Джоан ВИНДЖ
ВОДОПАД ГРЕЗ

Глава 1

Пять-шесть веков тому назад докосмический философ Карл Маркс заявил, что добрыми намерениями вымощена дорога в ад. Он понял, что быть человеком… значит быть порочным.

Маркс был уверен, что нашел способ положить конец извечным человеческим страданиям и несправедливости: Делитесь всем, оставляйте себе лишь самое необходимое. Он никак не мог понять, почему человечество не видит выхода, хотя для него он был очевиден.

А на самом деле человечество не видело даже самой проблемы.

Маркс также говорил, что единственным противоядием душевных мук является физическая боль.

Но никогда не говорил, что время летит, когда мы наслаждаемся.

Я взглянул на ленту данных, в сотый уже раз удостоверяясь, что не прошло еще и часа с тех пор, как я остановился у высоких параболических окон Гнезда, глядя на мир, называемый Убежищем. Убежище от чего? Для кого? Такими сведениями нашу команду не снабдили.

Не от власти Тау. Не для нас. Наша экспедиция прибыла в сектор Первого падения менее суток назад. Мы были тут недостаточно долго, чтобы привыкнуть к местному планетарному времени. Но только мы успели расположиться, как в отель явился связной Тау Биотех с приглашением посетить прием, который давала корпорация.

Я достал из шелковистого кармана рубашки еще одну камфорную таблетку и сунул ее в рот, ожидая привычного эффекта. Язык слегка занемел. Я вновь взглянул сквозь захватывающую дух ширь окон Гнезда на далекие рифы. За них уже пряталось солнце, последними лучами расчерчивая, как на гравюре, острые вершины и неприступные склоны. Река острым ножом прорезала путаницу каньонов – она старалась веками, превращая пейзаж во что-то нереальное, похожее на сон.

Внизу подо мной та же самая река, которая преобразовала в мираж далекие горы, удивительно тихо падала с огромного отвесного уступа. Протс, связной Тау, называл это Большим водопадом. Разглядывая ленивый, мутный поток воды, я задавал себе вопрос: было ли это шуткой?

– Кот! – окликнул меня кто-то.

Я повернулся, предварительно окинув взглядом себя – внутри меня всегда жило опасение, что, опустив глаза, я обнаружу, что на мне нет одежды. Но одежда была на месте – все то же опрятное, классического покроя одеяние, за которое я переплатил в магазине отеля, чтобы выглядеть на этом вечере как Человек. Человек с большой буквы, как всегда говорили здесь, чтобы не спутать ненароком с гидраном – изгоем.

Город гидранов располагался тут же за рекой: Трое его жителей присутствовали на приеме. Я видел их несколько минут назад: они не телепортировались, появившись внезапно в толпе, а вошли в зал, как входили все гости. Интересно, могли ли они здесь выбирать способ перемещения?

Их появление повергло мои мысли в хаос. Я незаметно наблюдал за ними, присматривался к ним, пока отчетливо не понял, что заставило меня отвернуться к окну, и от волнения перехватило дыхание.

Сойти за людей – вот что пытались они сделать на этом вечере, хотя всегда будут изгоями. Их пси-уровень для окружающих – клеймо уродства. Эта планета когда-то принадлежала им, но пришли люди и отняли ее. Сейчас гидраны – чужаки, аутсайдеры, ненавидимые людьми, ибо это человеческое свойство – ненавидеть тех, кому ты причинил боль.

Камфорная таблетка во рту превратилась в мягкую кашицу, не принеся облегчения моим нервам. Я проглотил ее и вытащил из кармана следующую. Я уже использовал транквилизирующий пластырь. Я уже проглотил слишком много выпивки: напитки, казалось, появлялись, как только я оборачивался. Не в моих силах было удержаться от этого. И не потому, что я хотел сойти за человека, – лицо мое похоже на человеческое не более, чем лица тех изгоев, которые стояли сейчас в дальнем от меня углу зала.

– Кот! – Протс вновь позвал меня, на этот раз голос его звучал раздраженно, как у всех, кому кажется, что их не расслышали.

По его лицу было ясно: он попытается снова втащить меня в сутолоку приема. В его движениях чувствовалось негодование по поводу того, что я ускользнул от него. Я вынул камфору изо рта и бросил ее на пол.

Протс увлекал меня в толпу, я же лихорадочно оглядывался по сторонам в надежде увидеть хоть одно знакомое лицо – кого-нибудь из членов команды, с которой я прибыл. Мне показалось, что я заметил Педротти, нашего кодировщика, на другой стороне зала. Не раздумывая, я двинулся туда, бормоча вежливые извинения.

Протс, проявляющий такую заботу обо мне, был чиновником среднего звена в Тау Биотех. Его имя могло значить что угодно и он мог бы быть любой важной персоной из тех, с кем я только что здоровался – люди обоего пола и всех цветов, – но создавалось впечатление, что это один и тот же человек. Протс носил свой форменный темно-синий костюм и серебристую пелерину – цвета Тау – так, словно был рожден для них.

Возможно, так это и есть: в этом мире человек не работает на корпорацию – он живет для нее. Они называют это кейретсу, семья, докосмический термин, который впоследствии стал межнациональным, затем всепланетным и, наконец, межзвездным. Он будет существовать, покуда существуют корпорации, так как абсолютно верно описывает, как они крадут души.

Корпорация, предлагающая работу, не только будущая карьера человека. Это его наследие, его родина вне пространства и времени. В корпорации он становится клеткой нервной системы, ее мегабытия. Если человек удачлив и держит хвост пистолетом, он останется ею до смерти. А может быть и после.

Я взглянул на руки. Моя правая ладонь лежала на запястье левой руки, ощущая браслет с лентой данных, подтверждая мою реальность. Без такого браслета с идентификационным кодом ты не существуешь в этом мире. Несколько лет назад у меня его не было.

Семнадцать лет единственным моим идентификатором оставались шрамы. Шрамы от побоев, шрамы от порезов. Долгие годы у меня был искривленный, почти неподвижный большой палец, оставшийся изуродованным с той ночи, когда я залез в сумочку к неверно выбранной жертве. Браслет прикрывал шрам на запястье, где совсем не так давно было вживлено рабское клеймо каторжника. На моем теле много шрамов. Не думаю, что у кого-нибудь их больше.

Всю жизнь провел я на улицах мусорной кучи, которую люди называли Старым городом. Но моей жизни суждено было измениться. И одной из первых истин, которые мне пришлось постичь тогда, стало убеждение: если тебя замечают, то первым делом видят, что ты раздет.

– Это джентльмен Кенсо, возглавляющий наше правление. – Протс кивнул Кенсо, одному из боссов Тау, министру пищевой промышленности. Он выглядел как человек, никогда не забывающий о еде и не упускающий возможности плюнуть в протянутую руку. – А это леди Гиотис Бинта, представляющая правление Дракона, – перебил мои мысли Протс. – Она интересуется вашей работой.

Мои мысли потекли дальше. Дракон являл собой высокий уровень силы и влияния. Он владел Тау. Он контролировал все ресурсы этой планеты и, частично, сотен других. Он был суперкейретсу: Тау Биотех представлял собой лишь одно из звеньев синдиката, один из сотен пальцев, которые Дракон запустил в сотню различных лакомых кусков. Семья Дракона. Члены синдиката обменивались между собой товарами и услугами, поддерживали друг друга, искали то, что может заинтересовать кого-то из них, как положено в семье. Кейретсу также значит доверие… А сегодня Дракон не доверял Тау.

Правление Тау привлекло нежелательное внимание Федерального транспортного управления – ФТУ. Корпорации были автономными организациями, но большинство из них для черной работы использовало на договорной основе рабочих, поставляемых Агентством контрактного труда, принадлежавшим ФТУ. Контрактный труд находил людей, готовых выполнять работу, которой не стали бы заниматься собственные граждане корпораций. И если права рабочих грубо нарушались, Управление вступалось за них. ФТУ контролировало межзвездные коммуникации, и ни одна корпорация не хотела почувствовать на себе его санкции. Но я знал из собственного опыта, что участь рабочих вовсе не была главной заботой ФТУ. Главной его заботой были сила и власть. Управление постоянно изобретало новые средства для достижения этой цели в бесконечной борьбе с корпорациями. Его политикой была война с тщательно спрятанным оружием.

Я не знал, кто донес ФТУ на Тау. Вероятно, конкурирующая корпорация. Я знал только, что ксеноархеологическая экспедиция, к которой я принадлежал, появилась здесь благодаря реформам Тау, целью которых стала демонстрация просвещенного правления. Мы прибыли сюда за счет Тау для изучения облачных китов и рифов – живописных образований, буквально рассыпанных по планете. Члены правления Тау не жалели средств, чтобы убедить ФТУ в том, что они чисты или хотя бы уже прикрыли свои грехи – утверждение, которое могло бы показаться шуткой, насколько я знал политику корпораций, но совсем не забавной.

Это было так же ясно, как ясны были надежды Протса на то, что каждый член нашей экспедиции встанет на защиту Тау. «Скажи что-нибудь», – умоляли его глаза, и я прочитал бы то же самое в его мыслях, если бы мог.

Я огляделся. Гидранов в толпе уже не было видно. Взглянув леди в глаза, я пробормотал:

– Рад познакомиться.

Мне пришлось заставить себя вспомнить, что я уже встречал членов правления. Я был когда-то телохранителем одной леди, и это вселило в меня уверенность, что единственной разницей между высокопоставленными особами синдиката и подонками из Старого города является то, что первые верят лжи, которую произносят.

Леди Гиотис была маленькой и смуглой, ее волосы уже серебрились. Сколько же ей лет? Большинство людей ее положения имеют достаточно средств, чтобы не раз проходить омолаживание. Длинное парчовое платье закрывало ее с шеи до пят. Ничто не выдавало в ней члена правления, кроме дорогого изысканного ожерелья, узоры которого были знаком корпорации.

Я разглядел подвеску в виде стилизованного дракона с воротником голографического огня. На моей заднице была татуировка подобного зверя. Ума не приложу, как она там оказалась, должно быть, я был тогда в стельку пьян. Я не стал говорить ей, что знак дракона как украшения носим мы оба.

Леди Гиотис улыбнулась, встретив мой пристальный взгляд, как будто она не замечала во мне ничего странного, даже зеленых кошачьих глаз с вертикальными зрачками – глаз гидрана на лице, так похожем на человеческое и не человеческом в то же время.

– Очень приятно, – ответила она. – Мы рады видеть вас в составе исследовательской экспедиции. Я уверена, что ваша уникальная способность восприятия многое добавит к ее открытиям.

– Спасибо, – сказал я, проглотив подобострастное «мадам», которое чуть не вырвалось у меня. Я напомнил себе, что не работаю на нее и не принадлежу Тау. На данный момент я был в составе независимой исследовательской команды.

– Мы думаем, что его членство в экспедиции продемонстрирует наше расположение к местной общине гидранов. – Кенсо взглянул на меня и улыбнулся.

Я хмуро промолчал.

– Надеемся, – пожала плечами леди Гиотис. – Вы знаете, что инспекция Управления присутствует на этом вечере?

Я видел ее членов и не завидовал Кенсо. И не сочувствовал ему.

– Да, мэм. – Кенсо затравленно оглянулся. – Мы готовы встретить ее. Думаю, инспекция поймет, что проблемы были представлены в Управление в ложном свете.

– Надеемся, – повторила леди Гиотис и махнула рукой: – Тоширо!

Кто-то двинулся к нам сквозь толпу. Кенсо окаменел, я замер. Незнакомец, направлявшийся к нам, был в форме шефа безопасности корпорации. Я узнал знак на шлеме, не снятом даже здесь: знак Дракона. Форма тоже была цветов корпорации Дракона – медный и темно-зеленый. На пелерине сверкали драгоценности. На идентификаторе горело: Санд.

Должно быть, мир перевернулся, если шеф безопасности покидает свой офис и пересекает половину галактики, только чтобы присутствовать на заурядном вечере. Я призадумался: насколько же влип Тау?

