем приобретал.

И в довершение всего минули те времена, когда рабов поставляли моряки-пунийцы. Повышенный спрос быстро привел к истощению все окрестные медные и оловянные рудники. Теперь сидонцам, предпринимая дальние экспедиции, приходилось выбирать: либо они снабжают рынок металлами – и тогда им следует жить в дружбе с прибрежными народами, а значит, принимать на свои корабли лишь столько рабов, сколько продадут им по сходной цене сами аборигены; либо отправляются на охоту за рабами, но тогда уж нечего и рассчитывать в этих краях еще на какие-нибудь товары, всего же разумнее вообще подольше не показываться там, где однажды удалась такая охота. А поскольку колонии пунийцев раскинулись, можно сказать, по всему Средиземноморью и сохранение их за собой было для Сидона вопросом существования, у пунийцев имелось достаточно причин поддерживать с народами побережья мирные отношения. Итак, финикийцы уже не привозили, или почти не привозили, рабов; зато поставляли иной человеческий материал. Другими словами, в Египте воцарился период «brain drain»[15]. Мне и самому странно употреблять это бытующее сейчас выражение, но древнеегипетского языка я, увы, не знаю, а сущность явления этот термин выражает вполне. Создавая лучшие условия жизни, обеспечивая более высокую оплату, Египет старался переманить к себе каменщиков, плотников, дерево– и металлообработчиков, судостроителей, стеклодувов и солдат, солдат, солдат. Справиться с убийственной нехваткой рабочей силы иным путем они не умели.

Ведь как было до сих пор? Обычно сельские общины, поселки арендаторов, крупные поместья, храмы попросту уведомлялись, когда и сколько воинов они должны выставить. Однако теперь вдруг повсюду выяснилось, что те, кто предназначен к воинской службе, способны принести гораздо больше пользы государству, если оставить их мирно делать свое дело. Даже фараон, желая завоевать на свою сторону какого-нибудь сановника или верховного жреца – а надобность в этом все возрастала, – не мог одарить его больше, чем освободив от повинности выставить столько-то воинов. Все просили об этой милости, решительно все ссылались на «незаменимость» своих людей. В прежние времена фараон мог рассчитывать, во всяком случае, на отряды элиты – боевые колесницы. Это был аристократический род войска, куда знатные юноши являлись с собственными колесницами, лошадьми, слугами; теперь же, когда видов на богатую добычу почти не имелось, и этот род войска претерпел изменения, весьма напоминающие те, что произошли с венгерскими гусарами от начала нашего столетия до второй мировой войны. Поэтому фараон, где только мог, от Испании до Черного моря, набирал чужеземцев: «Одет-обут будешь и сыт всегда будешь, плата хорошая – так что поступай, браток, в солдаты, наша армия – самая могучая, лучше всех вооруженная армия!» Для поддержания внутреннего порядка и теперь уже только оборонительных в основном сражений, рассуждали в Египте, сойдет и армия наемников. У них хоть не будет особых претензий на почести и славу. (А между тем именно в то время фараон и его приближенные раздавали награды направо и налево – даже после проигранной битвы. Да так оно обычно и бывает.) Однако расчеты эти не оправдались. Нищие и совсем необразованные варвары, набранные из дальних захолустий, плохо вживались в цивилизованный мир. Да и нам еще памятно по старым, разумеется, временам, как самодурствовали над городскими штафирками наши смертельно им завидовавшие «фараоны» – выходцы из крестьян! Еще бы. У наемника ничего нет. Только оружие. Зато у этакого прыща есть все. Что же, отнимем! И пусть себе бежит жаловаться. Ведь кого пошлют для разбирательства? Такого же наемника, да еще, может, земляка-соотечественника – во всяком случае, того, кто «дорожит честью оружия», а проще сказать: ненавидит весь этот «цивильный сброд». И понятно, что ненавидит: ему-то никогда не стать богатым и полноправным египтянином!

