# Томек в стране фараонов

Альфред Шклярский

Альфред Шклярский принадлежит к числу популярнейших польских, писателей, пишущих для молодежи. Польскому читателю особенно полюбился, цикл приключенческих романов Шклярского. Цикл объединен образами главных героев, путешествующих по разным экзотическим странам земного шара. Несмотря на общность героев, каждый роман представляет из себя отдельную книгу, содержание которой определено путешествиями и приключениями Томека Вильмовского, юного героя романов, и его взрослых товарищей.

Кроме достоинств, присущих вообще книгам приключенческого характера, романы Шклярского отличаются большими ценностями воспитательного и познавательного порядка. Фабула романов построена с учетом новейших научных достижений педагогики. Романы учат молодых читателей самостоятельности, воспитывают у них твердость характера и благородство.

Первое и второе издания серии приключений Томека Вильмовского разошлись очень быстро и пользуются большим успехом у молодых советских читателей, доказательством чему служат письма полученные издательством со всех концов Советского Союза. Мы надеемся, что и третье издание будет встречено с такой же симпатией, поэтому с удовольствием отдаем эту серию в руки молодых друзей.

Дорогие читатели!

В последние годы я многократно навещал Альфреда Шклярского, и наши многочасовые беседы, всегда заканчивались моими вопросами о дальнейших судьбах героев «приключений Томека». И когда их автор умер, мне показалось само собой разумеющимся закончить роман, общий набросок которого был уже готов. Главную задачу я видел в тот, чтобы верно следовать замыслам и стилистике автора цикла.

Пока я писал роман, мне вспоминались все новые подробности: Салли в гробнице, пребывание героев в Нубийской пустыне, путешествие по Нилу вплоть до его истоков.

Семья пана Альфреда передала мне его архив, и я приступил к капитальному штудированию литературы о Египте, о Ниле…

Вот так возникла последняя книга о приключениях Томека Вильмовского, того самого, кто сопутствует юным читателям без малого сорок лет. Исполнилась мечта Салли побывать в Долине царей, исполнилась мечта читателей, с нетерпением ожидающих продолжения романа-реки.


Адам Зельга (Adam Zelga)

## I. Ночь у подножия пирамид

Солнце медленно погружалось в бескрайние пески Ливийской пустыни, самой большой пустыни в мире. На известковых возвышенностях Мокаттам, что охватывали юго-восточные окраины Каира, гасли последние розоватые отблески заката.

«Аллах акбар!» – «Великий аллах!» Пронзительный, завывающий призыв к молитве, которую приверженцы ислама творят на заходе солнца, несся со стройных минаретов, что взмывали ввысь над плоскими крышами домов, сквозь уличный грохот большого города. Напевный завораживающий голос муэдзина[1] вырывал людей из повседневной суеты. Одни направлялись в мечеть, чтобы под предводительством имама[2] исполнить саляд в храме, другие творили молитву – саляд[3] там, где застала их молитвенная пора. Повернувшись в сторону Мекки, они становились коленями на расстеленные коврики и циновки прямо на улице, в домах, магазинах или на базаре и били глубокие поклоны, а губы их шептали святые слова.

Пока Каир, несмотря на поздний час, оглашался молитвами, на другом берегу Нила, всего лишь в нескольких километрах от города, царила уже ночная тишина. Узкая в этом месте прибрежная полоса зелени, с садами, полями, пальмами, вдруг резко обрывалась, а за ней тянулась мрачная унылая пустыня. В темноте, на сером каменистом плоскогорье, как будто на обширном скалистом острове посреди моря желтого мягкого песка рисовались очертания трех громадных пирамид[4]. Овеянные легендой, они с незапамятных времен притягивали к себе своей загадочностью путешественников и ученых всего мира. Поэтому днем у подножия пирамид на широкой каменистой равнине было всегда тесно и шумно. Выделялись подвижные египетские арабы в обширных галабиях, которые охотно носят обитатели средиземноморского побережья, в хлопчатобумажных платках, кофия, свернутых в тюрбан, поддерживаемых черным обручем, называвшимся икаль. Они навязывали туристам свои услуги, на самых разных языках предлагая проехаться на покрытых красочными чепраками верблюдах, лошадях и ослах. Здесь продавались напитки, фрукты, сладости, мелкие дешевые сувениры, а тучи подростков выпрашивали вездесущий в Египте бакшиш[5]. Вся эта ярмарочная кутерьма сводила на нет тонкое очарование места, и лишь после захода солнца гробницы фараонов окутывала тишина.

Ночь наступила как-то сразу. Чистый закат буквально за несколько минут перешел в пресловутую тьму египетскую. День отдал мир в руки темноты. На безоблачном, почти черном небе замигали звезды. Медленно выплыла огромная луна. В серебристом полусвете обрисовывались темные, неясные глыбы пирамид, каменная фигура сфинкса-льва с головой царя. А стелющийся над песками пустыни легкий туман создавал иллюзию, что могучие вершины пирамид висят в воздухе.

В это уже позднее для туристов время к подножию пирамид приближались двое мужчин, лица которых были опалены солнцем тропиков. Они были одеты в полосатые галабии и темно-красные фески. Они шли в сопровождении женщины в длинном темном платье. Подобно всем мусульманкам она куталась в широкий черный платок. Их нетрудно было принять за местных жителей, но на самом деле это были путешественники, закаленные во многих приключениях на разных континентах: поляки Томаш Вильмовский и капитан Тадеуш Новицкий – неразлучные друзья, и жена Томека – Салли, австралийка по происхождению.

Все трое остановились у подножия монументальных гробниц. В серебристом свете луны, в лиловом тумане, поднимающемся над быстро остывающими песками, их глазам предстало изумительное незабываемое зрелище. Первым нарушил молчание, как всегда, капитан Новицкий:

– Над чем это вы так задумались? – не выдержал он.

– Зрелище пирамид разбудило мое воображение и оживило воспоминания, – ответил Томек. – Ты только подумай, капитан. Ведь когда-то греческий историк и путешественник Геродот, называемый отцом истории, смотрел, как мы сейчас, на гробницы фараонов, а было это за четыреста пятьдесят лет до нашей эры, они стояли здесь уже больше двадцати веков! И все-таки не факты, как бы ни были они поразительны, послужили поводом моего волнения. Этот свет, настроение навеяли на меня воспоминания о нашей первой экспедиции в Африку. Лунные горы, помнишь, Тадек? Их вершины возносились точно так же, как верхушки этих египетских пирамид.

– Подожди, подожди… что-то припоминаю… а да, горная цепь Рувензори на границе Уганды и Конго! Мы отправились за гориллами и окапи, да-да, помню. Неплохой был вид, но это потому, что тучи нависали очень низко. А здесь нет туч!

– Верно! Зато здесь носится в воздухе пыль пустыни и туман.

– Мальчики, мальчики! – укорила их Салли. – Неужели вы не понимаете, что с вами говорят тысячелетия?

– Синичка ты наша, да как же мы можем об этом забыть, когда ты все время нам об этом напоминаешь?

– Ну, я-то знаю, как мало из того, что я говорю, застревает в твоей памяти.

– Ты так думаешь? Ты ошибаешься! Разбуди меня ночью, и я тут же скажу, что гробница Хеопса возведена четыре с половиной тысячи лет тому назад, что только подготовка путей для перевозки строительных материалов длилась десять лет, а еще двадцать – сооружали гробницу. По сто тысяч каменщиков, плотников и чернорабочих работало в те три месяца каждого года, когда разливается Нил. Сколько же несчастных расстались здесь с жизнью! Я не могу избавиться от ощущения, что вокруг нас тысячи духов, не могу забыть о людях, чьи жизни были отданы в жертву тщеславию фараонов. Да, ты права. Здесь говорят тысячелетия…

Салли пронзила неприятная дрожь. Она плотнее закуталась в платок и, помолчав, произнесла:

– Я как-то не думала до сих пор об этом… Конечно, требовалось много жертв… Но ведь не одно тщеславие толкало фараонов возводить такие гробницы. Древние египтяне верили, что бессмертная человеческая душа становится тенью, вечно обитающей в находящемся за пределами Неба и Земли «мире мертвых», что ей нужны средства для дальнейшего существования. И потому мертвых погребали в гробницах, более прочных, чем просто дом.

– Знаю, знаю, ты уже не раз это говорила, – нетерпеливо прервал ее Новицкий. – Я считаю, что все это чисто языческие верования и обычаи. И многие египтяне думали так же, как я, раз они тащили сложенные в гробницах ценности. Одна спесь заставляла фараонов строить пирамиды. Людям попроще вполне хватало не таких дорогих мастаб[6], а их здесь без числа.

– Фараонов почитали как богов. Они всегда занимали самые высокие места как среди живых, так и среди мертвых, – не давала сбить себя Салли. – В мастабах хоронили могущественных придворных, чтобы они и дальше, в загробной жизни имели возможность служить своему господину. Покоиться в тени гробницы фараонов была великая честь.

– Ничего удивительного, что в Египте издавна господствуют чужеземцы, раз сами египтяне тратили время на возведение гробниц и языческие обряды, – не сдавался Новицкий.

– Ну, ну, капитан, а сам-то ты хотел, чтобы тебя похоронили у ног прекрасной махарани Альвару, ты о ней столько рассказывал… – напомнила Салли.

Они весело рассмеялись, но теперь, посерьезнев, к Новицкому присоединился и Томек:

– Это верно, что захватчики правят здесь, как у себя дома. Со времен нападения персов, то есть, почти две с половиной тысячи лет, в Египте хозяйничали чужеземцы. По этой земле прошли эфиопы, гиксосы, ассирийцы, вавилоняне, персы, греки, римляне, турки, французы, а сейчас здесь правят ненавистные египтянам британцы.

– А мне вот кажется, эти долго не продержатся, – заметил Новицкий. – В умы местных жителей все сильнее проникает идея: «Египет для египтян».

– Да, в любое время может произойти взрыв, – поддержал его Томек. – Тридцать лет тому назад египтяне уже показали когти.

– Тридцать лет тому назад, говоришь? Погоди, погоди… Ты имеешь в виду восстание Араби Паши?

– Совершенно верно, восстание против англичан![7]

– Я тогда еще был молокососом, но все же припоминаю драматические репортажи в газетах. В Каире и Александрии погибло несколько европейцев, а британского консула тяжело ранили. Грабили магазины, жгли дома. Тогда англичане обстреляли Александрию из корабельных орудий и подавили восстание, но сейчас земля все больше горит у них под ногами.

– Египтяне не любят англичан и ничего нет в том удивительного. Кто же способен обожать поработителей?

– Ну, у нас-то как раз английские паспорта, – напомнил Новицкий. – И я бы советовал не очень лезть египтянам на глаза во время блужданий по разным закоулкам.

– Дорогие мои, мне кажется, вы слишком много внимания уделяете безопасности, – заметила Салли. – В этих одеяниях вы так похожи на арабов, что я все смотрю, а где же молитвенные коврики? Но меня-то вы уж оставьте в покое, не буду я закрывать на улице себе лицо.

– Не хмурься, синичка! – весело произнес Новицкий. – С волками жить, по-волчьи выть. А что касается махарани Альвару, – он как будто даже обиделся, – так и ты бы ей в пояс кланялась, хотя бы потому, что она одарила нас, поляков, а особенно одного горячим чувством.

– Капитан, капитан, – пробовал унять Новицкого Томек, но, к счастью, Салли ничего не слышала и с жаром продолжала:

– Египтянам нет смысла ненавидеть всех европейцев. Ведь не все же они приходили в Египет только чтобы завоевывать. Как бы то ни было, Наполеон уничтожил пятисотлетнее жестокое господство мамелюков[8], положил начало европеизации Египта. Привезенные им в Египет сто пятьдесят французских ученых основали в Каире Египетский институт, изучали историю и культуру Древнего Египта[9]. Художник Денон[10], зачастую рискуя жизнью, исследовал и срисовывал древние памятники культуры в долине Нила. Научные исследования французов впервые после эпохи Древнего Рима явили миру забытую культуру и историю Древнего Египта.

– Трудно с этим спорить, – начал Новицкий, – но…

– Я еще не кончила, – поспешно прервала его Салли. – Солдаты Наполеона обнаружили знаменитый розетский камень, благодаря которому историк Шампольон[11] позднее раскрыл тайну египетских иероглифов. И тогда заговорили надписи со стен дворцов, храмов и гробниц, стали понятными папирусы, а в них была заключена вся драматическая история долины Нила.

– Розетта? – заинтересовался Новицкий. – Тот маленький порт на западном рукаве дельты Нила? И что за волшебный камень там нашли?

– Да не было там никакого волшебства. Во время укрепительных работ в форте Рашид (его тогда называли Жюльен), что расположен в нескольких километрах к западу от Розетты, солдаты обнаружили плиту из базальта. На ней были высечены надписи тремя видами письма: иероглифическим, демотическим[12] и греческим. Как позднее выяснилось, надпись заключала в себе благодарность за благодеяния, обращенную жрецами Мемфиса[13] к Птоломею V. Сравнительный анализ текста на трех языках дал ключ к разгадке тайны иероглифов.

– Ничего себе открытие, – согласился Новицкий. – Надо полагать, французы вывезли эту плиту.

– Хотели, но ничего не вышло. Наполеону пришлось спешно возвратиться во Францию, а оставленная в Египте армия вскоре потерпела поражение от англичан. Капитулировав, французы вынуждены были вернуть все награбленные ценности, в том числе и этот камень. Тем не менее, французские ученые успели снять с плиты копии и слепки, а сама она находится в настоящее время в Англии.

– Интересно было бы на нее посмотреть, – сказал Новицкий.

– Я видела ее в Британском музее в Лондоне. Черная базальтовая плита размером со стол. На отполированной поверхности видны надписи, они высечены сверху вниз в трех рядах. Она помещена на вертящийся пюпитр под стеклянной рамой таким образом, чтобы можно было ее осматривать с обеих сторон.

– Занятные ты вещи рассказываешь, синичка. Видать, в Англии ты время зря не тратила. Рассказываешь о Египте не хуже профессора, – похвалил ее Новицкий. – Трудно с тобой спорить, но и мне кое-что известно. Французы здесь правили твердой рукой и крепко досадили египтянам. Они оставили после себя недобрую память. По правде говоря, и я не питаю к лягушатникам дружеских чувств. Не могу простить Наполеону, что он обвел поляков вокруг пальца. Раскусил его один Костюшко и наотрез отказался иметь с ним дело.

– Грустно, но это правда, – вступил в разговор Томек. – Наполеон обманул ожидания поляков, а они пролили за него немало крови, в том числе и во время египетской экспедиции. Стоит вспомнить хотя бы Сулковского[14], Лазовского[15] либо генерала Зайончека[16].

– Я читал книгу об адъютанте Наполеона Юзефе Сулковском. Он хорошо знал арабов, говорил по-арабски. В битве у пирамид он командовал гусарами и получил семь колотых и три огнестрельных раны. Он хорошо знал арабов, говорил по-арабски. Повстанцы в Каире зарубили его насмерть, – Новицкий охотно поддерживал разговор, если тот касался Польши.

Оживленно разговаривая, все трое расхаживали по каменистому плоскогорью, пока не остановились перед смутно вырисовывающейся в темноте могучей фигурой сфинкса. Салли, глубже всех переживавшая встречу с прошлым, попыталась вернуть то настроение, что сопутствовало им на пороге этой лунной ночи.

– Как много необыкновенного мы бы узнали, если бы эти великолепные пирамиды могли говорить, – вздохнула она. – Ведь они видели владык мира: Александра Македонского, Юлия Цезаря, Марка Антония, прекрасную царицу Клеопатру, Наполеона. Ну, и вашего Сулковского, раз он принимал участие в битве у пирамид, – добавила она, желая доставить друзьям удовольствие. Ее замечание заставило спор вспыхнуть с новой силой.

– Битва у пирамид вовсе не проходила у их подножия, – Томек почувствовал себя обязанным внести уточнения и сделал это как всегда с охотой и присущей ему скрупулезностью. – Битва, в которой победу одержали французы, произошла на западном берегу Нила, на расстоянии четырнадцати километров у пирамид, у местечка Имбаба, сейчас это пригород Каира. Романтическое название оно получило позднее, и причиной этого скорее всего послужила легендарная речь Наполеона, которую он произнес перед солдатами перед началом битвы: «С вершин этих пирамид на вас смотрят сорок столетий».

– Видимо, так оно и было, – сказал Новицкий. – Но ты посмотри на сфинкса. Не пушечные ли ядра так искалечили голову этого льва с лицом человека?

– Ты верно угадал, но сделали это умышленно мамелюки за несколько сотен лет до прихода сюда французов. Никак они не могли уничтожить этот документ, и тогда использовали его как мишень для артиллерийских учений.

– Неужели? – поразился Новицкий. – И египтяне не протестовали против этого вандализма?

– В то время египтяне сами не понимали, какое великолепное наследство получили от фараонов древности, а завоевавшие Египет мусульмане-фанатики приложили все силы, чтобы уничтожить следы великого египетского прошлого.

– Вы оба правы, но лишь отчасти, – вмешалась Салли. – Повредил сфинкса мусульманский дервиш Саим аль-Дар, и сделал он это в знак протеста против фальшивой религии темных древних египтян.

– И теперь это отсутствие чутья увеличивает интерес туристов, – пошутил Томек.

– Да, наш «хеопсик» унюхал, что потеря носа добавит ему популярности, – вторил ему Новицкий.

Однако неутомимая Салли, как будто их не слыша, тянула дальше нить повествования:

– Арабы принесли с собой в Египет собственную культуру, высокоразвитую науку и искусство, они преднамеренно уничтожали египетские памятники. При строительстве нового Каира они использовали материалы, содранные с монументальных памятников эпохи фараонов. Из старой столицы Египта, Мемфиса, арабы вывозили порталы, колонны, даже части стен древних храмов. Разобрали триумфальные арки времен римского владычества. Возвышающаяся над Каиром крепость… ее возвел султан Саладин. Она построена из камней, взятых из пирамид, что поменьше. Прибавьте еще воздействие природы. Ведь еще в древности пески пустыни занесли сфинкса, так что была видна лишь одна его огромная голова. Таким увидел его Денон, увековечив на своем рисунке.

– Ты хочешь сказать, что до этого никто не занимался сфинксом? – снова удивился Новицкий.

– Если память мне не изменяет, еще фараон Тутмос IV повелел удалить песок вокруг сфинкса и окружить его стеной из обожженного кирпича, однако песчаные бури вновь засыпали монумент, и песок убирали потом многократно![17]

– Я слышал, в Египте много сфинксов, но вот этот – самый знаменитый, – заметил Новицкий. – А вообще-то мне интересно, каким образом приволокли сюда целую скалу?

Салли только того и надо было. С энтузиазмом она приступила к рассказу о создании сфинкса. Сообщила, как после окончания возведения пирамиды Хеопса дорогу, предназначенную для перевозки камней, превратили в платформу, ведущую от нижнего к верхнему храму, который тогда ставился у подножия пирамиды Хефрена, сына Хеопса. Как на первом отрезке новой платформы наткнулись на неизвестный монолит, сохранившийся здесь со времен существования каменоломни. Формой скала напоминала лежащего льва. Вот и высекли из нее громадного зверя длиной в пятьдесят метров и шириной – в двадцать, дав ему лицо человека, фараона Хефрена. Один лишь нос измерялся семьюдесятью сантиметрами. Обращенный на восток сфинкс, с лицом Хефрена, стал символом стража пустыни, символом загадки и тайны.

Раз начав, Салли уже не могла остановиться. Объяснила, что гробница состояла не из одного строения, и пирамида являлась главной ее частью. Расположение отдельных элементов архитектурного ансамбля зависело от порядка царской погребальной церемонии; позже это облегчило процесс исследования общественных отношений в Древнем Египте и т.д. и т.п.