– Леди Гиотис. – Санд слегка поклонился ей, улыбаясь, и, улыбаясь же, перевел свой взгляд на меня.

Я не знал, что означала эта улыбка. Ты не можешь читать его. Остановись. У меня даже не получалось придать своему лицу выражение, хоть как-нибудь смахивающее на ответную улыбку. Я в своей жизни встречал достаточно шефов безопасности и не могу сказать, что хотя бы один из них был мне симпатичен.

Кожа Санда была гладкой и золотой, матово-серебристые глаза напоминали шарикоподшипники. Такие глаза пронзают насквозь и выворачивают душу наизнанку. Последний шеф безопасности, с которым я общался, имел в точности такие же глаза: видимо, это связано с их работой. Чем большую власть имеет человек корпорации, тем заметнее это в его облике. Хотя не всем это нравится: большинство людей страдает ксенофобией, разве они желают знать правду о себе и о других?

Но в некоторых случаях стоило выглядеть странно. Санда, похоже, такие случаи окружали сплошь.

– Мез Кот, – произнесла леди Гиотис, – разрешите представить вам Тоширо Санда, шефа безопасности Дракона. – Как будто бы это не было ясно и так. Она не представила его Протсу или Кенсо. Эти двое выглядели так, будто готовы были провалиться сквозь землю. Возможно, им уже доводилось встречаться с Тоширо. – Он поражен вашей работой о Памятнике.

Надеюсь, Санд расценил гримасу на моем лице как улыбку. Он протянул мне руку. Потребовалось несколько секунд, чтобы я сообразил, что надо делать, и пожал ее.

– Откуда вы, мез Кот? – спросила леди Гиотис.

– С Ардатеи. Город Куарро.

– Из центра? – удивилась она. Куарро – главный город Ардатеи, которая, в свою очередь, является средоточием всего важного в галактике. – Но как появился у вас этот замечательный акцент? Я долгое время жила там, но ваш акцент мне незнаком.

– Старый город, – пробормотал Санд. – Это акцент Старого города.

Я заметил непонимающий взгляд леди. Она наверняка никогда не бывала в Старом городе Куарро – в трущобах, где Федеральное транспортное управление набирает рабочую силу, Как ни старался, я не смог изменить свой акцент, равно как и выкинуть из памяти само это место.

– Я восхищен вами, – сказал Санд.

Я промолчал.

– Откровенно говоря, я предполагал, что вы старше. Концепция вашей монографии предполагает некий жизненный опыт, а не мальчишеское воображение.

– Думаю, что я не был тогда так уж молод, – ответил я.

Леди Гиотис несколько нервно рассмеялась.

– Мез Перримид говорила мне, что первоначальная интерпретация принадлежит вам, – продолжал Санд, будто не расслышав моего замечания. – Меня заинтересовало ваше представление о «Смерти смерти». Как оно появилось у вас?

Я открыл рот и тотчас закрыл его, оставив при себе слова с привкусом желчи. Я не верил, что он говорит то, что думает, не верил, что он смотрит на меня, как на равного. Желал бы я знать, чего он хочет на самом деле.

– Кот, – раздался голос позади меня. Киссиндра Перримид возникла за моей спиной как служба спасения, готовая подхватить упущенный мной мяч беседы. Она поступала так практически постоянно с тех пор, как мы появились здесь, ее чувство времени было так развито, что она могла читать мысли, а я этого не мог.

Я с благодарностью кивнул, глядя на нее. Я никогда еще не видел ее в таком наряде, предназначенном для приема корпорации, а не для обычной полевой работы. И она не видела меня одетым подобным образом. Интересно, как я ей в таком виде? Чувствует ли она то же самое, что чувствую я, глядя на нее?

Мы были друзьями со времен учебы в университете. Друзьями – и ничего более. Сколько я знаю Киссиндру, у нее была одна слабость по имени Эзра Дитрексен. Он занимался системным анализом и, говорят, преуспел в нем. А еще он был самодовольным глупцом. Они больше ругались, чем просто говорили. Я никак не мог понять, как она его все еще терпит. Впрочем, я не специалист по долгосрочным отношениям.

Киссиндра не уставала поддевать меня, пока я не разобрался в своих идеях о древнем Памятнике. Его исчезнувшие создатели оставили свою характерную подпись биоинженерии по всей этой ветви галактической спирали, запечатленную в ДНК целой пригоршни других сверхъестественных сооружений, включая облачных китов Убежища.

Киссиндра находилась тут со своим дядей Дженасом Перримидом. Он был важной фигурой в Тау, как и большинство здесь присутствующих. Ему принадлежала идея доставить сюда исследовательскую команду, он добился разрешения и нашел средства, чтобы мы могли изучать облачных китов и рифы. Я смотрел на Киссиндру и ее дядю. У них были одинаковые светло-голубые глаза и каштановые волосы. Он понравился мне, мне захотелось доверять ему – настолько они были похожи. Он еще не сделал ничего такого, что могло бы изменить мое отношение.

Эзра Дитрексен материализовался с другой стороны Киссиндры. Ксеноархеология не была его специальностью, но команде нужен был системный аналитик, а он спал с нашей руководительницей и было логично выбрать на эту роль именно его. Увидев меня, он нахмурился. Это выражение лица было для него так же естественно, как дыхание. Я бы забеспокоился, увидев, как он улыбается.

Я тут же уступил ему свое место в беседе. Для меня не имело значения, что он недолюбливает меня, меня даже не беспокоило то, что я не знаю почему. Для этого могло быть больше оснований, чем он воображал. Возможно, ему было достаточно того, что он однажды заметил, как Киссиндра делает набросок моего лица вместо обычной зарисовки памятников древней цивилизации. Я взял очередной напиток с подноса, появившегося рядом со мною. Протс угрюмо глядел на меня.

Я отвел от него взгляд, прислушиваясь к беседе. Дитрексен интересовался у Перримида, как тот стал уполномоченным по делам гидранов. Казалось, это невиннейший вопрос, но что-то в его интонации заставило меня дважды взглянуть на Эзру. И все же я не был бы уверен, если бы не заметил, как подергивается щека у Перримида. Это не просто мое воображение. Перримид улыбнулся пустой светской улыбкой, не отразившейся в его глазах, и сказал:

– Так получилось. Интерес к ксеноархеологии у нас в крови. – Он взглянул на Киссиндру. Его улыбка была теплой и настоящей, пока он смотрел на нее. – Я немного разбирался в этом вопросе, и вот, когда потребовалось поставить кого-нибудь на это место, выбрали меня.

– Вы единственный посредник? – спросил я. Он удивился:

– Нет, конечно. Я напрямую связан с Советом гидранов. А половина Совета общается с нашим представительством.

Я отвернулся, меня беспокоило какое-то неясное ощущение. Я отыскал глазами трех гидранов. Они были еле заметны в толпе людей.

– Предполагаю, что за эту работу вам платят очень даже хорошо. – Эзра так произнес эти слова, будто бы они значили гораздо больше их обычного смысла. – Так хорошо, что это компенсирует даже ее сомнительность.

Я обернулся. Улыбка Перримида была холодной:

– Да, в моей работе есть свои минусы. И есть компенсация. Хотя мне не из чего выбирать.

Дитрексен рассмеялся. Перримид почувствовал мой пристальный взгляд, поймал взгляд Киссиндры. Его лицо пошло пятнами – он краснел совсем как племянница.

– Конечно, деньги – это не все, что мне нравится в моей работе. – Он бросил на Дитрексена такой взгляд, как будто тот публично унизил его. – Конфликты, возникающие, когда нужды гидранов и интересы Тау не совпадают, делают мою работу сомнительной, как вы сказали. Но стремление узнать как можно больше об общине гидранов открыло мне удивительные вещи, а именно несомненное различие наших культур и ошеломляющую их схожесть. Они замечательные, стойкие люди.

Он посмотрел на меня, желая увидеть, что отразится на моем лице. Или же он не хотел смотреть, как изменится лицо Дитрексена? Он обжегся о мой взгляд, как вода о раскаленный металл, и обернулся к Киссиндре.

Ее лицо секунду не выражало никаких чувств, потом губы сложились во что-то, напоминающее улыбку. Она повернулась к Санду, ее молчание было выразительнее любых слов.

Я слушал, а она рассказывала Санду, как мы пришли к заключению о планете, называемой Памятник, о тех, кто оставил его нам – о давно исчезнувших людях, названных творцами за недостатком более подходящих слов.

Творцы побывали и на этой планете тысячелетия назад, перед тем как покинуть нашу вселенную навсегда в поисках других миров для существования. Облачные киты и их побочный продукт – рифы – являются еще одной космической загадкой, оставленной нам творцами для решения. Или же просто для того, чтобы мы изумлялись ей. Рифы были – и не случайно – основной причиной существования Тау и столь прилежного контролирования этого мира Драконом.

– Но как вы пришли к такому пониманию символики Памятника?

Киссиндра молчала, и я понял, что вопрос Санда был адресован мне.

– Я… Это просто пришло мне в голову, – ответил я.

Памятник стоял у меня перед глазами: целый мир, сооруженный по технологии, так далеко ушедшей от нашей, что казался волшебством, произведение искусства, созданное из обломков и осколков – из костей погибших планет.

Сначала нам показалось, что это памятник смерти, памятник умершим цивилизациям – напоминание тем, кто придет после, о творцах, ушедших туда, куда нам дорога закрыта. Но потом я увидел его и увидел по-другому – не как кладбище, а как дорожный знак, указывающий путь к невообразимому будущему, мемориал «Смерть смерти».

– Потому что он необычайно чувствителен к действующим на подсознание раздражителям, заложенным в матрицу Памятника, – завершила мое объяснение Киссиндра.

– Да, в этом ему нет равных – в инстинктивном, в интуитивном, – пожал плечами Эзра. – Что же касается его квалификации… Мы с Киссиндрой провели долгие часы, занимаясь исследованием и статистическим анализом, чтобы прийти к фактам, подтверждающим его гипотезу. Мы создали целую науку.

Я нахмурился, и Киссиндра предостерегающе произнесла:

– Эзра…

– Нет, я не говорю, что он не заслуживает похвалы, – поправился Дитрексен, наткнувшись на ее взгляд. – Если бы не он, у нас не было бы концепции. Этого почти достаточно, чтобы мне захотелось стать наполовину гидраном.

Он взглянул на меня с легкой усмешкой, повернулся к Санду, ко всем остальным, наблюдая за их реакцией.

Последовала долгая пауза. Не отрывая взгляда от Дитрексена, я заявил:

– Временами мне хочется, чтобы ты хотя бы наполовину был человеком.

– Позвольте мне представить вас нашим гостям гидранам, – торопливо проговорил Перримид, подхватывая меня под руку и стараясь незаметно оттащить. Я вспомнил, что он является ответственным за отношения Тау с другими расами. – Они хотели поговорить с вами.

Внезапно я осознал, что являюсь не только равноценным членом экспедиции, которая намерена добавить несколько фактов к интересующему ФТУ нагромождению сведений о произведениях творцов. Я еще и живой символ того, что Тау – не сторонники геноцида. Во всяком случае уже не сторонники.

Все и вся вокруг меня отошли на задний план за исключением трех гидранов, выжидающе глядящих на нас через зал. Внезапно я почувствовал, что все напитки и камфорные таблетки взбунтовались внутри меня.

Гидраны стояли группой и смотрели на нас. Они не шелохнулись, пока мы подходили к ним, отгороженные от остальных, как будто защищались от неведомой силы. А я был один, никто не был сродни мне ни в этой, ни в какой другой толпе: где бы я ни оказался, никто не был похож на меня.

Перримид подвел меня, поставил перед ними, как управляемый робот с пластинкой мыслей.

На гидранах была одежда, которая подошла бы любому другому в этом зале – так же хорошо скроенная, такая же дорогая, хотя и не цветов корпорации, но я сразу заметил: у них отсутствовало то, что я всегда замечал на людях. Ни у кого из них не было браслетов с лентой данных. Они не были людьми. Для Федеральной сети, фиксирующей любую деталь жизни человека от рождения до смерти, гидраны не существовали.