Итак, между воинами и гражданским населением Египта создалась напряженность. При этом среди пришельцев – и чем дальше, тем больше – попадались люди незаурядные, выделявшиеся своими познаниями, военными заслугами; некоторые из них, обладавшие особой приспособляемостью, становились более египтянами, чем сами египтяне, за что и получали от фараона высокие воинские или административные назначения. Следовательно, назревали противоречия между исконными высшими сословиями – крупными землевладельцами, верховной кастой жрецов, то есть теми, кто использовал государство в своих интересах, – и новой аристократией, которая постепенно становилась действительно реальной силой в руководстве государством. Все это накладывалось к тому же на многовековые противоречия между Севером и Югом из-за религиозных конфликтов, иначе говоря – из-за привилегий. Нелегко было править Египтом!

Кроме того, в обществе исключительно высокого жизненного уровня – тому и ныне нетрудно найти примеры – нередко существует крайняя поляризация. Возьмем прежде всего массы совершенно нищих рабов. Как раз по документам описываемого времени мы впервые узнаем о смутах среди рабов – забастовках, групповых отказах от работы. Затем следуют земледельцы. Расслоение этой группы весьма и весьма сложно, и, если бы не близкие для нас аналогии, я бы сказал: необозримо. В тени колоссальных владений, принадлежавших жрецам, государству и крупным землевладельцам, в Египте жили миллионы арендаторов и владельцев крошечных парцелл; кое-где одна парцелла обрабатывалась даже сообща. Жили эти люди как придется. Если урожай был хорош, выплачивали положенное – пять шестых, а на оставшуюся одну шестую часть кое-как перебивались с семьей до нового урожая; отдавали богу богово, а фараону фараоново да еще умудрялись придержать зерно для будущего посева. Если же, например, стихийное бедствие разрушало плотины и оросительные каналы и власти на несколько недель кряду отрывали земледельцев от собственных участков, так что они не поспевали их обработать; если – как не раз бывало в Египте – капризная погода год за годом губила урожай, губила надежды, что могли они поделать тогда? Вероятно, очень часто и очень многие не платили налогов, не выполняли поставок, иначе вряд ли так суровы были бы назначавшиеся за это наказания. Мы знаем случай, когда исполнительные власти подвесили не уплатившего налоги земледельца вниз головой в собственном его колодце и так утопили. После чего все окрестные земледельцы побросали дома свои и земли и в панике бежали. Куда? В самом деле, куда? В города, конечно. Туда, где под сенью пышных дворцов сбивалась всегда самая беспросветная нищета. Нам немногое известно о восстании Ирсу, знаем только, что было оно жарким и кровопролитным, а также что организовали его, по мнению египтян, буяны и забияки чужеземного происхождения. (Впрочем, чему же тут удивляться: ведь и парижский май 1968 года, по мнению властей, был делом не французских студентов, а «забияк-иностранцев».)

Иначе говоря, огромен был авторитет Египта и огромны его богатства во времена Геракла, однако это был уже больной организм.

Общество потеряло самую элементарную динамику. Тот, кто был беден, оставался бедным. Он мог стать еще беднее, мог даже – в неурожайный год – стать бездомным нищим. И, напротив, в удачный год мог немного подняться, насытиться, приодеться в какое-нибудь тряпье, Но он оставался бедняком. Тот же, кто был богат, мог, неумело хозяйничая, стать чуть-чуть беднее, чем его отец, или, при сноровке и удаче, наживал еще больше добра – но в любом случае он оставался богатым. Средние слои – хотя жили лучше, чем где бы то ни было, – могли иметь двумя рабами больше или меньше, но перескочить через самих себя не могли, ни вверх, ни вниз. Египет был больным организмом. Это было застывшее, утратившее динамику развития и в то же время исполненное внутренних противоречий общество. Так застывает иногда стекло: один щелчок, и оно разлетается в пыль.

