# Вечерня

Эд Макбейн

Анне Эдвард и Стиву Ситрону

Город на этих страницах – вымышленный. Все персонажи и места действия – выдуманы. Лишь порядок действий полиции основан на установленной методике расследований.

## Глава 1

Для него уже стало привычкой размышлять над мировыми проблемами во время вечерней службы, заученно произнося литанию; молитвы шли каким-то заунывным контрапунктом к его неслышным мыслям.

Священник.

В такие минуты он думал о себе как о Священнике. С большой буквы. Священник. Как бы отстраняясь таким образом от самого себя, он обращался к себе в третьем лице, так, словно это был не совсем он...

...действующее лицо в романе или, может быть, в фильме...

...кто-то вне его физической оболочки, кто-то возвышенный и далекий был предметом его мыслей, и к нему он обращался с почтением только как к священнику. И так размышляя о себе, разбирая проблемы священника, как чьи-то чужие, отец Майкл мог...

Потому что, видите ли...

Да, это был он, отец Майкл, который мог находить отдохновение в вечерних молитвах, который мог служить вечерню себе в утешение, пока в маленьком вымощенном садике за церковью удлинялись тени. Но в то же время это был священник, которому предстояло справиться со всеми тревогами, обрушившимися на него с середины марта, и их было столько, что совладать с ними простому патеру оказалось не под силу, – это было богохульство.

Вечерня была шестым из семи канонических часов.

В семинарии он заучил порядок молитв с помощью чуть рифмованной бессмыслицы:

Заутреня – утренняя молитва,

В шесть – вторая заутреня.

Терция – через три часа.

В полдень – служба шестого часа.

Ноны читаются в три пополудни,

Через девять часов после восхода солнца.

Вечерня – вечерняя молитва.

Когда кончается день,

Произносится Повечерня,

И тогда в постель.

Патеру было тридцать два года.

Казалось, сто лет прошло с той доброй, безмятежной поры, когда он учился в семинарии.

Боже, помоги мне, Господи, поспеши мне на помощь! Слава Господу!

Часослов был так же неукоснителен и сложен, как расписание космических запусков. Ведь были не только дневные молитвы для семи различных канонических часов, особые молитвы читались на Пришествие и Рождество, в канун Святой недели и после нее, накануне и после Вознесения. А сколько еще больших праздников: и Троицын день, и Тело Христово, и Святое Сердце, и Царь Христос, не говоря уже о Псалтыре Четырех недель – точно как космические запуски. Отклонишься на миллисекунду и промахнешься. Священник задумывался, не является ли такое сравнение богохульством, но слышал свой голос, шепчущий молитву в непотревоженную тишину.

Мозг его беспрестанно работал. Он искал решения там, где их, казалось, и быть не должно. Его голос заученно произносил слова молитвы, а мысли метались в беспорядке... если в только был выход... зловещий план... если в только можно было вернуться, например, к Душам Святых, например, к двадцать первому дню января, скажем, к Святому дню Святой Агнессы, девственницы и мученицы, и найти там утреннюю молитву... Мой Бог Иисус Христос обручился со мной своим кольцом; он короновал меня как невесту... а потом толкования Псалмов и песни из Воскресенья, Неделя 1-я, стр. 556, все так просто... О Боже, ты Бог мой, к тебе стремлюсь я... но нет, не было того ужасного плана, ты воспринимал свои проблемы так, как и следовало, ты старался решить их, как если бы перешагивал через камни, уложенные более века назад в древней части города, давно превратившейся в руины...

...полные ненависти угрозы в доме священника...

...это шантаж, шантаж...

...тяжелые удары в двери центрального портала...

...чернокожий мальчик, бегущий к церкви как к убежищу, эй, человек, помоги мне, они хотят убить меня!

Кровь, стекающая с его лица.

...превратившейся в развалины, все в руинах.

Надписи на массивных стенах церкви, варвары на малорослых конях, штурмующие двери. Прошло почти шесть недель после тех событий – сегодня 24 мая, день Вознесения – все это время, почти шесть недель, он стоял на коленях...

Я пришел от отца и пришел в этот мир; сейчас я покидаю мир, чтобы вернуться к отцу моему, аллилуйя!

В вечернем воздухе стоял сладкий запах роз.

Розы были его наслаждением и его слабостью, он ухаживал за ними, как и за Божьей паствой.

В этом вечере таился какой-то покой и безмолвие. Да, четверг. Название-то какое. Что-то в самом названии – четверг – сумеречное и такое же мягкое и вкрадчивое, как солнечный закат. Четверг...

Бог велик в своем милосердии; потому что велика любовь его к нам...

...Я скажу, я все скажу...

Кровь мальчика, капающая на мраморный пол перед алтарем.

Злобные крики, раздающиеся внутри церкви.

Все еще на коленях.

...Его покровительством спасены вы будете. С Христосом и во Христе Он вознес нас и уготовил место на небесах.

За высокими каменными стенами сада священник видел закопченные верхние этажи зданий на противоположной стороне улицы, за ними – освещенное заходящим солнцем небо. Воздух напоен неодолимым ароматом роз. Священник прошел мимо клена, посаженного в самом центре сада, каменная скамейка окружала клен, и тут он ощутил внезапный прилив любви... к розам, к славному закату, к всесильным словам, что безмолвно парили в его молитвах. Отче наш, возрадуй вознесением Сына Твоего Христа, позволь нам последовать за Ним в новое мироздание, ибо вознесение Его – наша слава и надежда наша. Мы просим...

...вдруг он заметил, что ворота в стене растворены. Настежь.

Садившееся солнце освещало их так, что они отбрасывали длинную, изогнутую тень, достигавшую самого клена.

Он подумал...

Или наверняка Марта сделала бы...

Он быстро пошел к воротам, выкрашенным в ядовито-зеленый цвет его давным-давно умершим, лишенным всякого вкуса предшественником, с еще свежим красным рисунком на той стороне, что выходила на улицу. Ворота были деревянными в четыре дюйма толщиной и в верхней части возвышались над каменными стенами на добрый фут – архитектурный штрих, резавший глаз педантичному священнику. Узкий золотой лучик солнца на земле становился все уже, пока священник закрывал створку ворот, подвешенных на петлях из ковкой мягкой стали... все уже... уже... и вот он совсем исчез.

Аллилуйя, давайте восславим Христа, возносящегося на небеса, аллилуйя!

Запор на воротах был совершенно новым.

Он задвинул засов. Послышался надежный, успокаивающий стук.

Слава Царю царей, восхвалим Господа, аллилуйя!

Опустив голову, он повернулся и пошел назад к церкви, миновал тенистый клен, когда нож...

Вначале он почувствовал лишь обжигающую боль.

До второго жестокого удара не осознавал...

И лишь тут понял, что его убили...

Повернулся...

Начал поворачиваться...

И почувствовал, что нож вновь вошел в него, на этот раз ниже, в поясницу...

О Боже...

И в диком бешенстве снова, снова, снова...

О Иисусе, о Иисусе...

И кромешная тьма затопила сад.

* * *

Не было дня, когда бы Уиллис не опасался, что кто-то вот-вот пронюхает про нее. Сдаваемая внаем квартира находилась на двенадцатом этаже отремонтированного дома, который вполне может сойти за кооперативный. Тут невероятно много незнакомых людей, и все они опасны. Ведь незнакомцы задают вопросы. А чем вы занимаетесь, мистер Уиллис? А вы, мисс Холлис? Уиллис и Холлис, звучит как название юридической конторы. Или, может быть, танцевальной группы. А теперь, леди и джентльмены, мы представляем вам недавно вернувшихся из поездки по блистательным столицам Европы... Уиллис... и Холлис!

Вопросы о нем самом его просто бесили; интересно, почему в Америке каждый считает своим долгом быть в курсе того, чем в этой Америке занимаются другие. Иногда он порывался сказать, что продает крэк невинным школьникам. Хотелось бы знать, что бы ему на это ответили. Сказать им, что ты – полицейский, так у них глаза на лоб полезут. О, неужели? Хватит болтать чепуху и скажи нам, чем ты на самом деле занят. Правда, клянусь Богом, я – полицейский, детектив третьего класса Харольд О. Уиллис, это я, клянусь. Посмотри на себя. Думаю, для полицейского ты ростом не вышел, даже для детектива, к тому же это исключено с твоей-то черной курчавой шевелюрой и влажными карими глазами... ну-ка, покажи свой жетон! Им тоже покажи. Ого! Никогда раньше не встречал живого полицейского детектива; ты в самом деле работаешь в одном из этих ужасных полицейских участков, о которых мы столько читали? А у тебя есть пистолет? Ты кого-нибудь убил? Вопросы, вопросы... Надоедливые, но не опасные.

А Мэрилин они задавали опасные вопросы.

Потому что ей слишком много приходилось скрывать.

О нет, не то, что они жили вместе, слава Богу, уже девяностые годы, парень, никто уже и не думает о таких вещах. Вы поженились, это был ваш выбор, а не захотели, то просто живете вместе. Даже заимели детей, если сумели, в общем, живете, как хотите, это же девяностые. А возможно... в такой атмосфере дозволенности... вы могли бы даже... ну, может быть... но это весьма невероятно. А впрочем, кто, черт побери, это знает? Может, они и смогли бы в конце концов выйти и прямо сказать: «Смотрите, люди, Мэрилин – бывшая проститутка!»

И опять вздернутые брови.

Правда? Хватит болтать! Скажи лучше, чем она занимается на самом деле.

Нет, она действительно этим и занималась, клянусь Господом, она была проституткой. Она промышляла этим в Хьюстоне год или около этого, а кончила тем, что очутилась в тюрьме Мехико по обвинению в употреблении наркотиков, потом снова вернулась к своей профессии в Буэнос-Айресе, где пять лет кочевала по улицам. Вот так. Этим она и занималась.

Но кто же этому поверит?

Конечно, когда вы смотрите на Мэрилин, вы видите женщину, которой в августе исполнится лишь двадцать шесть, видите стройную, высокую, длинноволосую блондинку с васильковыми глазами, у которой безупречный молочно-матовый цвет лица, и вы думаете: «Нет, это не проститутка!» На месте проститутки вы бы не выжили. Вы бы не перенесли шесть лет слежки, не говоря уже о мексиканской чертовой дыре, – и после этого выглядеть так, как она! А иначе вы были бы Мэрилин. И тогда в смогли. Мэрилин выжила.

К тому же она еще и убийца.

Вот какое дело!

Вы открываете консервным ножом[1] банку с горошком, и все расплескивается наружу.

Коктейль проходил на двенадцатом этаже в угловой квартире, которую домовладелица именовала пентхаусом[2], хотя, по мнению Уиллиса, она не выглядела такой уж роскошной, чтоб именоваться столь значительно. Он весь день провел в суде и пришел сюда вопреки здравому смыслу, откликнувшись на приглашение Боба О'Брайена, который пообещал добрую выпивку и закуски навалом, а кроме того, никому из гостей не грозило быть подстреленным – считайте, что вам чертовски повезло, если вы знакомы с таким полицейским, как О'Брайен.

Он позвонил Мэрилин, чтоб сказать ей, что Мэйзи – подружка О'Брайена (как оказалось, ее имя неплохо соответствовало ее внешности[3]) тоже придет, и можно было вчетвером где-нибудь поужинать, на что Мэрилин ответила: «Конечно! Почему бы и нет?» Вот так они и попали сюда под вечер, после захода солнца. А теперь слушали домовладелицу, водившую их по обновленным апартаментам и видевшую в О'Брайене возможного клиента; Уиллис только сегодня узнал, что Боб собирается жениться на Мэйзи в совсем не отдаленном будущем. Кучу счастья тебе, приятель!

А вот Мэйзи можно было принять за девицу легкого поведения.

Хотя она и не была ею. Она служила клерком в офисе окружного прокурора.

Сегодня на ней был пушистый розовый свитер с опрометчиво большим вырезом на груди, узкая черная юбка, которая так блестела, словно была покрыта тонкой нефтяной пленкой, и черные лакированные туфли на высоких каблуках с завязками на лодыжках – точь-в-точь настоящая шлюха, если не обращать внимания на тонкий девичий голосок и на то, что она без умолку болтала про среднюю школу при монастыре Матери Марии Магдалины или что-то в этом роде в Калмз-Пойнте.

Хозяйка дома рассказывала Уиллису, что пентхаус – тот самый, в котором они сейчас находились, сдается по договорной цене всего лишь за 3,50 при твердых 8,25 процентах закладных без чаевых и гонораров посредникам. Уиллиса так и подмывало выпалить ей, что он живет в загородном доме, который обошелся Мэрилин в семьсот пятьдесят тысяч долларов. Интересно, жили ли когда-нибудь бывшие проститутки в таких роскошных домах?

Мэйзи в это время своим писклявым голоском рассказывала кому-то, как монашка по имени сестра Летисия била ее линейкой по рукам.

У О'Брайена был такой вид, будто с минуты на минуту ему придет конец.

Мэрилин громко удивлялась, как в наше время можно предлагать такие низкие закладные.

Хозяйка дома объяснила, что спонсором является банк в Миннесоте, но Уиллису это совершенно ни о чем не говорило.

Потом она спросила:

– А чем вы занимаетесь, миссис Уиллис?

– Холлис, – поправила ее Мэрилин.

– Я полагала... – Хозяйка повернулась к Уиллису. – Разве вы не говорили, что ваша фамилия – Уиллис?

– Да, но моя – Холлис, – ответила Мэрилин. – Мы не женаты.

– О!

– Хотя наши имена созвучны, – пришел на помощь Уиллис.

– И вы тоже работаете в полиции, мисс Холлис?

– Нет, я – студентка, – ответила Мэрилин.

И это было чистейшей правдой.

– Я прервала учебу, – добавила она.

И совсем не преувеличила.

– А что вы изучаете?

Широкая улыбка, неподдельный интерес: еще бы, перед ней потенциальные покупатели!

– Ну, со временем собираюсь стать социальным работником, – сказала Мэрилин, – а сейчас готовлюсь получить степень бакалавра.

И вновь это было правдой.

– А я хотела стать доктором, – сказала леди и взглянула на Уиллиса. – Но вместо этого вышла замуж, – добавила она, как будто осуждая его за свою неудачу.

Уиллис виновато улыбнулся. Потом повернулся к О'Брайену и сказал:

– Боб, если ты собираешься задержаться здесь, тогда мы с Мэрилин, пожалуй, пойдем, о'кей?

О'Брайен, похоже, вовсю наслаждался теплым белым вином и холодным канапе.

– До завтра, – ответил он.

– Рада была с вами познакомиться, Мэрилин, – сказала Мэйзи.

* * *

В церковном саду было полно людей: два работника «Скорой помощи», три техника из мобильной криминальной группы, помощник медицинского эксперта, два детектива из отдела убийств, женщина из фотослужбы и одетый в форму заместитель инспектора из управления.

Заместитель инспектора находился здесь по той причине, что по составу полиция в этом городе была преимущественно ирландско-католической, а жертвой оказался священник.

Детектив Стивен Луис Карелла смотрел на собравшихся здесь офицеров сил охраны правопорядка и пытался вспомнить, когда же в последний раз он был в церкви. На свадьбе сестры, кажется, так? Сейчас он вновь в церкви. Но не для молитвы. Даже, строго говоря, еще не в церкви, хотя дом священника соединялся с церковью коридором, облицованным деревянными панелями, который вел в ризницу, а потом в само старое каменное здание.

Он смотрел сквозь открытую дверь дома священника в сад, где в средневековом великолепии цвели розы. Какая ночь! На мощеной дорожке сада лежал священник, одетый, Как для похорон, в черное, приличествующее его профессии, изуродованный многочисленными следами ударов и глубокими ранами, которые соперничали с розами, растущими под старыми каменными стенами. Лоб Кареллы прорезала хмурая складка. «Так закончить! – подумал он. – Как булыжник! В такую ночь!» Он продолжал смотреть в сад, где вокруг тела суетилась встревоженная толпа в костюмах и в полицейских мундирах.

Карелла производил впечатление – даже стоя неподвижно, засунув руки в карманы, – тренированного атлета, высокое, гибкое тело которого может изящно и без усилий вынести любые нагрузки. Но внешность обманчива. Все забывают, что средний возраст – это тридцать с небольшим. Спросите-ка мужчину, которому минуло тридцать пять, относит ли он себя к людям среднего возраста, и он ухмыльнется: «Не смешите!» Но потом вытащите своего десятилетнего сынишку из гаража и попробуйте сыграть с ним в баскетбол.

Внутреннее страдание было написано на лице Кареллы; возможно, оттого что мучительно болела голова, а может, ему, как всегда, душу терзало зрелище, оставшееся после столь жестокого насилия. Казалось, от боли его глаза еще больше сузились, придав ему преувеличенно восточный вид. Даже перевернув групповую фотографию вверх ногами, вы все равно отыщете на ней Кареллу по его глазам-щелочкам – так не похож он ни на кого другого на фотографии.

– Стив?

От неожиданности Карелла вздрогнул.

Коттон Хейз вел к нему экономку.