Перримид представил нас друг другу. Часть моего мозга, натренированная для приема информации, записала их имена, хотя я не слышал ни слова.

Двое мужчин и женщина. Один из мужчин был старше остальных, его лицо обветрилось, как будто он много времени проводил на воздухе. Младший выглядел дружелюбно, словно ему никогда не приходилось прикладывать много усилий для достижения чего-либо. В женщине была какая-то резкость – она то ли изучала меня, то ли просто испытывала неприязнь.

Я стоял, рассматривая их лица. Все было на тех же местах, что и у людей. Различия казались незначительными – подчас различия между человеческими лицами бывают серьезнее. Но это были нечеловеческие лица.

Это были лица чужаков – по цвету, форме, хрупкой структуре костей, с глазами чисто-зелеными, цвета изумрудов, травы, цвета моих глаз. Гидраны вглядывались в мои глаза и видели лишь радужную оболочку зеленого травяного цвета да вертикальные зрачки – кошачьи зрачки, зрачки гидрана. Мое лицо было слишком человеческим, чтобы меня приняли за гидрана, но в то же время оно было слишком чужим для человеческого.

Я почувствовал, что вспотел – эти трое будто творили суд надо мною а не просто разглядывали меня. Они все родились с шестым чувством, с которым родился и я. Только я потерял его. Оно ушло, и в любую секунду их глаза могут стать холодными, в любую секунду они могут отвернуться…

Я дрожал, стоя в одежде, предназначенной для вечера, дрожал, как на каком-то углу Старого города, словно мне нужна была очередная доза наркотика. Перримид продолжал говорить, будто ничего не замечая. Я читал вопрос в глазах гидранов. Они стояли не то хмурясь, не то удивляясь, ведя между собой безмолвный мысленный разговор, в котором когда-то я мог бы принять участие. Мне показалось, что я почувствовал, как шепот ментального контакта прикоснулся к моим мыслям мягко, как поцелуй. Это было ощущение дара, с которым я был рожден, дара, которого я лишился так давно, что не был уверен, действительно ли что-либо ощутил.

– Ты не… – женщина замолчала, не договорив. Она коснулась своей головы рукой цвета мускатного ореха. Недоверие отразилось на ее лице, и я мог предположить, что за слово она хотела сказать. Я наблюдал, как меняются лица мужчин: лицо младшего выразило еле скрытое отвращение, что было в глазах старшего – я не мог понять.

Перримид ненадолго замолчал, затем начал говорить снова, как человек, отказывающийся признать, что все мы погружаемся в зыбучие пески. Он сказал, что мое присутствие в исследовательской команде значит, что там будет некто «более чувствительный к культурным интересам гидранов».

– И ты не… – Старший смотрел на меня в упор. Моя прилежная память услужливо подсказала его имя: Хэньен. Член Совета гидранов. Перримид назвал его «омбудзмен», то есть должность вроде посредника. Хэньен наклонил голову, ожидая ответа, который я дать не мог, или же чего-то другого, чего я тоже не мог сказать.

– Я предлагаю, – пробормотал он, словно я покачал головой (или я действительно покачал?), – я предлагаю тебе прийти и поговорить с нами об этом.

Я повернулся, пока кто-нибудь не сказал еще чего-нибудь, пока меня не остановили. Я прокладывал себе путь сквозь толпу, направляясь к дверям.

Глава 2

Я стоял на холодном ветру в густеющих сумерках над обрывом, вновь задаваясь вопросом, почему они зовут этот мир Убежищем? Город лежал позади меня, его отдаленные звуки напоминали, что рано или поздно я должен буду возвратиться и тем самым признать его существование: Тау Ривертон – аккуратная, бездушная решетка прославленных казарм граждан Тау, чьи лидеры все еще ели, напивались и лгали друг другу на вечере, с которого я сбежал.

Передо мной единственный мост перекинулся через каньон с обрывистыми стенами, мост, который соединял Тау Ривертон с городом на другой стороне. Каньон был очень глубок и широк, он когда-то был высечен многотонным водопадом. Сейчас же только тонкая струя речушки цвета латуни змеилась по дну каньона на глубине сотни метров.

Я снова взглянул на мост: он неестественно светился в наступающей темноте. На другом его конце лежал не просто другой город – другой мир или то, что осталось от него. Гидран. Изгой. Это так же точно, как и то, что запрограммированная система аэротакси доставит меня – или кого угодно – туда, за реку. Во Фриктаун.

Отсюда я не мог разглядеть город, лежащий от меня в полукилометре в фиолетовых сумерках. Я лишь пытался сделать это, двигаясь вдоль пустыря к концу плато. Призрачные голоса бормотали что-то мне в уши, когда моя лента данных пробуждала узко направленные пучки лучей радиовещания. Они шептали мне, что плевок в пешеходной зоне будет стоить мне пятидесяти кредиток, а если мне вздумается здесь мусорить, штраф будет в сотню кредиток, и штрафы до тысячи кредиток, включая тюремный срок, если я испорчу чью-то собственность. Эти послания сопровождались изображениями, действующими на подсознание, мелькающими перед моими глазами как яркие вспышки.

В подобном городе корпорации я никогда не был и удивлялся, как его жители еще не сошли с ума, преследуемые по пятам таким внушением. Может быть, они просто научились не смотреть, не слушать. И уж наверняка они научились не плевать на улицах.

То, что осталось от реки, лилось как мутный осадок из разбитой бутылки с едва видимого в вышине обрыва. Гнездо парило в небе, как хищная птица. Струящиеся формы, восковая прозрачность здания, вытянувшегося над миром, как желание смерти, казалось, протестуют против розовато-лилового и золотого закатного света.

Я вспомнил, как покинул его, подумал о выпитом там спиртном, которого, по-видимому, было все-таки много. Я вспомнил, что брал с собой на вечер транквилизатор, прилепив его на шею.

Я снял пластырь, уже использованный, бесполезный. Нащупал в кармане камфору, забыв, что на вечере выплюнул такую же. Возможно, она подействует. Мой язык слегка онемел, я вздохнул, ожидая, когда же наконец успокоятся нервы. Не помогло. Сегодня ничто не помогает. Не может помочь.

Только одна вещь могла дать мне то, в чем я так нуждался сегодня. Я и не предполагал найти ее в Тау Ривертоне. И с каждым биением сердца, если я не смотрел за реку, мое желание становилось все сильнее.

Проклятье! Я потряс головой, еще не зная, кому предназначался мой возглас. Оказалось, я остановился напротив рекламного киоска, и прыгающие цвета на его дисплее изливались на меня. Голоса жужжали в ушах, меняясь, когда я менял положение, то убеждая меня идти сюда, покупать это, то напоминая мне о штрафе за бездельничанье, за порчу дисплея. Эти цвета превратили мою одежду в нечто импрессионистическое, подобное моим воспоминаниям о сегодняшнем приеме.

Я снова взглянул за реку и засунул руки в карманы. Была весна, но Ривертон располагался слишком далеко на юге, около сорок пятой параллели Убежища, в центре того, что должно было быть пустыней. Ночной воздух становился все холоднее. Заныли руки, не раз отмороженные в Старом городе. Весна в Куарро тоже была холодна. Я видел, как облачка пара вылетали изо рта, притрагиваясь к моему лицу холодными, влажными пальцами.

Я медленно пошел обратно, убеждая себя, что могу согреться, только двигаясь. Но я шел к мосту – единственной точке пересечения двух народов, живущих на одной планете, но в разных мирах.

На этот раз я подошел достаточно близко, чтобы все рассмотреть: две арки ворот, детали строения. Двое легионеров. Двое вооруженных мужчин в форме Службы безопасности Тау.

Я остановился, когда их головы повернулись ко мне. Не знаю отчего, но я внезапно почувствовал раздражение или на то, что говорила их униформа о проходе из этого мира в мир на другой стороне, или на то, что эти люди были легионерами, а прошло немного времени с тех пор, как сам вид службистов перестал завязывать узлом мои внутренности.

Я заставил себя подойти к ним, с руками, опущенными вдоль тела, в приличной, опрятной одежде и с браслетом на руке.

Они смотрели на меня с полным безразличием, пока я не дошел до арки и не оказался в нескольких шагах до них. Под аркой было тепло.

Мой браслет привел в действие контрольное устройство по обе стороны от меня, Столбы ожили дисплеями бесконечных данных: карты, диаграммы, предупреждения, перечни правил. Я увидел собственное изображение в полный рост на одном из дисплеев, показывающее, что я безоружен, платежеспособен… и не совсем трезв.

Я смотрел на двойное изображение моего лица, пытаясь делать это с точки зрения стражника. Мои волосы выглядели в искусственном свете почти голубыми. Я когда-то отрастил их до плеч и теперь закалывал сзади на шее, как принято у студентов Космического университета. Золотая серьга в ухе была сегодня так же скромна, как и все мое одеяние. Свет придал моей коже странный призрачный оттенок, но он был не более странным, чем цвет кожи стражников. Я опустил глаза, надеясь, что они не будут их разглядывать.

Один из легионеров изучал дисплей, в то время как другой изучал меня. Первый кивнул второму и пожал плечами.

– Все в порядке, – сказал он.

– Добрый вечер, сэр, – сказал мне второй легионер с легким вежливым кивком. Их лица были угрюмыми и безразличными и не соответствовали их манерам. Хотел бы я знать, какими предупреждениями закармливают их встроенные в шлемы мониторы, напоминая о необходимости всегда быть любезными, говорить «пожалуйста» и «спасибо», когда они обращаются к гражданам, или же они просто опасаются лишиться большей части своих доходов, растратив ее на всевозможные штрафы? – У вас какие-то дела на стороне гидранов?

– Нет, – пробормотал я. – Мне хотелось просто… посмотреть.

Он нахмурился, будто я сказал что-то неприличное или неразумное. Второй страж тихо фыркнул, словно желая подавить смех.

– Недалеко отсюда, – произнес первый. Это не было вопросом.

Второй вздохнул:

– Сэр, в мои обязанности входит напомнить вам, что уровень алкоголя в крови у вас высок, поэтому реакция, возможно, понижена. Никаких оскорблений, сэр, – его голос звучал как заранее сделанная запись. – Кроме того, сэр, я должен проинформировать вас. – Он показал на дисплеи. – Прочтите эту инструкцию. Она уведомляет о том, что только вы несете ответственность за то, что может случиться с вами на другом берегу. Там община гидранов, она вне юрисдикции Тау. Мы не можем гарантировать вашу безопасность.

Он тяжело взглянул на меня, желая убедиться, понимаю ли я его. Взглянул еще раз, видимо, рассмотрев мои глаза – травянисто-зеленую радужную оболочку и кошачьи длинные вертикальные зрачки.

Он обвел взглядом мое лицо и нахмурился, еще раз посмотрел на дисплей, считавший информацию с моего браслета – неопровержимого доказательства для нас обоих, что я являюсь полноправным гражданином Федерации Человечества. Он снова уставился мне в лицо, выражение его лица не менялось. Но он сказал только:

– Комендантский час в десять. Проход по мосту закрывается на ночь… если вы хотите вернуться.

Последние слова он произнес, уже поворачиваясь ко мне спиной. Когда я пошел через мост, он пробормотал что-то другому легионеру. Я не расслышал, что именно.

На мосту было мало прохожих. Я старался не смотреть на проходящих мимо. Они тоже. Два маленьких частных наземных автомобиля промчались мимо так неожиданно, что мне еле удалось увернуться от них. Каньон под мостом был полон теней, далеко внизу плясали на поверхности воды отблески от фонарей.

К тому времени как я достиг дальнего конца моста, все мои чувства сосредоточились в глазах, устремленных вперед. Они видели только неясные очертания и случайные узоры огней. Каждый шаг казался тяжелее предыдущего.