Еще тяжелее была больна другая супердержава: военное государство хеттов. В былые времена их цари жестокой рукой сплавили, спаяли и умело организовали свое обширное многоязыкое и разноверное государство. Однако в описываемое нами время, повторяю, от всего этого мощного организма осталась лишь его поистине гротесковая бюрократия. Что же касается авторитета, то вот характерная деталь: дипломатическую переписку с Египтом и иными закордонными странами царь хеттский вел на международном языке того времени – аккадской клинописью; но уже своим малоазийским вассалам, в том числе тамошним ахейским городам и даже Трое, писал на принятом при дворе несийском языке: вассалам положено обучиться языку суверена! Все это так, да только в клинописных посланиях Египту от хеттских царей все чаще фигурирует слово «дай!». «Любезный брат мой и родич, дай благородного металла, дай воинов, дай оружие, дай зерна!»

Да, даже зерна. Хотя у хеттов имелось, по всем признакам, развитое животноводство и поливное земледелие. По какой же причине цари оказались в столь стесненных обстоятельствах?

Земля и стада принадлежали воинам. У каждого воина, в том числе самого рядового, была земля. На это он жил, на это содержал себя и семью во время мира и во время войны. Однако обрабатывали землю рабы, и за животными ухаживали тоже рабы. Хетты презирали труд, даже торговец был в их глазах почти что нечеловек. Слово «мужчина» для них было равнозначно слову «воин».

Все и шло своим чередом, пока велись одна за другой войны, приносившие большие трофеи, а главное – рабов. Но теперь был мир. Великое перемирие с Египтом и его вассалами. Военный «пат» между великими державами. Войнам, конечно, как не быть, – они были, но какие?! Жалкие карательные экспедиции против беспокоящих границы нищих кочевников, против бунтующих бедных вассалов.

Рабов выматывали до последней крайности. Как содержать скот, хетты знали, а вот как «содержать» рабов – нет. Они издавна привыкли: «раздобыть раба – дело нехитрое». На войне – конечно, но теперь?! А тут еще пресловутые «мягкие» законы хеттов. Хаммурапи карал смертью за похищение раба. Хетты – всего лишь штрафом. Но штраф-то мало-помалу оказался чуть ли не ниже рыночной цены раба. Разбогатевшие во время военных походов «вожди» – князьки и царьки – попросту крали рабов у бедноты, выплачивали штраф, если же законный владелец не успокаивался, убивали его и – опять платили штраф. Так началась сильная поляризация и в хеттском обществе. Земли приходили в запустение, бедняки все глубже погружались в бедность – хорошо еще, если не попадали сами в долговое рабство. Богатые же богатели. Становились все богаче. По крайней мере относительно. И все могущественнее.

Только царь был среди них исключением: его достояние таяло, пожираемое административным аппаратом, войском, неизбежными, но бесполезными и ничтожными военными экспедициями.

Если он нуждался в воинах, приходилось наделять их землей, давать рабов – меньше становилось земли и рабов у него самого. Если хотел заполучить воинов по дешевке и освобождал, по древнему хеттскому обычаю, годных и соглашавшихся стать воинами рабов – меньше становилось рабочих рук, невспаханной оставалась земля. (А воин, однажды освобожденный, уже не возвращался из похода к земле. Более того, ему самому причиталась теперь земля и, конечно, рабы – из военной добычи. Только откуда в те времена было взяться добыче?!) Главным источником царского дохода становилась дань от вассалов, от расселившихся по побережью – главным образом греческих – городов, да еще налоги, взимаемые с торговцев. Если удавалось их вытребовать. Вассалы же за это выговаривали себе все больше прав и все меньше ценили ту защиту, которую сулили им львы Хаттусили.

Между тем торговые города предпочитали уже опираться на собственные войска и на соглашения с соседями о взаимной выручке. Обзавелись наемниками и царьки разных городов и племен, они вели друг против друга войны, вступали друг с другом в военные союзы. Очень подозреваю, что бесчисленные налоги и штрафы, которые взимали хеттские местные власти с Гераклова войска, пошли отнюдь не в центральную государственную казну.