Ее звали Марта Хеннесси, и заболела она не пять минут назад. Ее, так сказать, вырвало. Поэтому Карелла попросил фельдшера «скорой помощи» вывести ее на улицу и выяснить, чем ей можно помочь. И вот она вернулась, в доме стоит запах рвоты, перебивая аромат роз, вплывающий в окна. Похоже, она уже пришла в себя. Немного бледна, но Карелла догадался, что это ее естественный цвет лица. Огненно-рыжие волосы, белая кожа – тот тип женщины, которая заставит рака на солнце покраснеть. Зеленые глаза. В ней уместилось все графство Роскомон! Пятьдесят пять лет или что-то около этого, одета в простое синее платье, на ногах ботинки на очень низком каблуке. Раньше она уже рассказала, что обнаружила отца Майкла в саду, когда вышла позвать его на ужин. Это случилось чуть позже семи часов, минут за пятнадцать до того, как ее начало тошнить. А сейчас было семь сорок; полицейские находились здесь уже десять минут.

– Я отправил одного из полицейских за кофе, – доложил Хейз. – Миссис Хеннесси сказала, что выпила бы кофе.

– Верно, – согласилась она, – я спросила мистера Хейза, можно ли сварить кофе. У нас отличная плита...

– Весьма сожалею, – сказал Карелла, – но там будут работать техники.

– И мистер Хейз ответил мне то же. Но я не понимаю, почему я не могу приготовить себе кофе. Не понимаю, почему надо кого-то посылать за ним.

Хейз пристально посмотрел на миссис Хеннесси.

Он уже дважды объяснял ей, что все это место сейчас является местом преступления. Что убийца мог до своего злодеяния побывать в церкви или в доме священника. Что убийца мог заглянуть даже в маленькую канцелярию священника, ту, где один из ящиков стола был выдвинут, а бумаги, по-видимому, из этого же ящика были разбросаны по полу. И теперь эта женщина уже в третий раз спрашивает, почему ей нельзя входить в кухню священника – туда, где среди прочей утвари было много огромных ножей. Он был уверен, что объяснил вполне доступно, почему ей не разрешается пользоваться кухней или чем угодно на кухне. Почему же она не хочет его понять?

Хейз, этот крепко сбитый мужчина в шесть футов и два дюйма ростом, сто девяносто фунтов весом, перед которым Хеннесси выглядела сущим карликом, пребывал в полной растерянности, пытаясь придумать, как бы еще проще ей объяснить, почему они не хотят, чтобы она заходила на кухню. На левом виске у него белела неправильной формы полоска седых волос – память о напряженных годах, когда он занимался расследованием краж со взломом. Она придавала ему устрашающий, как у невесты Франкенштейна, вид, а в сочетании с оцепенением на его лице могло показаться, что он через несколько секунд задушит маленькую экономку – предположение, весьма далекое от истины. Бок о бок стояли двое рыжеголовых: один огромного роста и грозной наружности, вторая – хрупкая и сбитая с толку – пылающий факел и яркий уголек.

Карелла перевел взгляд с одного на другую, не зная, что Хейз уже два раза втолковывал ей, почему закрыта кухня; он недоумевал, видя, как пристально Хейз смотрит на экономку. Он начал испытывать некоторую неловкость оттого, что не понимал, что же к черту тут происходит. Снаружи, в саду, на забрызганных кровью камнях, лежал священник, и кровь еще сочилась из рваных ран в спине. И была такая восхитительная ночь!

Наконец махнув рукой на эту проклятую кухню, Хейз сказал:

– Когда вы в последний раз видели отца Берни живым?

– Отца Майкла, – поправила она.

– Ладно, его зовут Майкл Берни, не так ли? – спросил Хейз.

– Да, – ответила миссис Хеннесси, – но священника могут звать... ну, например, отец О'Нейл, как все звали местного патера. Его имя было Ральф О'Нейл, но все звали его отец О'Нейл. Хотя имя отца Майкла – Майкл Берни, все зовут его отец Майкл. Тут какая-то тайна.

– Да, тут огромная тайна, – согласился Хейз.

– Так когда вы в последний раз видели его живым? – мягко спросил Карелла. – Отца Майкла, – уточнил он.

«Не торопясь и спокойно, – внушал он сам себе. – Если она и вправду глупа, злость ни в коей мере не поможет ни ей, ни делу. Если она испугана, надо помочь ей взять себя в руки. Ведь в саду лежит убитый».

– Когда вы в последний раз видели его живым? – подбодрил он. – Время. Который был час?

– Чуть после семи, – сказала она. – Когда я пришла позвать его на ужин.

– Но к тому времени он уже был мертв, разве вы не это говорили?

– Да, Боже милосердный! – подтвердила она и поспешно перекрестилась.

– Когда в последний раз вы видели его живым? До этого.

– Когда уходила Крисси, – сказала она.

– Крисси?

– Да.

– Кто такая Крисси?

– Его секретарь.

– И в какое время она уходила?

– В пять. Она уходит в пять.

– Так она ушла в пять часов вечера?

– Да.

– И в это время вы в последний раз видели отца Майкла живым?

– Да, когда Крисси уходила. Он пожелал ей доброй ночи.

– И где это было, миссис Хеннесси?

– В его кабинете. Я заходила забрать чайные принадлежности... он обычно пьет чай после обеда, после того, как прочтет трехчасовую молитву. Крисси как раз выходила из дверей, а он ей говорил: «До завтра!»

– Что за Крисси? – спросил Хейз.

– Ну, Крисси, которая его секретарь, – сказала миссис Хеннесси.

– Да нет, как ее полное имя?

– Кристин.

– А фамилия?

– Лунд. Кристин Лунд.

– Она работает каждый день?

– Нет, только по вторникам и четвергам. Два раза в неделю.

– А вы? Сколько раз...

– Кому кофе? – спросил вошедший полицейский.

– Вот ваш кофе, миссис Хеннесси, – сказал Хейз и взял у него картонную коробку.

– Спасибо, – произнесла она и совершенно неожиданно добавила: – Это дело рук Дьявола!

* * *

Единственной проблемой было то, что Уиллис любил ее до смерти.

Денно и нощно ему не давала покоя мысль, что он любит женщину, которая кого-то убила. Да, сутенер, дерьмовый жалкий сутенер, если называть вещи своими именами, но тем не менее человеческое существо, если сутенеры могут считаться людьми! Он никогда не встречал сводника, который бы ему понравился, но точно так же ему ни разу не доводилось иметь дело с проституткой, у которой было бы доброе сердце. С Мэрилин он познакомился, когда она уже не была шлюхой, так что она не в счет.

И все же, еще будучи проституткой, она убила Альберто Идальго, сутенера из Буэнос-Айреса, который к тому времени прожил на доходы от проституции почти пятьдесят лет. Кроме Мэрилин, у него в конюшне было еще шесть распутниц. Все вместе и каждая в отдельности ненавидели его, но никто так яро, как Мэрилин, которую он походя заставил вначале сделать аборт, а потом и удалить матку, поручив все это одному подпольному мяснику.

И вот Уиллис – офицер полиции, поклявшийся защищать и укреплять правопорядок в городе, штате, стране, – влюбился в бывшую проститутку, сознавшуюся в убийстве, и, предположительно, воровку; можно и в обратном порядке. Во всем городе только два человека знали, что Мэрилин когда-то была проституткой: лейтенант Питер Бернс и детектив Стив Карелла. Уиллису было известно, что они умеют хранить секреты. Но ни тот, ни другой не догадывались, что она к тому же убийца и воровка. Лишь Уиллис услышал это маленькое признание, он – единственный, кому она...

– Да, я. Я убила его.

– Я не хочу этого слышать. Прошу тебя. Я не желаю слышать об этом.

– Я думала, ты хочешь знать правду!

– Я – полицейский! Если ты убила человека...

– Я не убивала человека, я убила чудовище! Он вырвал все мои внутренности, у меня не может быть детей, ты это понимаешь?

– Пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста, Мэрилин...

– Я бы его снова убила. В ту же минуту.

Она использовала цианистый калий. Вряд ли так поступил бы обладатель доброго сердца. Цианистый калий. От крыс. А потом...

– Я вошла в его спальню и стала искать шифр к замку сейфа, потому что там должен был лежать мой паспорт. Я разгадала комбинацию. Открыла сейф. Мой паспорт был там. И около четырехсот миллионов аргентинских аустралей, или два миллиона долларов!

В ту ночь, когда она во всем призналась Уиллису, в ту, такую сейчас далекую ночь она спросила:

– Ну, и что теперь? Ты меня выдашь?

Он не знал, что ответить.

Он был полицейским.

И он любил ее.

– Кто-нибудь знает, что его убила ты? – спросил он.

– Кто? Аргентинская полиция? С какой стати им заниматься убитым сутенером? Впрочем... Ведь я же удрала из конюшни, да и сейф оказался открытым, и куча денег уплыла, так что они может быть, и вычислили, что преступницей являюсь я, – кажется, это слово вы используете?

– Есть ли ордер на твой арест?

– Не знаю.

И снова тяжелое молчание.

– И что же ты собираешься делать? – спросила она. – Звонить в Аргентину? Выяснить, выписан ли ордер на арест Мэри Энн Холлис, личности, которой даже я уже не знаю? А, Хэл? Ради Христа, я люблю тебя, я хочу быть с тобой вечно, я люблю тебя, Господи, я люблю тебя, что ты хочешь делать?

– Не знаю, – ответил он.

Он все еще был полицейским.

Но каждый раз, когда раздавался телефонный звонок, его бросало в холодный пот, и каждый раз он надеялся, что это не полицейский инспектор из Буэнос-Айреса, желающий сообщить ему, что следы убийства привели в этот город и они ведут приготовления к экстрадиции[4] женщины по имени Мэрилин Холлис.

В такую ночь, как эта, легко забыть свои страхи.

Легко позабыть, что есть тревоги, которые никогда тебя не покинут. В самом начале одиннадцатого город был залит ярким светом. Насколько Уиллис мог себе представить, так выглядит весна в Париже: он никогда там не бывал. Но было здорово похоже на Париж, и действительно пахло весной, самой благоуханной из всех весен, которые ему довелось пережить. Едва он и Мэрилин вышли из ресторана, легкий ветерок подул из Гровер-парка. Они оба улыбнулись. Он остановил проезжавшее такси и попросил водителя ехать в пригород дорогой, пролегающей по парку. Они все еще улыбались, держась за руки, как подростки.

Харборсайд-Лейн, где находился дом, принадлежавший Мэрилин, был расположен на территории 87-го участка – район, конечно, не столь привлекательный, как Сильвермайн-Овал, но соседство было довольно милым, по крайней мере, если сравнивать с остальной частью участка. Дом 1211 стоял в ряду зданий, построенных из коричневого кирпича, изукрашенных на недоступной высоте надписями, сделанными распылителем. Стальные ворота в правой части здания охраняли въезд во двор, ведущий к гаражу, стоявшему примерно в пятидесяти футах от мостовой. Окна цокольного и первого этажей были забраны решетками, колючая проволока с крыши перекрывала второй этаж. На табличке рядом с кнопкой звонка красовались два имени: «М. Холлис и X. Уиллис».

Уиллис заплатил водителю, добавив великолепные чаевые: это была такая ночь! Мэрилин отпирала переднюю дверь, когда машина была уже у поворота. Она повернула за угол и исчезла из виду, шум двигателя постепенно слабел, слабел и совсем затих. На мгновение улица, маленький парк через дорогу погрузились в тишину. Уиллис глубоко вздохнул и посмотрел на небо. Над головой мерцали звезды. Ночь Пиноккио. Он уже ждал, что сейчас Джимми Крикет вприпрыжку подойдет к ним по тротуару.

– Хэл?

Он обернулся.

– Ты идешь?

– Как красиво! – сказал он.

Позже он вспомнит, что это были последние слова, которые он произнес перед тем, как зазвонил телефон. Последние слова перед началом ужаса.

Он вошел в дом, захлопнул дверь и запер ее на замок. Прихожая и гостиная были отделаны красным деревом. Старые мощные деревянные балки тянулись под потолком. Мэрилин стала расстегивать блузку, поднимаясь на второй этаж по лестнице с ореховыми перилами. Уиллис пересекал гостиную, развязывая галстук и расстегивая верхнюю пуговицу своей сорочки, когда вдруг зазвонил телефон.

Он машинально взглянул на часы, подошел к телефону, стоявшему на столике, и снял трубку.

– Алло, – сказал он.

Легкое колебание на том конце линии.

Мужской голос произнес:

– Perdoneme, senor[5].

И послышался сухой щелчок.

* * *

«Алтарь» был обнажен.

«Алтарем» служила двадцатисемилетняя женщина, лежавшая на спине на возвышенном ложе. Оно было покрыто черным вельветом и по форме напоминало трапецию. Голова ее покоилась на суженном краю этой геометрической фигуры, ее длинные светлые волосы ниспадали на подушку из черного шелка. Белое на черном, ее ноги были раздвинуты и свешивались с основания трапеции, руки вытянуты вдоль тела, глаза закрыты.

Между обнаженных грудей лежал массивный серебряный диск на тяжелой цепочке из того же металла с рельефным изображением священного знака Бафомета, черного козла. Такая же картина висела позади женщины на стене; в центре и в пяти лучах перевернутой пентаграммы виднелись рога, уши, морда и борода.

Дым от факелов, украшавших этот дьявольский символ, поднимался к сводчатому потолку ныне заброшенной церкви. Дым от свечей, зажатых в руках женщины-"алтаря", воспарял к старым деревянным балкам, которые столько лет пересекались над алтарем мраморным, а не созданным из плоти.

Месса началась ровно в полночь.

Сейчас, когда был уже час ночи, священник стоял между раздвинутых ног «алтаря» спиной к женщине и лицом к своей возбужденной пастве. На нем было черное платье с расшитыми черными шелковыми нитками сосновыми шишками, которые в совокупности образовывали контур фаллоса. По обеим сторонам платья шли разрезы до пояса, приоткрывавшие мускулистые ноги и бедра священника. Здесь собрались отпраздновать день изгнания. Двадцать минут назад во время части канона они разделили между собой содержимое серебряной чаши, которую поднес священник. Сегодня в чаше было не обычное темно-красное вино, символизирующее кровь Христову, а нечто другое, именуемое экстази, – сильнодействующий галлюциногенный наркотик. Капсула экстази стоила двадцать долларов. Сегодня ночью здесь собрались, по меньшей мере, двести человек, в большинстве своем молодежь, и каждый проглотил по капсуле тотчас после завершения третьей части мессы. Целуя женщину-"алтарь", ее гениталии, священник декламировал вечные слова: «Сатана – владыка храма, хозяин мира, он приносит мне радостную новость, восхвалим сатану, приветствуем сатану!» И все воскликнули: «Приветствуем сатану!», а девочка-прислужница, подойдя к «алтарю», отдала свои одежды священнику, оставшись обнаженной. Мальчик-прислужник подставил серебряную чашу, чтобы собрать ее мочу; и священник, погрузив в чашу фаллосообразное кропило, стал кропить свою паству мочой ребенка. Если ты жаждешь, приди к владыке-сатане, если ты хочешь разделить влагу жизни, хозяин ада даст ее тебе. И он передал в толпу другую чашу – с капсулами экстази, кое-кто запивал капсулы густым красным вином, которое разносили дьякон и один из его помощников, шестьдесят один человек умножить на двадцать баксов получается тысяча двести с мелочью.

Справа от «алтаря» сейчас стояла девочка-прислужница.

Симпатичная маленькая блондинка, всего лишь восьми лет от роду, ее мать сегодня вечером служила «алтарем». Девочка уже одета во все черное, как и ее отец, сидевший среди других, опьяневших прихожан и испытывающий непомерную гордость от того, какие важнейшие роли в сегодняшнем ритуале играли его жена и дочь. Мальчику-прислужнику было только семь. Он стоял слева от женшины-"алтаря" и широко раскрытыми глазами смотрел на светлый пучок над местом соединения ее ног. Священник уже готовился приступить к пятой и последней части мессы, именуемой «отречением», особенно важной сегодня, поскольку 24 мая христиане праздновали Вознесение – день, когда, согласно их верованиям, тело Иисуса Христа вознеслось на Небеса. Но здесь, в этих стенах такое событие отмечалось как изгнание Иисуса из ада.

Священник держал хлебец церковного причастия, освященный в церкви в другой части города и украденный оттуда во время утренней мессы одной из поклонниц дьявола; чтоб уберечь хлебец от возможного попадания ее слюны, ей заранее помазали рот квасцами. Он зажал хлебец большим и указательным пальцами левой руки, насмешливо поклонился ему и произнес: «Я показываю тебе тело Иисуса Христа, забвенная, претендующая на трон сатаны, монарха рабов, искусителя баловней судьбы, бредущих, спотыкаясь, на вечные муки!» Он повернулся лицом к женщине-"алтарю" и спиной к сообщникам, поднятой правой рукой изобразил рога, левой рукой протянул хлебец к символу козла на стене.

– Поприветствуем сатану! – воскликнул он.

– Приветствуем тебя, сатана! – ответила толпа.

– Восхвалим эти великолепные груди, которые кормили тело Иисуса, – насмешливо сказал он и коснулся хлебцем вначале правого, а затем левого соска. Встав на колени меж ее ног, он положил руку с хлебцем на холмик Венеры и произнес с ухмылкой: – Да будет благословенно это щедрое лоно, давшее жизнь телу Иисусову, – и совершил причастие над губами ее вагины.

Вот теперь изгнание началось всерьез.