Я позволил своему вниманию рассредоточиться, желая, чтобы хоть что-нибудь снова вспыхнуло в мозгу, стараясь нащупать сознанием, услышать, выйти из границ своего тела и говорить на безмолвном языке, на котором должны говорить сотни других умов тут, на этой стороне, за пределами моста.

Бесполезно. Они были телепатами – я им не был. Моя попытка лишь подтвердила то, что я уже знал: мой дар мертв. Последняя надежда превратилась в последнее сожаление, в воспоминание.

Я дрожал, как дрожал на приеме под пристальными взглядами троих гидранов. Я уверял себя, что просто замерз, стоя на пороге ночи в конце зимы в мире изгоев, которому я не был знаком, и дрожу не потому, что испуган до тошноты – испуган так, что мне хочется делать что угодно, только бы не идти вперед.

Но и вернуться я не мог. И пошел вперед, поскольку знал, что не буду спать ночами, не смогу есть, не сконцентрируюсь на работе, ради которой прибыл сюда, если сейчас отступлю.

Наконец я достиг другого конца моста – земли гидранов. Когда-то вся эта планета была землей гидранов, пока не пришли мы и не отобрали ее. Это был их дом, их Земля. Этот мир стал центром цивилизации, для которой расстояния в световые годы не были преградой, как не являлись таковой они сейчас для Федерации Человечества. Эта уже пережила свой пик и шла под уклон, когда Федерация впервые вышла на контакт. Мы были очень обрадованы, получив наконец подтверждение, что мы не одиноки в галактике. Еще бы: ведь первые «чужаки», с которыми мы столкнулись, были больше похожи на людей, нежели некоторые люди друг на друга.

Исследования генов показали, что схожесть не обусловлена случаем или только влиянием строения космоса. Ученые считали, что люди и гидраны, должно быть, являются двумя ветвями давно разделившегося целого. И вполне возможно, что мы обязаны своим существованием недоступному нашему пониманию эксперименту биоинженерии, что человечество – это не более, чем еще одна загадка творцов. Гидраны и люди, псионы и твердолобые, обладающие и не обладающие пси-способностью. Вот и вся разница.

Гидраны рождаются со способностью воспринимать квантовое поле, причудливую субатомную вселенную кварков и нейтринов, скрытую в сердце обманчивого порядка, называемого нами реальностью. Квантово-механический спектр остался неподвластным нам, хотя сама человеческая мысль работает по квантовым законам. Средний человек вряд ли примет всерьез данные квантовой электродинамики, не говоря уже о возможности управлять КМ-полем.

Но псионы манипулируют КМ-полем инстинктивно, причем так, что их дар прямо влияет на видимый, осязаемый мир, который они делят с «нормальными», лишенными пси-способности людьми. Макрокосмические потоки квантов позволяют совершать то, что людям до встречи с ними казалось невозможным. Единственное, но решающее различие было силой гидранов. И оно же стало их слабостью, когда наконец они повстречали нас.

Первое время Федерация Человечества и гидраны вполне уживались. И казалось естественным, что две «инопланетные» расы, встретившиеся в глубинах космоса, оказались похожи вплоть до состава ДНК. Естественным казались сотрудничество, дружба, даже браки. Появились дети со смешанной кровью: пси-гены гидранов вливались в генетический набор людей как капельки краски в стерильную воду, придавая ей совсем новый цвет.

Но мирное сосуществование продолжалось недолго. Все чаще Федерация сталкивалась с тем, что гидраны обитали именно в тех мирах, которые хотели бы прибрать к рукам корпорации. И менее всего им хотелось признавать, что гидранам принадлежит право на эти миры.

Отношения пошли под уклон и покатились вниз еще быстрее, когда люди открыли, что гидраны не оказывают сопротивления.

Потому что те, кто обладает даром, те, кто наделены невероятной пси-мощью, развивались так, что оказались неспособными убивать. Если ты можешь убить мыслью – остановить сердце, закупорить сосуды в мозгу, сломать кости, не касаясь их, – должен быть способ избежать вымирания.

И такой способ существовал. Если гидран убивал кого-нибудь, ответный удар снимал защиту с его мозга: убийца становился самоубийцей. Естественный отбор позволил им процветать, пока они не повстречались с Федерацией.

Поскольку люди не обладали пси-способностью, у них никогда не возникало настоящих проблем с убийством себе подобных. Они выметали гидранов, как птенец кукушки выкидывает из гнезда птенцов хозяев. Они убивали их быстро в порыве нахлынувшей ненависти, убивали медленно, заключая выживших в резервации, что делало их изгнанниками в своем же мире, или «переселяя» их в места типа Старого города, где был рожден я. Еще встречались люди со смешанной кровью, но смешанной давным-давно, еще до того, как люди и гидраны стали наливаться ненавистью при взгляде друг на друга.

С теми людьми, кто еще нес в себе гены гидранов, обращались, как с нелюдьми, особенно если они обладали пси-способностью, а обладало ею большинство. Не имеющие поддержки, не наученные пользоваться даром, псионы воспринимались обычными людьми, как «уроды», как отбросы с самого дна грязной ямы, как источник даровой рабочей силы; их игнорировали во всех случаях, когда не преследовали.

Но если ты и выглядишь, как гидран, если твоя мать – гидранка, если ты полукровка, если ты продукт недавнего смешения рас, тогда твое положение еще хуже. Это я знал, поскольку сам был таким.

Я провел большую часть своей жизни в Старом городе – подземных трущобах Куарро. Чтобы остаться в живых, я был вынужден действовать так, как не пришло бы в голову большинству людей и в ночных кошмарах. И я даже не мог использовать дар, с которым был рожден, телепатию, а ведь эта способность помогла бы мне узнать, кому можно доверять, как защитить себя, вероятно, помогла бы далее понять, почему то, что может случиться со мной, всегда случается.

В один прекрасный день, сопутствуемый удачей и подгоняемый болью, я выбрался из Старого города. Я научился читать, узнал о своем даре – наследстве, потерянном со смертью матери, – она умерла так давно, что я даже не помню ее лицо.

И вот наконец после долгих лет, оставив позади немыслимые расстояния, я стоял на земле гидранов.

Никто не охранял этот конец моста Я оглянулся: мост казался невозможно длинным и хрупким, нереально светящимся. И я подумал внезапно: какого дьявола они считают, что могут удержать тех, кто способен телепортироваться – перенести себя через пространство-время куда угодно в мгновение ока? Или же охрана поставлена, чтобы люди зря не шатались через реку?

Два человека прошли мимо, было видно, что они торопятся попасть на свою сторону. Передо мной темнела улица без искусственного освещения. Возможно, жители Тау с их человеческими глазами попросту боялись заблудиться?

Меня удивило, что гидраны не позаботились о том, чтобы люди, не видящие в темноте, ночью чувствовали себя здесь уверенно. Но – об этом-то видимо и пытался сказать мне легионер – должно быть, ни один человек в здравом уме не останется во Фриктауне после захода солнца.

Я пошел по улице. Даже в темноте я мог различить каждую деталь зданий по сторонам. Тут не было домов выше трех-четырех этажей, но все они сливались, как стены хода в муравейнике; нельзя понять, где кончается одно здание и начинается другое – архитектура органичных изгибов и кривых. Я не мог определить, из какого материала сделаны стены, похожие на застывший воск. Гладкие, глухие поверхности покрывали цветные мозаичные изображения; видимо, их вделали в основу до ее затвердения.

Я не видел ничего похожего на изолированную геометрию города людей на другом берегу. Сначала я подумал, что гидраны построили такой город намеренно, в ответ на постройку Тау Ривертона, но сразу вспомнил, что город гидранов, как и сами они, был первым. И как раз город людей стал оскорблением, вызовом.

Я двинулся дальше, сопровождаемый ветром, в глубь Фриктауна, пытаясь растворить чувство своей отчужденности в неуклонно темнеющей ночи. Мимо меня скользили немногочисленные наземные автомобили с затемненными стеклами. Шуршание их колес по древним улицам отражалось от стен. Над этой стороной реки аэротакси не летали.

Чем больше мои глаза свыкались с темнотой и странностью окружающего, тем чаще замечал я места, где стены были повреждены и мозаика осыпалась. В слое пыли и мусора я видел отвалившиеся плитки – ненужный хлам громоздился баррикадами. Под стенами в тени попадались распростертые тела спящих. Грязь, заброшенность, глухие стены домов напомнили мне Старый город – спрятанные внутренности Куарро, где крыша мира была в десяти метрах от земли, а стены, куда бы ты ни пошел, смыкались вокруг тебя. Я удивился, почему это сходство не сразу бросилось мне в глаза. Возможно, потому, что я слишком долго жил в Старом городе и привык ко всему этому. Может быть, просто поэтому.

А может быть, я не хотел видеть гидранов далекими от совершенства, обнаружить в них то, что заставит меня согласиться: да, они порочные, отталкивающие, слишком похожие на людей… слишком похожие на меня.

Я старался не смотреть на изувеченные стены. Все прохожие, встреченные мной, были гидранами и все носили одежду людей, попавшую, должно быть, сюда из-за реки. Она выглядела так, словно долгие годы служила кому-то другому, прежде чем коснуться кожи гидрана.

Меня удивило и то, что на улицах очень мало прохожих, что так редко попадались освещенные здания или дома с какими-то признаками обитания. Я не встретил ни одного ребенка. То ли все они отправились спать с закатом, то ли я их просто не видел. У большинства взрослых были такие же светлые волосы, как у меня, кожа почти у всех была цвета пряностей: имбирно-золотая, мускатно-коричневая, светло-коричневая, как корица. Цвета эти были так же разнообразны, как цвета кожи людей, но подобных оттенков я никогда не видел на человеческой плоти. Все прохожие передвигались с необычайной грацией, какую редко можно встретить у людей.

Высказывалось предположение, что Убежище – родная планета гидранов, их Земля, место, откуда начала распространяться их цивилизация. По данным Тау, гидраны, живущие во Фриктауне и в близлежащих резервациях, составляли все выжившее коренное население Убежища. Остатки культур и рас из всех уголков планеты были выметены и перемещены, как куча мусора, сюда, в «родной дом» – на единственный кусок планеты, оставленный им Тау и Драконом… на самый завалящий кусок.

Мне было тяжело даже думать о том, что встретившиеся мне в эту ночь гидраны могут быть типичными представителями своей расы.

Они оглядывались на меня с любопытством, если замечали, что я смотрю на них. Некоторые из них даже глядели мне вслед. Я чувствовал их взгляды, но не мог услышать их мысли. Я не могу объяснить, что в моем облике вызывало их пристальное внимание: то ли моя походка, то ли лицо, то ли то, что, пытаясь коснуться моих мыслей, они натыкались на стену.

Никто не заговаривал со мной, не задавал вопросов, никто не бормотал что-нибудь за моей спиной. Они вообще не произносили ни звука. Когда ты идешь по улице человеческого города, вокруг тебя постоянно слышны разговоры, споры, смех. Здесь же я чувствовал себя глухонемым, меня словно погрузили в тишину, изредка прерываемую неясным отдаленным звуком.

Я слышал однажды, что, общаясь друг с другом, гидраны не говорят много – они не нуждаются в словах. Они пользуются телепатией. Они могут дотронуться до сознания любого соплеменника мыслью, подтвердить его реальность, почувствовать настроение, ощутить вокруг себя живые, мыслящие существа, такие же, как они сами. Они знали все это без разговоров и непрерывного вглядывания в глаза тех, кто рядом.

А люди так не могут. Только речь перекидывает мост через бездонную пропасть между людьми, поэтому они постоянно говорят, доказывая самим себе, что, запертые внутри своих мыслей, они не одиноки во вселенной.

В большинстве домов окна или двери располагались на уровне мостовой. Почти все двери в частных домах были закрыты, но некоторые оставались распахнутыми настежь, словно приглашая войти любого. Случайно я заметил очертания отверстия в стене, заложенного кирпичом. В других местах проход представлял собой грубую дыру, проделанную в стене и разбивающую чистые линии мозаичных узоров. Для чего это было сделано?