В какой-то момент Новицкий, вообще-то всем интересующийся, перестал слушать бесконечные рассказы Салли. Он незаметно оглядывался, глубоко вбирая воздух, словно чувствуя опасность. Знавший его, как свои пять пальцев, Томек тут же понял, что капитана что-то беспокоит.

– Тадек, что происходит? – негромко спросил он, вглядываясь в окружающую их тьму египетскую.

– Запах какой-то… – пробурчал Новицкий и тут же повернулся к Салли, которая внезапно умолкла. – Ты рассказывай, рассказывай, синичка, не обращай на меня внимания. Только не меняй положения, оставайся между мной и Томеком.

Салли, хорошо знавшая капитана, с ходу поняла, в чем дело. Как ни в чем не бывало, она продолжила рассказ о том, что современные исследователи и археологи обнаружили внутри пирамид.

Томек верил в безошибочное чутье Новицкого. Раз что-то его забеспокоило, это что-то заслуживало внимания. От пирамид веял холодный ночной ветер. Следуя примеру Новицкого, Томек глубоко втянул воздух и тихо сказал:

– Вроде бы слабо пахнет прогорклым жиром…

– Верно, это-то и насторожило меня, – согласился Новицкий. – Где-то поблизости прячутся арабы. Они готовят на оливковом масле и потому их одежда пропитана его запахом.

Салли ненадолго умолкла, но Новицкий тут же обратился к ней:

– Значит, ты говоришь, что в пирамиде Хеопса ничего не нашли, а в гробнице Хефрена – только пустой саркофаг.

– Лишь в пирамиде Микериноса оставался еще каменный саркофаг и гроб из кедрового дерева, в него когда-то положили мумию царя.

– А что с ним сталось? – поинтересовался Новицкий, подозрительно осматриваясь.

– Корабль, который должен был перевезти их в Англию, разбился невдалеке от испанского побережья. Трехтонный каменный саркофаг затонул, а гроб несколько дней носило по волнам, потом его выловили, и теперь он находится в музее в Лондоне.

– Внимание! Они укрылись с правой стороны у подножия сфинкса, – прошептал Томек.

– Вижу, вижу, сзади к нам тоже приближаются, – пробормотал Новицкий. Достав трубку, он набил ее табаком.

– Скоро начнет светать, наверное, сейчас на нас нападут, – голос Томека был еле слышен. – Их не так уж мало, иначе бы они не осмелились.

– Отец предупреждал, чтобы мы не бродили по ночам, – также тихо укорила его Салли.

– Не переживай, синичка, это для нас не впервой, – стал успокаивать ее Новицкий. – Возьми мой кольт и в случае чего стреляй под ноги.

Салли взяла револьвер и спрятала его под платком. А Новицкий тем временем спокойно покуривал трубку.

– Сейчас они около сфинкса, подходят ближе… – прошептал Томек.

– Ты займись этими, а я теми, что сзади, – в голосе Новицкого явно слышалась радость, он обожал такие приключения. Не спеша он ударил трубкой о ладонь, вытряхнул пепел и молниеносно повернулся назад.

Двое здоровяков в галабиях и тюрбанах как раз подымались с земли. Вооруженные короткими толстыми палками, они кинулись к Новицкому, а тот, ни секунды не раздумывая, сильно пнул землю, и песок с гравием полетели им в глаза.

– Ибн-эль-кель! – хриплым голосом выругался один из бандитов, заслоняя глаза.

– Семью обижаешь? – рассвирепел Новицкий. Он, как и каждый моряк, знал разноязычные ругательства и понимал оскорбления. Одним прыжком он подскочил к разбойнику и ударил его в челюсть.

Налетчик рухнул на землю. Второй же, все еще наполовину ослепленный песком, отбросил палку и выхватил длинный кривой бедуинский нож. Новицкий быстро отступил на шаг, сорвал с себя галабию, раскрутил ее в воздухе и набросил ее на голову арабу. В тот же самый миг раздался выстрел, а за ним крик мужчины.

«Салли!» – мелькнуло в голове Новицкого, он тут же повернулся к друзьям.

Пока Новицкий расправлялся с этими двумя, еще трое атаковали Томека и Салли. Один бросился с палкой на Томека, другой к нему сзади и обеими руками схватил его за горло. Верный ученик Новицкого, Томек, хорошо обученный рукопашному бою, внезапно сильно наклонился вперед и перебросил противника через себя. Салли тоже не теряла времени даром. Третий бандит едва успел замахнуться на нее палкой, как Салли выхватила кольт и нажала на курок, целясь в землю у самых его ног. Выстрел и крик боли свидетельствовали о том, что пуля отскочила от каменистой поверхности и рикошетом ранила одного из нападавших.

Неожиданный выстрел и случайное ранение охладили пыл атакующих, они потихоньку начали отступать к садам, раскинувшимся ближе к Нилу. Тот, кому первому досталось от Новицкого, прежде чем обратился в бегство, погрозил кулаком и гневно воскликнул:

– Йигроб бей так!

Новицкий захохотал:

– Этот тип пожелал мне, чтобы сгорела моя халупа! Черт с ним! Смотрите, уже светает!

Небо, бывшее над Каиром еще черным, на востоке начинало голубеть. Порозовели холмы Мокаттам. Лучи восходящего солнца разгоняли стелящийся над Нилом туман. Со стороны города долетали напевные голоса муэдзинов, призывавших к утренней молитве. Наступало новое жаркое утро.

– Пойдемте домой, – тихо предложила Салли. – Отец должен уже вернуться, и может вместе с господином Смугой…

– Да, пора, – отозвался Новицкий. – Ну что ж, Томек, начало неплохое, а когда придет Ян, будет еще интереснее, – он азартно потер руки и многозначительно посмотрел на друга.

## II. В Каире

Решение о том, чтобы отправиться на каникулы в Египет вместо того, чтобы испытывать неудобства в очередной профессиональной экспедиции, было принято в далеком Манаусе, в Южной Америке. Поляки и их друзья только что вернулись из измотавшего их напряженного путешествия по перуанским горам, пустыням и джунглям через охваченную революционным брожением боливийско-бразильскую границу. Эта экспедиция не походила на все предыдущие, может быть, только одна черта сближала ее с ними: так же, как и всегда, приходилось превозмогать собственную слабость в самых разных географических и климатических условиях – привычный, известный каждому путешественнику риск. Однако к этому прибавились еще напряжение, опасения за здоровье и жизнь друзей, нехватка всего, что нужно для жизни, необходимость рассчитывать лишь на слепую судьбу, на удачу. Экспедиция эта с самого начала была спасательной, ее и предприняли для того, чтобы вытащить знаменитого ловца зверей и загадочного путешественника Яна Смугу. Во время экспедиции по воле случая в беду попали не только спасаемые, но и спасатели. Так что когда Томек на прощальном вечере в Манаусе вспомнил о давно уже откладываемых каникулах, поездка в Египет показалась неслыханно привлекательной.

Больше всего обрадовалась, конечно, Салли, учившая археологию: она уже давно мечтала увидеть Долину царей. К молодежи охотно присоединился отец Томека, Андрей Вильмовский, он уже порядком устал от той постоянной необходимости рисковать, что неразрывно была связана со способом, каким он зарабатывал на жизнь. С той поры, как он бежал из занятой русскими Варшавы, среди непрерывного напряжения тянущихся одна за другой экспедиций в самые экзотические страны мира, его не оставляло чувство, что он все еще от чего-то бежит. Ему захотелось побывать где-нибудь просто на отдыхе. Пусть это будет Египет. Вильмовского привлекала эта страна, особенно ее сухой климат, о нем говорили, что он помогает в лечении все чаще докучавшего ему ревматизма. Этот довод он и привел в разговоре со своими детьми и друзьями.

Тадеуша Новицкого, когда-то боцмана, а теперь капитана и, со времени пребывания в Альвару, счастливого обладателя прекрасной яхты, – дара часто вспоминаемой махарани, не надо было понуждать участвовать в любом деле, если оно сулило какие-то приключения. Он давно уже считал Томека и Салли своими родственниками и без крайней нужды не расставался с ними. На предложение Томека он откликнулся с энтузиазмом, ведь из Англии в Египет они могли плыть на яхте, а он ею так гордился.

К сожалению, Карские не могли позволить себе каникулы, слишком важной представлялась Збышеку Карскому, двоюродному брату Томека, постоянная работа в каучуковой компании «Никсон-Риу Путумайо». Она обеспечивала ему и его жене Наташе, после стольких трудных лет, нормальное существование в ближайшем будущем. Вильмовские хорошо их понимали.

С некоторым сожалением пришлось примириться с известием, что с ними не будет Смуги, его, как и Збышека, задерживали в Манаусе новые серьезные обязанности. Со времени окончания последней экспедиции он стал партнером в «Никсон–Риу Путумайо».

Все-таки те доводы, что так убеждали в случае с Карским, не казались столь вескими, когда речь шла о Смуге. Однако тот лишь кратко заметил, что немного теряет, поскольку «в Египте уже бывал», а затем по своему обычаю молчал и попыхивал трубочкой.

Не в первый уже раз жизнь так разводила их, но все равно она же их в конце и сводила, поэтому Вильмовский и Новицкий отбывали в Лондон полными надежды, в хорошем настроении.

Однако в Лондоне начали громоздиться большие и мелкие трудности, а дальнейшая поездка все откладывалась. Сначала оказалось, что верному спутнику ловческих экспедиций, псу Динго, предстоит длительное лечение в ветеринарной клинике. Нарыв на левой лапе – память о Бразилии – никак не хотел заживать. Не все было ладно и с яхтой Новицкого, отданной во временное пользование знакомому Гагенбека[18], который отправился на ней в плавание по Средиземному морю. Оказалось, что во время шторма яхта была повреждена, ей предстоял долгий дорогостоящий ремонт. Знакомый Гагенбека, чувствуя свою ответственность, предложил купить яхту, и Новицкий предложение это принял.

– Собственная яхта у моряка с Повислья? Да это все равно, что цветок приколоть к полушубку, – беспечно бросил он, старательно скрывая от друзей, как он расстроен, и тут же купил билет на пассажирское судно, идущее на Александрию.

В самые последние дни перед отплытием из Манауса неожиданно пришла телеграмма. В ней Ян Смуга уведомил о возникновении новых обстоятельств, позволяющих ему поехать в Египет, просил ему в этом помочь. Он предлагал, чтобы Вильмовские с Новицким ждали его в Каире, где он уже нанял для них удобную частную квартиру. Плывя на корабле, заинтересованные друзья его перебрали немало догадок о том, что могло склонить Смугу к такой неожиданной перемене. Новость эта, разумеется, очень подняла настроение Томека и Новицкого – сейчас, когда они уже сбросили с себя усталость, в глубине души обоих не покидало опасение, как бы чисто туристическая поездка в Египет не оказалась слишком спокойной и монотонной. Перспектива приезда Смути развеяла все призраки скуки.

Они уже так хорошо знали Яна Смугу, столько вместе пережили и, тем не менее, в каждой следующей экспедиции узнавали о нем что-то новое. Так, они выяснили, что он познал тайны негритянских тамтамов в те времена, когда он помогал племени ватуси сражаться с немецкими колониальными войсками на южном побережье озера Виктория. В другое время обнаружились его связи с выдающимся путешественником-исследователем, до них дошли сведения о его рискованных экспедициях вместе с пандитами[19], обследовавшими страны Центральной Азии. А в последней экспедиции друзья убедились, что Смуга находился в дружеских отношениях с вождями индейских племен, сопротивлявшихся белым поработителям. И сколько еще крылось таких сюрпризов в извилистых путях его судьбы? Может быть, какой-то из них связан с Египтом?

Неожиданная перемена планов и сообщение, что он рассчитывает на помощь друзей – все это могло означать только одно: происходит нечто необычное. И лишь в этом можно быть уверенным. Не напрасно отец Томека, дольше всех знавший Смугу, неоднократно говаривал, что за Смугой как тень тянутся необыкновенные события.

Вот уже скоро три недели они отдыхали, терпеливо осматривая Каир. Наконец, как-то утром пришло известие, что судно, на котором Смуга отправился из Англии, вот-вот прибудет в александрийский порт. Андрей Вильмовский поспешно выехал в Александрию, чтобы поскорее встретить друга, А немного уже уставшие от Каира молодые Вильмовские, чтобы скоротать время, придумали себе ночную прогулку в Гизу под «надзором» Новицкого. Никак они не ожидали, какой интересной окажется эта прогулка.

Светало, когда они на извозчике возвращались домой.

«Кто не видел Каира, тот не видел ничего», – вздохнула Салли.

– Что ты говоришь, синичка? – рассеянно спросил Новицкий.

– Я просто повторяю старое арабское присловье, – ответила Салли. – Знаете ли вы, что «Каир» означает «город победы»?

– Ну, раз ты это говоришь… – притомившийся Томек не выказал особого энтузиазма.

– Вся история началась… с голубки, – Салли не обиделась на отсутствие интереса. – Но сперва здесь была крепость под названием Вавилон.

– А позднее тут правили римляне, – вставил Томек.

– Совершенно верно. Наконец, сюда пришли арабы. Их предводитель, Амар Ибн эль-Ас, в 640—м году заняв Александрию и тогдашнюю столицу Мемфис, двинулся на восток.

– И остановился в окрестностях сегодняшнего старого Каира. Да, там, где Нил делится на рукава, образуя дельту. Он стал в том месте, где росли полузасыпанные песком пальмы.

– И здесь он разбил свой лагерь? – дал втянуть себя в разговор Новицкий.

– Совершенно верно. Воскликнув «победа», что по-арабски «Эль Кайрах», он вскинул усыпанный драгоценностями меч. Мечом же провел линию на песке и отдал приказ: «Здесь будет мой шатер». А утром оказалось, что наверху шатра свила гнездо голубка. Это признали добрым предзнаменованием и поставили на этом месте мечеть под названием Аль-Фостат, Шатер. А вокруг храма разросся самый старый квартал Каира.

– С какого времени город носит свое нынешнее название? – допытывался Новицкий.

– С десятого века, когда власть перешла к династии Фатимидов. Легенда гласит, что над Фостатом появились идущая от планеты Марс светящаяся полоса, и поэтому столица получила название имя «Город победы».

Открытая извозчичья пролетка, влекомая тощей, костлявой клячей, неспешно катилась под утренним солнцем в полосе прибрежной зелени. Среди садов и пальм над каналом белели виллы, потом появились старые обшарпанные дома, а ближе к реке – современные многоэтажные кварталы. Пролетка въехала на мост, соединяющий западный берег Нила с островом Рода. Внизу, по мутной илистой воде плыли фелюги[20] и огромные баржи с высоко задранными носами, нагруженные разным добром: сеном, дуррой, арбузами, зелеными дынями, сахарным тростником, глиняной посудой. Для того, чтобы пропустить их высокие мачты с большими, надутыми ветром треугольными парусами, у всех каирских мостов через Нил средние части были подъемными.

Едва пролетка въехала на остров, как араб-извозчик повернулся к пассажирам и на ломаном английском гортанно возвестил:

– Остров Рода! Здесь есть ниломер недалеко, на южном мысу, не хотите посмотреть?

– Нет, не надо, поезжай и пришпорь свою клячу, мы хотим побыстрее оказаться дома, – ответил ему по-английски Новицкий и, обращаясь к сидящим напротив Вильмовским, добавил по-польски: – Не стоит канителиться, может сегодня придет известие от отца? Вообще-то я слышал кое-что о египетских устройствах для измерения уровня воды в реке. Вдоль Нила тянется сеть их, и за пределами Египта тоже.

– Ничего удивительного, Нил – это жизнь или смерть для египтян, – заметил Томек. – Еще древнегреческий историк Геродот писал, что Египет – это дар Нила, а его существование полностью зависит от этой одной единственной реки, у которой нет притоков, которую не поддерживают дожди, реки, что тысячу пятьсот километров течет по одной из самых страшных пустынь на Земле. Если бы Нил исчез, хотя бы ненадолго, Египет ждала бы полная катастрофа.

– Я читала, что египтяне меряют уровень воды в Ниле с незапамятных времен. Основываясь на тщательно записываемых результатах измерений, они определяют будущий урожай и величину податей, – вставила Салли. – Эти записи ведутся непрерывно с шестьсот двадцать второго года, нигде в мире нет ничего подобного. Ниломеры устанавливали в каждом храме, во всех городах и селениях, расположенных у самой реки. Результаты же посылали в Каир.

– А что, ниломер на острове Рода самый старый? – полюбопытствовал Новицкий.

– Да нет, но он построен в семьсот шестнадцатом году, первым во времена арабов, – пояснила Салли.

Извозчичья пролетка ехала узкими запущенными улочками и вскоре достигла моста, соединяющего остров Рода с расположенным на восточном берегу Нила Старым Каиром. Они быстро переехали не очень широкую в этом месте реку. Далее шла длинная улица Каср аль-Айни, она тянулась параллельно набережной и доходила до юго-западного квартала.

В городе, как и всегда, с самого рассвета царили шум и оживленное движение. В толпе прохожих, облаченных в длинные белые и полосатые галабии, тюрбаны и фески, попадались по-европейски одетые мужчины, это были служащие учреждения и фирм. Женщин встречалось немного, все в черных длинных платьях, с лицами, прикрытыми платками. Перед лавками, часто вообще лишенными передних стен и витрин, открытыми прямо на улицу, торговцы громко расхваливали восточные и западные товары. Некоторые раскладывали их на тротуаре, развешивали по стенам домов. Брадобреи, портные, сапожники, чистильщики ботинок, вообще ремесленники работали прямо на улице, располагались на тротуарах. На переносных лотках громоздились цитрусовые, овощи, жарились нанизанные на шампуры куски баранины, рыба. Воздух наполняли запахи оливкового масла и чеснока.

Не меньшая суматоха царила и на проезжей части. По улице уже ходил электрический трамвай, он курсировал от площади Тахрир до Старого Каира. Египтянам полюбился этот вид транспорта, более удобный, чем конка. Трамваи были увешаны пассажирами; не взирая на опасность, люди толпились на подножках вдоль всего вагона. Трамваю приходилось ехать медленно, он то и дело останавливался, водители отчаянно звонили, пытаясь очистить рельсы. Совсем рядом тянулись тяжелые возы на двух высоких колесах, влекомые ослами, лошадьми или верблюдами. Возницы флегматично покрикивали на неосторожных пешеходов. Нередко за арабом-возницей восседали его жены. В клубящейся толпе повозок и людей с цирковой ловкостью лавировали ребятишки, несущие на головах громадные круглые корзины со свежим хлебом, они браво поддерживали их одной рукой в неустойчивом, но неизменном равновесии. То тут, то там проталкивались характерные фигуры разносчиков воды с большими кувшинами, меланхолично проплывали ослы, навьюченные корзинами с овощами, ворохами пшеницы, соломы, с кирпичом. В ногах путались собаки, кошки, дети в куцых рубашонках. Улица была полна говора, криков, воплей.

Ночная прохлада отступала, становилось все жарче. Извозчик, старый араб, снял абайю[21], остался в традиционном галабии. С самого начала поездки он мерил подозрительным, сверлящим взглядом одетых в арабские одежды европейцев и сопровождавшую их женщину с открытым лицом. Он ничему не удивлялся, за свою извозчичью жизнь чего он только не повидал, однако неприязнь его к пассажирам возросла, когда они отвергли предложение посмотреть на ниломер. Тогда он попробовал подступиться иначе:

– Вы христиане? – спросил он.