Подняв полы своего платья и завязав их на поясе черными шелковыми шнурками, он намочил пальцы правой руки и провел ими по головке восставшего пениса.

– Иисус Христос, посланец Смерти, я приношу тебя в жертву червям и личинкам... – изрек он, прикасаясь хлебцем к влажной головке своего пениса и оскверняя причастие, и приблизился к раздвинутым ногам «алтаря»; мальчик-прислужник взирал на происходящее с восторгом и волнением.

– Бросаю тебя к скорпиону и змее... – продолжал священник, вплотную подойдя к женщине-"алтарю", готовой принять его. – Покажу тебе шторм и дикую борьбу, уморю тебя голодом и развратом, сожгу в вечном огне, призову на тебя бесконечную смерть до скончания века и вознагражу тебя неиссякаемой яростью хозяина нашего сатаны!

– Здравствуй, сатана! – возгласили псаломщики. – Поприветствуем сатану!

Бросившись на «алтарь», вонзившись в женщину, введя в нее хлебец и пенис, священник воскликнул:

– Я вновь схожу и восхожу навсегда, говорит повелитель ада. Моя плоть – ваша плоть...

– Моя плоть – твоя плоть, – прошептала женщина.

– Моя плоть – наша плоть...

– Твоя плоть – наша плоть, – распевали присутствующие.

– Во плоти поищем славу сатане!

– Во плоти ищите славу сатане!

– В похоти познаем доброту сатаны!

– В похоти познайте доброту сатаны!

– Во плоти и похоти восславим сатану!

– Во плоти и похоти мы славим имя сатаны!

– Благословен будь, сатана!

– Благословен будь, сатана!

– Приветствуем тебя, сатана!

– Да здравствует сатана!

Все это происходило в четырех кварталах от того места, где полицейские очертили меловой контур тела отца Майкла на забрызганных кровью камнях в маленьком церковном садике.

## Глава 2

Двое мужчин говорили между собой только на испанском.

Один из них был чрезвычайно красив. Высокий и стройный, черные волосы зачесаны назад прямо со лба, он очень походил на Рудольфе Валентине Он не знал, кто такой Рудольфо Валентино, а потому ему не льстило, когда ему говорили, что он вылитый Рудольфо Валентино. Но он догадывался, что тот вне всякого сомнения был красивым hombre[6], потому что если уж Рамон Кастаньеда что-то знал наверняка, так это то, что он красив, как грех.

Сидевшего рядом с ним приятеля звали Карлос Ортега, и он был на редкость безобразен. Кривые зубы, нос, который ему часто сворачивали то в одну, то в другую сторону в уличных схватках, рассеченная шрамом правая бровь, отчего глаз под ней был слегка прикрыт, кроме того, он был лыс и неуклюж и смахивал на сбежавшего из психиатрической лечебницы душевнобольного, хотя таким он вовсе не был. Но, будучи тщеславным, как все мужчины, он тоже считал себя красавцем. Действительно, женщины часто говорили ему, что он неотразим. И он им верил, хотя все они были проститутками.

В этот двадцать пятый день мая, прекрасным весенним утром, двое мужчин сидели в кафе неподалеку от отеля и обсуждали причину, по которой они оказались в этом городе.

Было еще совсем рано, чуть больше семи часов, но в кафе было полно людей, спешащих позавтракать перед уходом на работу. Только эти двое никуда не спешили. Красавчик Рамон заказал на завтрак стейк и яйца. Уродливый Карлос, который только думал, что он красив, велел принести себе блины и сосиски. Они сидели, потягивая кофе, и в ожидании завтрака лениво болтали.

Рамон сокрушался по-испански: жаль, что ночью по телефону ответил мужчина. Мужчина может осложнить дело.

Карлос сказал по-испански, что он переломает к черту все кости этому мужику, кем бы он ни был, поэтому какая разница, живет ли она с мужчиной, с женщиной или с собачкой чихуахуа?

– Если она – именно та женщина, – заметил Рамон.

– Ну да, мы должны убедиться в том, что она – та самая женщина, – кивнул в ответ Карлос.

– Что будет нелегко сделать без фотографии.

– Но у нас есть ее описание со слов немецкой шлюхи.

Немецкой шлюхой была полногрудая блондинка, заявлявшая, что ее когда-то открыто похитили в Мюнхене. Ее звали Констанцией. Ожидая завтрака, мужчины рассуждали, можно ли ей верить или нет. Рамон напомнил, что она много лет была наркоманкой. Карлос сказал, что знает кучу наркоманов, которые дают тем не менее надежные свидетельства. Они немного отвлеклись, перейдя к теме, хороша ли она в постели. Подоспела еда, и на какое-то время они замолкли. За столом Рамон придерживался исключительно светских манер, присущих человеку, знающему цену своей красоте. Карлос ел, как животное, считая, что такие симпатяги, как он, могут себе позволить есть так, как им заблагорассудится.

– Ты думаешь, она может быть настолько глупой? – спросил Рамон.

– О чем это ты?

– Что внесла свое имя в справочник.

– Там значится только «М. Холлис», – сказал Карлос. – Кроме нее, в справочнике есть еще двадцать восемь Холлисов.

– Но лишь одна М. Холлис.

– Точно. Ну и как тебе стейк?

– У нас лучше.

Он имел в виду аргентинский биф; слегка заговорила национальная гордость. Но Карлосу еда понравилась. Хотя блины, которые он заказал, были так себе. Он удивлялся, зачем он их вообще заказал, ведь он даже не любил блинов.

– Итак, что мы должны сделать, – сказал Рамон, – так это поехать туда и посмотреть.

– Ты же знаешь, она могла изменить свою внешность, – засомневался Карлос.

– Да, женщины это умеют, – во вздохом заключил Рамон: сказывался опыт красивого мужчины, знакомого со странными и чудесными проделками, на которые способны женщины в состоянии крайней скуки.

– Сейчас она может быть рыжей, – сказал Карлос. – Или брюнеткой. Но только не блондинкой. Блондинки уже отошли в историю.

– Мы всегда можем заглянуть под юбку, – сказал Рамон, самоуверенно улыбаясь.

– Она и там могла измениться. Стать выбритой, как дитя. Теперь она может быть совершенно иной женщиной.

– Ну уж голубые глаза она изменить не сможет, – сказал Рамон.

– Она может носить контактные линзы, и глаза станут зелеными, или карими, или пурпурными. Женщина может изменить в себе все. А может, мы приедем, она будет той же самой, а мы ее не узнаем.

– О чем ты говоришь? – воскликнул Рамон. – По-твоему, нам не стоит туда ехать?

– Стоит, стоит! Только не впадать в панику, если мы увидим совсем не то, что нам описывала немецкая шлюха. Которая, кстати, могла и наврать.

– С чего бы ей лгать?

– Из-за денег. Мы дали ей денег.

– С обещанием дать еще больше.

– Когда мы найдем женщину по фамилии Холлис. Если ее так зовут.

– Немецкая шлюха говорит, что ее имя Мэри Энн Холлис.

– Тогда почему в телефонном справочнике только одна буква "М"?

– Потому что, если женщина напишет в справочнике М. Э., мужчина сразу же догадается, что это женщина, – сказал Рамон.

– Выходит, если в телефонном справочнике написано Дж. Ф. Кеннеди, то это, по-твоему, женщина? – усмехнулся Карлос.

– Ладно, не знаю, почему она в этой книге оставила только "М", – согласился Рамон, – может, в этой стране дешевле писать один инициал вместо двух.

Карлос уставился на него.

– Почему ты думаешь, что она написала только одно "М"? – спросил Рамон.

– Потому что, во-первых, это может быть другая женщина...

– Да, конечно, но...

– Или, во-вторых, это может быть тот мужчина, который ответил по телефону, – он и стоит в справочнике; это мистер М. Холлис...

– Нет, инициалами пользуются только женщины, – возразил Рамон.

– Или, в-третьих, она переменила имя, – сказал Карлос.

– Хорошо, но зачем тогда она оставила "М"? Почему не изменила его целиком?

– Даже с "М" это может быть совсем другое имя. Из Мэри Энн она могла стать Магдаленой, или Мерседес, или Мартой, или...

Он был аргентинцем, и поэтому естественно, что все имена были испанскими.

– ...Матильдой, или Мауритой, или Мирабеллой, или Мирандой, или Модестой...

– Кажется, я понял, – произнес Рамон.

– Что я говорю, – сказал Карлос, – так это то, что мы едем в пригород, находим курчавую рыжую девицу с большими сиськами, толстой задницей и с карими глазами, по имени Маргарита. Мы считаем, что набрали неверный номер, но на самом деле это как раз Мэри Энн Холлис, которая когда-то была высокой и худой, голубоглазой и с прямыми светлыми волосами, вот о чем я говорю.

– А я говорю, что нам надо быть осторожными.

– Нет, я говорю, что, может, понадобится хорошенько ее отделать, – сказал Карлос.

– Известное дело, – согласился Рамон, как будто само собой подразумевалось, что всех женщин во все времена полагалось хорошо отделывать.

– А если она нам скажет, что она – не та, за кого мы ее принимаем, то это – она? – засомневался Карлос.

– Разумеется.

– Я говорю, надо выяснить, кто она на самом деле.

– Целиком с тобой согласен.

– Так когда ты хочешь идти?

– Дай мне доесть стейк! – взмолился Рамон.

– Не знаю никого, кто бы ел медленнее тебя.

– Потому что я рожден богатым, – гордо сказал Рамон. – Только бедные едят быстро из-за страха, что у них отнимут кусок, прежде чем они его доедят.

– Это ты-то родился богатым, ха! – ухмыльнулся Карлос.

– Да, я родился богатым, ха! – передразнил Рамон.

– Чего я хочу, – сказал Карлос, – так это дождаться, когда она выйдет из дому. Будем работать медленно и наверняка. Пойдем за ней, посмотрим, куда она ходит, чем занимается. Сделаем наш ход, когда будем к этому готовы. И не возле дома, где мужчина отвечает по телефону.

Он взглянул на оставшийся на тарелке Района кусочек стейка.

– А сейчас поторопись, богатый человек. Когда она даст нам деньги, ты станешь еще богаче.

– Sin duda[7], – ответил Рамон.

Кристин Лунд в точности соответствовала своему имени. Блондинка с голубыми глазами, полными чувственными губами, фигурой она напоминала Хейзу пологие холмы Швеции, в которой он никогда не бывал. Кристин Лунд. «Крисси» звучит больше по-домашнему и просто красиво. Крисси Лунд. Слетает с языка, как мелодия балалайки. В это чудесное весеннее утро она надела светло-синюю юбку, того же нежного оттенка туфельки на высоком каблуке и лимонного цвета колготки, которые хорошо гармонировали с такого же цвета свитером. Крисси. Она была очень похожа на весну. И пахла почти как весна. Если Хейз не ошибался, это был «пуазон».

Она не удивилась, увидев на пороге двух детективов в такую рань; она узнала об убийстве отца Майкла поздно ночью, по телевизору. Естественно, она тут же позвонила по телефону 911, чтобы спросить, как ей связаться с человеком, который будет заниматься расследованием. Женщина на другом конце провода сказала: «Это срочно, мисс?» Когда Крисси ответила, что не срочно, женщина спросила: «Вы хотите сообщить о преступлении?» Крисси сказана, что нет, она не хочет сообщить о преступлении, но она работала у человека, об убийстве которого она только что узнала по телевизору, и хотела бы знать, кто будет заниматься делом и как с этим человеком связаться. Женщина на другом конце сказала: «Минуточку, пожалуйста, я передам трубку моему начальнику». Тот подошел и тут же брякнул: «Понятно, вы были свидетельницей убийства», и Крисси положила трубку.

– Но я пыталась связаться с вами, – сказала она и улыбнулась так ослепительно, что Хейз чуть не упал в обморок.

– Когда это было? – спросил Карелла.

– Что когда?

– Когда вы пытались с нами связаться?

– О! Сразу после одиннадцатичасовых новостей. Хотела позвонить в церковь, но вместо этого набрала девятьсот одиннадцать. А потом, после разговора с начальником, я не знала, что делать. Ну и пошла спать. Я сообразила, что рано или поздно вы меня все равно найдете.

– Разумеется, – сказал Хейз.

– И вот вы пришли. – Она снова улыбнулась.

– Мисс Лунд, – сказал Карелла, – экономка отца Майкла...

– Да, Марта Хеннесси.

– ...сказала нам, что в последний раз она видела его живым, когда он прощался с вами.

– Да, это было в последний раз, когда я его видела.

– Примерно в пять часов вечера?

– Да.

– Куда вы пошли после этого?

– Прямо домой.

Они были на кухне в ее маленькой квартирке на четвертом этаже дома в деловой части города, в квартале, далеком от территории полицейского участка. В кофеварке, подключенной к розетке над мясорубкой, варился кофе. Крисси оперлась на столик, сложив руки на груди и ожидая, когда он закипит. Она расставила вокруг кофейника три чашки и блюдца. Детективы стояли у открытого окна. Мягкий ветерок шевелил прозрачные белые занавески на окне.

Солнечный зайчик танцевал на столешнице, отражаясь на костяных чашках и блюдцах. Крисси, разлив кофе, перенесла чашки на маленький круглый столик у окна. На нем уже были разложены ложечки и салфетки, стоял молочник и маленькая чашка с розовыми пакетиками заменителя сахара.

– Видели ли вы что-нибудь подозрительное возле церкви? – спросил Карелла. – Когда уходили вчера вечером?

– Смотря что считать подозрительным. Я думаю... Я полагаю, вы знаете, какая там отвратительная обстановка. Не хочу вас обидеть, знаю, ваши ребята хорошо работают. Но по мне, так там все выглядит подозрительно.

– Я имел в виду тех, кто скрывается... – говоря эти слова, он всегда чувствовал себя глупо, – тех, кто выглядит нездешним... – при этих словах тоже, – кто не принадлежит к этому месту, – наконец сформулировал он.

– Все, как обычно, – ответила Крисси и пожала плечами. Хейзу понравилось, как она пожимала плечами. – Молоко? – спросила она. – Оно снятое.

– Как обычно? – спросил Хейз.

– Обычно, – сказала она и вновь пожала плечами. – Уверена, вы знаете, что там за картина. Обычный уличный бардак. Торговцы крэком и их покупатели, проститутки, хулиганье – бардак. – Она взяла чашку и отпила из нее.

– А прошлым вечером, когда вы уходили... ничего, кроме бардака?

– Нет.

– А в самой церкви, – спросил Карелла, – ничего странного не заметили? Необычного?

– Нет.

– Когда вы уходили со службы... это было в пять, не так ли?

– В пять с небольшим.

– Были ли там какие-то ящики открыты?

– Они никогда не закрывались. У нас есть ключи, но...

– Нет, я имею в виду – были ли выдвинуты какие-нибудь ящики?

– Нет. Выдвинуты? Для чего?

– А какие-нибудь бумаги на полу были?

– Нет. Конечно, нет.

– Все чисто и все в порядке?

– Да.

– Мисс Лунд, – сказал Хейз, – экономка отца Майкла упомянула, что в последнюю неделю он наталкивался в церкви на сильное сопротивление...

– Не думаете ли вы, что это имеет какую-то связь с убийством?

– Что именно?

– Церковная десятина. Предполагалось, что паства должна вносить десять процентов от заработков в пользу церкви. Как десятину. Вы знакомы с этим словом? Десятина.

– Да, да, только...

Он подумал, что это слово имеет какое-то средневековое звучание. И еще он подумал, что оно не похоже на слово, которое должно было быть произнесено здесь и сейчас; слово это кажется неуместным, оно просто не соответствует этому дню и веку. Десятина. Почти архаично. Как пояс верности. Но вслух ничего не сказал.

– Ну и что с этой... десятиной? – спросил он.

– Она, возможно, имела в виду проповеди.

– Какие проповеди?

– Несколько довольно строгих проповедей об обмане церкви.

– Обмане?

– Недостаточно много кладут в кружку.

– Понимаю. И сколько же было таких проповедей?

– Три. Это мне известно, я печатала одну из них. Сплошь геенна огненная и сера. Для отца Майкла это необычно. Он, как правило, был...

Она заколебалась.

– Очень мягкий человек, – наконец сказала она.

– Но не в этих проповедях, – добавил Хейз.

– Нет, я полагаю... Церковь действительно нуждается в ремонте, который не делался уже столько лет. В этом смысле рассчитывать на квартал вокруг церкви не приходится, но многие верующие живут за пять, шесть кварталов отсюда, где дела идут намного лучше. Вы знаете этот город: трущобы могут быть совсем рядом с домами со швейцарами. Поэтому он действительно имел право требовать десятины. Потому что, честно говоря, я думаю, этот квартал был бы еще хуже, если бы не работа, которую проводит отец Майкл. Проводил, – поправилась она.

– Какая работа? – спросил Карелла.

– Ну, он помогал поддерживать согласие, – сказала она, – особенно среди детей. Здесь живут итальянцы, испанцы, ирландцы и черные – да что я вам рассказываю? Отец Майкл с этими детьми творил чудеса. Вам наверняка известно, что произошло там в Пасхальное воскресенье?

Карелла покачал головой.

То же самое сделал и Хейз.

– Да ведь это же ваш участок! – воскликнула Крисси. – Неужели вы не знаете, что там случилось? На Пасху, в воскресенье?

– Нет, а что произошло? – спросил Карелла и попытался вспомнить, дежурил ли он в тот день.