Люди, приходящие сюда с другой стороны реки, не могут передавать свои мысли, равно как не могут и проходить сквозь стены. Я задумался: были ли эти вскрытия в стенах, эти грубые дверные проемы предназначены исключительно для гостей с другого берега, или же они являлись лишь очередным знаком социального разложения?

Встречались редкие вывески, часть на стандарте, часть на неизвестном мне языке. Некоторые из них светились. Я увидел далее одну голографическую, мерцающую в фиолетовом мраке, подобно галлюцинации. Мне пришло в голову, что эти вывески, как дыры в стенах: Фриктаун делает их для людей, лишенных дара, твердолобых.

Я бродил по улицам около часа, и никто не окликнул меня, никто не признал. Большинство открытых дверей, похоже, вели в тот или иной магазин. В конце концов, окоченевший от холода, но более или менее трезвый, я остановился напротив какой-то закусочной. До сих пор меня никто не побеспокоил. Я представил, как хорошо войти, сесть рядом с ними, есть то, что едят они.

Я ступил за порог, нагнув голову, поскольку этот сделанный кое-как дверной проем был низок по человеческим меркам. Струя воздуха коснулась лица, я прошел сквозь нее, как сквозь занавеску, сохраняющую тепло и запахи еды внутри дома, оставляющую за порогом холодный вечер. Меня заинтересовало, было ли это человеческой техникой, доставленной из-за реки, или телекинетическим полем, генерируемым кем-то, находящимся внутри.

Я остановился сразу за дверью, радуясь теплу и ароматным запахам, странным и сильным. Я понял, как проголодался. Дюжина людей сидела в комнате за низенькими столиками: поодиночке, парами, даже семья с ребенком. Родители и ребенок одновременно взглянули на меня, неожиданно настороженно. Я задержался ненадолго, мои глаза скользили от одного лица к другому, не в силах оторваться от странной красоты их черт. Наконец я пересек комнату и уселся за пустой столик, как можно дальше от других посетителей.

Я потянулся за меню, размышляя, можно ли тут хотя бы что-нибудь поесть, если ты не умеешь читать мысли.

– Могу ли я вам помочь?

Я вздрогнул. Кто-то стоял рядом со мной. Я не понял, подошел ли он ко мне сзади незамеченным или же просто телепортировался. Этого мой дар не мог подсказать мне, как не мог подсказать, кто этот гидран и чего он от меня хочет. Я внимательно оглядел его и решил, что он владелец этой закусочной.

– Могу я вам помочь? – переспросил он на стандарте, и мягкие, певучие нотки в его голосе пропали.

Я осознал, что все в этой комнате смотрят на меня и взгляды не были дружелюбными.

– Немного еды? – слова, которые я произнес, показались мне тусклыми и незнакомыми.

Его лицо окаменело, словно я оскорбил его, словно он с трудом держал себя в руках.

– Я не знаю, кто ты таков, – очень тихо произнес он, – меня и это не беспокоит. Но я говорю тебе, прекрати делать это или убирайся отсюда.

– Я ничего не делаю, – ответил я.

Он схватил меня за воротник и рывком поднял на ноги.

– Пошел вон, – прошипел он. – Проклятый ренегат.

Что-то толкнуло меня в спину. И это не было его рукой. Ему не потребовалось повторять толчок. Моя собственная паника выбросила меня за дверь, в темноту. Боже, они поняли… Они поняли, кто я такой.

На улице кто-то поймал меня за руку. Я обернулся, рука сжалась в кулак, а глаза остановились на вялом лице, на пустых выгоревших глазах. Гидран произносил какие-то слова так невнятно, что я даже не понял, на каком языке он говорил.

Я высвободился, весь в поту, и двинулся дальше, не разбирая дороги, только бы уйти от этого места.

К тому времени, когда мои мысли достаточно прояснились, чтобы осознать, что я делаю, я заблудился. В том районе, где располагалась закусочная, на зданиях попадались вывески, по которым я мог бы ориентироваться. Тут же не было ничего подобного. Улицы не освещались, и единственная луна Убежища еще не появилась на небе. Если здесь и имелись какие-нибудь магазины, то они были закрыты и ничем не отмечены. Здания оказались достаточно высокими, чтобы заслонить мост – единственный ориентир для возвращения назад.

Кроме меня, на улице никого не было. Я почувствовал скорее облегчение, нежели беспокойство, когда осознал, как одинок я здесь. Я не мог надеяться на помощь, даже если бы истекал кровью.

Я выругался сквозь зубы. Прожив столько лет в таком месте, где сама возможность выжить зависела от знания улиц, я заблудился! В общественном пользовании Тау не было карт Фриктауна, и лента данных не могла подсказать мне, где я нахожусь и как отсюда выбраться. Какого дьявола я вообще пришел сюда? Хотел подтвердить давно известное: я не нужен никому и не принадлежу ни к одному народу?

Я пошел обратно, ссутулясь, с опущенной головой, дрожа от холода, молясь о том, чтобы выбрать правильные повороты и найти мост до его закрытия.

В конце концов я увидел мост на порядочном расстоянии, услышал звуки человеческих голосов, идущих мне навстречу. Я завернул за очередной угол, переходя на медленный шаг, и столкнулся с кем-то бегущим, да так, что мы оба едва не повалились на землю.

Женщина. Она закричала, когда я подхватил ее, не дав упасть. Что-то вонзилось в мой разум – нож мысли. Мой мозг инстинктивно блокировал вторжение, и в тот же момент я понял, что женщина держит на руках ребенка.

Она вскрикнула снова – шок, ярость, – когда мой мозг отразил ее нападение. Задыхаясь, она произнесла какие-то слова на неизвестном мне языке, а я безостановочно повторял:

– Все хорошо, я не причиню тебе зла, все хорошо, – стараясь заставить ее услышать и понять. – Что случилось? Тебе нужно помочь?

Она прекратила борьбу, словно мои слова наконец дошли до нее. Ее тело обмякло. Ребенок, зажатый между нами, не издал ни звука, когда она, задыхаясь, повисла у меня на руках. Даже через одежду я чувствовал, что у нее жар.

Она подняла голову, и я наконец увидел ее лицо: обреченное, зеленоглазое лицо гидранки, золотистую кожу, ореол спутанных светлых волос… Обыкновенное лицо, лицо инопланетянки, знакомые линии, но каждая черточка отзывалась в сердце так, как могло бы отозваться лицо потерянной возлюбленной.

– Я… Я знаю тебя? – прошептал я, оцепенев от внезапно вспыхнувшей догадки. – Как… – Под моими мыслями распахнулся люк, и я провалился в него…

У женщины вырвался слабый возглас недоверия, ее рука приподнялась, чтобы коснуться моего лица.

– Нэшиертах?.. – выдохнула она. – Ты. Ты… – В ее глазах тоже сквозили изумление и страх, зеркально отражая мое состояние.

Я медленно поднял руки, желая дотронуться до ее лица.

– Что угодно… – пробормотал я, будто вся моя жизнь сконцентрировалась в этом единственном моментальном контакте. – Все, что угодно.

– Всегда. Навечно. – Ее глаза наполнились слезами, руки опустились. – Нэшиертах…

– Что? – прошептал я, не понимая.

Она внезапно уставилась в землю, словно глаза мои слепили, как прожекторы.

– Помоги мне, – сказала она на чистом стандарте, но ее голос дрожал, она едва владела им. – Пожалуйста, помоги. Они хотят забрать моего ребенка. – Она оглянулась. Легкое эхо танцевало вдоль фасадов домов невдалеке, ниже по улице.

– Кто? – спросил я.

– Они! – Она кивнула мне, со взглядом полуотчаяния, полунепонимания. – Из Федерации…

И в глубине ее зеленых глаз, вертикальные зрачки которых расширились, способные уловить малейший проблеск света, я увидел другую глухую ночь: другая гидранка с ребенком на расстоянии световых лет отсюда, целую жизнь назад – и не к кому им было обратиться, и никто не мог спасти их из гнилых закоулков Старого города, где их мир прекращал свое существование в крови и боли.

– Пожалуйста… – сказала она и вложила что-то мне в руку. Зажав в кулаке то, что она дала мне, я кивнул, не взглянув на этот предмет, и позволил ей уйти. Она скрылась в боковой улочке, ранее не замеченной мной.

Я стоял, оцепенев, и слушал, как стучит в висках кровь. Мой ошеломленный мозг пытался сопровождать ее в ночи, и все мое тело умоляло меня высвободить его. Вдруг те, кто преследовал ее, появились невдалеке передо мной. Они кричали. Я увидел огни, увидел оружие – и побежал, будто за мной по пятам гналась сама смерть.

Я услышал позади себя:

– Безопасность корпорации!

Черт побери! Я побежал быстрее.

Впереди с неба спускались огни. Флайер Службы безопасности приземлился на улице.

Не успел я замедлить шаги, как что-то невидимое толкнуло меня, подобно приливной волне, и я погрузился в темноту…

Глава 3

Когда я вновь открыл глаза, в них ударил ослепительный свет. Комната для допросов. Я зажмурился:

– Черт. – Но произнес я совсем не это слово. То, что слетело с моих губ, звучало совершенно неузнаваемо.

Лицо саднило, видимо, я поранил его. Зажим для волос потерялся, волосы растрепались, были полны грязи и лезли мне в глаза. Каждый нерв моего тела искрился, как живой провод, но шок прошел.

Однако вовсе не из-за этого с моими губами творились такие чудеса. Я знал, хотя не ощущал его, что службисты налепили мне на шею наркотический пластырь, чтобы уменьшить мою пси-способность, которой я мог бы воспользоваться, если бы она у меня была. Тошнота, невнятная речь – результаты искусственного повреждения мозга. Я пытался собраться, удостовериться, что действительно на шее есть пластырь…

Но не мог поднять рук. Посмотрев вниз, я увидел, что прикован к тяжелому металлическому сиденью, а руки прижаты к подлокотникам. Я уставился на руки, чувствуя, как растет во мне паника.

Не теряй контроль над собой… Не теряй. Я сделал долгий, медленный вдох и заставил себя поднять взгляд.

С полдюжины службистов ожидали, когда я очнусь, как будто у них была уйма времени, как будто они запаслись терпением всего мира.

– Где он?

Я взглянул на говорившего. Боросэйж – значилось на его униформе. Он был администратором округа, что следовало из значка на шлеме и на рукаве. Он не выглядел так, будто своей задницей протер не один стул, хотя скорее всего его стулья были мягче того, на котором я сейчас сидел. Тут были легионеры, как я понял, не из тех, кто щеголяет парадной униформой на вечерах корпораций. Эти службисты несли всю ответственность за порядок: одетые для дела, для их настоящего дела, которое превращало существование таких уличных крыс, как я, в мрачный кошмар.

Боросэйж был массивным и тяжелым, он начинал полнеть, как будто достиг такого уровня, где уже не должен призывать проклятья на чью-либо голову. Но в его глазах не было ничего мягкого. Они были суровыми и коварными, как рыхлый лед. Сверкающая искусственная полусфера закрывала левую половину его головы. Грубые щупальца из какого-то сплава окружали глазницу и исчезали в черепе, словно неизвестный инопланетный паразит вонзился в его мозг.

Я не мог представить себе, как такое повреждение оставило его в живых, да еще с таким видом. Возможно, он сделал это нарочно, чтобы запугивать заключенных до смерти. Я опустил глаза, когда он поймал мой взгляд, и посмотрел на его руки: их суставы были покрыты более густой сеткой шрамов, чем мои. Я знал, как появляются подобные шрамы. Они пугали меня больше, чем лицо.

Я с трудом оторвал взгляд от его рук и посмотрел на браслет на своем запястье – на неоспоримое доказательство того, что я являюсь гражданином Федерации Человечества, а не безымянным куском мяса.

– Я требую адвоката, – сказал я.

То, что вырвалось из моего рта, больше походило на кашу, нежели на слова. Легионеры расхохотались. Я сделал еще один медленный вдох, сжав кулаки.