Когда Новицкий ответил утвердительно, он предложил:

– Здесь недалеко есть домик, там жил Иисус[22] с семьей. В коптском квартале…

– В другой раз, добрый человек, – отделывался от него капитан, – сейчас мы хотим вернуться домой.

Араб пожал плечами, пробормотал себе что-то под нос. Ужасно разочарованный, он подумал, что это какие-то странные чужеземцы, раз выдают себя за арабов, таскаются по ночам и вдобавок куда-то спешат – да какие они туристы? Может, у них нечистая совесть, может, они не заплатят за проезд? Правда, такого с ним сроду не случалось, но в тот день старик-араб был в исключительно плохом настроении.

Едва лишь жуткое подозрение сформировалось в его голове, как он внезапно натянул поводья тощей клячи. Не готовых к такому повороту ездоков сперва прижало к сиденьям, а потом швырнуло вперед. Если бы Томек не успел ее подхватить, Салли бы наверняка оказалась под колесами экипажа.

– А, черт возьми! – выругался по-польски Новицкий. – Ты что вытворяешь?

Араб сорвался с козел и начал что-то выкрикивать, энергично махая руками. В его невнятной речи легко разбиралось слово «бакшиш».

– Чего тебе надо? Что случилось? – не менее лихорадочно спрашивал его Томек.

Вокруг извозчичьей пролетки собралась орущая толпа. Арабы, египтяне, турки грозили кулаками, кричали все громче. Салли заметила, что одно слово повторяется все чаще – «даншавай».

– Томми! Томми! – позвала она мужа, поспешно совавшего старику деньги. Тот же, получив плату, сам стал успокаивать соотечественников.

– Томми! Скажи им, что мы не англичане, а всего лишь поляки!

Томек тут же подхватил:

– Ноу инглиш! Поляк! Поляк! Боланда![23] Осталось неясно, что именно поняла из его слов раскричавшаяся толпа. Во всяком случае так же внезапно, как и возникнув, суматоха успокоилась.

Новицкий, все это время державший руку на рукоятке револьвера, сейчас вынул ее из кармана и отер пот со лба.

– Все из-за этого старого дурня, – негромко сказал он Томеку. – Надо его вразумить.

– Остынь, Тадек! Мы сами виноваты. Что они должны были подумать, увидев нас переодетыми в арабов?

– Они так враждебно отнеслись к нам потому, что приняли нас за англичан, – нервно объяснила Салли. – Я поняла это из того, что они выкрикивали название местности в дельте Нила, там пять лет тому назад во время охоты английский офицер застрелил крестьянку. Об этом писали в газетах. В беспорядках были ранены трое египтян и трое англичан, один из них позднее умер. Британцы посчитали это выступление бунтом и арестовали больше десятка феллахов[24]. А четверых повесили, – голос ее на минуту ослабел. Помолчав, она добавила спокойно:

– Мне кажется, что, несмотря на весь этот крик, толпа соблюдала порядок. Все так внезапно началось и так же кончилось, как будто кто-то этим руководил.

– Вот именно, – согласился Новицкий. – Я уже собирался было вытаскивать револьвер… Обратите внимание, что они не осмелились напасть на нас. Это была лишь демонстрация.

– Из этого следует, что методы англичан оказались…

– Ошибочными, Томек, ошибочными, – закончил за друга моряк. – По моему мнению, тяга к свободе в Египте усиливается.

– Все это так, только для одной ночи этого слишком много, – поморщилась Салли.

– Совершенно верно, синичка! Хорошенького понемножку, – подвел итоги Новицкий.

## III. Необычные встречи

Смуга, хотя и было уже поздновато, проснувшись, не сорвался с постели сразу, как обычно. Он принял на себя нелегкое задание и для его выполнения ему потребовалась помощь верных друзей. И сейчас он размышлял, как они воспримут известие о том, что он взялся выполнить поручение… аристократа, лорда, коллекционера, фанатично собирающего все, что относиться к Египту, да еще вдобавок не всегда достаточно заботящегося о законности путей, какими попадают к нему эти предметы. В конце концов подобные склонности навлекли на него неприятности, а поскольку дела требовали его присутствия в Манаусе – лорд имел долю в компании Никсона, – он и встретил Смугу.

Смуга долго раздумывал над предложением. Поймут ли его друзья, притом, что до этого он никак не хотел к ним присоединиться, поймут ли они его теперешнее побуждение? Что скажет Андрей Вильмовский, намеревавшийся посвятить время в Египте отдыху и лечению? Этот вопрос не оставлял его, вселял в сердце тревогу. Но когда он внутренним взором видел перед собой Новицкого с его ироничным взглядом, Томека с горящими от любопытства глазами, Салли, мечтающую о настоящем приключении в Долине царей, он не мог не согласиться. И теперь уже не мог отказаться.

Смуга отогнал от себя эти мысли. Раз решение уже принято, поздно колебаться и тревожиться. Он стал перебирать в памяти то, что случилось с ним уже здесь, на корабле, а это казалось чем-то большим, чем простым стечением обстоятельств.

Далеко за полночь он беседовал с английским дипломатом, с которым познакомился когда-то как раз в Египте. Смуга улыбнулся при мысли, что они оба сейчас возвращались в эту страну, оба должны были выполнить определенную миссию и оба плыли на одном корабле. Естественно, что говорили они о Египте. Разговор поначалу шел общий, свободный, но постепенно беседа становилась все конкретней. Англичанин старался заинтересовать Смугу проблемой, которая волновала его самого. Смуга вежливо слушал, умело поддерживая разговор.

– Вы только подумайте, – говорил дипломат, – что в течение многих веков Египет, закрытый с востока и с запада, а практически и с юга, пустыней, с севера же – Средиземным морем, был для европейцев неизвестной страной. Научный интерес к нему проявился совсем недавно, по-настоящему это началось в конце восемнадцатого века, в результате экспедиции Наполеона. С тех пор Египет навсегда приковал внимание археологов, а с ними и богатых людей, желающих финансировать дорогостоящие исследовательские экспедиции[25]. Исследовательской страсти сопутствовала жажда обладания. И так это тянется по сегодняшний день.

– Вы хотите всем этим сказать, что с незапамятных времен происходит кража произведений искусства, – Смугу всегда раздражала осторожность, с какой говорили и действовали дипломаты.

– В общем, да, – англичанин не был обижен такой постановкой вопроса. – Особенно в этой части света… Об этом говорят весьма древние источники.

– Действительно древние? – прервал его Смуга.

– Да, вполне! В шестнадцатом веке до нашей эры, например, когда началось царствование восемнадцатой династии[26], были ограблены все гробницы знатных людей.

– Мой знакомый археолог, Говард Картер[27], рассказывал мне о судебном разбирательстве ограбления гробниц фараонов, которое произошло тысячи лет назад. Подробное его описание сохранилось на папирусах из эпохи Рамзеса IX[28]. Для государства это было плохое время. Процветала коррупция, а власть была крайне слаба. За сорок лет сменилось восемь фараонов.

– При таких обстоятельствах возрастают преступность и жажда легкой наживы, – продолжал англичанин. – Все началось от обычной зависти, которой взаимно дарили друг друга управитель восточной части Фив[29] Пезер и его сотоварищ по западной части Певеро[30]. Так вот, этот Пезер, получив сведения о кражах из гробниц в западном квартале, поспешил доложить об этом их общему начальнику Халевезе. Халевезе создал для расследования специальную комиссию.

– Он поступил так, как следует.

– У него не было другого выхода.

– Комиссия что-нибудь выяснила?

– Ей следовало установить действительно ли кражи достигли таких больших размеров. Пезер в своем докладе сообщил точное число ограбленных гробниц.

– Видно, имел точную информацию.

– Вот именно. Складывалось впечатление, что он располагает шпионской сетью на другой стороне Фив. Он не учел только одного…

– Чего?

– Что члены комиссии, а может, и сам Халивезе извлекают из этих краж выгоды.

– Ловкий это был человек, как вы его называете, Пе…

– Певеро…

– Ох, уж эти имена, – вздохнул Смуга. – Для уха славянина они так похожи… Но, возвращаясь к нашему разговору, думаю, что комиссия ничего не нашла…

– Во всяком случае не подтвердила сведений Пезера. По ее мнению, взломана была одна царская гробница, а не десять, как сообщил Пезер, и две, а не четыре гробницы жриц.

– И следствие было прекращено?

– Естественно. Были ограблены почти все частные гробницы, но это же не повод, чтобы обвинять почтенного Певеро.

– Так кончается сон о справедливости.

– О, нет! Это лишь конец первого раунда… Наутро Певеро на восточном берегу Нила устроил настоящую манифестацию против Пезера. Можно себе представить, что пережил этот человек, когда ему устроили кошачий концерт.

– Надо думать, он сильно нервничал.

– Просто потерял голову. Выбежал из дома, вмешался в ссору с одним из зачинщиков и пригрозил, что обратится прямо к фараону.

– Не самый мудрый поступок. Этот Пезер не был искусным политиком.

– Ну, я бы так не сказал. Первый бой он проиграл, проиграл второй: Халивезе призвал его на суд, где Пезер, сам входя в судейскую коллегию, признал, что донесение его было неверным. Однако третью схватку он выиграл. Через несколько дней поймали восьмерых преступников, папирус сообщает даже их имена. Во время следствия, которое из века в век состоит здесь в основном в том, что к признанию склоняют с помощью ударов по пяткам и ладоням, они подтвердили донесения Пезера.

– Действительно, занятная история. Я рад, что услышал ее. Расскажу ее друзьям, что ждут меня в Каире, прежде всего Томашу Вильмовскому, он обожает подобные рассказы…

– Вы говорите, Вильмовский… Том… Кажется, я слышал это имя. Не в Королевском географическом обществе?

– Томаш является его членом. Может быть, вы действительно знаете его оттуда. Он там выступал пару раз о папуасах, а в последний раз делал доклад об индейцах из джунглей Амазонки.

– В самом деле. Я же слушал его, теперь вспоминаю… Весьма способный молодой человек. Однако означает ли то, что вы встречаетесь с друзьями в Каире, подготовку к экспедиции по Египту?

– Вовсе нет, – рассмеялся Смуга. – На этот раз мы решили осуществить давно откладываемое намерение отдохнуть.

– Я вам вдвойне завидую – и отдых прекрасный, и общество неплохое. Хотя признаюсь, что надеялся заинтересовать вас не столько историей, сколько нынешним состоянием рынка предметов искусства, – сказал англичанин.

– Простите, не понял.

– Видите ли, в последние годы на этом рынке снова стал моден Египет. Недавно появились, и не только в Англии, ценные папирусы, предметы культа и повседневного обихода, украшения. Все идет оттуда, из Египта, только неведомо, какими путями. Явление это достигло таких размеров, что становится очевидным существование хорошо организованной контрабандистской шайки.

– И потому это дело так вас занимает? – тон Смуги был так равнодушен, будто он лишь поддерживал разговор.

– Я буду откровенен. Мне доверена миссия, я бы сказал, детективного характера. Вы же меня знаете. Вам известно, что я для такого дела не подхожу. Я скорее ученый, чем политик, а уж тем более, не детектив. Когда я вас увидел здесь, на корабле, то решил, что это подарок судьбы. Миссия, о которой я говорил, гораздо более подходит для вас. Разве я не прав? – англичанин закончил свои рассуждения так, что надо было что-то отвечать.

Смуга ответил уклончиво, но не отметая вопрос окончательно. Они еще поговорили, между прочим о том, что в связях с частными коллекционерами часто участвует какая-то загадочная личность, пока, наконец, не достигли в беседе такого момента, когда невозможно дальше приводить какие-то подробности, не прояснив точно намерений.

Не обнаружив в манерах Смуги ничего, что выходило бы за рамки простой вежливости, англичанин решил иначе сформулировать свое предложение.

– Как я помню, вы располагаете в Египте очень любопытными связями. Жаль, что я не перетянул вас на свою сторону. И все же так сразу я не сдамся. Может быть, вы поговорите с друзьями, так, ни к чему не обязывающе. Буду крайне признателен, если вы найдете время и вместе с вашими молодыми друзьями навестите меня в каирском консульстве.

Это Смуга мог спокойно ему обещать.

Перебрав все воспоминания, он встал, оделся и раскурил свою неизменную трубку.

* * *

Солнце стояло уже высоко. Немногочисленные пассажиры прогуливались по палубе. Шел уже пятый день после выхода судна из Триеста, где оно задержалось на полдня, чтобы пополнить запасы угля. Это был обычный рейс из Англии в Бомбей, на корабле плыли элегантные английские джентльмены, направлявшиеся в основном в Индию. Судно принадлежало компании Ллойда[31] и носило громкое имя «Клеопатра». На нем стоял могучий двигатель, и оно плыло со скоростью в двадцать узлов[32], приближаясь к Ионическим островам. Вдали сверкали еще покрытые снегом вершины гор Албании. По правую руку виднелся остров Корфу, скалистый в своей северной части, с развалинами какого-то города на востоке, а в остальном холмистый, очаровательный, спокойный, весь в садах. Корабль зашел в порт, чтобы оставить почту, и поплыл дальше.

На следующий день он миновал мыс Матапан на Пелопонесском полуострове, самую южную точку Европы. Вскоре миновали Крит и начали приближаться к африканскому континенту. Вокруг появлялось все больше птиц. Смуга с восторгом следил за довольно крупными птицами, достигающими почти метра в длину, с размахом крыльев в полтора метра, они сопровождали судно целой стаей. Их называли «глупышами»[33] из-за той необыкновенной доверчивости, с которой они относились к человеку, подпуская его к себе на самое близкое расстояние. Вкусное мясо, легкая охота на них привели к их массовому истреблению. Эти птицы были в основном белой окраски, только некоторые имели серые, коричневые либо черные крылья или только самые их кончики.

«С этими их ярко раскрашенными лапами, с голой кожей на передней части головы, смешными овальными клювами и заостренным длинным хвостом они похожи на клоунов… Клюв, как хвост, хвост, как клюв», – думал Смуга, не подозревая, что некоторые так этих птиц и называют. Пресмешными ему показались и их крики, хихиканье, свист… Внезапно глупыши взмыли вверх и целой стаей ринулись вниз, падая на рыбный косяк. Минуту спустя большинство вынырнуло с добычей в клюве.

По кораблю гуляла сонная лень. Моряки и пассажиры искали тень. Тишину нарушали только шум моря и крик птиц, растворяющийся где-то между водой и небом. Смуга поддался общему настроению и, опершись на перила, задумчиво смотрел вдаль… Внезапно по палубе пробежал какой-то шум. Через минуту, как черт из табакерки, на палубу выскочил какой-то неопрятный человечек, за ним гнался крепкий мужчина.

– Держи его, хватай! – кричал он.

Он уже было догнал мальчишку и собирался его схватить, но тот вывернулся, как угорь. Появились и другие моряки.

– Прятался в бельевой, – передавали они друг другу.

Разбуженные небывалым событием пассажиры с любопытством следили за погоней, но никто к ней не присоединился. Мальчишка же не сдавался. Вот-вот он уже должен был попасться в руки, но тут следовала ловкая увертка, поворот и бегство в другую сторону. Пространство вокруг беглеца в конце концов стало уменьшаться, казалось, что выхода уже нет. Когда один из моряков схватил парнишку за рубашку, тот вырвался, оставив рубашку в руках моряка, молниеносно огляделся, что-то отчаянно крикнул и, не видя иного пути… выскочил за борт! Совсем рядом от стоящего у перил Смуги, который с самого начала с возмущением наблюдал за погоней. Крик ужаса вырвался у пассажиров и экипажа.

– Человек за бортом! Человек за бортом! – три продолжительных звонка оповестили о несчастном случае на корабле.

– Стоп машина! – прозвучала команда.

Смуга не ждал, когда судно начнет поворачивать. Одним прыжком он перемахнул через борт и, пролетев несколько метров, оказался в воде. Кто-то из моряков бросил мальчику спасательный круг, чтобы он подплыл к нему на волне. Смуга заметил краем глаза, что бросок не был точен. Народ на палубе указывал ему направление… Корабль понемногу отдалялся.

«Пройдет немало времени, пока он повернет на такой крупной волне», – подумал Смуга, сильными рывками разводя воду. К счастью, перед ним мелькнула фигура мальчика. Следя за его хаотичными движениями, Смуга вскоре понял, что тот либо не умеет плавать, либо потерял голову. Вдруг малец погрузился с головой, и Смуга потерял его из виду. Тогда он нырнул сам, обнаружил мальчика и подплыл ближе. Мальчишка неожиданно отчаянно, изо всех сил ухватился за его шею. Смуге еще удалось сделать глубокий вдох, и теперь уже они оба оказались под водой. Здесь тонущий ослабил хватку и попытался высунуть из воды голову, чтобы захватить глоток воздуха. Воспользовавшись этим, Смуга перевернулся в воде и ногой оттолкнул от себя мальчишку. На этот раз он постарался подплыть к нему сзади. И удалось! Он повернул утопленника на спину и, схватив за волосы, потащил за собой, стараясь, чтобы голова у того удерживалась на поверхности. Мальчик понемногу успокаивался. Тут подплыла лодка, спущенная с возвращающегося корабля, и их втянули в нее. Вскоре они уже были на палубе. Мальчиком занялся судовой врач, а Смуга отправился к себе в каюту.

Он отдыхал, когда кто-то тихонько постучал в дверь.

– Открыто! – отозвался он.

Вошел стюард.

– Капитан просит вас зайти к нему, – ответил он и склонился в легком поклоне.

Они направились в каюту капитана. При виде Смуги загорелый морской волк поднялся и широким жестом пригласил его войти.

– Заходите, прошу. Вы такое сделали…

– Да, немного понервничали, – слабо улыбнулся Смуга, усаживаясь у небольшого столика.

– Не каждый на такое отважится. Ведь вас мог затянуть водоворот от винта… Я такое уже видел…

– У меня не было времени на размышления. В подобных ситуациях действуют сразу.

– Вы великолепно плаваете.

– У меня были прекрасные учителя, – в тон ему ответил Смуга. Перед его глазами появился Новицкий, выделывавший в воде разные штучки, которым он неведомо где и от кого научился. «Наверное, на своем любимом Повислье», – подумалось Смуге, и он добавил: – Они бы мной гордились…

– Мы тоже вами гордимся. Разрешите, я вам налью рюмочку…

Вошел стюард с подносом.

– Вечером приглашаю вас на небольшой прием в вашу честь, – сказал капитан.

– Ну, это уж слишком. Меня-то интересует прежде всего наш безбилетный пассажир.

– Судя по рыжей шевелюре и акценту, это коренной ирландец. Правда, пока он мало что сказал, и мы оставили его в покое. Пусть отдохнет.

– Он в большом отчаянии?

– Без сомнения. Испуганный ребенок. Ему, наверное, лет двенадцать.

– Предприимчивый парнишка. Столько дней так ловко скрывался.

– Хотите посмотреть, где он прятался?

– Разумеется.

Они сошли вниз. За чередой пассажирских кают первого класса находилась бельевая комната. Там, в уголке, за горой грязного постельного белья и прятался беглец.

– Неплохо он здесь устроился, – заметил капитан. – Вели сюда заглянуть, даже зайти, его было не увидеть. – Капитан осмотрелся. – Здесь еще не убирали. Идемте.

– Минуточку, – Смуга склонился над постелью и поднял подушку. Под ней лежала полотняная сумка на ремне. Они заглянули в нее. Несколько сухих хлебных корок, кусочек заплесневелого сыра, немного одежды и фотография, на которой были представлены двое мужчин, молодая женщина, видимо, жена одного из них, и группа детей.

– Все его богатство… Эй, уберите здесь! – крикнул капитан проходившему мимо стюарду.

– Слушаюсь, сэр! – по-военному ответил тот.