– Это было в конце дня, – начала Крисси. – Этот черный мальчишка прибежал в церковь с залитой кровью головой. Полдюжины белых мальчишек гнались за ним с бейсбольными битами и крышками от мусорных баков, загнали его прямо в церковь, к алтарю. Отец Майкл проявил твердость. Попросил их выйти из церкви. Проводил до дверей, вывел наружу, сказал им, чтобы не возвращались, пока не научатся пристойно вести себя в доме Господа. Не знаю, что это были за дети, но уверена, у вас это происшествие зарегистрировано. Просто посмотрите записи за воскресенье на Пасху. Вот что я хотела сказать. Отец Майкл имел большое влияние в этом квартале. Его паства должна была бы это понимать. Вместо того, чтобы оскорбляться. Я имею в виду проповеди.

– Проповеди о деньгах? – спросил Карелла.

– Да. Проповеди о десятине, – ответила Крисси.

– И эти проповеди оскорбили кого-нибудь из прихожан?

– Да. Тем, что он называл паству... Ну, несчастными и презренными существами.

– Понимаю.

– С амвона.

– Понимаю.

– Один из прихожан, не помню его имени, распространил письмо, в котором говорилось, что Иисус изгнал менял из храма, а тут они появились вновь... он подразумевал отца Майкла. И его проповеди о десятине.

– Должно быть, это были очень впечатляющие проповеди, – сказал Хейз.

– Да уж не сильнее, чем «культовые» проповеди – я их тоже печатала.

– Какие «культовые» проповеди? – спросил Карелла.

– О церкви Безродного.

– Что это за церковь Безродного?

– Не хотите ли вы сказать, что не слышали о ней? Будет вам меня разыгрывать! Это же на вашем участке! Всего лишь в четырех кварталах от Святой Екатерины.

Хейзу подумалось, не собиралась ли Крисси Лунд когда-нибудь стать полицейским.

– Я считаю, что церковь Безродного – это разновидность культа, – заявил он.

– Дьявольского культа, – добавила Крисси.

– И вы говорите, отец Майкл написал несколько проповедей о...

– О сатане, которому поклоняются в двух шагах от Святой Екатерины.

– Так вот о чем она говорила, – сказал Хейз Карелле, – экономка!

Карелла кивнул.

Он полез в пиджак, достал записную книжку и вынул из кармашка фотографию.

– Вы когда-нибудь видели это? – спросил он и передал фотографию Крисси.

Фото было сделано накануне вечером полицейским фотографом, вооруженным «Поляроидом» со вспышкой. Выдержка была чуть-чуть не в порядке, поэтому красный цвет был не такой, какой использовал заборный художник, и ворота были не столь вызывающе зеленого цвета. Но тем не менее это была хорошая фотография.

Крисси внимательно ее изучила.

– И что бы это могло быть? – спросила она.

– Вам не доводилось проходить мимо церкви со стороны Десятой улицы?

– Много раз.

– Мимо ворот в сад?

– Да.

– Так это нарисовано на воротах.

– Прошу прощения, никогда этого не замечала, – сказала она и вернула фото. – Это что-нибудь означает?

Карелла подумал, что это означает то, что сатане поклоняются в двух шагах от Святой Екатерины, где черный парнишка искал спасения от злобной банды белых в Пасхальное воскресенье и где обиженный прихожанин распространял письмо о менялах в храме. Он подумал, что в мире 87-го участка, далеко на окраине, любой из этих случаев мог считаться справедливым поводом для убийства.

– Извините, мисс Лунд, – сказал Хейз, – это «Пуазон»?

– Нет, – сказала Крисси, точно зная, о чем он спросил. – Это «Опиум».

* * *

Она приучила себя никогда не отзываться на имя Мэри Энн.

Поэтому, услышав позади себя голос, упоминающий на испанском ее имя, от которого она избавилась в тот день, как приехала в этот город, она продолжала идти, не обращая на него внимания. Она – не Мэри Энн. Она определенно не Марианна Для всяких говорящих по-испански.

Потом тот же голос произнес: «Эй, Мариуча», – по-испански это было уменьшительное имя Мэри. Ее звали Мариуча в тюрьме Мехико. Кличка перебралась за ней в Буэнос-Айрес. И, очевидно, в этот город тоже. Она продолжала идти. Сердце колотилось от напряжения.

– Мариуча, despacio[8], – окликнул голос, и двое мужчин очутились на расстоянии шага по бокам от нее.

– Прочь от меня, – тут же отрезала она, – или я позову полицейского!

– О, дорогая! – сказал по-испански красавчик.

– Мы не хотим причинить тебе вреда, – сказал по-испански урод.

Что означало: он хотел причинить и причинит ей вред.

У нее в сумочке лежал кнопочный нож. Она готовилась применить его, если понадобится.

Они шли по Конкорд-авеню, удаляясь от нагромождения зданий, которое в этом городе переходило в университетский городок. Университетские строения жители фамильярно называли Пекарней Тысячи Окон, – имя, исторически слишком отдаленное для понимания Мэрилин, но достаточно точное в том смысле, что университетский комплекс сделан целиком из стекла. Он находился почти в самом центре острова Айсола, на одинаковом расстоянии от реки к северу и к югу, только чуть ближе к старому центру Сиуолл, чем к мостам Риверхед по пути в пригород. Можно сказать, что университет расположен в неплохом месте. Вокруг полно магазинов и ресторанов, кинотеатров, жилых домов с привратниками, и впереди на углу – пара копов в униформе, наслаждающихся весенним солнцем.

– Не делай глупостей, – предупредил красавчик по-испански. Она направилась прямо к полицейским.

– Эти люди пристают ко мне! – сказала она.

Полицейские посмотрели на двоих мужчин.

Красавчик улыбнулся им.

Урод пожал плечами.

Ни один из них не произнес ни слова. Они, похоже, сообразили, что, если случайно выскочит что-нибудь на испанском или ломаном английском, им не избежать серьезных неприятностей.

Мэрилин продолжала ждать от полицейских каких-либо действий.

А копы продолжали смотреть на двоих мужчин.

Те были хорошо одеты. Темные костюмы. Белые рубашки. У одного красный галстук, у другого – голубой. Оба были в жемчужно-серых шляпах. Очень чистые, очень элегантные. Два добропорядочных бизнесмена, радующихся чудесному весеннему дню.

– Парни, – сказал один из копов, – леди не хочет, чтобы к ней приставали.

Он произнес это дружеским тоном, принятым между мужчинами, когда одни мужчины намекают другим, что вот, мол, какая симпатичная попка, мы бы тоже не прочь разделить с вами удовольствие, будьте уверены, но, по доброте и щедрости наших мужских сердец, давайте не будем приставать к леди, если она этого не хочет, а?

Мэрилин почти ожидала, что он подмигнет красавчику и подтолкнет урода в бок.

Красавчик пожал плечами, как бы говоря: «Все мы мужчины в этом мире и понимаем женские причуды».

Урод тяжело вздохнул, как бы говоря: «Всем нам время от времени осложняют жизнь эти прекрасные непредсказуемые создания, особенно в определенное время месяца».

Он взял красавчика под руку и молча быстро увел его.

– О'кей? – спросил коп у Мэрилин.

Она ничего не ответила.

Урод оглянулся на нее.

В его глазах было леденящее душу обещание.

* * *

Все окна в здании полицейского участка были открыты. Зарешеченные окна цокольного этажа, решетки на окнах верхних этажей... Карелле вдруг подумалось, что полицейский участок похож на тюрьму. Даже с открытыми окнами он был схож с тюрьмой.

Серые, покрытые копотью гранитные блоки, крыша из зеленой черепицы, заляпанная голубиным пометом столетней давности, зеленые шары по бокам парадной лестницы и выцветшая табличка, удостоверяющая, что именно здесь находится участок «восемь-семь». Хочешь – верь, хочешь – нет. Карелла верил в это уже много лет.

Бумаги священника лежали на его столе.

Менее чем за восемнадцать часов после обнаружения тела отца Майкла все его бумаги – и те, что валялись на полу в кабинете, и те, что еще лежали в ящиках или на столе, – уже были исследованы в лаборатории и отправлены с посыльным в пригород. Это было очень быстро сработано. Но сам комиссар – который волей судьбы оказался черным и который посещал баптистскую церковь в городском районе, именуемом Даймондбэк, где он родился и вырос, – сегодня утром выступил в телепрограмме «Ежедневное обозрение», объявив по общенациональной сети, что «наш город – не может и не будет терпеть подобного бессмысленного убийства кроткого служителя Бога, какую бы религию он ни исповедовал». Не так много полицейских дневной смены увидело эту передачу, потому что они уже были на рабочих местах и задавали вопросы, пытаясь помочь следователям и одновременно успокаивая разгневанного комиссара. В самом «восемь-семь» жизнь шла обычным порядком: священник или кто иной – для них это просто убийство в саду в этой части города, задыхающегося от сорняков.

В отделе был обед.

Детективы сидели в рубашках с короткими рукавами и с пистолетами. Перед ними на столах были разложены бутерброды и кофе, пицца и кока-кола. Только Мейер кивнул Карелле. Другие были слишком заняты, слушая Паркера.

– Вот увидите, в этих далласских убийствах не будет никакой загадки, – сказал Паркер.

– Там никогда и не было загадки, – вставил Браун.

– Знаю. Но я вам говорю: здесь будет даже меньше загадок, чем обычно. Это же Техас.

– Любовь или деньги, – сказал Мейер, – бывают только две причины для убийства.

– И я о том же – в этом деле все ясно, – сказал Браун.

– Что бы ты ни говорил, – продолжал Паркер, – но я утверждаю: единственно, что предстоит узнать, – кто он, этот парень? Понятно, что это сумасшедший.

– Вот и третья причина, – сказал Клинг. – Помешательство.

– А ничего загадочного ни в одном сумасшедшем на свете нет! – заметил Паркер. – В Далласе как раз и произошло то, о чем кричат газеты и ТВ, спорю на сто баксов. Сумасшедший разъезжает и убивает блондинок. Это все! Когда его поймают, он окажется тупее столба. Вот увидите.

Карелла не был особенно настроен разбираться в бумагах священника. Хейз сразу после того, как они вышли из квартиры Лунд, отправился в отдел баллистики, где он собирался посмотреть результаты экспертизы оружия, применявшегося в вооруженном ограблении. Это значило, что теперь Карелла должен был сам одолеть всю эту кипу материалов. Бумаги были разложены по нескольким большим картонным конвертам с надписью «Улики». Сами бумаги, однако, не были, по существу, уликой, снятые с них копии уже были пронумерованы и отосланы в Центр. Без копий бумаги оставались бы просто бумагами, которые могли содержать, а могли и не содержать информации.

Но в полицейском управлении было много конвертов разных размеров из плотной бумаги. На всех было напечатано «Улики», и коп просто хватал один из таких конвертов, когда нужно было что-то куда-то послать или взять, даже если это что-то было сандвичем с ветчиной, который он хотел съесть на обед.

Итак, кто-то, просмотрев бумаги в лаборатории, разложил их по семи большим конвертам с пометкой «Улики», поставил штамп «Срочно», потом добавил штамп «С нарочным», так как священника убили в городе с ирландско-католическим управлением, затем обмотал короткими небольшими красными шнурками маленькие красные кнопки, и вот эти конверты на столе Кареллы вместе с еще одним конвертом «Улики», в котором на самом деле лежит сандвич с ветчиной.

Он ненавидел бумажную работу.

А работы на столе скопилось дьявольски много.

Часы на стене показывали без десяти час.

– Дело в том, – говорил Браун, – что мать этого парня была блондинкой, и у нее было правило запирать его каждый день в туалете, чтобы он не мочился в постель. И вот он переносит это на всех блондинок. Поэтому он должен перебить всех блондинок на свете, пока они снова не заперли его в туалете.

– И я говорил то же самое, – сказал Паркер.

– Моя мать – блондинка, – обронил Клинг.

– Ну и как, запирала она тебя каждый день в сортире?

– Она приковывала меня в подвале.

– Чтобы ты не мочился в постель?

– Я до сих пор мочусь в постель.

– Он думает, что пошутил, – вздохнул Паркер.

– Все это техасское дело состоит в том, – рассуждал Клинг, – что есть малый, у которого жена – блондинка, и он ее ненавидит. Поэтому он сначала убивает двух блондинок, затем еще одну, которая оказывается его женой, а после этого – еще двух блондинок, и все думают, что убийства совершает помешанный ненавистник блондинок. А потом выяснится, что это просто маленький мужичок, бухгалтер или что-то вроде этого, а его жена – огромная, белобрысая толстушка, на которой он женился сорок лет назад, которую он не переносит и от которой ему надо избавиться.

Карелла понимал, что рано или поздно ему придется зарыться в этот бумажный холм, высящийся на его столе. А выглядел он так устрашающе! Сидя в кресле, он снял с телефона трубку и набрал добавочный номер лейтенанта.

– Как себя чувствуешь? – спросил Бернс.

– В смысле?

– Как голова?

– Нормально.

– Комиссар полиции сегодня утром выступил по телевидению, – сообщил Бернс.

– Да, знаю.

– Речь на любой случай, точно? Ну и что ты делаешь? Уже есть какие-нибудь зацепки?

– Еще нет. Только что получил бумаги священника, надо просмотреть всю эту гору. Почта, проповеди, счета и тому подобное.

– Какие-нибудь дневники есть?

– В описи из лаборатории ничего такого нет.

– Паршиво, – ответил Бернс и, поколебавшись, произнес: – Стив... – и, вновь замявшись, наконец сказал: – мне скоро надо что-нибудь доложить комиссару.

– Понимаю.

– Поэтому дай мне знать запиской, когда появится что-нибудь ценное.

– Хорошо.

– Это, наверное, был какой-то вирус, – добавил Бернс, – я имею в виду твою головную боль, – и повесил трубку.

Карелла положил трубку на место и снова окинул взором нераспечатанные конверты с уликами. Стопка не уменьшилась ни на миллиметр. Карелле пришло в голову сходить в клерикальный отдел и выпить чашку кофе. Когда он вернулся к своему столу, коллеги еще продолжали толковать об убийствах в Далласе.

– Хотите знать, что я думаю об этом? – сказал Дженеро.

– Что, Дженеро?

– Все дело в полнолунии!

– Ладно, Дженеро, спасибо, – сказал Паркер, – иди в холл и пописай. О'кей?

– Всем известно, что во время полнолуния...

– Что общего между полнолунием и блондинками?

– Ничего, но...

– Тогда что за хреновину ты несешь?

– Я говорю, что в течение одной недели убиты две блондинки. Вот что я говорю. А на этой неделе было полнолуние.

– Полнолуние целую неделю не бывает, – возразил Паркер. – И еще: кто тебя надоумил, что полнолуние здесь, у нас, то же самое, что полнолуние в Далласе, штат Техас, где этот чертов псих приканчивает блондинок?

– Но ведь это факт, – заявил Дженеро, – что в понедельник, когда погибла первая блондинка, было полнолуние. И луна была все еще достаточно полной, когда погибла вторая блондинка.

– Иди, слей...

Карелла посмотрел на пакеты с уликами, раздумывая, какой же открыть первым. Взглянул на часы. Почти четверть второго. Он не мог придумать ни одной убедительной причины, позволившей бы ему отложить эту бумажную работу. А посему открыл пакет с бутербродом.

Попеременно жуя сандвич и прихлебывая кофе, он стал перелистывать бумаги из первого конверта. Согласно рукописному перечню, составленному кем-то из лаборатории с инициалами P. L., и на основании его собственной проверки в первом конверте находились лишь счета, оплаченные чеки и корешки чеков. На квитанциях вверху было напечатано: «Корпорация римско-католической церкви Святой Екатерины», а внизу стояло: «Майкл Берни, PSCCA». Все счета отражали расходы, осуществляемые отцом Берни, настоятелем собора. Имелись счета и соответствующие квитанции за электричество...

... и горючее...

... и расчистку снега...

... и продукты...

... и почту...

... и зарплату...

Марта Хеннесси, например, получала каждую неделю квитанцию на $224.98 за вычетом $55.2 налогов. Кристин Лунд каждую вторую неделю получала $241.37 минус $46.63 в счет налогов.

– Хотите знать, что произошло? – спросил Мейер. – У парня не выгорело дельце с этой блондинкой – Мэри, Мария – как ее там?

– Матильда, – подсказал Паркер, – первая.

– Да, Матильда. Это была первая жертва, он пытался охмурить ее, но она дала от ворот поворот. Поэтому, обделанный, он убил ее. А потом прошлой ночью...

– Откуда взялись эти Мэри и Мария, – спросил Браун, – когда женщину звали Матильда?

– Какая тебе разница, как ее звали? Ее уже нет. Дело в том...

– Меня просто интересует, как у тебя из Матильды получилась Мэри?

– Я ее загримировал.

– Ну, ты – мастер!

...и счета за телефон, за фотокопировальные услуги и местный гараж, за церковные служебники, счета закладных, за уборку церковной территории и счета медицинского страхования, за доставку газет, за цветы для алтаря и дюжина других счетов, и все их отец Майкл оплачивал, как часы, первого и пятнадцатого каждого месяца. Было очень мало счетов за одежду для личного пользования, да и те были на сравнительно небольшие суммы. Самым крупным из них был счет за теплую куртку – 227 долларов: зима была суровая.