– Я. Требую.

Смех стал громче. Боросэйж покрыл пространство между нами в один шаг и поднес кулак к моему носу.

– Ты хочешь получить совет, зеленоглазый ублюдок? Давай я тебе посоветую: отвечай на вопросы, а то с каждым лишним словом тебе будет труднее делать это.

– Не гидран! Зарегистрированный… граж'нин, – сказал я, брызгая слюной на его кулак. – Я. Имею. Права.

– Все твои права на этой стороне реки, урод, поместятся и на булавочной головке.

– Лента д'ных, – моя рука дернулась, пытаясь освободиться. Холодный пот просочился сквозь рубашку.

Он сделал шаг назад, убрав кулак. Я выдохнул с облегчением. Он посмотрел на мою руку, ткнул в ленту данных, и она загудела. Он пытался стянуть ее с моей руки, пока я не выругался.

– Это твоя? – сказал он наконец, тяжело глядя мне в глаза. – Ты пытаешься сказать, что ты человек?

Я кивнул. Мне свело челюсть, пока я ждал изменения выражения на его лице.

Он посмотрел на остальных. На его лице появилась усмешка.

– Что ты об этом думаешь, Фахд? – он повернул голову к лейтенанту, вытянувшемуся у двери. – Наш заключенный провозглашает себя полноправным гражданином. Пытается подтвердить свои слова лентой данных.

Фахд уставился на меня:

– Знаете, при этом освещении он выглядит почти как человек. – Он пододвинулся поближе. – Но глаза у него, как у тех ренегатов. – Он ухмыльнулся. – И никто, кроме уродов, не высказывается подобным образом, когда им на шею лепят такой пластырь.

– Я думаю так же. – Боросэйж обернулся ко мне, и его усмешка скисла. – Ну что, парень? Ты полукровка? – Он провел большим пальцем вдоль моей челюсти. – Ты выглядишь, как полукровка…

Я пытался не слушать, что они говорили потом о моей матери, об отце, о шлюхах и групповом изнасиловании и о том, почему приличные люди еще терпят в живых такую мразь, как я… Я сидел не двигаясь, вдыхая спертый горячий воздух, покуда они не исчерпали свои идеи.

После этого Боросэйж освободил мое запястье – то, на котором была лента данных. Недоверие билось рыбой внутри меня. Другую руку он не тронул.

– Взгляни на себя, – произнес он, приподнимая мой рукав. – Одет как член правления. Носишь ленту данных. Пытаешься сойти за человека. Как ты думаешь, кто поверит тебе? Мы? Знаешь, что я думаю, урод? – продолжал он, не выпуская мою руку. – Я думаю, что ты украл этот браслет. – Он вытянул мою руку, и один из легионеров вручил ему считыватель.

Я выругался про себя. У меня когда-то был такой же. Считыватель может миновать личный код ленты данных быстрее, чем владелец запоминал его. Это было так же незаконно, как и все то, что они вытворяли со мной. Я увидел, как поток данных пронесся по Цифровому дисплею и внезапно иссяк. На дисплее горело «НЕТ ДОСТУПА» так ярко, что видно было даже мне.

Боросэйж выругался. Я вновь начал дышать, радуясь – и не в первый раз, – что поставил пальцевый замок на свой браслет. Если я не прикоснусь большим пальцем к определенной точке, его можно будет снять с моего запястья, только отрезав руку. Я принял дополнительные меры предосторожности, поскольку знал, как легко взломать обыкновенные замки.

– Что ты сюда напихал? – Боросэйж ткнул моей рукой мне в лицо.

– Моя! – сказал я и затем, опустив глаза, добавил: – Телефонная функция!

Ничего не изменилось – процессоры не узнали мой голос. На лице Боросэйжа появилось отвращение, словно я только что доказал, что браслет был украден. Я пытался увидеть, который час. Это мне не удалось – он снова привязал мою руку.

Я внушил себе, что наверняка кто-нибудь уже удивляется, куда это я запропастился. Они могут найти меня, пока браслет у меня на запястье. Кто-то придет за мной. Я должен только продержаться достаточно долго, чтобы эти ублюдки не изувечили меня, пока кто-нибудь не подоспеет.

Покрытой шрамами рукой Боросэйж взял меня за челюсть.

– Знаешь, урод, ты действительно влип. Чем раньше ты расскажешь нам все, что тебе известно, тем раньше я подумаю о том, чтобы позволить тебе сделать звонок или хотя бы сходить в туалет. – Он отпустил мою голову таким движением руки, что я хрюкнул. Опять засаднило лицо. – Где мальчик?

– Какой мальчик? – пробормотал я. Я напрягся, когда он замахнулся на меня, но это не смягчило удар. Моя голова откинулась на спинку кресла. Во рту был привкус крови, теплая струйка потекла из уголка рта.

– Похищение ребенка, – услышал я его слова сквозь звон в ушах. – Это серьезное обвинение. Я говорю о человеческом ребенке, его браслет мы нашли у тебя. Джеби Натаза, возраст три стандартных года, сын Линг и Бурнелла Натаза. Он был похищен гидранкой, нанятой, чтобы смотреть за ним. Мы почти поймали ее этой ночью, но вместо нее в наших руках оказался ты. – Он наклонился ко мне. – И знаешь, что я об этом думаю? Я думаю, что за всем этим стоит политика. – Он отступил на шаг, стягивая с себя форменную куртку. – Ты собираешься и дальше говорить мне, что ничего не понимаешь?

О Боже! Я прикрыл глаза, вспоминая взгляд женщины, несущей ребенка. Ее ребенок. Я думал, что это ее собственный ребенок. Она не была похожа на террористку – она была измучена и напугана. Выглядела она, как моя мать в ту ночь, когда ее безжалостно зарезали незнакомцы, потому что никто не мог спасти ее там…

Но эта не была моей матерью. Даже ребенок не был ее сыном. Я оказался просто доверчивым простаком, позволив ей всучить мне этот браслет. Внезапно меня удивило, для чего она делала все это, почему она не телепортировалась вместе с ребенком, оставив легионеров ни с чем?

Я не мог найти ответ на этот вопрос, равно как и на вопросы Боросэйжа. Я находился под арестом в мире, где не знал никого, где не имел никаких прав. Я был в дерьме по самые уши и не представлял себе, каким способом я собираюсь вылезти из него.

Боросэйж еще раз ударил меня, когда я не ответил на его вопросы.

– Не знаю! – Я потряс головой. – Проверьте… детектором лжи!

– Он не влияет на псионов. Только одной вещью можно вытянуть правду из гидрана. – Боросэйж протянул руку, и один из легионеров вложил что-то в нее. На этот раз – раскаленный металлический прут. Боросэйж раскрыл его.

У меня перехватило дыхание. Мне не нужна была демонстрация того, что может делать эта штука. Шрамы на спине постоянно напоминали мне о ней.

– Верно. Пора начать корчиться, юный насильник мозгов, – сказал Боросэйж. – Ты в курсе, что я с помощью этой штуки могу с тобой сделать. Правление Тау надерет мне задницу за это похищение. Они заставили меня каждый час докладывать о происходящем. Они хотели, чтобы еще вчера ребенок был возвращен, ты понимаешь, о чем я? Они доверили это дело мне. Сказали: «Делай все, что нужно». Что я и собираюсь делать…

Щуп поцеловал мою ладонь. Я выругался, дергаясь, не в силах вырваться, когда его жало прожигало себе дорогу в моей плоти.

Боросэйж махнул рукой. Фахд подошел, расстегнул мою дорогую куртку и рубашку. Я услышал треск рвущейся ткани.

– Ты понял меня?

Я кивнул, чувствуя, как мышцы груди и живота напряглись в ожидании. Во мне росло желание пнуть его по яйцам. Если бы я не знал, что он со мной сделает за это, я бы поддался этому желанию.

– Я собираюсь услышать от тебя все, что ты знаешь, парень, – сказал Боросэйж. – Или твои стоны. – Его глаза просили меня простить его.

Я выругался про себя, недоумевая, какое из девяти миллиардов имен Бога сказать ему. Хуже того, как я вообще смогу выговаривать хоть кому-либо понятные слова своим языком.

Чей-то браслет загудел слишком громко в агонизирующей тишине. Я взглянул на свой, сердце мое было готово выпрыгнуть из горла: функция звонка была выведена из строя.

Боросэйж накрыл рукой свой браслет и поднес к лицу:

– Что?

Где-то в мире за пределами этой комнаты голос произнес:

– Беспокоятся о заключенном, сэр.

– Проклятье! – воскликнул Боросэйж. – Скажи им, что он не здесь. Я велел, чтобы никто не беспокоил нас во время допроса.

– Администратор…

Боросэйж прервал связь на полуслове. Он выругался, когда браслет снова загудел.

– Здесь шеф безопасности Дракона, администратор, – заявил голос, не дожидаясь, когда Боросэйж снова отключит связь.

– Что? – На лице Боросэйжа медленно проступило недоверие. – Какого черта ты сразу не сказал об этом? Веди его сюда. – Он оглянулся на меня и закрыл щуп. – Ты слышал это, уродец? Возможно, до тебя уже дошло, что ты попал в беду. Но вот сейчас вся компания твоей матери станет тебе поперек горла, понял, безродный насильник мозгов?

Я смотрел на единственную дверь комнаты, сжимая и разжимая кулаки.

Защитное поле двери выключилось. За ним ожидали Санд, Киссиндра Перримид со своим дядей и Протс. Я взглянул на Боросэйжа, мне хотелось рассмеяться, но я побоялся сделать это.

Боросэйж отсалютовал, слегка нахмурившись, когда увидел, что Санд не один.

– Сэр, – сказал он, – это один из похитителей ребенка. Мы только что приступили к его допросу. – Он ткнул меня горячим концом щупа. Я съежился.

Кто-то из стоящих в дверном проеме за Сандом ахнул. Санд посмотрел на Боросэйжа, на щуп в его руке, на меня. Неверие на его лице было почти таким же, как на лице Киссиндры или ее дяди.

Санд первым пересек комнату. Остальные остались на своих местах, будто впали в столбняк. Санд остановился напротив Боросэйжа и протянул руку с твердой уверенностью человека, привыкшего к подчинению окружающих. Боросэйж был удивлен, но все-таки вручил щуп Санду. Все напряженно уставились на шефа безопасности, когда он взял его.

Санд дезактивировал прут и бросил его на пол.

– Освободите его. – Он указал на меня. Его рука дернулась в нетерпении, когда никто не двинулся с места.

Фахд медленно направился ко мне, а Боросэйж смотрел на это налитыми кровью глазами. Я обмяк, как только меня освободили от пут, и вытер кровь с подбородка.

– С тобой все в порядке? – спросил, нахмурившись, Санд.

– Н'верное, да, – ответил я. Все нахмурились, услышав, как я говорю. Я почувствовал пластырь на горле, нащупал под подбородком и отлепил. – Нарк'тик.

– Стандартная процедура с заключенными гидранами, – сказал Боросэйж, уставившись сначала на меня, потом на Санда. – Без наркотика, блокирующего их пси-способность, мы не могли бы держать их под арестом.

Санд помрачнел.

– Дайте ему противоядие. – Это все, что он сказал.

– Минуточку, – сказал Боросэйж, стараясь взять себя в руки. – Это мой арестованный…

– И ты так обращаешься со своими заключенными? – просопел Санд. – Накачиваешь их наркотиками и выколачиваешь из них признание? – Он выстрелил взглядом в дядю Киссиндры и Протса, в то время как некая часть меня размышляла, как часто он сам совершал то же самое или что-нибудь до боли на это похожее.

Боросэйж побагровел.

– Нет, сэр, – сказал он сердито. – Только с этими уродами.

Возмущение и непонимание отразились на его лице, когда он осознал, что Санд оказался здесь не по тому делу, которым занимался он. Он никак не мог понять, какого черта хочет от него Санд.