Так обстояли дела. Пока хеттское государство, объединяя разнородные силы, могло пускаться в такие войны, которые приносили ему несметное число рабов, царь Хаттусили еще пользовался авторитетом. Но нынче – в пору мирного сосуществования, тянущегося с 1296 года?!

Гераклу все это было хорошо известно, ведь, как мы знаем, он провел три года рабом в Ливии, у владетельной дамы Омфалы.

Убийство Ифита было уголовным преступлением. И хотя несчастный юноша прибыл только затем, чтобы выследить Геракла, подозреваемого в краже, формально он был гостем Геракла. Эклектические крито-микенские законы требуют от преступника весьма скромной очистительной жертвы: одну – самое большее две мины серебра. И вот странный, но проливающий яркий свет на характер нашего героя факт: после стольких подвигов, стольких славных походов у него не было одной-двух мин серебра! Судьям-жрецам ничего не оставалось, как взять его под стражу и продать на три года в рабство. Омфала, судя по всему, была весьма деловая дама: она прикатила на поиски рабыни в Элладу, где этот товар как ни вздорожал, но все еще был дешевле, чем в Малой Азии. (К тому же, сама из греческих переселенцев, она предпочитала держать прислугу, говорящую по-гречески, и вообще была искренне убеждена, что «греки, даже рабы, намного превосходят сообразительностью всех прочих».) Хочу подчеркнуть еще раз: ей нужна была рабыня! В самом деле, не шутки же ради Омфала одела Геракла как женщину! Можно, конечно, и пошутить – обрядить могучего, обросшего щетиной богатыря в женское платье, заставить его неуклюже в нем путаться, – но такая шутка хороша однажды, если же проделывать это три года подряд, то тут уж никакого остроумия нет. А дело в том, что жрецы спешили, хотели поскорее всучить кому-то Геракла. (Наш герой обладал, наверное, отменным аппетитом, и они боялись, что ему перепадет слишком много жертвенных животных. Кормить, однако, приходилось: нельзя ведь было допустить порчи товара!) Итак, Геракла отвели к Омфале. Омфала же была не слепая, она видела, что перед ней не ткачиха, но решила: на вид раб смышленый, как-нибудь выучится, ну, в крайнем случае и другое дело для него найдется. А чтобы не пошла про дом ее дурная слава, велела она переодеть новое свое приобретение в женское платье и предупредила, чтобы среди ткачих в мастерской раб вел себя пристойно.

(Из чего можно сделать вывод, что Омфала, дама весьма состоятельная, давно перешагнула границу первой молодости, да и прежде вряд ли была очень уж соблазнительна. Так что созданные позднее произведения искусства трактуют этот сюжет неправильно в самой основе.)