– Вот что я скажу, – произнес Мейер. – Прошлой ночью этот парень все еще писался, просто думая об этом. И тогда он выходит и находит другую блондинку, чтоб прихлопнуть.

– И как долго он еще будет писаться, этот парень?

– Готов спорить, что прошлая ночь была последняя.

– Пока не настанет очередное полнолуние, – сказал Дженеро.

– Ты затрахал со своим полнолунием! – вспылил Паркер.

– Одно меня радует, – сказал Браун.

– Что завтра – выходной день, – подсказал Паркер.

– И это тоже. Но я также рад, что этот душевнобольной не занимается своими проделками здесь.

– Аминь, – закончил Паркер.

Ежеквартально священник отправлял чеки в епархию архиепископу, последний был выписан 31 марта – за что-то, обозначенное на корешке как «cathedraticum»; что бы это могло быть, Карелла не имел представления. Шесть чеков было выписано в день гибели отца Майкла:

Чек в Брюс Маколи Три Кэр, Инк. за «Опрыскивание, проведенное 5/19» на сумму $37.50;

Чек в US Спринт за «Обслуживание до 5/17» на сумму $176.80;

Чек в Айсола Бэнк и Траст за «Июньскую закладную» на сумму S 1480.75;

Чек в Альфред Харт Иншурэнс Компани за «Хонда Аккорд LX, Полней #HR 9872724» на сумму $580.

Чек в Оркин Икстерминейшн Ко., Инк. за «Услуги в мае» на сумму $36.50;

И чек в Вандерерс «Задаток за оркестр» на сумму $100.

Вот так.

Каждый месяц баланс в кассовой книге корпорации римско-католической церкви Святой Екатерины достигал примерно тысячи долларов. Похоже, в отчетах отца Майкла не было ничего подозрительного.

В следующем конверте находилась его корреспонденция.

Первое письмо, которое Карелла вынул из пачки, было написано на голубой почтовой бумаге женской рукой и адресовано «Отцу Майклу в церковь Святой Екатерины». Он посмотрел на обратный адрес. «Миссис Ирен Броган». На конверте был почтовый штемпель Сан-Диего, Калифорния, датированный 19 мая. Он раскрыл конверт и вынул письмо.

"Мой дражайший брат!

Только что получила твое письмо от 12 мая и не могу тебе описать, с каким опечаленным сердцем я спешу..."

– Я вернулся, – произнес Хейз, открывая металлическую решетчатую дверь. – Уже разобрались?

## Глава 3

– Над каким делом ты сейчас работаешь? – спросил Паркер, повернувшись к Карелле.

Карелла рассказал, что у них – DOA[9] – священник, весь изрезанный, оружие неизвестно, последними его видели живым экономка и секретарь, беспорядочные следы по всей церкви и по дому, случайные отпечатки пальцев сняты с бумаг, но они, скорее всего, принадлежат секретарю. Он также рассказал Паркеру, что экономка считает, что это дьявол извел патера и что, кроме дьявола, священник насолил нескольким местным юнцам, а также и пастве.

Паркеру это показалось очень комичным, и он рассмеялся. Вслед за ним и Дженеро.

– Вот его корреспонденция, – сказал Карелла Хейзу. – Только копни.

– Да-а, тут позабавишься, – осклабился Паркер, – читая поповскую почту.

И снова разразился смехом. Дженеро тоже расхохотался. Оба сидели, хихикая, как подростки. Хейз догадался, что это – вспышка весенней лихорадки.

За своим столом Карелла вернулся к письму сестры отца Майкла.

"Мой дражайший брат!

Только что получила твое письмо от 12 мая и не могу тебе описать, с каким опечаленным сердцем я спешу ответить. Майкл, как тебе удалось соорудить в себе такую башню сомнений? И разве ты не чувствуешь, что должен поделиться своими опасениями с епископом вашей епархии? Уж и не знаю, что порекомендовать или посоветовать тебе.

Как жаль, что я не могу быть рядом с тобой в это трудное время. Еще хуже то, что мы с Роджером в эту субботу улетаем в Японию и вернемся лишь 10 июня. Постараюсь позвонить тебе до отъезда, так что у нас получится хороший долгий телефонный визит. Возможно, к тому времени небеса над тобой чуть прояснятся.

А пока позволь мне сказать вот что: я знаю, что ты – искренний и верный слуга Господень и, как бы трудно тебе сейчас ни было, через молитву ты всегда найдешь путь к просветлению и спасению.

Твоя любящая сестра Ирен".

* * *

Карелла снова перевернул конверт.

Он пододвинул к себе телефон, снял трубку, узнал у телефонистки код Сан-Диего, набрал справочную – 1-619-555-1212 и выяснил номер телефона Роджера Брогана по адресу, указанному на задней стороне конверта. Набрав номер и выждав двадцать гудков, он повесил трубку.

– Здесь что-то есть, – сказал Хейз.

Не похоже, чтобы это были полицейские. Если в это были копы, они бы непременно представились патрульным полицейским, к которым она подошла. Изобразили бы из себя членов великого братского ордена офицеров сил правопорядка. Так что они – не копы.

Они говорили по-испански. И это напугало ее. Они знали имя «Мэри Энн» и еще знали кличку «Мариуча». Это даже больше насторожило ее. Они могли узнать про Мэри Энн в Хьюстоне, но не про Мариучу! Здесь должна быть связь либо с «La Fortaleza»[10], либо с Буэнос-Айресом. Наверняка они узнали про нее в тюрьме или что-то пронюхали в Буэнос-Айресе. В любом случае, они – здесь. Более того, следили за ней всю дорогу. А это может означать, что они уже знают, где она живет.

Она понимала, что должна рассказать обо всем Уиллису... Но она так боялась его потерять! И еще боялась, что опасность, которую несут с собой эти люди, может как-то отразиться и на нем, создать осложнения на службе. Для этого она его слишком любила! Нет, она не сможет рассказать ему о случившемся. Раз она взвалила эту ношу на свои плечи, что бы ни случилось, она должна справляться сама. Вот почему ей надо достать оружие; кнопочный нож вдруг показался ей неподходящим для защиты, особенно от безобразного громилы. Но как? И где?

В этом штате законы об оружии строгие. Перед тем, как отправиться в магазин и выбрать на полке пистолет, вам нужно получить разрешение. И вам понадобится ужасно убедительная причина для того, чтобы хотеть иметь это разрешение! К тому же неизвестно, как далеко придется ехать, чтобы купить оружие. Даже в соседних штатах, разве там владельцы магазинов не должны зарегистрировать ваше заявление в полиции задолго до того, как позволят вам покинуть магазин с оружием в руках? Так где же законы помягче? За рекой или за лесом? Сколь далеко на север, восток, юг или запад? Где же в этих окружающих тебя Соединенных Штатах человек может легально купить пистолет, чтобы убить мужа или мать, или, еще лучше, двух говорящих по-испански головорезов, которые назвали ее тюремной кличкой, ее уличным именем из Буэнос-Айреса?

Где?

Она живет с полицейским и лично знакома в этом городе по крайней мере с тремя дюжинами копов, она ужинала с ними, бывала в их домах, но ни одного из них она не может спросить о том, как достать... ага, может быть... да, это – шанс! Эйлин Берк! Надо позвонить ей и пригласить на обед. Эйлин работает в полиции. Можно случайно завести разговор о том, как и где люди могут приобрести огнестрельное оружие в этом городе, – нет, она слишком умна, она тут же поймет, немедленно догадается, что это сама Мэрилин ищет оружие. И, кроме того, она пока еще даже не уверена, любит ли ее Эйлин. Не уверена, коли на то пошло, любит ли ее хоть кто-нибудь из друзей Уиллиса. Проститутку. Бывшую проститутку.

Проститутки знают людей, которые знают, где достать оружие.

В Хьюстоне она бы знала, где достать оружие.

В Буэнос-Айресе она бы знала, где достать оружие.

Но оно потребовалось ей здесь и сейчас, а она слишком долго отсутствовала в этой жизни.

Или нет?

* * *

– Если вы ищете мотив, это может быть мотивом, – сказал Хейз и протянул через стол пачку листов. Это было что-то вроде писем тех давних лет, когда их печатали, а потом копировали на мимеографе[11]. Сейчас их печатают на компьютере, а затем делают фотокопии. Несколько полосок поперек страницы, появившихся при копировании, были единственным доказательством размножения текста. Кареллу заинтересовало, сколько же копий было изготовлено? Любопытно, как обходились до того, как был изобретен ксерокс? Ксерокс? Да это уже каменный век! Вот телефакс в клерикальном отделе – это настоящее чудо!

"Мои друзья-прихожане!

В течение последних недель отец Майкл, патер, призванный направлять паству церкви Святой Екатерины, не раз пользовался амвоном для площадной брани в адрес..."

– Что это за «площадная брань»? – спросил Карелла.

– Читайте дальше, – сказал Хейз, – и станет понятно, «...площадной брани в адрес наших прихожан. Он позволял себе ругаться, придираться, укорять, поносить и бранить...»

– Теперь понятно, что я имел в виду? – спросил Хейз.

Карелла только хмыкнул.

"...добрых и порядочных людей нашего прихода за то, что им не удается выполнить их денежной обязанности – вносить еженедельную десятину во имя Господа Бога нашего. Он отмечал, что десятина упоминается в Священном писании не менее сорока восьми раз. Он счел уместным привести нам несколько мест из Ветхого Завета, включив их в последнюю воскресную проповедь в такое время года, которое более созвучно возвышенным материям. Я хотел бы процитировать его:

"Со времен отцов ваших вы отвернулись от Моих наставлений и не следуете им. Вернитесь ко Мне и Я вернусь к вам, говорит Владыка гостиям.

Но вы говорите: «Как мы вернемся?»

Может ли человек обкрадывать Бога? Да, вы обкрадываете Меня. Но вы говорите: «Как мы обкрадываем Тебя?»

Вашими десятинами и пожертвованиями. Вы прокляты проклятием, ибо вы обкрадываете Меня.

Принесите полную десятину в хранилище, тогда пища появится в Моем доме!"

И это говорит духовный пастырь, который от своих прихожан не видел ничего, кроме доброты и щедрости. Мои друзья-прихожане! Я хотел бы предложить свою цитату из Святой Библии. Это Евангелие от Иоанна, глава 2, стихи 14-16:

"И нашел, что в храме продавали волов, овец и голубей, и сидели менялы денег.

И сделав бич из веревок, выгнал из храма всех, также и овец и волов, и деньги у менял рассыпал, а столы их опрокинул.

И сказал продающим голубей: возьмите это отсюда, и дома Отца Моего не делайте домом торговли!"

Отец Майкл Берни делает дом Отца Нашего домом торговли!

Все мы хорошо знаем наши обязанности перед Господом, мы хорошо знаем, что пять процентов наших годовых доходов следует отдавать церкви, делая еженедельные пожертвования. Но мы не хотим превращаться в паству счетоводов. Пусть отец Майкл еще и еще раз пересчитает пожертвования, а потом сосчитает и свои молитвы. Благородный слуга Господень должен извиниться с амвона за обвинения в обкрадывании..."

– Обратите внимание на последнюю строку, – сказал Хейз.

"...обкрадывании Господа! Гордыня предшествует разрушению, а высокомерный дух – падению.

Ваш во Христе, Артур Л. Фарнс".

– Да... – протянул Карелла, возвращая письмо.

– Догадываюсь, что сумасшествие вы исключаете сразу же, кто же станет писать такое письмо-обращение ко всей пастве, чтобы потом взять и прикончить кого-то. Но предположим...

– Угу.

– ...предположим, этот малый действительно сошел с ума и ухлопал священника. По-моему, это какой-то чертовски злой тип. Я не католик, поэтому я не...

– Я тоже, – сказал Карелла. Он считал себя падшим католиком; его мать говорила: «Как тебе не стыдно!»

– ...я не знаю, как далеко можно зайти, если начать катить бочку на священника, назначенного в ваш приход, если он на самом деле вам назначен, – вот чего я не знаю.

– Я тоже.

– Ну, допустим, его прислали и, допустим, вам не понравилось, как он выговаривает вам за ваши долги...

– Вашу десятину.

– Один черт. Тогда вы пишете письмо... для чего? Чтобы отозвать его? Так это делается в католической церкви? Отозвать священника, который не ужился с паствой?

– Честное слово, не знаю.

– И я тоже.

– Или же вы пишете ему предупреждение о том, что, если он не прекратит своих нападок, вы опрокинете его столики? Хочу заметить, Стив, что многое в этом письме звучит как предупреждение.

– С чего ты это взял?

– А вам не кажется, что упоминание о менялах в храме похоже на предостережение?

– Нет.

– Разве?

– В самом деле, не кажется. В чем еще ты видишь предостережение?

– В чем? О'кей, где еще? Например, что вы скажете об этом месте? Так-так-так... вот. «Пусть... сосчитает свои молитвы...» Разве не похоже на угрозу?

– Нет.

– Заставить человека считать свои молитвы? По-вашему, это – не угроза? Пусть сосчитает свои молитвы, пока не поздно!

– А где он говорит это?

– Что «это»?

– "Пока не поздно"?

– Этого нет. Я экстраполирую его мысль.

– А что значит – «экстраполировать»?

– Это значит – делать вывод из того, что уже известно.

– Откуда ты это знаешь?

– Случайно.

– На мой взгляд, если человека просят сосчитать свои молитвы, это вовсе не обязательно должно означать предупреждение.

– Ладно, а вот тут? «Благородный слуга Господень должен извиниться с амвона за обвинения в обкрадывании Господа!» Иначе... Так?

– Где говорится «иначе»?

– Вот здесь. «Гордыня предшествует разрушению, а высокомерный дух – падению!»

– Это не значит «иначе».

– Это кодовое обозначение для «иначе». Послушайте, вы не хотите побеседовать с этим малым; тогда мы не пойдем к нему, так что забудем об этом! Я только думал...

– Похоже, он очень набожный человек, вот и все, – сказал Карелла. – Такие люди везде есть.

«Как мой отец, – подумал Хейз, но вслух не сказал. – Он и Коттоном меня назвал в честь священника-пуританина».

– Если хотите знать, – сказал он, – в этом мире полным-полно набожных людей, которые не совсем в уме. И кое-кто из них может броситься с ножом на человека. Я не говорю, что Артур Л. Фарнс, этот пижон, и есть тот чокнутый, который прикончил священника, но я полагаю, что, когда вы получаете такое письмо, – тут может пахнуть смертельной угрозой, вот что я говорю! И мы будем очень тупыми копами, если прямо сейчас не постучим в дверь этого малого, это мы должны сделать.

– Согласен с тобой, – ответил Карелла.

* * *

Скайлеру Лютерсону хотелось узнать, кто из его учеников намалевал распылителем перевернутую пентаграмму на воротах Святой Екатерины.

– Потому что, видите ли, – говорил он, – я не хочу, чтобы здесь появились полицейские.

Его настоящее имя вовсе не Скайлер Лютерсон. Его имя – Самуэль Лидс – вообще-то достаточно приятное, может, за исключением того, что «Самуэль» похоже на имя пророка из Ветхого Завета (меньше всего на свете хотел бы он этого сходства), а «Лидс» созвучно названию индустриального города на севере Англии. Его пра-пра-прадедушка в самом деле торговал в Лидсе скобяными изделиями до того, как перебрался в Америку, но это была история древнего мира, а Скайлер решил отметиться в новой истории более причудливо.

Он выбрал себе имя «Скайлер» не потому, что оно по-голландски означало «ученый» или даже «мудрый человек» (на самом деле он совершенно не знал голландского), а потому, что оно звучало как «небо»[12], как небеса над головой или царство Бога, из которого однажды выпал ангел. Разве не сам сатана был бесцеремонно изгнан с небес, сброшен с верхней стратосферы в огненные глубочайшие глубины? А разве сатана не известен в то же время как Люцифер, чье имя Самуэль Лидс не мог присвоить из скромности поклонника, но мог повторить хотя бы аллитеративно[13]... Люцифер, Лютер... и как-то срифмовать... Люцифер, Лютерсон... фамилия, достигающая в ретроспективе величия... Лютерсон, сын Лютера, сын Люцифера, глава церкви Безродного, восславим сатану!

Неплохо для мальчишки девятнадцати лет! А именно столько было старине Скайлеру, когда он основал свою церковь в Лос-Анджелесе. Сейчас ему уже тридцать девять. Все это происходило двадцать лет назад, в дни детей цветов, помнишь, Мод? Когда все проповедовали любовь. Кроме Скайлера Лютерсона из церкви Безродного, где меж раздвинутых ног разных добровольных «алтарей» он проповедовал противоположность любви, он восхвалял ненависть, выжигая гнойник за гнойником горяче-белым отвращением своего семени. Поклонение сатане состояло в обучении противоположному в превращении обратной стороны в лицевую. Любовь через ненависть. Принятие через отрицание. Свет через тьму. Добро через зло.