– Этот полукровка замешан в похищении человеческого ребенка радикалами гидранов… – Еле сдерживаемая ярость клокотала в его голосе. – Мы схватили его буквально на месте преступления! Правление приказало мне сделать все необходимое, чтобы доставить ребенка обратно. Я только следовал приказам.

Санд снова взглянул на меня. За ним я видел Киссиндру и других, изумленных, как девственницы у дверей борделя.

– Вы арестовали не того человека, Боросэйж, – сказал Санд голосом, столь же лишенным каких-либо эмоций, как его ужасные глаза. – И вы чуть не отправили его в больницу ни за что.

– Нет, сэр! – Боросэйж разбухал, словно выпил яд. – Когда мы поймали его, он держал потерянный идентификатор ребенка. Он был во Фриктауне. Он носит ворованную ленту данных, потому что, как вы знаете, сэр, полукровки не имеют полного гражданского статуса Тау.

Санд взглянул на меня в неожиданном удивлении, его глаза отыскали мой браслет. Он изучал меня еще минуту, делая – только Богу известно какие – анализы моих реакций своими кибернетическими глазами.

– Около трех часов назад ваш заключенный и я присутствовали на официальном приеме, где были и эти люди, стоящие у двери. – Он махнул рукой в их сторону. – Этот прием проходил в Гнезде. Он был устроен правительством для ксеноархеологической экспедиции облачных рифов. Ваш пленник является членом этой экспедиции. Он находится на этой планете менее дня. Я уверен, что у него найдутся объяснения. – Он снова взглянул на меня, потом на угрюмую группу легионеров. – Дайте ему противоядие.

Боросэйж с трудом кивнул. Подошел Фахд и прилепил мне на шею другой пластырь.

Когда ко мне вернулась способность говорить, я сказал медленно и осторожно:

– Я решил прогуляться. Хотел посмотреть город гидранов… – Я опустил глаза, чтобы не видеть выражения их лиц. – На меня натолкнулась женщина с ребенком. Сказала, что кто-то преследует их. Она выглядела напуганной. – Я вновь задал себе вопрос, почему она не телепортировалась в безопасное место. – Я не знал, что это не ее ребенок. Не знал, что преследовали служащие безопасности корпорации, пока не стало слишком поздно.

Я пожал плечами. Лицо мое совершенно ничего не выражало – я научился контролировать его в комнатах для допросов еще в Старом городе.

– Вас не удивил идентификационный браслет ребенка? – спросил Санд с таким же, как у меня, бесстрастным лицом.

– Я не успел рассмотреть его, – сказал я. Это было правдой. Мне некогда было удивляться ленте данных, врученной мне. И почему этот браслет был вручен мне? Только потому, что я был незнакомцем? Или потому, что она знала, кто я? Я вспомнил ее пальцы, касавшиеся моего лица, взгляд ее глаз… Безысходная боль – и это больше похоже на потерю, нежели на предательство.

– Ты всегда приходишь на помощь к незнакомцам, в… – Санд не договорил, глядя на мои глаза, но не в них, долгую минуту. – Когда ты ничего не знаешь о происходящем?

– Да, – ответил я, глядя прямо на него. – Если мне кажется, что они нуждаются в помощи.

– Я никогда не думал, что Старый город учит так жить. – Он приподнял брови.

– Старый город – нет, – сказал я, не отрывая от него глаз.

Санд пожал плечами, что бы это движение ни значило.

– Ситуация, сложившаяся этой ночью, оказалась не тем, о чем ты подумал, – сказал он.

Я подождал немного, но никто ничего не произнес. Я медленно застегнул рубашку, накинул на плечи куртку – руки неуклюже выполняли эту нехитрую работу. Я встретил напряженный взгляд Киссиндры Перримид и посмотрел в сторону, еще раз вытер полузасохшую кровь с подбородка. Когда я поднялся на ноги, каждый мускул тела напрягся в ожидании удара, который опрокинет меня обратно на сиденье.

Удара не последовало.

– Теперь я свободен и могу идти? – обратился я к Санду, игнорируя Боросэйжа, и сделал шаг к двери.

– Его патрон здесь? – спросил Боросэйж, глядя прямо на меня, но так, будто меня не было в комнате. – Заключенный смешанной крови, и я не могу освободить его, пока мне не представят документы, подтверждающие его занятия, и не получу заверений его патрона-человека, что он больше не даст ему попасть в беду.

Я выругался про себя, заметив, что головорезы Боросэйжа оставались наготове.

– Он гражданин Федеральной Торговой Зоны Куарро, – сказал дядя Киссиндры, пожалуй, слишком колко. – Он не должен подчиняться правилам, принятым для постоянно проживающих здесь гидранов.

– Я представляю Службу безопасности Тау в этом секторе. – Голос Боросэйжа отвердел, будто тон Перримида оттолкнул его слишком далеко. – Я отвечаю за соблюдение закона здесь, и пока правление Тау не распорядилось иначе, любой, чья нога ступит на эту территорию, будет подчиняться моей интерпретации правил. Все индивиды с наследием гидранов, – он брызгался словами, как желчью, – должны иметь патрона-человека, который примет ответственность за них. В противном случае им не будет дан доступ на территории под юрисдикцией Тау.

– Я его патрон, – сказала Киссиндра, подавшись вперед. Ее губы превратились в одну линию. – И могу удостоверить любые факты, какие пожелаете.

– Включить запись, – проворчал Боросэйж какому-то устройству на себе или где-нибудь в комнате. На его губах появилась гадкая улыбка. – С какой целью вы собираетесь использовать эту особь смешанных кровей, мез Перримид? С профессиональной или же развлекательной?..

Киссиндра стала алой от крови, бросившейся ей в лицо. Дженас Перримид пробормотал проклятие и сделал шаг вперед.

Санд поймал руку Перримида тяжелым захватом, пока тот не успокоил свой темперамент. Выражение лица Санда не изменилось, но я увидел, как Боросэйж покрылся пятнами ярости, и сообразил, что они, должно быть, разговаривают – скорее спорят – используя не голос, а свое электронное оснащение. Человек должен вскрыть и обмотать свое тело и мозг биопроводами, чтобы получить хотя бы слабую копию пси-способности, с которой рождается гидран. Даже Боросэйж нуждался в подобном, чтобы выполнять свою работу. Я изучал его полуметаллический череп, пытаясь определить, насколько он был кибернетизирован.

В конце концов Санд снова посмотрел на меня.

– Ты свободен и можешь идти. – Его голос был монотонным. – Произошло недоразумение. Дракон приносит искренние извинения за неудобство и затруднения, которые затронули тебя в этом случае. Я уверен, что после того, как твое вмешательство в дела Службы безопасности корпорации помогло преступнице скрыться, у тебя нет жалоб на то, как с тобой тут обращались. – Он уставился на меня немигающими глазами на каменном лице. Потом снова посмотрел на Боросэйжа.

– Мы сожалеем, – сказал тот. Взгляд его заледенел, руки сжались в кулаки, и мне стало интересно, о чем именно он сожалеет.

Я промолчал. Я был достаточно опытен для того, чтобы держать рот на замке. На лицах Киссиндры и ее дяди отразилось беспокойство, когда они смотрели на меня. Я наконец кивнул, проглотив гнев, как вкус крови.

Я прошел через комнату, еще нетвердо держась на ногах, пока не остановился в дверном проеме так, что Санд заслонил меня от Боросэйжа и его людей. Дядя Киссиндры предложил мне руку. Я покачал головой и, повернувшись спиной к стулу, веревкам, щупу и к тем, кто испробовал их на мне, покинул комнату.

Мы снова были на улице – на чистой, тихой, хорошо освещенной улице. Я оглянулся: вход на станцию, темный рот, приоткрывшийся в бесконечном изумлении, ничем не отличался от входов в полдюжины других домов на этой улице. Поэтому он казался более пугающим, чем если бы над ним было написано: тюрьма.

– Ублюдки, – сказал я, и у меня перехватило горло.

Киссиндра прикоснулась к моей руке, я дернулся от неожиданности – она убрала руку.

Я протянул руку к ней, потому что я не хотел, чтобы она поняла меня так, будто мне неприятно ее прикосновение. Внезапно меня охватило желание ощутить себя в кольце ее рук, ее губы на моих разбитых губах, не заботясь о том, что мне будет больно, не волнуясь о том, что подумают другие. Только желая, чтобы она была рядом, желая ее…

Я сделал глубокий вдох, внутренне собираясь, и снова вытер рот тыльной стороной ладони. Наконец я осознал, что Эзра не пришел с ними и что этому я рад почти так же, как своему освобождению. То, что я понял, протрезвило меня, но от этого меньшей правдой не стало.

– Ничего удивительного, что ФТУ расследует, как обстоят дела у Тау с ущемлением прав, – пробормотал я, тяжело взглянув на дядю Киссиндры.

Тот отвел взгляд, гримасничая, но Санд отозвался:

– Нет ничего противозаконного в том, что случитесь здесь с тобой.

Я уставился на него:

– Что вы имеете в виду?

– По Правилам Внутренней Безопасности, любой подозреваемый в поведении, которое угрожает состоянию корпорации, может быть задержан без предъявления обвинения на срок до двух лет.

Я уже открыл рот, чтобы спросить, не шутит ли он, но не стал. Не требовалось обладать телепатией, чтобы понять, что подобными вещами он никогда не шутит.

– Это является частью практически любого устава корпораций, – сказал Перримид, словно он должен был объяснить или оправдать это, – с времен колонизации, в мирах с… туземным населением.

– От этого такой закон не становится лучше, – сказал я и взглянул на Киссиндру.

Она пыталась встретиться со мной взглядом и в результате, как и ее дядя, отвела глаза в сторону. Она не сказала ничего. Никто ничего не сказал.

– Пойду обратно в отель, – сказал я, а они стояли вокруг меня, не сводя с меня глаз, будто я держал их мертвой хваткой. – Ты идешь? – спросил я наконец Киссиндру.

– Я… Дядя Дженас пригласил меня на эту ночь в свою семью. – Она посмотрела на него, потом на меня. – Почему ты не хочешь пойти с нами?

– Действительно, почему? Это было бы очень хорошо, – сказал Перримид. С той поры, как мы вышли со станции, он в первый раз посмотрел мне прямо в глаза, наверное подумав наконец о том, чтобы сохранить лицо.

– Не думаю, – покачал я головой. Я не склонен был провести остаток ночи, обсуждая отношения между расами. Интересно, каков штраф за то, что твой гость попадает в беду… за то, что ты не сможешь обращаться с ним, как с человеком? – В любом случае, спасибо, – пробормотал я, понимая, что то, что вылетело из моего распухшего рта, сказало более того, что хотел я сказать.

– Мне в самом деле кажется, что нам надо обсудить… сложившуюся ситуацию, обстоятельства… – Перримид не договорил, указывая на модуль, который стал медленно снижаться, следуя его неслышной команде. Знак Тау красовался на его глянцевом изогнутом боку.

Я покачал головой.

– Нечего сказать. – Я не знал, кого имел в виду: их или себя. Слова получались онемевшими, такими, каким было все мое тело, за исключением полости рта. Я потрогал раненую щеку прикушенным языком, причиняя себе боль.

– Я провожу тебя до отеля, – сказал Протс, оживая впервые с тех пор, как я увидел его на пороге комнаты допросов. Он положил руку мне на плечо, словно ожидая, что я сейчас исчезну вновь.

Я сбросил его руку слишком грубо. Санд поглядел на меня:

– Возможно, мне не обязательно говорить это, но здесь сегодня мы новых друзей не нашли. – Кивком он показал на станцию безопасности корпорации за нами. Я удивился, что меня включили в это мы. – Я сожалею. Но на твоем месте я был бы… более консервативным в действиях. Пока ты в Ривертоне…

Я нахмурился.

– Тогда позволь мне вызвать для тебя такси. – Протс был настойчив.

– Я не нуждаюсь в вашей помощи, – ответил я и ввел вызов в свою ленту данных, вынуждая этим всех их признать, что она у меня есть, как есть и право пользоваться ею.