Они возвратились в каюту капитана. Обоих интересовало, каким образом мальчишка пробрался на корабль, а еще больше – как он добрался из Ирландии до самой Италии.

– Спросите его, когда он немного придет в себя, – предложил капитан.

Смуга вновь заглянул в сумку, взял фотографию, долго в нее всматривался, потом подал капитану. Тот вернул ее, заметив:

– Типичная семья ирландских бедняков.

– Так-то оно так, – задумчиво согласился Смуга. – Но вот эти мужчины…

– А что мужчины? – удивился капитан.

– У меня такое впечатление, что я их где-то уже видел.

Они решили посетить больничную палату. Молодой корабельный врач успокаивающе улыбнулся им.

– Мальчик спит. Он очень исхудал, голодал, наверное, но силы восстановит быстро.

– Вы с ним разговаривали?

– Он ушел в себя, не хочет говорить. Во сне повторяет имя «Патрик» и зовет мать.

Смуга и капитан были растроганы.

– Мальчик явно много пережил, – сказал путешественник.

В эту минуту парнишка отрыл глаза, потер их и огляделся. Когда Смуга склонился над ним, он в испуге закрыл лицо руками.

– Не бойся, ничего плохого тебе не будет. Мы твои друзья.

Его слова заглушило рыдание. Спокойное до этого детское лицо исказилось, из глаз потекли слезы. Неожиданно мальчонка обнял Смугу за шею.

– Ну-ну, все хорошо, хорошо, сынок, – успокаивал его путешественник. Непривычный к подобному проявлению чувств, он неловко прижимал к себе мальчика.

Остальные молчали, взволнованные.

– Как тебя зовут, парень? – спросил капитан, чтобы прервать, наконец, мучительное молчание.

– Меня-то… Патрик.

– Какое красивое имя, – заметил врач.

– Согласись, Патрик, ты преподнес всем большой, гм… приятный сюрприз, – начал расследование капитан.

– Как я попал на корабль… Два человека тащили большой багаж. На большом тюке лежал маленький, он упал, я поднял и так… Потом я оставил этот узелок и поискал для себя потайное место, где и спрятался. Всюду было много людей… Какой-то человек открыл это помещение, и я там спрятался.

– И все время там находился?

Мальчик опять перестал отвечать.

На этом его оставили в покое, а потом одетого, накормленного и умытого пригласили в каюту капитана, где собравшиеся внимательно выслушали бурную историю его молодой жизни.

Мальчик родился в Белфасте в новогоднюю ночь на переломе века. Семья была бедной. Многие ирландцы эмигрировали тогда за океан. Отец и дед «безбилетника» поплыли в Австралию и нашли там золото. Они вернулись на родину, однако дедушка, истощенный и больной, вскоре умер. Отец же впутался в какие-то тайные союзы[34] и погиб во время антибританских беспорядков. И вот мать осталась одна, в нужде, с кучей детей.

– А я, – продолжал юный ирландец, – остался самым старшим… Папа и дедушка рассказывали мне, как они нашли золото. Когда они нашли золото, в доме было хорошо. А когда дедушка умер, и папа тоже, в доме стало плохо.

Так же, как и другие, внимательно слушая мальчика, Смуга лихорадочно копался в своей памяти. В какой-то момент он встал, взял фотографию, найденную в сумке беглеца. Он долго в нее всматривался, затем закрыл глаза и сосредоточился, прикрыв лицо руками. А мальчик вспоминал дальше.

– Вот я и подумал, что тоже найду золото в Австралии, и снова у нас будет хорошо. И двинулся в путь.

Далее последовал рассказ о пароме, на котором он попал в Англию, о том, как он ловко пробрался на борт британского парохода… Все это звучало бы не слишком правдоподобно, если бы историю не рассказывал ее главный очевидец и герой.

Смуга снова посмотрел на фотографию. «Откуда мне знакомы эти лица?» Он сосредотачивал взгляд то на одной, то на другой мужской фигуре. Оба высокие, стройные, со светлыми бородами, в темных костюмах. Похожи, как братья.

– Где, ты говоришь, нашли золото? – перебил он мальчика.

– В Австралии, – ответил тот, – я же говорил…

– В Австралии, в Австралии… – сосредоточенно повторил Смуга. – А ты не… – в его голосе было нечто такое, что все присутствующие почувствовали, что происходит что-то из ряда вон выходящее. – А фамилия твоя, парень, не… О’Доннел?

Воцарилось удивленное молчание, его прервал не меньше других изумленный юный ирландец.

– Да, это я, господин. Меня зовут Патрик О’Доннел.

– А это твои отец и дед, – указал Смуга на фотографию.

– Верно, а это моя мама, братья и сестры. А вот это я! – добавил мальчик.

Смуга раскурил трубку, уселся поудобнее в тесном кресле и выпустил дым.

– Ну, что же, – начал он, – пути судьбы неисповедимы. Видишь ли, Патрик, я знал твоего отца и деда. Мы познакомились в австралийском буше, где вместе с друзьями ловили диких зверей для зоопарка. Твоих близких схватили бандиты, которые хотели их ограбить. Нам удалось им помочь[35].

Юный Патрик слушал его с горящим лицом, вспоминая вечерние рассказы отца и деда, тепло отзывавшихся о загадочных, но добрых ловцах зверей.

Когда во время ужина Смуга с мальчиком переступили порог салона, все вскочили, раздались горячие рукоплескания. Оба остановились в смущении. Когда все снова сели, слово взял капитан:

– Дамы и господа! Разрешите представить вам героев дня. Вот они: Ян Смуга и Патрик О’Доннел.

Когда смолкли аплодисменты, торжественно внесли праздничное блюдо.

– Наш повар, китаец по происхождению, приготовил его в вашу честь, – пояснил капитан. – Утром мы были свидетелями необычной рыбной ловли. Вот эта акула с необычно вкусным и нежным мясом[36]. Знатоки называют его морской телятиной. Настоящий деликатес. Рекомендую также блюдо из плавников, гордость китайской кухни.

Аплодисментами награждали и повара, который в тот вечер превзошел самого себя. К концу ужина пассажиры собрали для юного Патрика весьма приличную сумму для возвращения на родину.

Рейс продолжался без достойных внимания событий: судно уже приближалось к Александрии. Сначала вдали показался морской маяк, заблестели на солнце минареты, затем стали видны мачты стоящих в порту кораблей, наконец, вынырнуло из моря ровное африканское побережье и раскинувшийся на нем огромный город, украшенный рядами стройных финиковых пальм.

Смуга стоял на палубе вместе с мальчиком-ирландцем.

– Может, мы проплывем мимо одного из чудес света[37], развалин знаменитого маяка на острове Фарос, – говорил он.

– Чудес света? – с вопросом в голове повторил Патрик.

– Да, семь знаменитых древних сооружений, большинство из них расположено в Египте, – пояснил английский дипломат, стоявший рядом с ними.

– В Египте? Чудес света? – мальчик не уставал удивляться.

– В разных перечнях указываются пирамиды, Долина царей, колосс Мемнона, ну и наш маяк, – объяснил англичанин.

– Это первый морской маяк в мире?

– Да. И очень высокий. Одни говорят, что он насчитывал сто восемьдесят метров, другие – сто двадцать. Его свет был виден за 16 миль[38].

– А когда он был построен? – заинтересовался мальчик.

– Возвел его архитектор Сострат с острова Книдос в конце третьего века до нашей эры. Находится он, как я уже говорил, на острове Фарос, соединенном с побережьем постоянным мостом, построенным по приказу Александра Македонского.

– Это тот маяк, что мы видели?

– Нет, это новый маяк, а тот, к сожалению, не сохранился. Верхние этажи провалились во втором веке, а оставшиеся переделаны в мечеть, которая в четырнадцатом веке была разрушена землетрясением.

– Так этот остров называется «маяк»[39]? – допытывался ирландец.

– Нет, все как раз наоборот. В английском языке название острова используется для обозначения специальных сигнальных морских сооружений. В других языках это тоже так.

Тем временем к борту корабля пришвартовалась лодка с лоцманом, и тот успешно ввел пароход в порт.

Юному Патрику, как когда-то Томеку, улыбалось неизвестное, большое приключение.

## IV. Путешествие в прошлое

После бессонной ночи одна Салли, неугомонная как всегда, выбралась на базар. Томек с Новицким дремали, сидя в креслах, в квартире, снятой Смугой. До этого они дружески препирались, поскольку капитан все никак не мог смириться с тем, что они не научили старика-извозчика «уму-разуму». Томек решил, что лучше всего будет закончить затянувшийся спор, представив недавнюю ситуацию каким-нибудь самым невероятным образом.

– А вот интересно, Тадек, что бы ты сказал, если бы на Марьяцком рынке посреди бела дня увидел негритянку в наряде краковянки?

– А, вот ты и попался! – повеселел моряк. – Хоть и не в Кракове, а видел! Как-то в Чикаго, в «Пуласки дэй»[40], в разноцветном хороводе заметил я темнокожую красавицу в польском народном костюме.

На том и закончилась эта шутливая ссора. Спустя минуту оба уже спали не менее крепким сном, чем Динго, излеченный от своей «паршивой болячки», как назвал ее капитан.

Тем временем Смуге и Андрею Вильмовскому пришлось задержаться в Александрии на гораздо более долгий срок, чем они первоначально предполагали. Смуга собирался просить о помощи в выполнении задания одного из своих здешних друзей, а тот, к сожалению, отсутствовал и должен был возвратиться лишь через несколько дней.

Знакомый англичанин в течение двух дней показывал им Александрию – город с долгой и переменчивой судьбой. Нареченный Александрией по имени своего основателя, Александра Македонского, он был столицей страны во время правления династии Птолемеев[41] и римлян, самым большим после Рима городом империи. Он насчитывал тогда более миллиона жителей. Александрия быстро стала одним из центров греческой, а затем и христианской культуры. Здесь находилась знаменитая библиотека, здесь размещался самый старый в мире научный институт, Музейон, здесь был переведен на греческий язык Ветхий Завет, здесь, наконец, размещался один из старейших центров раннего христианства, славящийся своей школой богословия. Распад Римской империи и возвышение Константинополя сильно подорвало значение Александрии, а окончательный удар ей был нанесен в 642 году захватившими ее арабами.

Все эти сведения Патрик буквально впитывал, он оказался умным и любознательным парнишкой.

– Александр Македонский – это тот, что завоевал весь мир, – не без хвастовства заявил он, – я знаю!

– Однако в Африке, сразу после завоевания, он чуть было не расстался с жизнью. Когда ему сказали, что в Ливийской пустыне в оазисе Сива, в одном-двух днях дороги от Мемфиса, находится знаменитая святыня с оракулом, он, как человек суеверный, тотчас же туда отправился.

– Как бы я хотел увидеть пустыню! – вздохнул Патрик.

– Любая пустыня, а уж тем более Ливийская, таит в себе много опасностей для человека. Не минули они и Александра. Царь и вся свита сбились с дороги, попали в песчаную бурю, заблудились.

– Со мной бы не заблудились, – снова похвастался Патрик, – я знаю, где север и где юг.

– Безусловно, – улыбнулся рассказчик, – жаль, что тебя с ним не было. Однако проводники тоже нашли дорогу. И когда царь попал в оазис, полный озер, пальмовых рощ, пресноводных источников, он почувствовал себя, как в раю.

– Но в наши дни Александрия снова обрела свое могущество, – напомнил Смуга.

– Верно, но в 1788 году, когда здесь высадилось войско Наполеона, воины увидели небольшое рыбацкое селение, с шестью тысячами жителей, не больше. Чуть ли не тысячу лет город считали источником для добывания строительного камня.

– Трудно даже в это поверить, – поразился Смуга.

– Александрии вернулась ее былая слава во времена создателя современного Египта, называемого Наполеоном Востока, Мухаммеда Али[42]. В 1819—1820 годах он велел заново прокопать канал, соединяющий древний порт с западным рукавом Нила. По нему переправляли хлопок – богатство Египта.

Патрик восхищался здесь всем, в том числе и небольшим богатым каменным домом, где они жили. Он стоял на Аль-Гурия, построенной несколько лет назад современной улице, пересекающей город с востока на запад. Она считалась выдающимся достижением британских и итальянских архитекторов. Вдоль улицы плотно стояли пятиэтажные здания стиля модерн. Особенно Патрику нравилась выложенная мрамором лестничная клетка, там у лестницы были такие замечательные перила, что не стоило обращать внимания на ворчание сварливого ббаввабова[43], тот высовывал голову из своей каморки всякий раз, как путешественники выходили из дома. Мальчику быстро надоело спускаться на лифте, нажимать на кнопки, строить смешные рожи в зеркале, и он попросту съезжал вниз по этим перилам, всегда опережая Вильмовского и Смугу.

Когда, утомленный впечатлениями первого дня в Александрии Патрик заснул, друзья могли начать серьезный разговор.

– А мы-то собирались отдыхать, – вздохнул отец Томека.

– Я всегда был сторонником активного отдыха, – рассмеялся Смуга, – и друзья мне очень хорошо в этом помогали.

– Ты думаешь о Томеке и Новицком…

– Верно, но прежде всего о тебе, Андрей, о твоей настойчивости, о здравом уме. Впрочем, вы можете… ты можешь отказаться.

– Ой, Ян, Ян! Да вы мне спуску не дадите. Ни Салли, ни Томек, ни Новицкий.

– Ну, я был в тебе уверен. Ты когда-то не отказался участвовать в чистом безумии[44], а то, что я предлагаю сейчас, не так ужасно.

– Да, я бы так не сказал. Речь ведь идет о деньгах, значит игра пойдет жесткая. И есть еще мальчишка. Как насчет него?

– Я уже о нем думал. Нужно отправить его домой, мы этим О’Доннелам кое-чем обязаны. Это ведь благодаря им мы смогли организовать экспедицию в Африку.

– Что в Африке началось, пусть в Африке и закончится, – вздохнул Вильмовский.

– Началось в Австралии, Андрей, – поправил Смуга. – Хорошо, значит, возьми парнишку с собой.

И они снова вернулись к волнующей их теме.

– Ты говоришь, Ян, что познакомился с лордом-коллекционером в Бразилии, уже после нашего отъезда, – Вильмовскому хотелось подытожить все, что рассказал ему Смуга.

– Лорд разыскивает человека, у которого он покупал разные предметы для своей коллекции, даже не спрашивая, каким образом этот человек стал их собственником. И ты хочешь заняться этим делом?

– Проблема не только в нем, – ответил Смуга. – Лорд, пусть он и не всегда в ладах с правом, все-таки человек, до безумия влюбленный в Египет, он финансировал многие археологические экспедиции. И ты же сам прекрасно знаешь, Андрей, что правовые нормы относительно вывоза античных ценностей только лишь рождаются. Но сейчас не о лорде речь. Меня заинтересовала сама загадка, связанная с одним из его приобретений, я тебе уже говорил. Кто, когда и прежде всего зачем это сделал?

– Ты отдаешь себе отчет, что собираешься искать иглу в стоге сена?

– Да, я долго раздумывал и собирался отказаться, но мам до сих пор всегда везло. А Томек – ребенок, он вообще в рубашке родился…

– Какой ребенок! Это женатый человек.

– Тем более! А удача все еще с ним, – заметил Смуга. И добавил:

– Я тебе еще раз приведу свои доводы. Во-первых, как мне кажется, речь идет не об одном человеке, а о многих, о хорошо организованной банде, это обстоятельство уже дает нам немалый шанс. Надо поискать какой-нибудь утечки информации. Во-вторых, украденные предметы происходят из Долины царей и появились на европейском рынке сравнительно недавно. А, в-третьих, у меня здесь, в Египте, немало знакомых людей, которые могут нам помочь.

– Ах, Ян, где только у тебя нет друзей, – вздохнул Вильмовский.

– Ну, и еще эта неожиданная встреча на корабле. Оказывается, поисками «нашей» банды преступников и контрабандистов занимается и британское правительство.

– А ты не знаешь почему?

– Нет! Но надеюсь узнать, когда мы пойдем в каирское консульство.

Однако следующие дни они, к великому удовольствию Патрика, провели в осмотре достопримечательностей. Вильмовскому со Смугой тоже не всегда удавалось оставаться равнодушными, особенно у колонны Помпея с каменным сфинксом. Указывая на нее, Смуга обратился к Вильмовскому:

– Ее приказал возвести в 204 году император Диоклетиан в ознаменование взятия города.

– Метров тридцать в ней будет, – прикинул Вильмовский.

– Да, высота ее – сто футов.

– Вижу, тебя чем-то заинтересовал этот памятник.

– Вообще-то, да. Не знаю, заметил ли ты веревочные лестницы, ведущие наверх?

Вильмовский внимательно вгляделся.

– Точно, есть, только с другой стороны.

– Как бы ты отнесся к небольшой прогулке наверх?

– Надеюсь, ты это несерьезно.

– Почему?

– Я же не моряк, как Новицкий.

– Ему было бы достаточно самой колонны, без всяких лесенок, – пошутил Смуга.

– Так ты на самом деле собираешься лезть? – недоверчиво спрашивал Вильмовский.

– Отчего бы нет? – не сдавался Смуга. – Стоит навестить родные места.

– Ты что, уже бывал когда-то на верхушке? – изумился отец Томека.

– Как же, – ответил Смуга, – всего только раз, но все-таки… Как экстравагантные путешественники, мы могли бы даже пожелать, чтобы нам туда подали обед.

– Кто бы его туда принес?

– Еще несколько лет назад ближайший ресторан держал официанта-акробата.

Вильмовский недоверчиво покачал головой, однако двинулся за другом. Вдруг до них донесся какой-то неясный звук.

– Ты слышал? – спросил Вильмовский. Смуга огляделся.

– Как будто кто-то кричал.

Они прислушались, потом до них отчетливо донеслось:

– Дядя! Сюда! Сюда!

– Это Патрик! Где он… – начал Смуга и умолк.

– Это я! Это я! Здесь, наверху! – кричал мальчишка с верхушки колонны. Наконец они его увидели, он махал им рукой.

– Дьявол тебя подери, – выругался Смуга себе под нос. – Что его туда понесло? Слезай сейчас же!

Мальчик радостно им махал рукой, потом присел на краю колонны, спустив ноги вниз. Друзья подбежали к подножию колонны, там, где свисали веревочные лестницы. Первое, что бросилось в глаза, была надпись: «Подъем по лестнице запрещен».

Тем временем Патрик начал спускаться вниз. Вильмовский слегка, потом посильнее потянул лестницу, желая проверить ее крепость. Болты, на которых она крепилась, слегка шевельнулись.

– Патрик! Осторожнее! – увидев это, закричал Смуга.

Мальчик необычайно ловко спускался по лестнице. Ему оставалось уже совсем немного, когда один из болтов вырвался из паза, и лестница резко закачалась.

– Господи! – вырвалось у Вильмовского.

Парнишка прижался к колонне и на мгновение замер.

– Дядя, не бойся! Я уже схожу.

И беспечно соскользнул на землю.

Смуга вытер пот со лба, лицо его было суровым.

Они тут же вернулись домой, где и провели с мальчишкой мужской разговор. Разумеется, он обещал исправиться… и уже на следующий день носился по убогим, узким, грязным улочкам неподалеку от ведущих свое происхождение с римских времен выдолбленных в скале подземных многоэтажных катакомб Ком эс-Шукефа. Не стоит и говорить, что время от времени его приходилось искать.

Наконец, как-то днем Смуга объявил, что его друг возвращается, и они могут его навестить. По его словам, в 1891 году группа влюбленных в свой город и его прошлое жителей Александрии при помощи итальянских архитекторов основала греческо-римский музей, в котором были собраны экспонаты далекого прошлого: статуи, разные фигурки, портреты, надгробия, саркофаги, надписи, а особенно монеты. Это были в основном молодые люди, которые после обстрела города в 1822 году и перехода власти в Египте к англичанам искали способ выразить свои патриотические чувства. Эта же группа несколько месяцев назад основала Александрийское археологическое общество[45]. Смугу об этом известило письмо, полученное им в Лондоне.