Даже внешний вид, который он тщательно продумывал, соответствовал догматам его вероучения! Конечно же, не для него этот бутафорский вид бородатого дьявола с дугообразными бровями, и не для него эти малиновые шелковые одежды и остроконечный колпак. Кто он в конце концов – истинный и святой служитель церкви, всей душой преданный дьявольскому, или просто ряженый на празднике Хэллоуин?[14] Или еще такая проблема: должен ли Дьявол явиться человеку как Дьявол, или в своем бесконечном зле и коварстве он должен принимать какое-то иное обличье? А тем более: должен ли сын сатаны – сын Люцифера, Лютерсон! – задирать свои земные штаны и выставлять напоказ мохнатые лодыжки и раздвоенное копыто? Надо ли ему демонстрировать неверующим свои желтые глаза, подобные маякам? Должен ли он извергать жуткий запах серы и писать через ноздри, изрыгать багровую блевотину в лица дураков, будет ли это выглядеть достоверно и правдоподобно и похоже ли будет на сына владыки сатаны и слуги его?

Скайлер Лютерсон был блондином.

Голубоглазым.

Он начал тренироваться с тяжестями во время коротких прогулок, когда отбывал срок в колонии для несовершеннолетних преступников в Калифорнии, еще до того, как сменил имя. И до сих пор три раза в неделю разминался в гимназии возле церкви. И как результат тело его было стройным, гибким, мускулистым.

Его нос можно было бы назвать греческим, не будь он сломан в нескольких местах, а произошло это там, где, отбывая заключение, белокурый, с пухлыми, как у новорожденного, щеками Скайлер Лютерсон был вынужден защищать свою задницу от старшего, более рослого парня, решившего попробовать ее любой ценой. Под «любой ценой» не подразумевалась, правда, разорванная селезенка, которую тот заработал себе после того, как разбил Скайлеру его еще формирующийся нос и заявил о своем желании сделать его своей «личной кошечкой». Будущий Скайлер Лютерсон воспользовался немудреным способом, чтобы охладить его страсть: выхватив железный прут из груды хлама в столярной мастерской и орудуя им как бейсбольной битой. С тех пор переросток никогда его не беспокоил. И другие – тоже.

У Скайлера был широкий женоподобный рот, украшенный полной нижней губой, как у сирен киноэкрана, и тонкой верхней – как у политика. У него были даже белые зубы: «Чтобы лучше съесть тебя, моя дорогая!» Не важно, что они были под коронками! Когда он улыбался, врата его адских палат широко распахивались, и оттуда манила вечная ночь...

Сейчас он улыбался, желая знать – точно, – кто нарисовал пентаграмму на церковных воротах.

Он говорил неторопливо и четко.

– Так кто же намалевал пентаграмму на этих долбаных воротах? – спросил он.

Через непристойность – к чистоте!

На него глядели трое.

Две женщины и мужчина. Обе женщины не раз служили ему «алтарем». Через сатану Скайлер познал их интимно. Мужчина так же интимно познал их через ритуалы сатанинского блуда, которым заканчивался каждый обряд отречения. Одну из женщин звали Ларами, другую – Корал. Имена, конечно же, ненастоящие. А мужчину звали Стенли. И это было его настоящее имя; какой дурак захочет сменить свое имя на Стенли, если он только не собирается стать стоматологом? Стенли был платным церковным дьяконом. Ларами и Корал были послушницами и, по существу, не получали платы, но деньги все равно каким-то образом прилипали к их рукам. Ларами была чернокожей, Корал – белой, а Стенли – испанцем; так сказать, настоящие Объединенные Нации! Вместе они ломали голову, кто же оказался настолько туп, чтоб изукрасить пентаграммой врата церкви?

– Все дело в том, – сказал Скайлер, – что патер мертв.

Стенли покачал головой. Не от печали, а с испугом: священник в самом деле мертв, а кто-то нацарапал пентаграмму на воротах Святой Екатерины! У Стенли была массивная голова, покрытая рыжевато-коричневыми спутанными волосами, отчего он был похож на пожилого льва, и покачивание головой у него выходило весьма величественно.

– По правде говоря, нам скрывать нечего, – заявил Скайлер.

Обе женщины кивнули в знак согласия – этакая симфония черно-белого единства. На Корал были надеты шерстяная юбка с треугольным рисунком и белая крестьянская блузка, она была без лифчика. Длинные светлые волосы, такие же голубые, как у Скайлера, глаза и курносый нос, густо посыпанный веснушками. Ларами была в облегающих джинсах, сапогах и свитере. Это была высокая, потрясающе симпатичная женщина рода масаи, чудесным образом очутившаяся в большом жутком городе. Рядом с ней Корал больше походила на домохозяйку из прерий. Между прочим, именно ею она и была до того, как переехала на Восток и вступила в церковь Скайлера. Женщины напряженно думали. Какой же балбес мог нарисовать пентаграмму на воротах в церковный двор? Это был жгучий вопрос текущего дня.

– Послушайте, – сказал Скайлер. – Допустим, полиция начнет задавать те же самые вопросы, что и этот долбаный поп. Допустим, они придут сюда и захотят узнать, например, глотаем ли мы таблетки во время мессы? Мы всегда должны отвечать, что во время наших служб мы не принимаем экстази или что-либо в этом роде. Кстати, наши службы носят частный характер, вот так-то, и закрыты для публики, не имеющей на них приглашения. Так мы должны отвечать этому долбаному попу! Но тогда здесь появится это полицейское дерьмо, они будут шнырять тут с ордерами и всякой всячиной, выписывать то или это, просто из принципа ломая нам кайф, а это копы умеют делать отлично! Ведь они могут просто вообразить своими короткими мозгами, что если кто-то нарисовал пятиугольник на этих трахнутых воротах, то он же мог и прикончить священника! И набросятся на нас, как саранча!

– Извини меня, Скай, – произнесла Корал.

– Да, Корал.

Ласково. Его глаза ласкали ее. Он, пожалуй, попросит ее снова послужить «алтарем» в субботнюю ночь, 26 мая, ночь, не особо значительную по церковному календарю, кроме, может быть, того, что она следует сразу же за торжествами по случаю праздника изгнания. Без сомнения, самыми важными церковными праздниками были Вальпургиева ночь и канун Дня Всех Святых. Но это были ночи дикого разгула, а праздник изгнания традиционно был уравновешенным, сдержанным. Вот почему месса в следующую субботу таила в себе возможность предельного расслабления. Корал будет великолепным «алтарем». Каждый раз, лежа на драпированном помосте с раздвинутыми ногами, сжимая в руках подсвечники, эта женщина была в постоянном движении, трепеща в предвкушении того, что вот-вот произойдет. Даже стоя здесь перед ним, она переминалась с ноги на ногу, а правой рукой, как девчонка, теребила юбку.

– Думаю, надо сообщить это всей пастве, Скай, сказать всем, что кто-то в наших рядах – может, из-за сверхусердия или по абсолютной глупости – поставил церковь в опасное положение, Скай. И мы попросим того, кто нарисовал пентаграмму, кем бы он ни был, выйти и сознаться. А потом пойти самому или самой в полицию и сказать там, что это сделали они. И тогда следствие займется тем, кто действительно нарисовал этот символ на воротах. Вот как я думаю, Скай.

Ровный говор Среднего Запада. Небольшая щель между верхними передними зубами. И теребит свою юбку, как школьница, вызванная к доске. «Вот бы заняться с ней мессой прямо сейчас, сию же трахнутую минуту», – подумалось ему.

– Считаю, что Корал права, – сказал Стенли, кивая своей массивной львиной головой. – Раскроем это пастве...

«Широко раскроем это пастве», – подумал Скайлер.

– ...в эту субботу до начала мессы, перед тем, как вы совершите вхождение. Объясним, что мы оказались в опасности из-за того, что кто-то сделал глупость по простоте...

– Если только... – сказала Ларами.

Немногословная женщина.

Продекламировала свою часть, исполнила небольшой танец масаи и покинула сцену.

– Если только тот, кто нарисовал звезду, не убил также и священника.

Скайлер уставился на нее.

– Ты думаешь, что такое возможно? – спросил он.

– После того, что говорил о нас священник? – Она пожала плечами.

Этот жест абсолютно четко давал понять, что все, что говорил священник, могло служить мотивом для убийства.

– Полнейший анус! – сказал Скайлер. – Если в он держал язык за зубами...

– А он не держал!

Это опять Ларами, овладевшая искусством почти всегда держать язык за зубами.

– Да, это так, – сказал Скайлер, – он не держал. Вот поэтому мы оказались в положении, грозящем опасностью! Заявляю вам, я не хочу, чтобы здесь появились полицейские! Не хочу, чтоб они заглядывали во все щели, чтоб пронюхали, что маленькие девочки играют некоторые роли в наших обрядах, вызнали, что при случае мы пользуемся безобидными, правда, таблетками для поддержания мессы, нежелательно, чтобы они доискались, как иногда во время мессы мы приносили в жертву маленьких животных, хотя не могу себе представить, что же здесь противоречит этому трахнутому закону? А все дело в том, что этот поп наделал много шума с амвона, называя нас – как бишь его? – общиной, оторвавшейся от Христа, можете вы этому поверить? Это, конечно, доказывает, что угроза нашей церкви действительно существует и недвусмысленно свидетельствует о том, сколь безрассудно приверженцы Христа хотели бы сжить нас со света, убить церковь-младенца в колыбели. Но...

– Скай!

Это вступила Корал. Мягко.

– Мне кажется, нам надо самим связаться с полицией, до завтрашней ночной мессы – немедленно, предупредить их, что мы в курсе того, что намалевано на воротах, и дать знать, что мы ведем свое внутреннее расследование...

Ну и словечки же у нее!

– ...попытаемся установить, кто нарисовал эту звезду, хотим, чтобы он или она сами признались в содеянном, Скай. Тем самым мы уведомляем полицию, что делаем все, от нас зависящее, для сотрудничества с ней. Тогда они не станут подозревать, что какая-то группа заговорщиков, связанная с нашей церковью, нарисовала кабалистический знак на воротах священника, а потом убила его.

– Если только... – произнесла Ларами.

Все повернулись к ней.

– Если только именно так и не произошло, – заключила она.

* * *

Артур Левеллин Фарнс был рослым, мускулистым белым мужчиной с типично городской манерой речи и внешностью закаленного превратностями погоды фермера Новой Англии. Его магазин мужской одежды располагался на Стем-авеню между Карсон и Коулс-авеню. Он только что вернулся с обеденного перерыва, когда в два часа дня к нему вошли два детектива. Похоже, большая часть его обеда перекочевала на галстук и пиджак. Карелла подумал, что это единственный мужчина, не работающий в отделе убийств, который все еще носит пиджак. Он мог бы поспорить, что Фарнс к тому же носит мягкую фетровую шляпу.

Детективы представились и сообщили ему, что занимаются расследованием обстоятельств убийства отца Майкла Берни. Фарнс ударился в длинную и внешне прочувствованную хвалебную речь священнику, с которым он совсем недавно повздорил в своем открытом письме, а сейчас называл человеком, преданным Господу, истинным служителем церкви, добрым и мягким пастырем церковного стада и чудесным существом, чье отсутствие будет столь тяжко перенести...

Ни один мускул на лице при этом не дрогнул.

– Мистер Фарнс, – сказал Хейз, – мы просматривали корреспонденцию отца Майкла и наткнулись на письмо, которое вы адресовали приходу...

– Да, – улыбаясь, кивнул Фарнс.

– Вам известно, о каком письме идет речь?

– Разумеется. О том, которое я написал в ответ на его проповеди о десятине.

– Да, – подтвердил Хейз.

– Да, – сказал Фарнс.

Он по-прежнему улыбался. Но сейчас он еще и кивал. «Да, – качнулась его голова. – Да, я посылал это письмо. Да, в ответ на его кары, которыми он грозил нам за нарушение долга перед церковью. Да, это я осмелился возмутиться. Да. Я!» Кивок, еще кивок.

– Ну и что вы скажете об этом письме, мистер Фарнс?

– А что о нем говорить? – спросил Фарнс.

– Я бы сказал, что это весьма злое письмо, как вы считаете?

– Только весьма злое? Я бы сказал, капитально злое!

Детективы уставились на него.

– В самом деле, мистер Фарнс, – сказал Хейз, – вы в этом письме написали такое...

– Да что скрывать, я был взбешен!

– Ага.

– Так вымогать деньги! Как будто мы уже не вносили честно свою долю! Все, что ему было нужно, это доверять нам! Но нет! Вместо этого он неделями бойко мечет громы и молнии в своих проповедях, которые были бы более уместны в каком-нибудь туземном селении, а не в нашем приходе! Он никогда не доверял нам! Извините, – пробормотал он и быстро отошел к мужчине, выбиравшему на полке пару брюк. – Чем могу служить, сэр? – спросил он.

– Да я просто смотрю, – ответил мужчина. – Все эти брюки – сорок второго размера?

– Да. Отсюда и до конца полки.

– Благодарю вас, – ответил покупатель.

– Дайте мне знать, если понадобится моя помощь, – сказал Фарнс и вернулся к детективам. Понизив голос, он сказал: – Это – магазинный вор! На Рождество он стащил у нас целый костюм, надев его под свой старый. Я это обнаружил, лишь когда он ушел. Извините меня, но я должен следить за ним, мне хотелось бы поймать этого сукиного сына.

– И нам тоже, – подтвердил Карелла.

– Вы что-то говорили о доверии, – напомнил Хейз.

– Да, – подхватил Фарнс, следя за человеком, двигавшимся вдоль полок. – Во многих отношениях церковь – это бизнес. И я не богохульствую. Поэтому-то и десятина упоминается в Библии. Не должно быть никакого недоразумения относительно бизнеса, которым церковь вынуждена заниматься. Для того, чтобы выжить, вы же прекрасно это знаете. Десять процентов, поделенные на черные и белые. Пять – каждую неделю в кружку, остальные пять – как благотворительный взнос. Улавливаете ход моих мыслей?

– Да, мы улавливаем, – ответил Карелла.

– О'кей! А как узнаешь, кладут ли тебе в кружку пять процентов? Вместо двух или трех с половиной? Ответ один: никак! Вы доверяете пастве. Доверяя им, вы, в свою очередь, внушаете доверие к себе. И тогда вместо недостачи каждую неделю вы будете получать больше доходов! Любой дурак должен...

– Простите, здесь примерочная кабина?

– Да, – сказал Фарнс, – за занавеской. Позвольте мне подвернуть вам отвороты на брюках, сэр.

– Не беспокойтесь, я могу...

– Никаких проблем, сэр, – сказал Фарнс и, взяв три пары брюк, перекинутых через руку мужчины, закатал отвороты на брюках. – Прошу вас, сэр!

– Благодарю, – сказал покупатель.

– Позовите меня, если понадобится помощь, – предложил Фарнс и возвратился к полицейским. Снова понизив голос, объяснил: – Он вошел в кабину с тремя парами брюк. Посмотрим, сколько их будет, когда он выйдет.

– Вы говорили о доверии, – напомнил ему Хейз.

– Да, – сказал Фарнс. – Я говорил, что любой дурак должен знать: вы никогда не преуспеете в бизнесе – даже когда этот бизнес связан со спасением душ во имя Иисуса Христа, – если не будете доверять людям, с которыми ведете дела. Это я и пытался объяснить отцу Майклу, да упокоит Господь его душу, в своем письме.

– Непохоже, чтобы ваше письмо было о доверии, – возразил Хейз.

– Разве? А я думаю, оно как раз об этом!

– Вот, например, мистер Фарнс, – сказал Хейз, испытавший это уже на Карелле и считавший себя экспертом. – Неужели вы полагаете, что эти слова – о доверии? Вот этот отрывок, – он развернул письмо, отыскивая нужное место, – вот, мистер Фарнс! «...И деньги у менял рассыпал, а столы их опрокинул». Это тоже о доверии, мистер Фарнс?

– Это о том, что нельзя превращать место богослужения в коммерческую лавку.

– А что вы скажете на это? – вопрошал Хейз, еле сдерживая раздражение. – Ага, вот здесь, мистер Фарнс! «Пусть отец Майкл еще и еще раз пересчитает пожертвования, а потом сосчитает и свои молитвы»?

– Надо было дать ему понять, что он осчастливлен Господом, вручившим ему такую добрую и щедрую паству.

– А это? Что это означает? «Гордыня предшествует разрушению, а высокомерный дух – падению»? Это опять про доверие?

– Это о том, что нужно положиться на Господа, указующего путь, уводящий от гордыни и высокомерия.

– Ну и ну! У вас весьма своеобразный способ истолковывать собственные слова! – сказал Хейз. – И все это вы лично обсуждали с отцом Майклом?

– Да! И мы весело посмеялись над этим.

– Весело что?

– Весело посмеялись. Я с отцом Майклом.

– Смеялись над этим вашим письмом?

– О да! Потому что я погорячился, понимаете ли.

– И он нашел это смешным? Так, что ли? Что вы несколько переусердствовали...

– Да.

– ...под действием его проповедей...

– Верно.

– ...и написали письмо, которое вы только что сами охарактеризовали как «капитально злое»? И он нашел это...

– Да, мы оба.

– ...забавным?

– Ну...

– Смешным до чертиков?

– Нет, мы его нашли не лишенным юмора. Я очень разозлился. Зачем я писал это праведное возмущенное обращение к пастве, когда мне всего-то и надо было сделать, что пойти к самому отцу Майклу, – как я в конце концов и поступил – и в приятной беседе с ним уладить эту проблему.

– Итак, вы все уладили?

– Конечно!

– Когда?

– В воскресенье на Пасху. Я приехал после обеда, зашел к нему домой. И у нас была хорошая, долгая беседа.