Во время Великого перемирия, длившегося круглым счетом сто лет, наиболее динамическую картину после упадка Митанни являла собою вновь становившаяся мощной державой Ассирия. Великий ее властитель с почти непроизносимым именем – Тукултининурта – несколько раз успешно водил свои войска на покорный Египту Вавилон, захватил сокровища, рабов и даже одну из главных святынь. Однако в описываемое нами время ассирийские князьки – при поддержке вавилонян, больших мастеров интриги, – устроили заговор и прикончили Тукултининурту, а вместе с ним и централизованную диктатуру. Теперь страну выматывали экономические неурядицы. Былое богатство давала Ассирии торговля с внешним миром; однако в это время ассирийцам нигде не удавалось основывать колонии. Что это было со стороны великих соседей – «запрет иммиграции», «бойкот»? Во всяком случае, ассирийцев боялись. И ассирийцы, за неимением лучшего, занялись земледелием. Вот только очень уж мало было у них рабов! Но для того, чтобы затевать грабительские войны с могущественными сопредельниками – особенно теперь, после убийства Тукултининурты, – сил не было. Тогда, не имея возможности раздобыть рабов извне, они создали сословие рабов у себя. Строго говоря, по самому духу патриархального ассирийского правопорядка все члены семьи являются, по существу, рабами главы семьи – даже если речь идет о незаконной жене или о приемных, неродных детях. Поэтому в Ассирии усыновляли всех подряд: человек впал в нищету – его усыновляли; запутался в долгах – усыновляли; пахарь в неурожайный год взял ссуду под невероятные, ростовщические проценты, которых, разумеется, выплатить не мог, – усыновляли. Словом, гипертрофированное семейственное чувство привело к такому массовому усыновлению, что, если бы социальная политика Ассирии знала хоть мизерную надбавку на семью, государство осталось бы голым. А перешло бы все в карман только самых богатых. Иными словами, и здесь чрезвычайно быстро шла социальная поляризация: с одной стороны, беднота превращалась в рабов, с другой – наиболее могущественные стремительно обогащались. А тут еще недостаток рабочей силы, пополнить которую из внешних источников ассирийцы не могли: сравнительно бедной стране рассчитывать на brain drain не приходилось. Что же до недавно созданной и похваляющейся несколькими победами армии, то в конечном счете она сильна была только разглагольствованиями да угрозами: кичилась и точила зубы на всех и вся, твердила, что хетты вконец разложились, изнежились, что Египет всего-навсего папирусный лев, однако выступить активно не могла и она. Так что – хотя ассирийцев побаивались – подлинного международного авторитета у них не было. (Настолько, что побитый ими же правитель Вавилона, вассал египетский, выражал Египту дипломатическим путем протест за то, что фараон в некоем послании приветствовал ассирийского царя обычным среди равных обращением «брат». А между тем «владыки ассирийские были с незапамятных времен данниками вавилонских царей». Так пенял фараону один из последних касситских царей Вавилона, в то время как себя самого именовал вовсе не «братом», а всего лишь «рабом великого фараона» и сообщал в том же послании, что четырнадцатикратно припадает к стопам фараоновым, причем семь раз падает на живот и еще семь – на спину. Вот он, язык дипломатии!.. Ибо Вавилон, переживая период упадка, особенно гордится своим прошлым, традиционным своим культурным превосходством и всем тем, что сделали вавилоняне во имя прогресса. Какой уж тут «брат» – царь ассирийский!)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду граф Михай Каройи (1875–1955), в октябре 1918 года возглавивший правительство буржуазной республики и первым осуществивший в своем имении в Калкаполне подготовленную его правительством земельную реформу. – Здесь и далее примечания переводчиков.

Вернуться

2

Санто Ковач Янош (1852–1908) – видный деятель аграрно-социалистического движения в Венгрии.

Вернуться

3

Селение на территории Венгрии.

Вернуться

4

Тар, Лёринц – придворный венгерского короля Жигмонда, прославившийся многочисленными путешествиями, в том числе и в Ирландию (1411), где, как гласит легенда, спустившись в пещеру святого Патрика, побывал и в аду.

Вернуться

5

Так шутливо именуют обнаруженный под Вертешсёллёшем скелет древнего человека.

Вернуться

6

«Верую, ибо объяснения не имеет» (лат.).

Вернуться

7

«Аккредитив» (англ.).

Вернуться

8

Популярное в Венгрии наименование междуречья Днепра и нижнего Дуная.

Вернуться

9

Речь идет о Гезе II, короле династии Арпадов (1129–1162), искавшем защиты от посягательств императоров австрийского и византийского в сближении с папой римским.

Вернуться

10

Пригород Нью-Йорка, в котором одно время размещались различные учреждения ООН.

Вернуться

11

«Тихая ночь» (нем.) – рождественская песня.

Вернуться

12

Югославская марка малолитражного автомобиля.

Вернуться

13

Подвешивание на руках было узаконенным в старой венгерской армии наказанием.

Вернуться

14

Тем самым (лат.).

Вернуться

15

«Перекачка мозгов» (англ.).

Вернуться