Общество размещалось в здании, расположенном позади музея. Поляки вошли, и Смуга спросил:

– Господин Абер Шекейль на месте?

– Мудир[46] в кофейне, – ответил курьер, – сейчас я за ним схожу.

– Ну, ты видишь, – вздохнул Смуга, – вот как это делается в этой стране. Служащий приходит, вешает на вешалку верхнюю одежду и направляется в кофейню, где и ждет посетителей.

Они оказались в большом зале с красивыми ставнями на окнах. Вокруг стояли витрины со старыми скульптурами, монетами, папирусами. На стенах висели портреты исследователей античности. Смуга с Вильмовским с интересом склонились над одной из витрин. Внезапно они услышали гортанный голос:

– В чем дело?

Обернувшись, они увидели старого седоватого, одетого в европейское платье, египтянина. Тот, увидев Смугу, сперва несколько опешил, потом воскликнул:

– Аллах керим! Господь мудр! Салам! Приветствую.

Оба они со Смугой отвели в сторону правые руки, сильно ударили ладонью о ладонь и обнялись, забрасывая друг друга потоками приветственных слов:

– Клянусь бородой пророка! Это на самом деле ты!

– Я, Абер, я…

– Пусть Аллах умножит твое здоровье!

– И к тебе пусть он будет милостив! Я получил твое письмо и приехал.

– Это сам пророк тебя привел, троекратный тебе поклон!

– Здравствуй и ты, салам!

После таких радостных приветствий, изумивших молчаливого Вильмовского, последовала церемония взаимных представлений, после чего все трое направились в ближайшую кофейню. Хотя она и находилась в европейской части города, а, может, именно поэтому, кофейня была чисто арабской. Разумеется, за столиками сидели одни мужчины, в основном европейцы, но были и местные жители, в белых галабиях и в тюрбанах. Самый экзотичный вид имели те из них, которые европейскую одежду сочетали с красными фесками. Большинство курили наргиле[47]. Абер достал одну из стоящих в ряду длинных трубок, жестом предложил гостям последовать его примеру. Смуга отказался и вынул свою трубку, однако Вильмовский поддался искушению. В огонек, тлеющий в чашечке трубки, насыпали пахучего порошка. Благовонный дым, проходя через гибкий, почти метровой длины чубук и сосуд с водой, достигал мундштука, а потом проникал в рот и легкие. При затяжке в трубке забавно булькало.

«Будет мне чем похвалиться перед Тадеком», – подумал Вильмовский, затянувшись несколько раз. Когда они отложили трубки, Смуга начал беседу:

– Я всегда восхищался, Абер, твоей любовью к Египту.

– Клянусь бородой пророка! Ты любишь свою отчизну также, как я свет моих очей, родной город, Аль-Искандерия, – добавил он и в голосе его чувствовалось особое тепло.

– Любишь больше, чем жену и детей, – улыбнулся Смуга. – Я знаю кое-кого, кто так сильно любит море, что не хочет жениться.

– То иная любовь, брат.

Вильмовский был искренне поражен. Абер обратился к Смуге, называя его «братом», чего мусульмане никогда не делали по отношению к гяурам.

– Однако Александрия – это не Египет, – закончил спою мысль Абер. – И в древности, и сейчас говорят, что это Египет при Александрии.

– Ты любишь Александрию, как жену, но Египет – что мать, – образно выразился Смуга. И сразу добавил:

– Я тоже люблю Египет.

Последовало молчание, которое снова прервал Смуга:

– Мне нужна помощь, брат.

Абер прилежно слушал.

– Да, именно так! Я люблю Египет и знаю, что его разворовывают. Я ищу преступников, что растаскивают гробницы в Долине царей.

– Так поезжай в Долину, – ответил александриец.

– И поеду. Но мне нужен совет.

– Помощь… Совет… Я не хочу сотрудничать с англичанами, – Абер перестал пользоваться цветистым языком Востока, незаметно для себя переняв суровый стиль Смуги.

– Египту от этого только хуже. Если уж вывозить, то официальным путем. Во всяком случае известно кому, куда. Надо искать правовые решения. Государство не может терпеть преступления таких масштабов.

Вильмовский помалкивал. Это была затея Смуги. Но его удивил контраст между прежней открытостью и внезапным недоверием, проявленным египтянином. В конце концов поляк не выдержал, схватил Абера за руку и, глядя ему прямо в глаза, произнес, выделяя каждое слово:

– Мы порядочные люди.

– Клянусь бородой пророка, – усмехнулся тот, – ваши слова, как язык колокола, чей звон не дает уснуть.

Друзья были приглашены на завтрак в дом Абера, откуда вышли, держа в руках рекомендательное письмо к Аль-Хабиши, известному александрийскому торговцу, владельцу антикварного магазина. Тот через несколько часов прислал посыльным весточку: «Нахожусь не в Александрии. Ищите меня в Каире».

– И то ладно, – подвел итог Смуга. – Поищем в Каире. Абер говорил, этот Аль-Хабиши весьма благородный человек. Мы и так немалого достигли, переломив недоверие Абера.

Они выслали собранные деньги и письмо матери Патрика – телеграмму Смуга дал еще с корабля – сообщая, что они возьмут мальчика с собой на каникулы. И на этом простились с Александрией.

* * *

Экспресс «Александрия – Каир» с особыми отделениями для мужчин и для женщин с детьми мчался с такой скоростью, что все окрестности тонули в облаках пыли. Увлеченные разговором, Вильмовский со Смугой даже не заметили, что через час миновали Дамантур, еще через час – Танту и что после трех с половиной часов пути, покрыв 208 км, экспресс подошел к вокзалу.

– Дядя! – крикнул Смуге взволнованный Патрик. – Каир!

Мальчик всю дорогу держал на коленях котенка, приблудившегося к ним в Александрии. Мусульмане любят кошек – в отличие от собак. Собак никто дома не держит, и они сворами слоняются по улицам. Европейский мальчик с котенком на руках вызывал интерес и доброжелательное отношение окружающих, которые и помогли путешественникам найти извозчика, быстро доставившего их в квартал, где Смуга снял квартиру. И здесь они упали в объятия друзей.

Приветствиям не было конца. Случился однако и небольшой инцидент. Патрика встретило собачье рычание. Динго весь ощетинился, напуганный кот отчаянно замяукал и… только его и было видно. Это разрядило обстановку. Патрик скоро примирился с утратой и тут же подружился с псом.

– Хороший песик, – объяснил ему Патрик. – Это я… я, Патрик. А ты Динго.

И вскоре он уже приносил собаке самые лучшие лакомства с ближайшего базара.

Когда Смуга представил свой план «приятного времяпрепровождения» в Египте, Томек лишь вздохнул, Новицкий же потер руки и многозначительно подмигнул Салли. Та, услышав о Долине царей, захлопала в ладоши, выпрыгнула из кресла и расцеловала Смугу в обе щеки.

– А что я говорил, – рассмеялся Вильмовский. – Салли не даст нам спуску.

– Не мог бы ты, Ян, рассказать все подробнее? – попросил Томаш.

– Попробую… – и Смуга в очередной раз начал свое повествование, добавляя неизвестные другим подробности:

– Как известно, Египет является одной из древнейших мировых цивилизаций. Вот уже сто лет интерес к нему непрерывно растет. Все большее число коллекционеров не всегда законными путями, зачастую у случайных продавцов, приобретают античные реликвии. Как я уже говорил, в Манаусе я познакомился с лордом, который много лет страстно увлекается собирательством всего относящегося к Египту и уже стал считаться в этой области знатоком. По этой причине он не удивился, когда однажды поздним вечером его навестил странный посетитель. Когда его спросили об имени, он ответил: «Я – владыка Долины царей». Вы можете себе представить, какая дрожь прошла по телу нашего египтянина. Он описал мне своего неожиданного гостя примерно так: «Из полумрака появился человек, одетый в темный костюм европейского покроя. Поначалу я не смог его как следует разглядеть, заметил только, что мы с ним одного роста. Потом уже при свете меня поразили острый проницательный взгляд его глаз и нечто от фараонов в чертах его темного лица».

О сходстве его лица с изображениями фараонов лорд повторил несколько раз, а потом продолжил: «Он походил бы на мумию, если бы не живая мимика его лица и эти странные, пронизывающие насквозь глаза… Признаюсь, он произвел на меня огромное впечатление. На какое-то мгновение мне даже показалось, что я не в своем английском доме, а где-то в Древнем Египте».

– Как видите, дорогие мои, – продолжал далее Смуга, – нежданный гость пробудил в коллекционере живой интерес.

Настолько большой, что, когда Смуга рассказывал, переживания вернулись с новой силой, он даже не мог говорить. И лишь через какое-то время продолжил свой рассказ:

– Гость не захотел сесть. Без обиняков объяснил цель посещения. Говорил он на прекрасном английском языке, с лондонским акцентом. «Может быть, вас это заинтересует, – тут он достал несколько мелких предметов, – прошу проверить их подлинность и приготовить…»

Гость назвал солидную сумму. «Вскоре я вас навещу» – сказал он на прощание, поклонился и ушел.

Смуга прервал рассказ, достал трубку. Он так долго набивал ее, что Салли не выдержала.

– И что же дальше?

– А дальше все пошло обычным путем. Предметы оказались ценными и весьма древними. Древними по мнению специалистов, поскольку лорд не до конца доверял своим знаниям и чутью. Состоялся обмен. Загадочный гость предоставил товар, лорд – деньги. Они особенно и не торговались.

– Так в чем же тогда дело? Лорд должен быть доволен!

В клубах дыма Смуга сам выглядел, как призрак. По крайней мере, в глазах Салли, сильнее всех переживавшей эту историю.

– Он и был доволен! – не спеша улыбнулся Смуга. – И совершенно очарован таинственным ночным посетителем. Пока не убедился, что большая часть приобретенных во время второго визита раритетов мастерски подделана.

Эти слова Смуги спустили всех на землю. Первым заговорил Новицкий:

– Ха-ха! – рассмеялся он. – Чтобы их кит проглотил! Вот это номер!

– Ты мне, Ян, этого не говорил… Значит, твоего лорда обманули, и ему вовсе не до шуток, – вставил Вильмовский.

– Разумеется, он потерял кучу денег… И если бы только дело было в деньгах! Он ведь не упустил случая похвастаться перед друзьями, а тут оказалось, что его, уважаемого, признанного знатока, обвели вокруг пальца. Никак он не мог оправиться после такого удара по самолюбию и думал о мести. А тут как раз подвернулась поездка в Южную Америку… Остальное вам известно. Поскольку вы находитесь в Египте, я согласился заняться этим делом. Салли так хотелось увидеть Долину царей… Вся эта история так внезапно на нас свалилась…

Смуга умолк, устроился поудобнее в кресле, закинул ногу на ногу. Одна лишь Салли еще не могла стряхнуть с себя ощущение нереальности происходящего: в ее воображении Смуга олицетворял собой древнеегипетского жреца, священослужителя религии преклонения.

Мужчины же еще какое-то время обменивались мнениями, выдвигали предположения, догадки, предазались воспоминаниям. Первым, разумеется, зевнул Новицкий, его потянуло в сон. Все поднялись, Томек сладко потянулся, Вильмовский, не спеша, расстегнул рубашку. Патрик давно уже сладко спал в кресле, обняв Динго за шею. Томек наклонился, чтобы перенести ребенка в постель, и в эту минуту Смуга удивил их в очередной раз:

– Пусть спит здесь, Томек, – сказал он. – Это еще не конец истории.

Страшно заинтригованные, все вернулись на свои места.

– Предлагаю вам прогулку в весьма отдаленное прошлое: углубиться на 3300 лет назад. Трон занимает один из самых интересных фараонов, известный в истории под именем Эхнатон[48]…

– Тот самый, что пробовал преобразовать религию, ввести монотеизм, веру в единого бога, – тут же ввернула Салли.

– Совершенно верно, – подтвердил Смуга. – Одни называют его революционером-реформатором, другие – еретиком, третьи – пацифистом и мечтателем. Кое-кто утверждает даже, что он хотел уничтожить всевластие жрецов Амона, а есть и те, кто видит во всем в первую очередь влияние его прекрасной супруги, Нефертити.

– Я всегда говорил, – вырвалось у Новицкого, – что жена для моряка, то есть, я хотел сказать, для фараона, это все равно, что…

– Что руль для корабля, – закончила Салли и погрозила пальцем упрямцу-капитану.

– Одним из преемников Эхнатона, – продолжал Смуга, – был Тутанхатон, вроде бы его зять, и он вернулся в веру отцов, приняв имя Тутанхамон[49].

Новицкий, с первого дня пребывания в Египте вынужденный слушать бесконечные лекции по истории страны, окончательно потерял терпение.

– Господи, я скоро в кита обращусь, – завопил он. – Ничего не понимаю. Неужели все преобразования этого фараона-еретика или революционера заключались в том, что в имени бога заменили одну букву?

– Можно и так это истолковать, – улыбнулась Салли. – Эхнатон порвал с культом Амона, перенес столицу из Фив в Ахетатон – сейчас эта местность носит название Тель аль-Амарна, где он возвел для своего единого бога, Атона, великолепные храмы. В отличие от угрюмых, мрачных, таинственных святилищ Амона, эти храмы были наполнены светом, радостью…

– Гм-гм, – буркнул Новицкий, – в таком случае это была самая значительная в мировой истории замена одной буквы.

– Мне кажется, – прибавил Томек, – и самая дорогостоящая.

– Давайте дослушаем до конца, – запротестовала Салли. – Мы остановились на правлении Тутанхамона и, хотя я и занимаюсь археологией, об этом правителе слышала мало.

– Совершенно верно, – согласился Смуга. – Действительно, им интересуется лишь горстка любителей Египта, завсегдатаев аристократических салонов и ученых. К ним принадлежит и мой, как вы его называете, лорд[50]. Уже много лет он пытается получить позволение на проведение раскопок в Долине царей[51], поскольку он убежден, что там кроется еще немало тайн и, между прочим, не найдена гробница Тутанхамона.

– Если вера творит чудеса, тогда он прав, – сказа Вильмовский.

– Не одна вера. Найдено немало предметов, указывающих, что гробница действительно может находиться там, в Долине[52].

– А раз так, стоит рискнуть, – задумчиво произнес Вильмовский.

– Точно, – прибавил капитан, – риск – благородное дело.

– И здесь мы подходим к сути дела. Среди реликвий, приобретенных лордом, был круглый золотой поднос, украшенный небольшими фигурками, представляющими одного и того же юношу.

– И этим юношей оказался Тутанхамон?

– Естественно.

– Откуда такая уверенность?

– На подносе иероглифами высечено его имя.

– Но из этого вовсе не следует, что гробница этого фараона находится в Долине царей.

– Согласен, однако все настоящие приобретения моего коллекционера берут происхождение оттуда! Это первое. И второе: одна из фигурок представляет этого юношу после смерти, – объяснил Смуга.

– Как это – после смерти? Мертвого? – спросил Томек.

– Нет, – возразил Смуга. – Живого.

– Ты меня извини, Ян, пусть я стану китом, если хоть что-нибудь понимаю, – вздохнул Новицкий.

– Кроме того, – развел Смуга руками, – во всем виновата борода…

– Ян! Перестань шутить и объясни, наконец, в чем дело, – взволновался Вильмовский. – Поздно уже.

– Фараонов всегда изображали с бородой, поскольку в древности, и не только в Египте, она означала мудрость и власть.

– Но что это имеет общего с живым или мертвым фараоном? – в нетерпении возразил Вильмовский.

– Для знающих предмет имеет много общего, – ответил Смуга. – У живых фараонов борода изображалась со срезанным концом, у умерших же – с загнутым, полукруглым. Борода с полукруглым концом уподобляла фараона божеству мертвых, Озирису.

– Это значит…

– Это значит, дорогая Салли, – не дал перебить себя Смуга, – что поднос был изготовлен и пожертвован после смерти властителя. Может, это сделал тот, кто его любил? Не будем забывать, что Тутанхамон скончался очень молодым.

– Весьма затейливо построенное рассуждение, – заметил Вильмовский, а Новицкий давно уже гладил свою закругленную на конце бородку и усмехался про себя.

– А сколько их было, этих фигур? – допытывалась Салли.

– На подносе должно было быть четыре, но лорд получил его лишь с тремя: золотая представляла молодого владыку как солдата, алебастровая – пастухом, а деревянная – богом Озирисом… У меня есть их фотографии, потом разглядите как следует.

– Значит, одной фигурки не достает… Почему?

– Именно! Кто, когда и для чего оторвал ее от подноса?

– На этот вопрос следует найти ответ. Может, нам улыбнется счастье? Все указывает на то, что поднос был найден в гробнице Тутанхамона, а именно в Долине царей. Мой лорд допускает, что преступники вскрыли гробницу.

– Которой, по мнению других, вообще не существует…

– И это мы должны установить, – закончил свое повествование Смуга.

Наступило молчание.

– Это может быть поединок двух великих фараонов, – как бы сама себе проговорила Салли.

– Что ты сказала? – спросил ближе всех сидящий к ней Новицкий. Салли повторила свои слова.

– Не надо так шутить, синичка, – укорил ее суеверный капитан.

– Это не шутка, – возразила решительная Салли. – Может быть, это будет встреча настоящего короля приключений с фараоном из Долины царей!

## V. Важные беседы

Появление Смуги с новой загадкой внесло в существование друзей большое оживление, но не изменило основного ритма их жизни. Уехать из Каира, не приняв определенного плана действий, они не могли. А решить что-либо было невозможно, пока здесь, на месте, они бы не узнали что-то такое, что позволило бы сделать этот план осуществимым. С виду они по-прежнему вроде бы беспечно бродили по улицам Каира, посещали все те места, где полагалось быть туристам. Однако некоторые прогулки имели теперь иную цель.

На первую такую прогулку выбрались Вильмовские и Смуга. Одетые в безупречные европейские костюмы, они ехали на двуконном извозчике вдоль Нила. Смуга, знающий по-арабски несколько слов, давал указания вознице. Они как раз подъезжали к мосту Аль-Тахир.

– Яминак[53], – сказал Смуга, касаясь тросточкой плеча извозчика.

Видимо, дорога была ему хорошо знакома.

– Шималак! Направо! – велел он и вскоре приказал остановиться.

Средневековой колотушкой они постучали в большую дверь. Отворил темнокожий, одетый в белое, слуга. Названные Смугой имена он принял спокойно.

– Господа ожидают, – произнес он. – Прошу сюда.

Он ввел их в большой, просторный салон и указал на мягкие кресла.

– Прошу подождать, – сказал слуга и вышел.

Вильмовские с любопытством оглядывали изысканно убранную комнату. Их внимание привлекла тяжелая английская мебель и прелестный мраморный камин. Над ним и окнами, закрытыми подобранными в тон шторами, тянулся узорчатый карниз. На полу был расстелен тоже соответствующий общему стилю пушистый ковер.

– Внутри английское консульство весьма напоминает мне дворец махараджи Альвару, – шепотом заметил Томек.

– Ох, уж этот британский колониальный шик… – усмехнулся Смуга.

Им не пришлось долго ждать. В салоне появился элегантный полноватый флегматичный джентльмен. Он приветствовал Смугу, как старого знакомого. Когда же Смуга представил Вильмовских, он с особой сердечностью пожал руку Томека.