– И к чему вы в конце концов пришли?

– Отец Майкл сказал, что обратится ко всем прихожанам с просьбой полностью довериться ему и сообщить, кто сколько сможет безболезненно для себя вносить каждое воскресенье, а он доверит им честно делать свой взнос: главное, понимаете ли, доверие! Вот это я смог объяснить ему во время нашей беседы. Что ему следовало бы питать хоть немного доверия к своей пастве!

Он взглянул на занавеску. Мужчина, который зашел туда с тремя парами брюк, уже выходил. Но на этот раз на руке у него висело лишь две пары.

– Минутку, сэр! – окликнул его Фарнс.

– А, вот вы где! – отозвался посетитель. – Я покупаю те, что на мне. Могу ли я подогнать их под мой размер?

– Как... как, да, сэр, конечно, сэр! – выговорил наконец Фарнс. – Прошу вас, пройдите сюда, портной сидит в том конце магазина.

– Свои брюки я оставил в примерочной, – сказал мужчина. – Надеюсь, они не пропадут?

– Имейте немного доверия, сэр! – произнес Хейз.

* * *

Карелла заказал телефонный разговор с архиепископом на четыре с четвертью пополудни. К телефону подошел человек, представившийся секретарем архиепископа Квентина и сообщивший, что Его Преосвященство в данный момент отсутствует, но, возможно, он сам мог бы чем-нибудь помочь. Карелла сказал ему, что этот звонок связан с убийством, расследованием которого он занят...

– О!

– Да, с убийством местного священника.

– Ах да!

– Отца Майкла Берни.

– Это ужасно.

– Я звоню вам, так как пытаюсь отыскать его сестру, а ее телефон не отвечает...

– Его Преосвященство уже об этом позаботился, – ответил секретарь.

– О чем позаботился?

– Известил сестру отца Майкла.

– В Японии?

– В наших документах есть номер телефона ее мужа. Его Преосвященству удалось выяснить у секретаря мистера Брогана название отеля, где они остановились, и он позвонил мистеру Брогану. Она будет здесь на похоронах в воскресенье.

– Хорошо, – сказал Карелла. – А вы случайно не знаете, есть ли у него другие родственники? Я хотел бы...

– Полагаю, у него никого, кроме сестры, не было.

– И вы говорите, она будет здесь в воскресенье?

– Она уже в пути, сэр.

– Хорошо. Большое вам спасибо!

– Не за что.

Карелла повесил трубку на рычаг.

«Уже в пути», – подумал он.

Это означало, что при любых обстоятельствах добрый священник будет дожидаться воскресенья.

Напротив Мэрилин сидел белый мужчина, которому было немногим за пятьдесят. Его звали Шед Рассел. Он знал, зачем она пришла сюда, но темнил, так как догадывался, что никогда не мешает воспользоваться лишним шансом. Шед промышлял в Лас-Вегасе азартными играми, пока не перебрался на Восток и не устроился в нескольких небольших заведениях. Еще в раннем детстве оспа оставила на его лице свои отметины; его пышные усы наводили на мысль, что он пользуется каким-то удобрением. Он был худым и высоким, как Авраам Линкольн, к тому же был уверен в обворожительности своей улыбки.

– Так, значит, старый Джо дал тебе мой номер? – спросил он.

– Да, – ответила Мэрилин.

– Старый Джо Сьюард, – задумчиво сказал он и покачал головой.

Они сидели в его комнате на втором этаже старого «Рэлей-отедя» на Сент-Себастьян-авеню, неподалеку от театра «Уоррингер». Мэрилин приехала сюда на такси. На ней были джинсы и кожаная куртка поверх желтовато-коричневого свитера. Волосы заколоты под шерстяной шапочкой. Белой женщине надо было еще набраться мужества для такого поступка: отправиться одной в исключительно негритянский район, чтобы встретиться с каким-то типом, рекомендованным ей техасским сутенером! Покрасоваться здесь своими длинными белокурыми волосами!

– Ну и как он поживает? – спросил Шед.

– Я его не видела уже несколько лет, – ответила она.

– Как ты с ним познакомилась?

– Он сказал, что ты мог бы мне помочь достать пистолет.

– Ты не ответила на мой вопрос, – возразил он и улыбнулся крокодильей улыбкой. Мэрилин вдруг почувствовала, что все оказывается гораздо сложнее, чем она предполагала...

– Если ты считаешь, что я – коп или что-то в этом роде... – начала она.

– Да нет. Я...

– ...ты можешь позвонить Джо по моей кредитной карточке и спросить его...

– Я уже позвонил.

Крокодилья улыбка.

– Хоть и не по твоей кредитной карточке.

Улыбка становится шире.

– На мой собственный никель. Сразу после твоего звонка. Чтобы спросить его, кто такая Мэри Энн Холлис, которой так нужен пистолет.

– И что он тебе сказал?

– Он рассказал мне, что ты работала на него восемь-девять лет назад. Когда была еще в пеленках. Он сказал, что у тебя в Хьюстоне был сутенер, похожий на рояль, но он покончил с собой в баре. И тогда Джо вошел в твою жизнь. Еще он мне рассказал, что тебя как-то арестовали в твои зрелые семнадцать лет и что он заплатил за тебя штраф в пять долларов и отпустил тебя со своей конюшни, потому что ты хорошо попросила его, а он оказался джентльменом. Так что нет, я не волнуюсь, что ты – из полиции.

– Тогда зачем спрашиваешь о том, что уже знаешь?

– Хотел проверить, может, ты лжешь.

– Стала бы я!

– Догадываюсь, ладно. Зачем тебе нужна эта штука?

– Кое-кто пристает ко мне.

– Ты хочешь их убить?

– Если придется...

– И что потом?

– А что «потом»?

– Как будешь объяснять, где взяла пушку?

– Не у своего же духовника! – усмехнулась Мэрилин.

– Да, бьюсь об заклад, что у тебя есть духовник, – сказал Шед, и вновь по его лицу скользнула крокодилья улыбка. – У тебя та же работа?

– Нет.

– Очень жаль. Потому что для такой, как ты, я мог пойти на крупные уступки.

– Благодарю, но я не нуждаюсь ни в каких крупных...

– Действительно крупные...

– ...ни даже в мелких. Мне нужен пистолет. Ты можешь мне его продать? Если нет – adios[15].

– Ну подумай минутку.

– И секунды не буду.

– Подумай! – сказал он и улыбнулся. – Что в этом плохого?

– Нет, не буду!

– Кого ты собираешься убить из этого пистолета?

– Это не твое дело!

– Если пистолет вернется ко мне, тогда это станет моим делом!

– Не волнуйся, к тебе он не вернется!

– Это сутенеры? Это связано с проституцией?

– Нет! Я уже говорила тебе, я не...

– Потому что я не хочу, чтоб ко мне нагрянул какой-нибудь бешеный сутенер и вопил, что одна из его подстилок пыталась...

– До свиданья, мистер Рассел! – сказала Мэрилин, встала, перекинула сумочку через плечо и направилась к двери.

– А что я такого сделал? – воскликнул Шед. – Оскорбил тебя? Чертовски хреново! Мне нужно уберечь свою собственную задницу. И мне совсем ни к чему, чтоб один из моих пистолетов оказался замешанным в семейную ссору. Ты поссорилась со своим парнем, так уладь все тихо-мирно, и совсем не надо оружия!

– Что ж, спасибо! Я тебя понимаю. Приятно было познакомиться!

– Вы посмотрите на нее! Вся из себя оскорбленная и сразу на дыбы, как трахнутая лошадь! Я попал в точку, да? Ты хочешь прикончить своего сутенера?

– Да, в точку! До свидания, мистер Рассел! Обязательно расскажу Джо, как ты мне помог!

– Сядь! Что за долбаная спешка? Если это не сводник, то кто же, в конце концов? Наркотики?

– Нет.

– Ты сказала, что кто-то пристает к тебе? А почему? Ты забыла заплатить им за кокаин?

– У тебя есть для меня пистолет или нет? Не нужно мне твое дерьмо, уверяю тебя!

– Пистолет будет тебе стоить хороших денег, – сказал он.

– Сколько?

– Обидно, что ты бросила свою профессию, – снова улыбнулся он улыбкой крокодила. – Потому что на эти выходные приезжает важный торговец из Колумбии, и, уверен, мы смогли бы устроить нечто вроде бартерной сделки...

Вдруг он увидел выражение глаз Мэрилин.

– Хорошо, хорошо, хорошо! – воскликнул он. – Забудем об этом, ладно?

И так же неожиданно приступил к делу.

– Какой пистолет тебе нужен? – спросил он.

## Глава 4

Троица, появившаяся в дежурной комнате в субботнее утро в самом начале смены, – часы показывали без трех минут восемь – смахивала то ли на бродячую шайку менестрелей двенадцатого века, то ли на цыганскую труппу из «Кармен», в зависимости от того, под каким углом смотреть. Коттону Хейзу, стол которого был расположен напротив окна, приходилось смотреть на солнце, и перспектива была размытой; свет косо падал в открытые окна, создавая почти призматический эффект в золотистом воздухе, наполненном плавающими пылинками. Из этой преломляющей среды вдруг возникло, как в космическом эксперименте, какое-то трио. Хейз даже поморгал глазами, желая убедиться, не мираж ли это или какое-нибудь религиозное чудо.

Вошли две женщины и мужчина.

Мужчина шел между ними и чуть впереди, так сказать, на острие летящего клина. По крайней мере, так казалось, когда они, миновав решетчатую дверь, направились к ближайшему столу, за которым волей случая сидел Хейз. Может, его рыжая голова сыграла роль маяка. А может, от него исходили флюиды власти, что, естественно, привлекает каждого нуждающегося в помощи. Или, наконец, их потянуло к нему по той простой причине, что он оказался единственным человеком в дежурной комнате в этот собачий утренний час.

Мужчина был одет в рубашку для регби с белым воротником и красными и синими полосками разной ширины, на нем были ярко-синие брюки из полиэстера. Это был заросший гигант с длинными рыжеватыми локонами и крепкой, мускулистой фигурой. По одну сторону от него была высокая чернокожая женщина, а по другую – среднего роста блондинка. Одежда обеих женщин выглядела удачным дополнением к синтетическому блеску этого косматого великана.

На блондинке была широкая яркая юбка и свитер с высоким воротом (без лифчика, заметил Хейз) того же цвета, что и брюки у мужчины. Хотя еще и не лето, на ногах у нее были сандалии. На черной женщине также была широкая яркая юбка (зеленого цвета) и свитер (и эта без лифчика, отметил Хейз) цвета волос блондинки. А на ногах – такие же сандалии.

– Там есть табличка, – сказал Хейз.

Они огляделись.

Хейз показал им, куда надо обратить внимание.

Табличка в виде руки справа от входа предупреждала:

«Перед тем, как войти в дежурную комнату, четко сформулируйте причину прихода»

– О, простите, – сказал мужчина, – мы не заметили.

Мягкий испанский акцент.

– Дежурный сержант на первом этаже сказал, что нам сюда, – тонким, слабым голоском пискнула блондинка. Почти шепотом. Но это привлекало внимание. Глаза голубые, как небо за окнами. Голос ровный, как равнины Канзаса. Хейз даже разглядел кукурузные поля.

– Меня зовут Корал Андерсон, – сказала она.

Хейз кивнул.

– Я – Стенли Гарсия, – представился мужчина.

– Ларами Форбс, – назвала себя негритянка.

– Ничего, что мы пришли? – спросила Корал.

– Но вы уже здесь, – развел руками Хейз. – Прошу вас, садитесь.

Стенли присел на стул возле стола. «Настоящий джентльмен», – подумал Хейз. Женщины притащили стулья для себя. Усевшись, они положили ногу на ногу под своими пышными юбками. Это движение напомнило Хейзу дни, когда по земле бродили толпы хиппи.

– Чем могу служить? – спросил он.

– Я – первый дьякон церкви Безродного, – заявил Стенли.

Ага, церковь Безродного. Поклонение дьяволу, – как сказала Кристин Лунд. Хейз подумал, а не являются ли Корал и Ларами вторым и третьим дьяконами. А еще было любопытно, как же их зовут на самом деле.

– Мы – ученицы, – Ларами кивком показала на блондинку.

У нее был сильный голос. Интересно, поет ли она в церковном хоре? И вообще, есть ли хоры в церквах обожателей дьявола?

– Мы пришли по поводу убитого священника, – сказал Стенли.

Хейз положил перед собой блокнот.

– Нет, нет, – сразу же встрепенулся Стенли, – вовсе не это!

– Что «не это»? – удивился Хейз. Его карандаш застыл над блокнотом, как гильотина перед ударом.

– Мы не имеем никакого отношения к его убийству, – пояснил Стенли.

– Поэтому мы здесь, – добавила Корал.

– Давайте-ка вначале выполним некоторые формальности, – предложил Хейз.

Они озадаченно посмотрели на него.

– Ваши настоящие имена?.. – спросил полицейский.

– Корал – мое настоящее имя, – произнесла оскорбленная блондинка.

Хейз догадался, что она лжет: ни у кого не может быть настоящего имени «Корал». Или «Ларами», по той же причине.

– Ну, а что скажете вы? – спросил он другую женщину.

– Я родилась здесь, – сказала она.

– Где «здесь»?

– Ларами, Техас, – объяснила она с ноткой вызова в своем сильном голосе. Темные глаза вспыхнули.

– И поэтому «Ларами» – ваше настоящее имя?

– А как бы вам понравилось всю жизнь быть Генриеттой?

Хейзу самому казалось, что «Коттон» – жуткое имя. Наследство отца, который считал Коттона Матера величайшим священником-пуританином. Хейз пожал плечами, написал в блокноте: «Генриетта Форбс», проверил запись, согласно кивнул и тут же спросил блондинку:

– Как пишется «Андерсон»?

– Через "о", – ответила она.

– Откуда вы родом, Корал?

– Из Индианы.

– Готов спорить, там много Корал.

Она поколебалась, уже готовая вспыхнуть, но вместо этого улыбнулась, обнажив маленькую щель между верхними передними зубами.

– Хорошо, я Кора Люсиль, – сказала она, все еще улыбаясь, очень похожая в эту минуту на Кору Люсиль. Хейз представил себе косичку, завязанную ленточкой в горошек. Кивнул, записал в блокноте: «Кора Люсиль Андерсон», а затем спросил:

– А вы, Стенли?

– Стенли, – сказал Стенли. – Но по-испански.

– Как это?

– Эстанислао.

– Благодарю. Ну, и наконец, что вы хотели сообщить о священнике?

– Мы, вообще-то, по поводу ворот, – сказала Корал, убрав ногу с ноги и для убедительности наклонившись вперед. Юбка колоколом, руки сцеплены, локти на бедрах, как будто вернулись шестидесятые годы... Хейзу даже пришлось стряхнуть с себя налетевшую вдруг тоску по прошлому.

– Какие ворота? – спросил он.

– Которые ведут в церковный двор.

– Ну и о чем речь?

– О том, что на них нарисовано, – сказала Корал. – О пентаграмме.

– О звезде, – уточнил Стенли.

– Перевернутой, – добавила Ларами.

– Ага, – хмыкнул Хейз.

«Пусть раскручиваются сами», – решил он.

– Мы знаем, о чем вы наверняка думаете, – сказал Стенли. Сейчас его акцент звучал отчетливее. Хейза заинтересовало, не нервничает ли он. Но ничего говорить он не стал.

– Из-за звезды, – сказала Ларами.

– И ее связь с сатанизмом, – дополнила Корал.

– Ага, – отозвался Хейз.

– А это многие не так понимают, – Корал улыбнулась своей щербинкой.

– В каком смысле? – спросил Хейз.

– Не так понимают пентаграмму.

– Да?

– Потому что она перевернутая, – сказал Стенли.

– Обратная, – уточнила Ларами.

– Позвольте ваш карандаш?! – попросила Корал.

– Прошу... – Хейз протянул ей карандаш.

– И еще лист бумаги.

Он оторвал лист в конце блокнота и подал ей.

– Благодарю.

Он заметил, что она держит карандаш левой рукой. Интересно, не связано ли это каким-то образом с сатанизмом? Хотелось бы знать, неужели они все левши?

– Вот как выглядит звезда, – сказала она и начала рисовать. – Звезды на американском флаге, шерифская звезда, все они выглядят вот так.

Хейз смотрел, как возникают очертания звезды.

– Примерно так, – протянула она листок.

– Ага, – согласился Коттон.

– А вот как выглядит звезда, если ее изобразить вверх ногами, – продолжала Корал.

– Когда вы ее переворачиваете, – добавила Ларами.

– Да, – сказала Корал, склонив голову над листом бумаги и рисуя левой рукой. – Вот, – протянула она Хейзу свой рисунок. Две звезды, помещенные рядом, походили на пару акробатов, кувыркающихся «колесом».

– Так, – произнес Хейз.

– Вы видите разницу?

– Да, конечно.

– В чем? – спросила Корал.

– Разница в том, что звезда слева...

– Да, так называемая простая пентаграмма...

– У нее вверху только одна точка, тогда как у другой – две.

– Правильно, – сказала Корал. – И если чистая пентаграмма опирается на две точки, то символ Бафомета...

– Обратная звезда...

– ...опирается лишь на одну точку.

– Указывая направление в ад, – пояснила Ларами.

– Понятно!.. – почесал затылок Хейз: на самом деле он ничего не понял.

– Если взглянуть на чистую пентаграмму... – сказала Корал.

– На ту, что слева, – добавил Стенли.

– Можно себе представить, не так ли, – затараторила Корал, – человека, стоящего на широко расставленных ногах... то есть на двух нижних концах звезды... с распростертыми руками... то есть двумя средними концами звезды. А голова его – это верхний конец.

– Понятно, – снова сказал Хейз, с трудом пытаясь представить себе человека внутри звезды.

– В древние времена... – продолжала Корал.

– О, сотни лет назад, – перебил ее Стенли.

– Белые маги...

– Это не связано с цветом кожи, – уточнила Ларами.

– Нет, так называется вид магии, которой они занимались, – продолжала Корал. – Белая магия.

– Понятно, – зевнул Хейз.

– Как антитеза черной магии, – пояснил Стенли.

– Да.

– Белые маги, – сказала Корал, – использовали этот пятиугольник как символ доброты человека...

– ...потому что она изображает его стоящим вертикально, – закончила Ларами.

– Но в церкви противоположности... – вновь вступила Корал.

– Где добро есть зло, а зло есть добро...

– В церкви же противоположного...

– Где похоть – предмет вожделения...

– А достижение есть удовлетворение всех плотских страстей...

– Пентаграмму перевернули вверх ногами... – сказала Корал.

– Перевернули, – повторила Ларами.

– Так, чтобы козлиные рога...

– ...сатанинский символ похоти...

– ...точно совпадали с двумя верхними концами...

– ...являющими собой добро и зло...

– ...всеобъемлющую двойственность в извечном столкновении...

– А три другие точки, – продолжала Корал, – перевернутой звезды символизируют отрицание Троицы...

– Отца, Сына и Святого Духа, – вклинился Стенли.

– ...осужденной вечно гореть в пламени ада... – пояснила Ларами.

– ...на что указывает единственный конец, направленный вертикально вниз, – уточнил Стенли.

– Перевернутая звезда, – резюмировала Корал.

– Перевернутая, – эхом отозвалась Ларами, и все трое замолкли.

– Ну и что дальше? – спросил Хейз.

– Детектив Хейз, – сказала Корал, – мы знаем...

Он удивился про себя, откуда ей известно его имя.

– ...что звезду, нарисованную на воротах Святой Екатерины, полицейские умы могут каким-то образом связать...

«Наверное, ей сказал внизу сержант Мерчисон».

– ...с убийством священника.

– Но... – воскликнула Ларами.

– Но, – сказала Корал, – мы хотим, чтоб вы знали: мы собираемся опросить нашу паству сегодня же вечером и выяснить, рисовал ли кто эту звезду на воротах.

– И если они признаются... – подхватил Стенли.

– ...мы обещаем, что эта особа придет прямо к вам и все расскажет сама. Вы ее допросите и убедитесь, что мы не имеем к этому никакого отношения. К убийству. Даже если кто-то и виновен в раскраске ворот.

– Виновность есть невиновность, – объявила Ларами.

– Мы вам сообщим, – сказал Стенли.

И все трое поднялись в многоцветном сиянии и исчезли в солнечных лучах за дверью, у которой они поначалу материализовались.

Хейз подумал о том, как сейчас идут дела у Кареллы на улице.

В такое яркое весеннее утро трудно воспринимать эту улицу как часть трущоб. Казалось, здесь нет видимых признаков бедности. Лениво прохаживающиеся люди одеты не в лохмотья. На пожарных лестницах и подоконниках стоят горшки с цветами. Оконные занавески колышутся под ранним утренним ветерком и кажутся чистыми и свежими, как выстиранное белье во дворе на веревках. Мусоросборочные машины уже проехали, и пустые мусорные баки выстроились в металлических каркасах по бокам от недавно подметенных ступенек. Когда Карелла появился на этой улице, поливальная машина обрызгивала своим дождем дорожки, придавая черному асфальту свежий блеск, какой бывает после только что прошедшего дождя. Здесь не могло быть трущоб.

Но они здесь были.

Нескончаемая тяжесть зимы осталась позади, и на ее место заступили робкие надежды на приход весны. Но люди, жившие в этих многоквартирных домах, – правда, красный кирпич казался ярче при солнечном свете, чем под серым, свинцовым небом, – знали, что надежда – это жар-птица, такая же неуловимая и такая же редкая, как счастье. Эта часть территории 87-го участка была почти полностью заселена чернокожими. И здесь, несмотря на иллюзию весны, царила та же угнетающая бедность, безграмотность, разгул наркомании и безнадежность. Черный человек в Америке и не знает, где она есть, эта весна. А если где-то она и была, так, конечно, не здесь, не на этих улицах. Весна приходила в пригород, тот далекий пригород, где черный человек никогда и не бывал, который даже мысленно не мог представить, только знал, что пригород – это такой сияющий город где-то высоко на холме, настоящая земля обетованная, где каждый ездит в Чоут и Йель, и тысячи сверкающих огней отражаются в каждой чашке с кашей.

«Читают по моим губам», – подумал Карелла.

Натан Хупер жил в многоквартирном доме в двух кварталах к югу от Стем-авеню.

Этим субботним утром в восемь тридцать Карелла нашел его спящим в задней спальне, которую тот делил со своим старшим братом и тринадцатилетней сестрой. Хуперу было шестнадцать. Восемнадцатилетний брат уже ушел из дому. Сестра ходила по квартире в белой хлопковой комбинации. На Хупере были белые трусы «жокей» и белая майка. Он был раздражен тем, что мать впустила полицейского, когда он еще спал. Посоветовал сестре прикрыться: «Не видишь, что ли, в доме посторонний!» Сестра накинула халатик и перешла на кухню, где мать Хупера пила утренний кофе. Она уже успела сообщить Карелле, что ей на работу к девяти; по субботам и воскресеньям она убирает офисы в деловой части города. В остальные дни она работает в домах белых людей в пригороде.

Хупер натянул джинсы и вышел босиком в узкий коридорчик, Карелла последовал за ним. В прямоугольной шесть на восемь футов ванной комнате размещались раковина, старая, пожелтевшая, поцарапанная ванна со встроенным над ней душем и беспрерывно журчащий туалетный бачок. Пластиковая штора наполовину закрывала ванну. На остальной части стержня висели трусики-бикини. Хупер вошел в ванную и закрыл за собой дверь. Стоя в коридоре, Карелла слышал, как он вначале мочился, а потом умывался над раковиной. Когда дверь отворилась, Хупер вытирал руки полотенцем персикового цвета. Хмурый, не произнеся ни слова, он вернулся в спальню. Карелла – тоже. Хупер выдвинул средний ящик единственного в комнате туалетного столика, вытащил черную тенниску и натянул ее через голову. Он сел на край кровати, надел белые носки и зашнуровал черные кроссовки. Прическа у него была из тех, что называется «высокое затухание» – нынешнее повальное увлечение негритянских парней этого города. Она похожа на феску, сдвинутую на макушку; при этом нижняя часть черепа выбривается почти начисто; такая прическа, надо сказать, требует минимального ухода. Не то что сад с фигурно подстриженными деревьями! Хупер прошелся по волосам расческой и направился на кухню, по-прежнему хмурясь и не проронив ни слова. Сестра Хупера сидела за столом, держа обеими руками чашку с кофе. Она смотрела сквозь раскрытое окно на белье, развевавшееся на ветерке, смотрела на него как зачарованная, будто это были необычайно яркие птицы! Мать Хупера собиралась уходить. Как прикинул Карелла, ей было уже хорошо за пятьдесят. Фактически же он завысил ее возраст на десяток лет.

– Предложи человеку кофе, – сказала она уходя.

– Хотите кофе? – нехотя спросил Хупер.

– Не откажусь, – сказал Карелла.

– Вы всегда приходите к людям посреди ночи? – спросила Серония.

– Прошу прощения за ранний визит, – Карелла улыбнулся. Девушка на улыбку не ответила. Хупер копался в подставке для сушки посуды в поисках чистых чашек. Он был просто взбешен. Наконец с громким стуком поставил их на стол, чудом не разбив, и налил кофе на три четверти. Тут же на столе стоял молочник. Налив себе молока, он подтолкнул молочник к Карелле, который сидел рядом с девушкой.

– Сахар? – спросила она, подавая Карелле сахарницу.

– Благодарю, – ответил Карелла и в свою очередь спросил: – Как тебя зовут?

– Зачем вам?

– Просто так, – улыбнулся он.

– Серония.

– Рад познакомиться.

– Когда ты собираешься посадить в тюрьму этих подонков, которые избили Нейта? – спросила она.

– Об этом я и хотел поговорить.

– В первый раз с тех пор, как это произошло, – сказала Серония и пожала плечами.

– Не совсем так, – возразил Карелла. – Ведь я узнал об этом происшествии из рапорта в полицейском участке. Значит, кто-то должен был...

– Да, полицейские приходили, – подтвердил Хупер. – Но никто из детективов после этого не появлялся, вот что она имела в виду.

– Теперь и детектив здесь!

– Ты не похож ни на кого из детективов, каких я когда-либо видела, – заявила Серония. – Мама говорит, ты показал ей жетон, но, парень, по мне ты вовсе не похож на детектива!

– А на что похожи детективы? – поинтересовался Карелла.

– На куски дерьма! – выпалила она.

Карелла не искал повода для спора или скандала. Он не был уверен, что и девица собиралась его спровоцировать. Он здесь для того, чтобы добыть информацию. Убили священника. Священника, который защитил этого юношу в Пасхальное воскресенье.

– Как следует из рапорта...

– Этот рапорт – куча дерьма! – заявил Хупер. – Единственное, чего они хотели, так это как можно быстрее смыться, пока их не линчевали. Они были еще больше напуганы, чем я. Вы никогда не видели, чтоб два копа писали так быстро.

– Они даже не повезли его в госпиталь, – прошипела Серония. – Видел бы ты, как у него текла кровь, парень! Священник доставил его в «Скорую помощь»!

– Это куда?

– "Генерал Грир".

– И ты говоришь, отец Майкл отвез тебя туда?

– Отвел меня туда, парень! – воскликнул Хупер. – Ты знаешь, как Христос шел с этим трахнутым крестом на спине и всякий насмехался над ним, любой? Это был я, парень! У меня течет кровь из головы, оттуда, куда один из этих подонков ударил меня битой...

– Начни сначала, – сказал Карелла.

– Какой смысл?

– Что ты теряешь? – спросила Серония и снова пожала плечами.

Пасха в этом году выпала на пятнадцатое апреля, но даже в предсмертной агонии зима упорно отказывалась ослабить свою хватку, и день выдался гнетуще ветреный, с намеками на снегопад. Угрюмое, мутное небо зловеще висело над городом, придавая ему сходство с картинами Эль-Греко даже в районах, где жили не одни только испанцы. В этом полицейском участке, как на шахматной доске, черные кварталы сменялись белыми. Натан Хупер жил в районе, на девяносто процентов населенном черными, на восемь процентов – испанцами и на два – азиатами. А всего лишь в двух кварталах отсюда располагался целиком белый район, в котором жили итальянцы, ирландцы и чуть-чуть евреев. Бурлящий котел этого участка никогда не доходил до кипения. Но в то ветреное Пасхальное воскресенье он был готов перекипеть. Хупер редко ходит в церковь, но сегодня он бежит к другу по имени Харольд Джоунс, которого все остальные парни зовут «Толстый Харольд» под влиянием фильмов с Эдди Мэрфи. Толстый Харольд вовсе не толстый, он скорее тощий и похож на журавля. К тому же он такой же наркоман, и сегодня, в Пасху, он направляется в церковь помолиться, чтоб Бог помог ему избавиться от этой привычки и стать богатой и знаменитой черной телезвездой, как Билл Косби. Хупер решил присоединиться к нему. Слишком дерьмовый холод и ветер, чтоб болтаться на улице, вот и пошел с Толстым Харольдом.

Церковь, куда они идут, находится на углу Эйнсли и Третьей улицы, а называется она Первой Баптистской Абиссинской церковью Айсолы. Хуперу нравится, что в церкви тепло, потому что, насколько он знает, все остальное – дерьмо! Он уже бросил школу, потому что так и не выучился хорошо читать, – и никто из его учителей даже не догадывался, что он страдает дислексией[16], – но единственное, что он запомнил из всех учебников истории, через которые с трудом продирался, было то, что большинство войн на этой планете начинались, когда одна религия старалась доказать другой, что именно она знает истинный путь к Господу! А посему все, о чем разглагольствовал утром этот проповедник, – вся эта фигня про Иисуса, распятого римлянами, или евреями, или какими-то другими козлами, Хупер не знает и знать не хочет, – все это мура! Если народ хочет верить сказочкам про девственниц, забеременевших, когда их никто не трахнул, – это его дело! Хупер там только грелся, и больше ничего.

Они вышли из церкви чуть позже полудня. Толстый Харольд хочет идти в знакомую курильню, где продают крэк, купить пузырек за пять центов и побалдеть немного. Но Хупер говорит, на кой черт тогда ходить в церковь и вымаливать спасение для своей задницы, если в следующую минуту он опять курит, есть ли в этом смысл, а, парень? Он говорит Толстому Харольду, почему бы ему не использовать пять баксов, чтоб они сходили в кино и купили попкорн? Толстый Харольд думает, он лучше пойдет покурит. Поэтому они расстаются на Эйнсли-авеню – времени, может быть, десять минут первого, четверть первого – Толстый Харольд идет своим путем в курильню, где он собирается обрести надежду в трубке, парень, а Хупер отправляется в пригород по Стем, туда, где в кинотеатре крутят новую картину с участием Эдди Мэрфи.

Пригород.

Там, где этот кинотеатр.

Пригород.

Где живут Эдди Мэрфи и Билл Косби.

Хупер знает, что идет на белую территорию, он не вчера родился. Но, парень, это же Пасха, воскресенье, и все, что он делает, это идет в трахнутое кино, где сотни белых людей стоят в очереди в кассу, желая посмотреть черного парня на экране. Черных в очереди тоже полным-полно, здесь, там, все парни приодеты спортивно для своих девушек, это же Пасхальное воскресенье, будет клево, парень, не выдержишь!

Хупер хотел бы, чтоб с ним тоже была девушка. Но он порвал с этой курочкой в прошлом месяце, потому что она взбесилась, когда его выбросили из школы; может, все к лучшему, если она не поняла, что ничего из него не выйдет в этой трахнутой школе, какой смысл терять там время? За десять минут на углу можно узнать куда больше, чем в школе за целый год. Но в такие дни, как сегодня, когда все пижоны вокруг него с девочками, ему не хватает своей. Он всегда ощущает себя последним сопляком, когда идет в кино один.

Хотя Эдди Мэрфи позаботится о нем.

Эдди Мэрфи сделает так, чтоб ему было хорошо.

Ты видишь там красивого черного мужчину, умного, как черт, который не покупает никакого дерьма у Уитни, от этого тебе хорошо. Эдди Мэрфи, наверно, жил в большом доме на холме с видом на океан. Может, имел блондинок, которые приходили, чтоб пососать его член и вымыть ему ноги своими волосами, как проповедник говорил про ноги Иисуса в то утро. Вы были Эдди Мэрфи, вы могли купить все лучшее в мире, иметь все, что угодно. Не важно, что вы черный! Вы были Эдди Мэрфи, парень! В кинотеатре, заполненном, в основном, белыми, Хуперу нравится смеяться до мокрых штанов каждый раз, когда Эдди Мэрфи одну за другой проделывает свои хитрые штуки. Все белые вокруг тоже смеются. Не над тупым ниггером, а над тупым Чарли, которого ниггер постоянно трахает. Хупер не совсем понимает, почему эти белые люди смеются над самими собой, но ему от этого чертовски хорошо!

Ему все еще хорошо, когда он выходит из кино около двух тридцати. Снег пока не идет, но чувствуется, что он почти наверняка начнется в любую минуту. По-прежнему с Риверхед мощными порывами дует ветер, пронизывающий до костей. Он может идти домой одной из двух дорог. Можно пройти по Стем до Пятой Северной улицы, а потом три квартала до своего дома на Калвер-авеню, где, вероятно, болтаются какие-нибудь парни, а можно идти прямо по Одиннадцатой, где стоит кинотеатр, и потом через центр города на Калвер, что так, что этак – все едино, если не считать того, что путь по Одиннадцатой улице пролегает через квартал, целиком населенный итальянцами.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Игра слов: a hooker – 1) проститутка; 2) консервный нож (англ.).

2

Фешенебельная квартира в небоскребе.

3

Maize – кукуруза (англ.).

4

Экстрадиция – выдача иностранному государству лица, нарушившего законы этого государства.

5

Простите, сеньор (исп.).

6

Человеком (исп.).

7

Несомненно (исп.).

8

Постой (исп.).

9

DOA (dead on arrival) – обнаружен мертвым по прибытии (англ.).

10

«Крепость» (исп.) – название тюрьмы.

11

Устарелое название ротатора.

12

От англ: sky (скай) – небо.

13

Аллитерация – подбор, повторение одинаковых или однородных согласных звуков.

14

Хэллоуин – веселый праздник накануне Дня Всех Святых, когда принято потешаться над нечистой силой.

15

Прощай (исп.).

16

Болезненная неспособность к чтению.