– Да-да, молодой господин Вильмовский, – сказал он. – Много слышал о вас и рад познакомиться. Я понимаю, что ваш визит – результат чего-то большего, чем простой интерес, – добавил он, явно держа в памяти состоявшийся до этого разговор со Смугой. Получив подтверждение, он предложил без промедления перейти к делу. Они слушали то, что мог им предложить, и одновременно пили великолепный кофе, поданный черным боем, нубийцем.

– Должен сказать, господа, афера эта имеет много аспектов. Прежде всего, конечно, уголовный. В последние недели многим богатым коллекционерам были предложены ценные древние предметы культа и повседневного обихода, якобы происходящие из Долины царей. По отношению к некоторой их части – это святая правда. Говорят, что утащено даже несколько мумий! – пошутил он. – В основном же это великолепные подделки.

Он перевел дух и уже серьезно продолжил:

– Похоже, что переговоры ведет всегда один человек. В полицейских хрониках Италии, Франции и Англии ему дали кличку «Фараон». Вроде бы, он представлялся таким образом: «Я – король Долины» или «Я – железный властелин», «железный фараон». Приходит всегда вечером, оставляет на пробу несколько подлинников. Через несколько дней наступает торговый обмен фальшивками. «Фараон» обычно предостерегал от обращения в полицию. Однако кто-то, удостоверившись в обмане, все-таки это сделал. Преступник ловко увернулся от расставленной ловушки, а тот коллекционер через пару недель скончался от какой-то странной, нераспознанной врачами болезни.

– Месть фараона, – негромко произнес Смуга.

– Вот-вот, так сразу и сказали, и большинство коллекционеров словно воды в рот набрали.

– Ну хорошо, вы описали уголовную сторону дела, а каковы другие?

– Это может показаться вам неправдоподобным, но существует и политический аспект. Знаете, господа, мне иногда кажется, что над миром, мыслями и сердцами людей… властвуют журналисты. И в нашем случае в прессе начались нападки такого рода: похищают нашу собственность, до британских колоний никому нет дела; правительство бездействует… Французы начали вывозить наши сокровища еще при Наполеоне, и сейчас продолжается то же самое… Крик бульварной прессы похвалила оппозиция, и поехало… А между тем, выборы на носу[54].

– Я так понимаю, – прервал Смуга, – что сейчас требуется успех.

– Ну, я бы так не упрощал. Важнее всего раскрыть преступление. Британское правительство, естественно, оплатит все расходы.

– А другой помощи от вас нам нечего ждать? – не без иронии спросил Томек.

– Я гарантирую вам полное содействие властей и местной полиции, – заверил англичанин. – Недавно я звонил одному из чиновников нынешнего хедива[55]. Он охотно вас примет, это доброжелательный человек. С вашего позволения, я с ним созвонюсь… На какое время с ним договариваться?

– Чем быстрее, тем лучше, – сказал Вильмовский. – Хоть на завтра, если только можете.

– Сейчас узнаем. Я оставлю вас на минуту…

После того, как англичанин вернулся, были обсуждены еще кое-какие вопросы, однако Вильмовский и Смуга старались не затягивать визита. По их словам, им хотелось бы вернуться домой до начала сиесты. Любезный англичанин предложил им автомобиль – модное в аристократических и дипломатических кругах изобретение. Гости попросили отвезти их в центр города, где они договорились встретиться с друзьями.

Новицкий с Патриком и Салли уже поджидали на площади Оперы. Все вместе осмотрели здание театра в стиле модерн, оно буквально утопало в зелени скверов, и посетили – что давно было обещано Патрику – ботанический сад и зоопарк. Зоопарк оказался таким большим, что нечего было и думать, чтобы осмотреть его за один раз. Они остановились лишь перед некоторыми животными. И задержались у небольшой плантации папируса, всем это было интересно, ведь в результате хозяйствования папирус в Египте почти полностью исчез. Домой вернулись только вечером.

На следующее утро у них была назначена встреча в самой известной древней части Каира Аль-Джамалия. Там жил один из чиновников и близких сотрудников хедива Ахмад аль-Саид.

– Интересный человек, надо думать, – предположил Смуга.

– Слушай, Ян, поезжайте-ка вы с Томеком без меня. Я не дипломат и не ученый… – заупрямился Новицкий. – А мы с Андреем займемся подготовкой к экспедиции.

– А при случае и вздремнем, – улыбнулся Смуга.

– Возьмите с собой Патрика, – предложил Вильмовский.

– Чтобы он там, бог знает, что натворил, – продолжал смеяться Смуга. – До чего бы он не дотронулся…

– Дядя, я хочу с вами! – попросил мальчик. – Обещаю, что буду хорошо себя вести.

Вчетвером – прихватив обрадованного Патрика и Салли – они отправились в центр, чтобы пройти по базару Хан аль-Халили, что растянулся не на один километр между площадью Оперы и зданиями университета Аль-Азхар. Лавчонки переливались всеми цветами радуги. Среди покупателей были в основном домохозяйки в длинных, до пят, темных платьях, с прикрытыми черными платками лицами. Некоторые несли грудных младенцев. За юбки многих из них цеплялись дети. Хоть и было еще рано, покупатели уже возвращались домой с полными корзинами.

Внезапно в уличный шум – и без того достаточно громкий – ворвались звуки дудок, свистков, бубнов. На улице показалась странная процессия. В такт музыке двигался дрессированный слоненок, его окружали артисты, с энтузиазмом исполнявшие нечто в ритме марша, за ними бравым шагом выступали мальчишки с деревянными карабинами. Слон время от времени запускал хобот в корзинки возвращающихся с базара женщин, выбирая лакомства получше.

– Дядя, смотри! Смотри! – в восторге закричал Патрик.

Слоненок повернулся в их сторону, увидел стоявшую Салли, державшую корзинку с фруктами, и вытянул из нее крупный апельсин. Толпа пришла в полный восторг. Раздались аплодисменты, притоптывания, гортанные выкрики. «Оркестр» заиграл еще громче. Патрик вытаскивал у Салли из корзины один апельсин за другим и кормил шедшего рядом слона. Смуга достал деньги, вручил молодым циркачам бакшиш… Никогда бы уже им не вернуться на площадь Оперы, если бы не Томек, которому, наконец, удалось оттянуть Патрика. Затем они без всяких приключений добрались до Каср ал-Шаук.

Человек, с которым у них была назначена встреча, жил в тупиковом переулочке, дом его с огромными дверями, с бронзовым молотком, возвышался над остальными зданиями. Ахмад аль-Саид бен Юсуф уже давно встал. Как всегда, его разбудил напев муэдзина, оповещающего, что «молитва праведнее сна». Одеваясь, он вспомнил о предстоящем свидании с чужеземцами, и его тут же охватили сомнения и недовольство, хотя звонивший из консульства отзывался о гостях весьма сердечно. Он предпочел принять их дома, где это увидят лишь близкие и соседи, а не на работе. И сейчас он задумался, как одеться – в европейский костюм или арабскую одежду. «Что произведет лучшее впечатление», – размышлял он, хмуря черные, и без того уже напоминающие щелки, глаза. В целом же он был доволен, поскольку знал, что посетителей привело к нему дело конфиденциального характера, и это означало, что ему доверяют. А его родственники утверждали, что ради собственных интересов он готов на все. Спокойствие вернулось к Ахмаду, как только он принял решение представить перед гостями правоверным мусульманином, угостить их скромным арабским завтраком.

Готовый и одетый, он отдал распоряжения слугам.

– Бисмалла[56], – сказал он самому себе, как делал каждый день, приступая к работе, глядя при этом на красиво выведенные над дверями первые слова Священной книги, Корана.

Ахмад несколько опешил, увидев среди гостей женщину и ребенка, но пригласил всех, тем не менее, к столу. Подали фул[57] с яйцами, горячий свежий хлеб, тарелочки с сыром, лимоном и разными приправами – солью, перцем, самым разным, от мягкого до совсем острого. Как раз острый и привлек Патрика, который тут же подавился и зашелся кашлем, что вызвало незаметную усмешку хозяина.

– Это шатта[58], – предостерег он, – очень острый!

Во время завтрака пили крепкий сладкий горячий мятный чай. В конце внесли пирожные и фрукты – манго, бананы, фиги, абрикосы, апельсины и громадную гору разных видов фиников. Патрику больше всего понравились басбуса – пышные пироги с сушеными фруктами. Хозяин предложил гостям кофе и обратился к жене с предложением, чтобы она увела к себе Салли и Патрика. Наступило время серьезного разговора, и присутствие женщин и детей было ни к чему.

Патрика и Салли пригласили в женскую половину дома. Жена хозяина показала свои владения. Салли больше всего заинтересовала машрабийя, нечто вроде оконца-балкончика, украшенного частым переплетом темно-зеленой деревянной решетки. Через ее узкие щели арабские женщины, оставаясь невидимыми, могли рассматривать улицу. Салли постояла у окна, наблюдая за оживленным уличным движением и размышляя о нелегкой судьбе жены араба. Вдруг ее внимание привлекла странная фигура.

Феллах, либо бедный араб… В толпе он явно чувствовал себя чужим. Он казался испуганным, потерянным. Оглядываясь и то и дело останавливаясь, он направлялся к дому Ахмада. Остановившись у входа, он огляделся еще раз, поднял неуверенно руку и, наконец, постучался.

– К вам гость, – обратилась Салли к жене Ахмада.

Она выглянула через решетку.

– А, это Садим.

– У него такой испуганный вид, – заметила Салли.

– Это новый слуга моего мужа. Он из деревни, что недалеко от Долины царей. Муж взял его по рекомендации одного знакомого. Он, видно, никогда не бывал в большом городе и ему не по себе, – пояснила хозяйка.

– Да, это заметно, – улыбнулась Салли. «Из Долины царей! Какое стечение обстоятельств», – подумала она.

Садим уже исчез где-то внутри дома, а женщины отвели Патрика на крышу. Там обнаружился… сад, усаженный жасмином и фасолью. По нему гуляли куры, из-под ног взлетали голуби. Повсюду в этом кухонном тылу и месте отдыха жены египетского сановника чувствовалась заботливая женская рука.

Женщины обменялись соображениями по кулинарным вопросам, Салли записала несколько рецептов египетских блюд.

Мужчины тем временем заканчивали беседу. Ахмад старался быть как можно приветливее, но не сказал ничего нового. Он подтвердил, что да, кое-что слышал и читал в газетах о контрабанде, но ведь этим занимаются с незапамятных времен.

– У нас есть сведения, что след ведет в Каир, – Смуга пытался оказать давление на хозяина.

– В этой стране абсолютно все проходит через Каир, – поучающе произнес хозяин. – Мне трудно оценить имеющиеся у вас сведения, я ведь не служу в уголовной полиции, – тон его стал резким, говорил он неохотно. Но тут же, чтобы сгладить впечатление, предложил посетить знаменитую мечеть, самый красивый храм в «городе тысячи мечетей», как называли Каир. Мечеть находилась в конце центральной улицы Гами аль-Азхар, здесь же находился университет, где многие века обучались самые выдающиеся знатоки Корана[59]. Через ворота – а их было шесть – Ахмад ввел своих гостей на Сахн – главный внутренний двор мечети, мощеный белыми мраморными плитками. Вокруг шла внутренняя галерея, опирающаяся на стройные колонны с арками. Посредине журчал фонтан. Вода текла из разных кранов в бассейн, где каждый правоверный перед молитвой омывал руки и ноги.

В одном из уголков дворика сидели на корточках на разобранных на мраморных плитках циновках ученики из разных стран мусульманского мира. Кого здесь только не было! Бросались в глаза высокие, стройные тунисцы в разноцветных галабиях. Лекцию старого бородатого, облаченного в темную галабию и рыжеватый плащ наставника слушали и коренастые персы в темных тюрбанах, и берберы с толстыми чубами, выпуклыми глазами, и мелкие худощавые сирийцы с острыми чертами лица, в белых куфиях[60], с черными налобными повязками. Рядом с молодыми внимательно вслушивались египтяне-старцы. Вызывали удивление элегантные фигуры марокканцев и ливийцев в европейской одежде. Ахмад кивнул старому шейху, ведущему занятия с разношерстной группой студентов. Тот ответил поклоном, сложив руки как для молитвы.

В восточном крыле мечети помещался приют для слепых, зауйет эль-Омьян.

– Это одна из самых распространенных у египтян болезней – глазное воспаление, ведущее к слепоте, – объяснил Ахмад. – Эти люди страшно несчастны.

Так оно и было. Вид слепых потрясал душу. Они выставляли на солнце невидящие, сильно красные гноящиеся глаза, демонстрируя шрамы и язвы, чтобы пробудить сочувствие у прохожих.

– Ради Аллаха, – взывали они, прося о подаянии.

Обитатели приюта вместе с нищими и паломниками поджидали имамов, раздававших через день – по давней традиции – оливки, хлеб и фул.

Простившись с хозяином, путешественники зашли в кофейню, чтобы утолить жажду. У выставленных на тротуарах столиках сидели мужчины, пили кофе. Почти все курили, кое-кто играл в трик-трак[61]. Некоторые нахально приглядывались к Салли, но приставать к ней не решались: она была в сопровождении мужчин.

## VI. Патрик в Вавилоне[62]

О всех взрослых участниках каирских приключений смело можно было сказать, что все их время было занято без остатка. Иначе дело обстояло с Патриком, он все еще ждал, что случится что-то важное, что будет связано с ним самим, с его назначением в жизни. Ему сейчас жилось хорошо, беззаботно, но где-то далеко была его семья, бедный дом, и он сам столько перенес потому, что искренне верил в то, что подобно отцу и деду найдет свое «сокровище»[63]. «Много отдашь, много и получишь». – в этом он был уверен. В тот самый миг, когда все его надежды, казалось, рухнули, ему встретились добрые люди. Он поверил им и полюбил, собираясь вместе с ними принять участие в небезопасной экспедиции. Только с ним-то самим по-прежнему ничего не происходило.

Взрослые каким-то шестым чувством ощущали его – по их представлениям – душевный разлад, хотя там, где находился Патрик, всегда происходило слишком много всякого. По отношению к мальчику у них развилось нечто вроде комплекса вины, особенно у Смуги, сразу сильно к нему привязавшегося, и у капитана Новицкого, искренне полюбившего юного «сорванца». Оба как раз отправлялись в очередной поход за информацией в самый древний район Каира, заселенный в основном коптами – немногочисленными христианами, являвшимися прямыми потомками древних египтян[64]. Было решено взять с собой Патрика и по возможности сделать так, чтобы ему было интересно.

Из центра города они доехали на электрическом трамвае до конечной остановки. Здесь их сразу окружили погонщики ослов, предлагающие свои услуги. Каждый расхваливал до небес своих животных, кое-кто на ломаном английском, французском либо итальянском, большей частью же по-арабски, то есть, жестами.

– Самый красивый осел в Каире! – вопил один хаммар[65].

– Моя зверь быстро, быстро! – кричал другой.

– Ехать осторожно и не быстро, – хвастался третий.

– Спокойный ослик, спокойный ослик, – назойливо повторял четвертый.

Все они толкались, жестикулировали, кричали. Напуганный Патрик схватил за руку могучего Новицкого, прижался к нему. Конец этой сумятице положил Смуга, неожиданно повысив голос. Несколько произнесенных по-арабски резких слов успокоили всех.

– Патрик, на каком ослике хочешь ехать?

Из-за Новицкого, чьи плечи надежно скрывали его от неприятностей, Патрик давно уже присмотрелся к погонщику, немного от него ушедшего по возрасту. Тот не смел даже приблизиться к путешественникам. Патрик указал на него. Новицкий со Смугой тоже выбрали себе животных и отправились в путь.

– Маср эль-Атика, Абу Сарге![66] – бросил Смуга.

Египетские ослы, размерами меньше европейских, были и послушнее них. Уже тысячу лет служившие человеку[67], тихих, кротких, их считали самыми верными его друзьями. Встречались они повсюду, на больших и малых улицах Каира, в деревнях и небольших городишках… Смуга, Новицкий и юный О’Доннел, сидевшие на своеобразных удобных седлах, продвигались вперед, огибая таких же наездников. Среди последних преобладали местные жители, однако хватало и иностранцев всех сословий и национальностей. Миновав широкие улицы европейской части города, они постепенно углубились в лабиринт крутых узких улиц восточных кварталов. Путешественники ехали мимо разрушающихся домов, слепленных из высушенного на солнце кирпича, грязных хижин, в которых ютились убогие лавчонки. Приходилось пробиваться сквозь скопление разных тележек, фургонов, пролеток, груженых товарами и людьми.

Вдруг животные, будто сговорившись, ускорили шаг. Сигналом послужил громкий рев осла, который выставил вперед зубы, словно в мрачной усмешке и издал ужасающий звук. Может быть, это был приказ или призыв к состязанию. И вот началась сумасшедшая гонка по крутым улочкам. Это был какой-то слалом между повозками, верблюдами, слонами, тележками, возами и людьми. За осликами неслись погонщики, вовсе не пытаясь их унять, наоборот, каждый хотел, чтобы его осел оказался первым. Время от времени они выкрикивали приказы:

– Ова! Ова! Поберегись!

Либо:

– Варда! Варда! Осторожно!

Каким-то чудом, а может быть, благодаря неслыханной ловкости погонщиков, нашим героям удалось не сломать ноги в колесах повозок, не столкнуться с другими ездоками, не растоптать какого-нибудь чистильщика обуви, торговца, разносчика воды, собирателя навоза.

В конце концов по приказанию Смуги погонщики попридержали ослов. Они как раз добрались до развалин старого Вавилона и остановились, задумчиво глядя на остатки великолепных строений, засыпанные пластами желтоватого песка. Новицкий отер пот со лба и выдохнул:

– Вот это гонка!

– Заводные же ребята, эти погонщики! – поддержал его Смуга. – Хотя я и неплохой вроде бы наездник, но так умело управлять животными в такой толчее я бы не смог.

– Дядя! – сказал Патрик. – Это я!.. Я попросил своего проводника ехать быстрее.

– Ну-ну, – только и мог сказать Новицкий.

Далее они ехали уже гораздо медленнее, снова углубившись в лабиринт улочек, пока, наконец, не добрались до цели.

– Абу Сарге! Святой Сергий! – объявил самый старший проводник.

Убогое обшарпанное сооружение ничем не напоминало самый древний христианский храм в Каире. Путешественников тотчас же окружили почти голенькие ребятишки, повели их извилистыми коридорами во дворик и ввели в храм. Те, что постарше, завернув рукав, показывали знак креста, нанесенный на руку зеленой краской. В преддверии храма в пол был вделан огромный сосуд с водой, предназначенный для омовения рук и ног перед богослужением. В дни торжеств здесь были места для женщин, мужчин и духовенства. Убранство церкви было крайне убогим, христианские мотивы сочетались с элементами арабской культуры. Новицкий и Смуга шли вслед за Патриком сперва по деревянному, затем глинобитному полу, покрытому на восточный манер потертыми ковриками. Под ногами шуршала вездесущая пыль пустыни. У алтаря, украшенного двумя свечами и крестом, заканчивалось богослужение. Дым от кадила уходил под самый свод. Алтарь был окружен деревянной, напоминающей иконостас[68], ширмой, увешанной дощечками из слоновой кости и дерева. На барельефах были изображены сцены из жизни Христа. Среди этой экзотики Мария, Ииусус, Иосиф и ослик показались полякам какими-то удивительно своими. Волнение подступило к горлу, а мысли улетели куда-то далеко.

Священник склонился в глубоком поклоне и подал служке кадило. В эту же минуту из группы стоящих перед алтарем людей выбежал какой-то человек и, вырвав из рук растерявшегося служки священную утварь, молниеносно скрылся, прежде чем кто-либо успел опомниться. По церкви пронесся крик, все выбежали во двор, но скоро беспомощно вернулись в храм. В этой суматохе Смуга с Новицким потеряли Патрика. Они всех о нем спрашивали, но одни отвечали, что не видели, другие же делали вид, что не понимают по-английски.

Те немногие арабские слова, которые знал Смуга, не могли ему помочь, а может, копты не хотели их понимать. Мальчишки же нигде не было видно. И только обещание приличного бакшиша, наконец, отворило память и уста.

– Видел, видел! – сказал кто-то. – Мальчик побежал вон туда! – и показал в один из закоулков.

Другие тоже махали руками, противореча друг другу.

– Туда! Нет, туда! – и все показывали в разные стороны.

Тут священник-копт принялся успокаивать свою разбушевавшуюся паству, подробно расспрашивая, а поскольку он довольно хорошо знал английский, то дал вполне удовлетворительные объяснения обеспокоенным полякам.

– Сдается мне, что мальчик побежал за вором, – сказал он.

А еще они узнали, что кадило составляло гордость церкви и было очень ценным, поскольку его украшали бриллианты.

Выросший в закоулках Дублина, Патрик не потерялся и не упустил из виду быстрого и ловкого вора. Юный ирландец крался, огибая людей, повозки и животных. К счастью, вор и не пытался петлять и прятаться, будучи уверенным, что его никто не преследует. Мелькающей за ним маленькой фигурки он не заметил.

Патрика, можно сказать, ноги сами понесли, он и подумать-то ни о чем не успел. Здравомыслие воротилось к нему позднее. Наконец-то он сможет что-то сделать, отблагодарить старших, стереть память о минуте слабости, когда Смуга видел его плачущим, доказать, что он не только храбрый, но и взрослый, что ему можно доверять. Это было великолепное, бодрящее чувство. И он быстро осознал, что еще ему необходимо для удачи.

Патрик начал обращать больше внимания на дорогу, запоминать детали. «Рядом с этим домом стоит храм», – отмечал он в памяти. «А вот тянется целый ряд лавок. Здесь справа развалины, а слева – домики. Там, где улица резко спускается, поворот».

Путь лежал в сторону реки, потом дорога петляла вдоль бульваров к острову Гезира, там был целый город на реке. Люди жили на разноцветных лодках, барках, плотах – все зависело от уровня зажиточности обитателей. Здесь преобладали самые бедные. Людей встречалось немного, но Патрику в его европейской одежде становилось все трудней не бросаться в глаза. К счастью, не было необходимости забираться вглубь этого странного квартала, поскольку лодка, на которой, скорее всего, жил преследуемый, стояла одной из первых в длинном ряду.

Тем временем уже подступала весенняя холодная ночь. Наступила она внезапно, вдруг стало темно и зябко. Патрик все еще выжидал, укрывшись за горой ящиков, и уже начинал мерзнуть. Тем не менее он терпеливо следил за лодкой и размышлял, как вернуть собственность коптов. Патрик старался как следует все учесть: возможные преграды, дорогу к лодке… Когда все вокруг окутала темнота, в домах замигали светильники. И в лодке, за которой он наблюдал, тоже. Вор, очевидно, жил один, к нему никто не входил и не выходил. Съежившись от холода, Патрик наблюдал за ночной жизнью городка на реке. Сосредотачивалась она на лодках. Люди ужинали, пели, ложились спать. Гасли огни, прекращалось движение. Тишина нарушалась лишь скрипом трущихся друг о друга барок, плеском воды, шумом реки. В конце концов погас огонек и на той лодке, за которой следил Патрик. Было уже очень поздно, наверное, за полночь, когда он начал к ней подкрадываться – при свете луны, тихо как кот, останавливаясь и прислушиваясь. Так он добрался до берега, а затем и до трапа, вошел на палубу и быстро подскочил к двери жилого помещения. Дверь свободно висела на двух петлях и скрипела в такт легкому колыханию волны. Патрика это обрадовало. «Значит, попасть внутрь будет нетрудно», – подумал он. С минуту он стоял, не двигаясь, потом, наконец, решился и толкнул дверь. Послышался скрип, для юного ирландца это было как удар грома.

– Р-р-раз! Вошел! – шепнул самому себе Патрик. Его все еще колотило от холода, но от охвативших чувств становилось теплее. Он стоял, вслушиваясь в тишину, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте, более глубокой, чем снаружи. Внезапно его поразила мысль: «Что будет, если вор спрятал кадило? Как я его найду?»

Того, что в помещении будет слишком темно, чтобы свободно передвигаться, Патрик не учел. Вот он почти у цели. И такая неудача. На столике у постели он разглядел контуры масляного светильника. До него долетало ровное дыхание спящего на кровати человека.

«Он так крепко спит… Я зажгу светильник и найду», – сказал он себе шепотом, пытаясь подбодрить себя.

На цыпочках Патрик приблизился к столику, высек огонь и зажег светильник, прикрыв огонь рукой, чтобы не разбудить спящего. И счастье улыбнулось ему! В углу, на груде разных предметов, лежало кадило. Патрик поставил светильник на край стола и, взяв украденную вещь, начал потихоньку пробираться к двери.

Он даже не заметил, что спокойное ровное дыхание спящего прекратилось, что разбуженный человек следит за ним, Патриком, из-под полуопущенных век. Когда смельчак проходил мимо кровати, его внезапно схватили за руку. Мальчик извивался, как угорь, и сильный здоровый мужчина ничего не мог с ним поделать. Пока Патрик метался вокруг стола, беспорядочно размахивая кадилом, расшатываемый стол вдруг наклонился, и светильник повалился на кровать, разбрызгивая горящее масло. Хозяин лодки, схватив одеяло, стал гасить огонь, и Патрик, воспользовавшись этим, выбежал в ночь. В речных жилищах загорелись лампы, появились люди. Увидев выбежавшего из лодки мальчишку, кое-кто пустился за ним в погоню. Патрик стал петлять. «Будет, как на корабле, – думал он на бегу. – Только прыгать некуда и дядя далеко…».

Коптийский священник убедил Смугу и Новицкого, что ночные поиски ничего не дадут. Они приняли его любезное приглашение и старались поддерживать разговор, не давая разразиться тревоге.

– Ослы[69] – очень интересные животные, – говорил капитан.

– И здесь они совсем не такие, как в Польше, в нашей стране, – прибавил Смуга.

– Наши ослы крупнее, но ленивее и упрямее! – усмехнулся Новицкий. – А ваши, милые создания, мне очень понравились. Хотя, когда они понеслись, как сумасшедшие, то кости мне перетрясли так, что я до сих пор еще в себя не пришел, – он потянулся. – И ревут неплохо, похоже на корабельную сирену. Но такие трудяги… И выносливые, просто диву даешься.

– Мы, наверное, неслись со скоростью скакуна, – подтвердил Смуга.

– Да, ваши ослики мне понравились, – повторил Новицкий. – Должен признаться, что однажды меня самого назвали ослом. Это было в детстве в Повислье, районе Варшавы. Есть там старая церковь святой Троицы. Мой почтенный папаша, хотя и социалист, говаривал: «Бог еще никому не помешал» и посылал меня, к величайшей радости матери, каждое воскресенье в костел. Учился я и Закону Божию. Был там один ксендз – старый, седой, худой, как щепка. Все его любили, и я тоже, только был я не очень послушным учеником, а часто, наслушавшись отца и его товарищей, задавал много каверзных вопросов. Как-то раз ксендз взял меня за ухо и, вздохнув, сказал: «Ну и осел же ты… Asinus asinorum saecula saeculorum[70]. И с того времени меня сажали отдельно от всех.

– Ослы, о которых мы читаем в Библии, – послушные, тихие, мудрые животные, – заметил священнослужитель. – О них упоминают 26 книг Ветхого Завета, а о верблюдах только 20. Осел, единственный из всех животных, удостоился чести везти на своей спине господа нашего Иисуса Христа. С осликами в Библии можно сравнить только агнца.

– Верно, верно! – согласился Новицкий. – Когда пророк Валаам не пожелал слушаться Бога, с ним заговорила ослица. Вообще, это животное считается олицетворением мудрости. Мне это все объяснил тот ксендз, когда я уже не на шутку обиделся, и мы с ним помирились.

– Что же, милейший мой Тадек, оказывается, что и осел не всегда бывает ослом! – улыбнулся Смуга и продолжил:

– Мои самые ранние воспоминания тоже, если можно так выразиться, связаны с религией. Оба моих деда – и со стороны отца, и со стороны матери – участвовали в восстании поляков 1863 года против завоевателей. Один из них умер в возрасте восьмидесяти лет, мне было тогда три года. Помню все, как в тумане. Детали мне рассказали родители.

Я тогда остался дома один, все пошли проститься с покойным. Я заигрался, забыв, что дома никого нет. И вот передо мной появилась какая-то туманная, неопределенная фигура. Это был мой любимый дедушка, и он улыбался мне. А я только смотрел на него. Он сделал такое движение, будто прощался, а потом постепенно исчез. О его смерти мне сказали на следующий день, только я не поверил. «Это неправда, – протестовал я. – Он был у меня. Неправда, что дедушку погробили!» Это я так выразился. И описал им свое видение.

– Я тоже пережил нечто подобное, – подхватил Новицкий. – Я уже тебе рассказывал, Ян[71], мой сон. А может, это была явь? Однажды я проснулся и увидел какую-то фигуру. Некто с лицом, закрытом монашеским капюшоном, все повторял одну фразу: «Ты и так не умрешь своей смертью, ты и так не умрешь своей смертью». Я всего себя исщипал, но то было наяву, не сон! И, проглоти меня кит, моя жизнь подтверждает эти слова!

– Я всегда предсказывал тебе, Тадек, что ты не умрешь в своей постели, – перебил его Смуга.

– Через многие необыкновенные события говорит с нами Бог, – этими словами священник подвел итог этой неторопливой беседе, которая велась, чтобы заполнить медленно текущую ночь.

Еще вечером он просил своих единоверцев помочь всем, чем можно. Теперь оставалось только ждать. Поляки отдавали себе отчет, что поиски мальчика в этом огромном, нерасположенном к европейцам городе, где есть такие кварталы, куда и полиция остерегалась заглядывать, дело очень сомнительное. Настал момент, когда обходить этот вопрос молчанием стало невозможно. Они попробовали взвесить шансы. Особенно беспокоился Смуга.

– Мальчик бросился за вором. Это так опасно!

– Но ведь ты сам, Ян, говорил, что это очень сметливый подросток, – успокаивал его Новицкий, добавив, что и сам он за прошедший месяц в этом убедился.

– Но ведь подросток Же!

– Ты покажи мне подростка, который способен принимать такие решения, – упирался моряк.

– Скорее безрассудные, чем смелые, – вздыхал Смуга. – Все-таки всегда надо рассматривать шансы…

– Они всегда есть. Мы сами так часто ставили все на одну карту.

– Только тогда, когда у нас не было другого выхода, – уточнил Смуга.

Незадолго до рассвета раздался стук. Копт поднялся, открыл дверь. На пороге стоял невысокий человек, плотно закутанный в галабию с капюшоном. Когда он заговорил, то от усталости его голос дрожал:

– Я… Это я, дядя!

– Патрик! – одновременно выкрикнули Смуга и Новицкий, срываясь с места. Из-под капюшона выглянуло уставшее веснушчатое лицо. Мальчик вручил священнику вновь обретенное кадило и утонул в объятиях друзей. Когда все немного успокоились, Патрик рассказал, что с ним произошло, быстро дойдя до самой драматической минуты:

– Ну вот… я… бежал… Я головы не потерял, как тогда, на корабле. Дядя ведь говорил, что выход всегда есть и не надо сразу ломиться, очертя голову. Я увидел, что на веревке сушится белье и спрятался. А потом выбрал вот это, оно поменьше… И как помчался… Сам за собой! И не догнал! – глаза у мальчишки горели.

Новицкий шепнул Смуге:

– Ну и что мы теперь сделаем с этой одеждой?

– Отдадим, разумеется, – тоже шепотом ответил Смуга.

Так и поступили. Позднее они сообщили все полиции, куда их отвел священник. Вместе с двумя египетскими стражами порядка они отправились на баржу, естественно, никого там не застав. Соседи, понятное дело, ничего не видели и не слышали. Тем и закончилось опасное приключение Патрика в Каире.

Только на следующий день они смогли снова навестить святое место и спокойно все осмотреть. Копт-священник ввел их в церковь и с поклоном указал на прямоугольный вход, через который по деревянной лестнице можно было спуститься в пещеру, где как гласило предание, во время путешествия в Египет останавливалось Святое Семейство. Они осмотрели нишу, где спал младенец Иисус, небольшой грот, превращенный в склеп. Посетили расположенный рядом с церковью недавно основанный коптский музей.

Друзья получили от хозяина в дар коптские крестики; он вручил им рекомендательное письмо к своему другу, живущему неподалеку от Луксора, куда они рано или поздно должны были попасть, если хотели начать поиски в Долине царей. Путешественники уже возвращались домой, а Новицкий все еще бурчал себе под нос:

– Кит тебя проглоти! Если бы я верил в переселение душ, точно бы подумал, что это юный Томек вселился в нашего Патрика. Как пить дать…

## VII. Совет друзей

В те несколько дней, что Смуга находился в Каире, происходило так много разного, что никак не удавалось собраться вместе и все как следует обсудить. И все-таки, наконец, наступил такой вечер, не просто спокойный, а даже скучный – если бы кто-то спросил мнение Патрика. И когда друзья расселись в снятой Смугой квартире, чтобы поговорить, оказалось, что сначала надо унять царящую в головах сумятицу, все другу другу рассказать, разложить по полочкам последние события. Пока они разбирались, что кому известно, старый Вильмовский понял, что ни он, ни Смуга ничего не знают о том, что происходило в Каире в то время, когда они были в Александрии.

К великой радости Патрика, Томек красочно рассказал о неудачной ночной экскурсии в Гизу. Тут же они отвлеклись от беспокоивших их проблем, поскольку Новицкий, перебирая имена поляков, прибывших в Египет с Наполеоном, задал вопрос, перенесший всех в иные, весьма интересные для них времена.

– А до Наполеона поляки здесь бывали?

– О, эта милая польскому сердцу тема весьма обширна, – ответил Томек. – Первым из известных польских путешественников побывал в Египте князь Миколай Радзивилл по прозвищу Сиротка. В апреле 1583 года он отправился в Святую землю, а оттуда в Египет, куда добрался в августе. Здесь его приветствовали польские аисты, прилетевшие на зимний отдых. Князь очень забавно описывал в своем дневнике гиппопотамов, называя их морскими лошадьми, похожими на зубров, и удивлялся, почему у них нет рогов. Он рассказывает, что они уничтожают посевы риса и поэтому приходится копать охранные рвы или валы, чтобы животные не могли пробраться на поле.

– Да ты, братишка, дневник этот как следует просмотрел, – удивился Новицкий.

– Не только просмотрел – прочитал! – похвалился Томаш. – Могу тебе поведать, что князь охотился на уток и на тех же гиппопотамов. Через Булак – в ту пору это была деревенька неподалеку от Каира, где его едва не арестовали турки, – он добрался до столицы.

– Арестовали? Турки? – Новицкий проявлял все больший интерес к теме.

– Его приняли за французского купца, а те часто провозили контрабанду, всячески обманывая правящих здесь турков.

– Надо думать, Радзивилл, будучи все-таки поляком и князем, избежал неприятностей.

– В общем да, но не самостоятельно, а с помощью начальника таможенников, тот был евреем, происходящим из восточных районов Польши.

– А потом так же скучал в Каире, как и мы.

– Не совсем. Он был очень внимательным наблюдателем и оставил описания города: мечеть Аль-Азхар, крепость… Описал Нил во время разлива, составил отчет об экскурсии на вершину пирамиды Хеопса и в Мемфис, так он посетил древние погребальные сооружения. В то время это было весьма опасное предприятие: рабы нападали на туристов.

– Нападали?

– Ради грабежа, естественно. Поэтому европейцы отправлялись туда большими группами и вооруженные. Одна группа осматривала подземелья, а другая охраняла их, стояла у входа. Бывало, посетителей живыми засыпали в этих подземельях.

– Радзивилл этот, вроде нас, лез на рожон, – прокомментировал Новицкий. – Вообще-то он мне нравится, хоть он и князь, буржуй…

– Не забывай, Тадек, что не всякий аристократ заслуживает осуждения, – рассмеялся Томек. – Ведь и наш английский лорд – вполне приличный человек

– Ты прав, братишка, рассказывай дальше!

– Надо добавить, что турецкие власти хотели его арестовать еще раз, из-за политики… Турция и Польши ожесточенно соперничали друг с другом. Турция была империей ислама, а Польшу называли оплотом христианства. Поэтому был резон под любым предлогом задержать такого важного поляка, чтобы использовать его потом, как козырную карту, в переговорах с королем Стефаном Баторием. Однако князь и на этот раз не дался туркам в руки, да еще помог знакомым, которых до нитки обобрали турки, – добавил Томек.

– Знай наших поляков! – Новицкий с гордостью оглядел собравшихся.

– Позднее они все вместе посетили Александрию, где перед отъездом – обрати внимание, Тадек, – Радзивилл приобрел большое количество животных…

– Серьезно? Он что, хотел создать зоопарк? Может, в Варшаве?

– Этого я не знаю, но коллекция была богатая: два леопарда, две фараоновы крысы[72], мартышка, множество попугаев, три козерога… К сожалению, большая часть животных в дороге сдохла. Наконец, пережив множество событий, после года отсутствия, князь вернулся в родной Нешвеж.

– Да, наши соотечественники путешествуют по этой земле уже давно, – заметил Новицкий.

– Посещения Египта связаны в основном с паломничеством на Святую землю. Гостем монастыря францисканцев в Александрии бывал известный в XVIII веке авантюрист Томаш Вольский[73]. До Александрии добирались и миссионеры, монахи-бернардинцы Иероним Лисовский и Антоний Бурницкий, реформист Юзеф Дроговский. Вернувшись в Польшу, Дроговский держал у себя в келье хамелеона, временами похлестывая его прутиком, чтобы зверек менял цвет. Когда хамелеон сдох, Дроговский передал его засушенное тело естественному кабинету Краковского университета.

– Тем не менее, до времен Наполеона и Мухаммада Али в Египте побывало немного поляков и вообще европейцев, потому что в период соперничества христианства и ислама это было небезопасно. Через Александрию проезжало немало паломников, но уже в Каир – за исключением венецианских или французских купцов – мало кто отваживался заходить, – дополнил Смуга.

– Тем большая хвала нашему князю Радзивиллу, – шутливо заметил Вильмовский.

– Бывали в Египте изгнанники, скрывающиеся от закона, похищенные польские дети, ну и пленники христиан, – продолжал Смуга.

– Да, их судьбе не позавидуешь, – грустно сказал Новицкий.

– Как не позавидуешь судьбе сибирских ссыльных, – добавил Томаш. И все собравшиеся задумались об истории Польши, о их огромной неисполненной мечте: вернуться на родину, отвоевать ее независимость, мирно строить будущее… Сколько они о том говорили, строили планы, сколько воспоминаний…

– Выкупом пленников-христиан занимались некоторые монашеские ордены, – наконец прервал молчание Томек.

– Правда, таких счастливчиков было немного, и большинство погибало в неволе. Некоторые спаслись сами. Мне как-то рассказывали совершенно неправдоподобную историю одного поляка-пленника, оказавшегося в турецкой неволе, – начал Смуга. – В битве под Секорой, в той, в которой погиб наш замечательный гетман Станислав Жулкевский, попал в плен шляхтич из-под Бара, Марек Якимовский, позднее его продали галерникам на корабль, стороживший александрийский порт. Когда галера плыла по Эгейскому морю, наш соотечественник организовал бунт заключенных, среди которых были греки, англичане, итальянцы и русины. Вместе перебили охрану, раздали оружие и после многих приключений добрались до Палермо, где были встречены с почестями.

– Ай да поляк! – восхитился Новицкий. – Прямо Беневский[74] XVII века.

– Последним поляком, посетившим Египет перед прибытием туда армии Наполеона, был двадцатилетний граф Ян Потоцкий, – возобновил рассказ Томск.

– Господи, еще один аристократ! – сокрушался Новицкий.

– В Александрии он появился в конце 1784 года. Заболел лихорадкой, еле выжил. Отсюда, переодевшись в платье местных жителей, вот как мы под пирамидами, поплыл в Каир и там жил в течение трех месяцев у одного купца-венецианца, после чего вернулся в Европу.

– Наверное, также же как и мы томился в этом душном городе, – продолжал свое Новицкий.

– Я бы так не сказал, особенно есть учесть события последних дней, – сменил тему Смуга.

– Я ждал этого, Ян, – улыбнулся Вильмовский. – Мы пока не так много узнали, а давно бы пора получить ответы на многие вопросы. Как напасть на след растаскивающих гробницы воров? Кто этот таинственный «железный фараон», которого ищет полиция многих стран? Действительно ли воры обнаружили гробницу Тутанхамона – фараона, о которой нам так мало известно? Кое-кто даже сомневается, что она вообще существовала.

– Андрей, я согласен с тобой, – ответил Смуга. – Сам бы очень хотел выслушать, что у вас есть рассказать.

Салли давно уже задумчиво разглядывала сделанные Смугой фотографии. Больше всего ее волновала история подноса с фигурками.

– Они действительно очень красивы и вполне могут происходить из гробницы Тутанхамона, – проговорила она.

– Б-р-р, – перебил ее Новицкий. – В этом Египте куда ни кинь, кругом гробы!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Муэдзин – мусульманский священнослужитель, извещающий с балкончика минарета о времени молитвы. Муэдзин специально тренирует голос, и при соответствующих атмосферных условиях его слышно на расстоянии до 3 км.

2

Имам – предводитель, мусульманский священнослужитель при мечети.

3

Саляд – в широком смысле молитва, обязательная для каждого взрослого мусульманина. Ее следует произносить пять раз в течение дня: перед рассветом, ранним утром, в полдень, после захода солнца, вечером. Саляд – не только молитва, но и некий ритуал, охватывающий целую гамму предписанных действий, к ним относятся исполнение соответствующих движений, наклонов тела, а также способ произнесения текстов.

4

Речь идет о знаменитых древних гробницах фараонов в Гизе под Каиром: Хеопса (Хуфу), Хефрена (Хафре) и Микериноса (Менкауре).

5

Бакшиш – денежный подарок, чаевые, традиционное подаяние, особенно распространенное в Северной Африке и Юго-Западной Азии.

6

Мастаба – самый старый вид гробниц в Древнем Египте. Она состояла из подземного погребального помещения, ведущей к нему вертикальной шахты и надземного строения в виде трапеции, возведенной из высушенного кирпича либо камня.

7

В 1881 г. взбунтовавшиеся офицеры под руководством Араби Паши, возглавлявшего народную партию, борющуюся с экономическим и политическим вмешательством Великобритании и Франции, вынудили хедива Томекауфика создать народное правительство. Араби Паши занял пост военного министра. Когда англичане и французы потребовали отставки народного правительства и высылки Араби Паши в Судан, в Каире вспыхнуло народное восстание и во главе его стал Араби Паши. Во время беспорядков в Каире и Александрии погибло 50 европейцев, был тяжело ранен британский консул Куксон. 25 британских кораблей обстреляли Александрию, а толпа разграбила и сожгла немалую часть города. Генерал сэр Гарнет Вусли разгромил египетских повстанцев и занял Каир. Араби Паши был схвачен и приговорен к смертной казни, впоследствии замененной ссылкой на Цейлон.

8

Мамелюк (араб. «мамлюк» – белый раб) – египетская придворная гвардия и ядро египетской армии, позднее они взбунтовались и основали собственную династию (1210—1517 гг.). Первоначально состояла из военнопленных, выходцев из Турции и с Кавказа, В Египте их обучали верховой езде и военному искусству. В них вырабатывалось убеждение, что они относятся к элитарной военной касте и что женитьба, семья не позволяют заниматься военной профессией. Поэтому они приобретали детей и воспитывали рабов. В Египте мамелюков ненавидели, как чужеземных тиранов. Окончательно их рассеяли и истребили в 1811 г. во время правления Мохаммеда Али.

9

Французские ученые, сопровождавшие Наполеона в египетской кампании (1798—1799 гг.), позднее опубликовали результаты своих трудов и исследований в виде 18 томов текста и таблиц.

10

Доминик Виван Денон (1747—1825 гг.) – драматург, актер, дипломат, археолог, позднее директор и организатор музея Лувра.

11

Жан Франсуа Шампольон (1790—1832 гг.) – французский египтолог, профессор истории в Гренобле, с 1826 г. – хранитель отдела египетского искусства в Лувре. Первым прочитал египетское иероглифическое письмо.

12

Демотическое письмо – упрощенная египетская письменность.

13

Мемфис – предположительно самая старая столица Древнего Египта, была заложена ок. 3000 г. до н.э. Еще при римлянах Мемфис был довольно велик. Город пришел в упадок после восстания Аль-Фуста-Кагира (Каира) в VII в. Сейчас это развалины в 30 км к югу от Каира. В мемфисский некрополь входят пирамиды и гробницы в Гизе, Абусире, Абу Гураб, Саккаре и Дагусаре.

14

Юзеф Сулковский (1773—1798 гг.) участник русско-польской войны 1792 г. и восстания Костюшко, офицер французской армии, участник итальянской и египетской кампаний, знаток истории и обычаев Востока. Он знал арабский язык и собирался создавать арабско-французский словарь. Был членом секции политической экономики Египетского института, участвовал в археологических экспедициях. Он написал труд «Заметки об экспедиции в Египет», где наряду с военными данными поместил географическое описание Нижнего Египта, характеристику страны и ее обитателей.

15

Юзеф Феликс Лозовский (1759—1812 гг.) – бригадный генерал, в Египте служил главным военным инженером и картографом. Отличился в тех невоенных действиях, которыми была занята экспедиция Наполеона.

16

Юзеф Зайончик (1752—1826 гг.) – генерал. Будучи арестованным после разгрома восстания Костюшко, в 1795 г. эмигрировал во Францию и участвовал в наполеоновских войнах. В 1815 г. – наместник Польского королевства.

17

Несколько лет назад сфинкс был отреставрирован, тем не менее он продолжает находиться в плохом состоянии. Министерство культуры Египта в 1988 году обратилось в ЮНЕСКО с просьбой о создании международной экспертной комиссии, которая оценила бы состояние сфинкса. Недавно от левого плеча отвалился каменный блок весом около 300 килограммов. По мнению специалистов, та же судьба ждет и другое плечо из-за разрушительного воздействия песчаных бурь.

18

Карл Гагенбек (1844—1913 гг.) – немецкий дрессировщик и управляющий передвижными цирками, основатель торговли экзотическими животными. В 1907 г. создал в Штеллинге под Гамбургом зоопарк, где использовал современные методы акклиматизации, содержания и дрессировки животных (вместо клеток он использовал глубокие ямы и ограждения).

19

Пандит – ученый человек. Это было звание индусских ученых. Этим названием часто определяли индусов, которых англичане специально обучали и готовили к проведению исследовательских географических экспедиций на территориях тех азиатских стран, куда не могли проникнуть чужеземцы.

20

Фелюга – небольшое узкое скоростное парусное весельное судно.

21

Абайя – вид мужского теплого шерстяного плаща без воротника, с широкими руками, чаще однотонный или в полоску.

22

Иисус почитается последователями Магомета как один из пророков.

23

Боланда (араб.) – Польша.

24

Феллах – египетский крестьянин.

25

К самым выдающимся археологам, занимающимся раскопками в Египте, относятся: итальянский авантюрист Джованни Бельцони (1778—1823 гг.); немец Рихард Карл Лепсиус (1810—1884 гг.); француз Огюст Ф.Е. Мариетт (1821—1881 гг.), которого считают создателем археологии Древнего Египта, он был организатором так называемой Службы древностей и первого музея египетского искусства в Булаке; его последователь Гастон Амспаро (1846—1916 гг.), создатель правовых положений, регулирующих деятельность археологических групп из-за границы; немец Людвиг Борхардт (1863—1938 гг.), открывший в 1908 г. резиденцию и город фараона Эхнатона в Тель аль-Амарне; англичанин У. Флиндерс Петри (1853—1942 гг.), разработавший метод экспресс-исследований, Фрэнсис Л. Гриффит (1862—1934 гг.); американцы Джордж Э. Рейзерн (1867—1950 гг.) и Герберт Э. Уинлок (1884—1950 гг.).

26

Управляла Египтом в 1555—1335 до н.э.

27

Картер Говард (1873—1939 гг.) – английский археолог, в Египте с 1890 г. Почти с самого начала работал в Долине царей. С 1907 г. сотрудничал с лордом Карнавоном. 7 ноября 1922 г. он обнаружил гробницу Тутанхамона, чудом не разграбленную. Это была большая археологическая сенсация. До сих пор открытие считается одним из самых важных в истории археологии. Оно известно еще и тем, что связано со многими легендами, в том числе о мести фараона.

28

Рамзес IX – один из одиннадцати фараонов, носящих то же имя. В 1168—1090 гг. до н.э. (XX династия) царствовали друг за другом Рамзесы от IV до XI.

29

Фивы – город в Верхнем Египте, основанный в III тысячелетии до н.э., считается одним из самых древних на земле. Греки называли его «стовратным» в отличие от «семивратных» Фив в Беотии. Египтяне же звали его Висет или Нют-Амон (город Амона). Потерял свое значение после вторжения ассирийских орд в VII в. до н.э.

30

Действительная история, она содержится в сборнике египетских документов, изданном в Чикаго в 1906—1907 гг., там ее мог прочитать Картер.

31

Компания Ллойда – английское акционерное общество коммерсантов и владельцев кораблей, основано в XVII в., располагает бюро путешествий и обслуживает морские линии.

32

Узел – количество миль в час. Морская миля – 1852 метра.

33

Глупыш (Sulabassana) – единственный в Европе вид глупышей. Длина тела – 92 см, вес – около 4 кг. Питаются рыбой, живут вблизи прибрежных вод морей с умеренным и прохладным климатом.

34

Ирландия – с 1864 г. здесь намечается возрождение интереса к кельтскому прошлому. Это вызвало оживление народных и освободительных движений, связанных с ними антибританских настроений.

35

Об этом говорится в книге «Томек в стране кенгуру».

36

Наиболее распространенный вид акул (Lamma cornubica), обитающих в поверхностных водах, иногда встречаются и на глубинах ниже 150 м. Крайне агрессивная, охотится обычно небольшими стаями. Иногда нападает и на людей в компании с другими акулами. Средняя длина – от 1,5 до 2 м, однако встречаются и особи до 6 м.

37

Семь чудес света – в разных описаниях встречаются разные подборы этих «чудес», сооружений и произведений искусства древнего мира. Самый старый сохранившийся перечень можно встретить у Каллимаха (знаменитый александрийский поэт конца IV – начала III в. до н.э.) и в эпиграмме Антипатра Сидонского из II в. до н.э. В мерном из этих перечней упоминается маяк на Фаросе. В обоих встречаются: статуя Зевса резца Фидия, «висячие сады» Семирамиды в Вавилоне, колосс с острова Родос, египетские пирамиды, храм Артемиды в Эфесе, мавзолей в Галикарнасе.

38

То есть около 30 км.

39

Игра слов. Во многих языках мира название острова стало синонимом морского маяка: phare (фр.), faro (итал.), pharos (англ.), faro (исп.).

40

«Пуласки дэй» – «День Пулаского», отмечается польской диаспорой в Америке в годовщину его смерти 11 октября.

41

Династию основал после смерти Александра Македонского Птоломей I Сотер (греч. Спаситель, 367—282 до н.э.) – царь Египта с 305 г. Сделал Александрию столицей государства и главным центром культуры эллинизма. Династия правила до 30 г. до н.э.

42

Мухаммед Али (1769—1849 гг.) – наместник Египта с 1805 г., по происхождению албанец. В 1798—1801 гг. возглавлял турецкие войска. Провозглашенный пашой, добился фактической независимости, что привело к войне с Турцией. Несмотря на поражение в 1841 г. сохранил наследуемую власть. Он был реформатором и сторонником европеизации страны.

43

Здесь: смотритель дома.

44

Речь идет об экспедиции, описанной в книге «Томек ищет снежного человека».

45

Стоит вспомнить о вкладе поляков в открытие памятников в Александрии. В 1960—1967 гг. польская археологическая миссия раскопала здесь самый древний в Египте, происходящий из VI века, красивейший беломраморный театр. Археологической экспедицией руководил проф. Казимеж Михаловский.

46

Мудир (араб.) – здесь: директор.

47

Наргиле – трубка, распространенная в основном на Ближнем Востоке (от персидского – наргила, или кокосовый орех, из которого первоначально делали трубку для наргиле), дым из нее проходил через сосуд с водой и очень длинный гибкий чубук.

48

Неферчепурус Аменхотеп V (1379—1362 гг. до н.э.), т.е. «тот, кто мил Амону».

49

Современное написание – Тутанхаману. Это имя значит «благословленный Амоном».

50

Автор предполагает, хотя и может ошибаться, что знакомым Смуги был лорд Джордж Эдвард Карнавон (1866—1923 гг.), египтолог, покровительствовавший Г. Картера при открытии гробницы Тутанхамона. В 1903 г., попав в автомобильную катастрофу, он поехал в Египет поправлять здоровье. Там его охватила страсть к археологии. С 1907 г. он тесно сотрудничает с Г. Картером. Карнавон скончался через несколько месяцев после раскопок гробницы Тутанхамона, и его смерть положила начало легенде о мести фараона.

51

В 1902 г. американский миллионер Теодор Дэвис получил концессию на проведение раскопок в Долине царей и пользовался ею в течение 12 лет. Концессии в то время выдавал генеральный директор Службы древностей в Египте, это место по традиции всегда занимал француз. Дэвис, полагая, что в Долине особенно нечего больше искать, охотно уступил свои права.

52

Теодор Дэвис находил в Долине царей множество мелких предметов, отмеченных именем Тутанхамона. Часть, не придавая ей большого значения, он передал в 1909 г. Герберту Э. Уинлоку, а тот переслал ее в Нью-Йорк. На кувшинах, кубках, иных предметах из глины виднелись печати Тутанхамона и царской столицы Фив. Это ясно указывало на то, что гробница Тутанхамона находится в Долине. Уинлок, однако, утверждает, что пригляделся к этим памятникам старины лишь 12 годами позднее и тогда же поделился своими соображениями с Картером. Последний же считал, что Уинлок уже в 1909 году отдавал себе отчет в том, какое значение имеют эти находки. Автор поэтому полагает, что уже в то время Уинлок мог познакомить Картера с доказательствами того, что гробница Тутанхамона находится в Долине царей.

53

Налево. (араб.)

54

Парламентские выборы в Англии состоялись 20 ноября 1910 г. Автор несколько перенёс их вперед.

55

Хедив (тур. – владелец, князь), титул вице-короля Египта в 1867—1914 гг., управляющего от имени турецкого султана. В 1892—1914 гг. хедивом был Аббас II Гильми Паша (1874—1944 гг.); за попытки протеста против английской оккупации он был отстранен от трона. Египтяне называли его «наш эфенди». В 1882—1914 гг. так называемый протекторат над Египтом находился в руках Великобритании. В то время, когда наши герои находились в Египте, генеральным консулом там был лорд Горацио Герберт Китченер (1850—1916 гг.).

56

Бисмалла – сокращение от «Би исми Аллахи Ар-Рамани Ар-Рахими» (Во имя милосердного, всемилостивого Бога), слов, открывающих Коран. Мусульмане начинают с этими словами работу, все важные дела. Эта фраза, выведенная каллиграфией, украшает стены жилищ и учреждений.

57

Фул – народное египетское блюдо – полугустая похлебка из бобов с оливковым маслом.

58

Шатта – острый красный перец, подаваемый в стручках в качестве приправы.

59

Аль-Азхар – построенная в X веке мечеть, через семь лет калиф Аль-Азиз основал здесь университет. Учеба в этом университете длится 15 лет.

60

Куфия (либо кафия) – головной убор у арабов; квадратный кусок полотна, сложенный по диагонали, удерживается на голове двумя шнурками, изготовляемыми обычно из козьей шерсти.

61

Трик-трак – игра, напоминающая шашки.

62

Вавилон – это название ведет свое происхождение от имени вавилонян, которые захватили крепость и принудили правителя Египта ввести нечто вроде самоуправления. Позднее здесь была крепость римлян, где размещался лагерь стоящего в Египте легиона.

63

История О’Доннелов рассказана в книге «Томек в стране кенгуру».

64

Копты – группа христиан в Египте. Они считаются потомками древних египтян. Как во времена описываемые в этой книге, так и сейчас эта группа насчитывает около 1,5 млн. человек. Захватившие Египет арабы часто преследовали коптов. В период правления патриарха Кирилла V (1874—1927 гг.) возобладало убеждение, что религия принадлежит Богу, а родина всем. Главный город коптов в Египте – Асьют.

65

Хаммар (араб.) – погонщик ослов; химер – осел.

66

Церковь Абу Сарге (св. Сергия) возведена коптами в IV в. над пещерой, в которой, по преданию, пребывало Святое Семейство. Св. Сергий – мученик, живший, возможно, в III в. Некоторые отождествляют его со св. Георгием, прославившимся сражением с легендарным змеем, и который потом принял мученическую смерть. Согласно легенде, и св. Сергей, и св. Георгий были офицерами армии римлян.

67

Ослы служили человеку в Египте уже в 2494—2345 гг. до н.э. Об этом свидетельствуют находки в гробнице Саккара близ Мемфиса, там в одной из мастаб найдена фреска, изображающая сцену жатвы, и между другими животными видна ослица, навьюченная огромным тюком с пшеницей.

68

Иконостас – в православной церкви украшенная иконами стена с тремя дверями (средняя носит название «царские врата»), отделяющая алтарную часть.

69

Осел одомашненный (Equvsasinus) из семейства лошадиных, он меньше и слабее, но выносливее и менее требователен, чем лошадь. Встречается чаще всего в Северной Африке. Хорошо переносит зной, неважно – холод. Особенно ценится, как вьючное животное, реже используется, как тягловое и верховое. В Африке распространено еще два подвида ослиных: нубийский (немногочисленные табуны в Судане) и сомалийский (в Эфиопии и Сомали).

70

Средневековая латинская поговорка: «Осел из ослов во веки веков».

71

Эта история рассказана в книге «Томек в Гран-Чако».

72

Очевидно, речь идет об ихневмоне, или египетском мангусте, – хищнике, охотящемся в основном по ночам, но иногда и днем, на мелких позвоночных, но нападающего и на змей, даже ядовитых. Питается также насекомыми и плодами. Длиной до 50 см, весом – до 8 кг. В древнем Египте ихневмона чтили, нередко бальзамировали.

73

Томаш Вольский (1700—1736 гг.) – известный авантюрист, беспокойная душа. Он много путешествовал, воевал с турками во главе флота папы римского.

74

Маврикий Август Беневский (1746—1786 гг.) – барский конфедерат, сибирский ссыльный, правитель Мадагаскара. Подробнее о нем говорится в книге «Таинственная экспедиция Томека».