– Комендантский час уже действует, – сказал Протс. – Я должен быть уверен, что ты направишься прямо в отель…

– Да пошел ты… – пробормотал я, и он застыл.

– Завтра мы выходим к рифам. – Киссиндра встала между нами, и мне пришлось перевести взгляд на нее. Я не был уверен, было ли это обещанием, или же просто напоминанием, потому что она подозревала, что я забыл о нашем маршруте.

Я вглядывался в ночное небо, стараясь отыскать там огни вызванного мной такси. Все они стояли в ожидании вокруг меня, пока машина не приземлилась. Я забрался в нее, не способный препятствовать тому, что Протс дал инструкции такси перед тем, как дверь закрылась. Я плюхнулся на сиденье и забросил внутрь ноги, когда модуль уже поднимался в воздух, из последних сил выпихнув из него своего гида, и наконец все осталось за моей спиной.

Проносясь над тихим городом, я глядел вниз и думал о добронравных гражданах Ривертона, лежащих – все до единого! – в постелях и спящих, как им предписано, или притворяющихся спящими. Я думал о Старом городе, где провел большую часть своей жизни… О том, как он действительно оживает только с приходом ночи. Как я жил для ночи, жил за ее счет, выжил благодаря ей. Ночь – это время, когда туристы и другие богатые люди сверху, из Куарро, спускались в трущобы, желая там найти то, чего они никогда не смогут получить в местах, похожих на Тау Ривертон. Старый город существовал благодаря тому, что Куарро был Федеральной Торговой Зоной, нейтральной территорией. Никакой отдельный синдикат не устанавливает правил ни в мелочах, ни в целом. И всегда найдется Старый город где-нибудь в чреве такого места, как Куарро.

А здесь не было и следов Старого города. Ни метра пространства, где можно было бы уклониться от верности корпорации. Все безопасно и стерильно: чистота, вежливость, сила и процветание. Под контролем. На этих улицах, раскинувшихся подо мной, не было преступлений, за которыми не последовало бы наказания, не было запрещенных наркотиков, не было пьяниц, проституток, беглецов, сирот, изнасилованных в переулках, и никто толпой не брал оружие наперевес против напасти, имя которой забыло большинство из людей. Тут не было уродов – не было изгоев.

Такси попросило меня убрать ноги с сиденья. Я исполнил его просьбу. Воспоминания о Старом городе терзали меня, как гноящаяся рана. Корпорации хотели, чтобы каждый поверил, будто жизнь здесь лучше, чем в таком месте, как Куарро. И люди верили. Но гниль никуда не делась, она просто была лучше спрятана. Я потер окровавленное лицо рукой, покрытой волдырями, не отрывая взгляда от яркой темноты ночи.

Модуль позволил мне выйти у входа в отель и напомнил, чтобы я ничего не забыл.

– Нечего, – ответил я и вошел в отель через сводчатый вестибюль, полный деревьев и кустарников в цвету, которые выглядели куда более здоровыми, чем я.

Лифт унес меня наверх, в башню, и я прошел последние несколько метров до своей двери, не глядя на сверхзаботливого представителя человечества с окаменевшим лицом.

Дверь прочла мой личный код на браслете и разрешила мне войти. Она закрылась за мной, запечатав меня, так что наконец я был в безопасности в комнате, которая выглядела в точности так же, как любая другая комната в этом отеле. Я подумал, вернулись ли остальные члены команды сюда после приема. На самом деле это было неважно, потому что я едва знал их всех, кроме Эзры, а Эзру я недолюбливал.

Я рухнул на кровать, попросил у обслуживающей системы лед и аптечку. Струящиеся узоры текли по дальней стене: гипнотические формы в липкой черноте – вид искусства, который может заставить тебя подняться утром с желанием вскрыть себе вены, не зная почему.

Я включил трехмерное изображение и запросил «Новости независимых». Здесь их не принимали. Зато показали запись последних новостей Тау. Я слушал вполуха, глядя на вереницу нарушителей, пойманных на ввозе порнографии, на разбрасывании мусора, на том, что они вышли из общественного туалета, не вымыв рук. Я ожидал услышать что-нибудь о похищении ребенка. Но об этом не было ни слова. Промелькнул короткий, пустой репортаж о прибытии исследовательской экспедиции с моментами вечера в Гнезде. Заканчивался репортаж видом рифов и снимком облачных китов.

Я дотянулся до шлема и запросил все, что заложено в системе о рифах и облачных китах. Маска сама опустилась на лицо, и комната исчезла. Я выключил звук, так как уже знал все, чем меня собирались пичкать от лица Тау. Хотя бы несколько минут я мог быть там, где мне хотелось быть, ощущая прикосновение ветра, просматривая вид за видом, и каждый из них уносил меня все глубже в тайну, которую мои чувства называли красотой…

В конце концов поток образов – наслоения рифов, простершиеся на зеленой планете как подношение Богу, облачные киты, гонимые ветром, как залитый солнцем туман по лазурному небу, застыл в моем восприятии. Я лежал неподвижно, пока последний призрачный образ не выгорел сам собой в моих нервных окончаниях.

Я наслаждался этими изображениями, но события прошедшего дня оставались со мной.

Я настойчиво заставлял себя вспомнить, почему нахожусь здесь. Киссиндра Перримид хотела видеть меня в составе своей команды, потому что я мог интерпретировать лучше, чем кто-либо другой. Я не для того прибыл на Убежище, чтобы быть арестованным во Фриктауне, чтобы унизить себя или ее, чтобы заставить Тау сожалеть о том, что правление пригласило нас выполнить задание, которое не принесет корпорации прибыли.

Я просмотрел другие программы, стараясь отыскать то, что помогло бы отвлечься от тяжелых мыслей, то, что не дало бы кулаку ярости раздробить стены моей груди – ярости, которую я не мог забыть, не мог разделить, не мог заставить уйти. То, что ослабило бы мое напряжение, чтобы я мог уснуть, чтобы я смог завтра смотреть на человеческие лица, смотреть в глаза с круглыми, совершенно нормальными зрачками – и не послать их всех к черту.

Но в программах не было ничего, кроме общественной службы, документальных фильмов и случайной подборки разлагающих мозг мыльных опер, в которые не так давно я мог погрузиться на часы и быть вполне счастливым. Однако здесь и они начинались с красного знака цензуры, а это значило, что из них вырезан добрый кусок.

Я стащил шлем с головы и бросил его на пол. Он втянулся в щель у изголовья, убранный невидимой рукой. Что-то щелкнуло в консоли, как будто делая некую заметку о моих привычках. Я приказал стенному экрану очиститься и вызвал музыкальную программу. Она была такой же затасканной. Я снова лег на кровать, которая была достаточно теплой и удобной, посасывая лед и глядя на белый, абсолютно ровный потолок.

Я долго лежал на кровати неподвижно. Комната решила, что я заснул, и выключила свет. Я едва заметил это, заблудившись в темных улочках памяти, сталкиваясь снова и снова с образом измученного лица женщины, с ее голосом, умоляющим меня помочь ей. Они хотят забрать моего ребенка… Но это не был ее ребенок. Политика, сказали они. Радикалы, диссиденты. Она присматривала за ребенком – мальчиком, они сказали, что это был мальчик, не старше трех-четырех лет. Почему она сказала это? Почему именно это? Почему мне? Она не знала меня, не могла знать, что сделают эти слова, не могла знать, что случилось однажды – давно, далеко – с женщиной, такой как она, с ребенком, как я… Темнота, стоны, мерцающий конец света. Темнота… Падение, падение в темноту.

Глава 4

Я проснулся, распростертый на той же безупречной кровати, в той же безупречной комнате отеля, где потерял сознание прошлой ночью. Мой новый костюм выглядел так, словно я был изнасилован в нем.

Восход вливался в окно, которое ночью было стеной, и комната учтиво и бесконечно напоминала мне, что пора бы оторвать задницу от постели. Я убрал волосы с глаз и взглянул на время. «Господи!» – пробормотал я. Через пять минут экспедиция должна была отправляться на исследовательскую базу, которую Тау разбил на земле гидранов.

Я скатился с кровати и, пытаясь стоять прямо, соображал, как с похмелья. Я стянул с себя одежду, в которой был на вечере в Гнезде, ругаясь по поводу каждого обнаруженного синяка. Даже раздетому, мне не было спасения от горьких воспоминаний о прошедшей ночи. Я швырнул ком одежды в другой угол комнаты, потом напялил потертую блузу и джинсы, тяжелую куртку и ботинки, что было единственным одеянием, которым я владел и в чем нуждался до вчерашнего дня. Я ничего не мог поделать со ссадинами на лице и с грязью в волосах, повязал голову платком, надеясь, что меня никто не будет разглядывать.

Я направился к выходу, но меня все еще поташнивало, поэтому пришлось вернуться, чтобы прилепить обезвреживающий яд пластырь и вытащить пригоршню раскрошившихся крекеров из кармана брошенного пиджака. Я сунул крекеры в рот и отправился вниз на лифте.

Я вышел на оправленную в зелень площадь вслед за Мейпсом, спектроскопистом нашей команды. Остальные уже были здесь, готовые к тому, чтобы в первый раз увидеть рифы. Я натянул перчатки и пожелал всем доброго утра – запыхавшись, не очень отчетливо. Двое из команды дважды взглянули на меня, на отпечаток прошлой ночи на моем лице, но ни о чем не спросили.

– Доброе утро, – сказал я Киссиндре, подошедшей ко мне. Она была одета так же, как и я.

Она нерешительно остановилась около меня.

– С тобой все в порядке? – спросила она, глядя в пространство между нами, прикоснувшись к моей руке.

Я не отодвинулся.

– Конечно. Нормально, – сказал я. – Легионеры корпорации всегда имели обыкновение зверски избивать меня.

Ее дыхание замедлилось, и я осознал – слишком поздно, – что она подумала, будто я что-то имею в виду под этой фразой.

– Шучу, – пробормотал я, но она мне не поверила. – У меня все хорошо. Похитителя поймали?

Ресницы Киссиндры дрогнули:

– Нет. Кот… Эта гидранка… Вчера случилось что-то еще, кроме того, что ты рассказал Санду?

– Нет. – Меня заинтересовало, кто велел спросить меня об этом.

– Тогда почему ты ушел с приема? Из-за меня?

– Ты могла бы больше мне доверять, – сказал я и отвел взгляд, нахмурившись, так как ее глаза не отпускали меня. – Гидраны.

Она постояла некоторое время, не говоря ничего. Наконец она осторожно спросила:

– Это потому что ты наполовину гидран? Я покачал головой.

– Тогда…

– Оставь это, Киссиндра.

Она потупила взгляд с таким выражением лица, которому только я мог быть причиной.

– Это неважно, – сказал я, чувствуя себя ублюдком. – Это прошло. Я хочу забыть об этом.

Она молчала, но я видел ее сомнение, вопросы, на которые она не получила ответа.

– Каким получился твой визит к дяде? – задал я вопрос, просто чтобы переменить тему.

– Хорошо.

На минуту я почти поверил ей, потому что она сама почти верила в это. Но лицо ее вытянулось, будто тяжесть лжи оказалась слишком большой.

– Их соседи действительно не знают, что он уполномоченный по делам гидранов. – Она уставилась в небо, словно открыла что-то невероятное в его пустой глубине. – Они действительно не знают. – Ее руки сжались в кулаки в карманах пальто, растягивая тяжелую ткань. – Не знают.

Я позволил себе выдохнуть. Это прозвучало как смех, несмотря на то, что меня душила ярость.

– Кисс… – Эзра Дитрексен подошел и обнял ее. – Соскучился. – Он перегнулся и поцеловал ее в губы.

Я посмотрел в сторону, представил себе, какую заметку он для себя сделал. Я полез в карман за камфорой, вспомнил, что Эзры не было с ней на станции Службы безопасности прошлой ночью. Может быть, после того как он выставил Перримида на вечере, его попросту не пригласили?

– Что с тобой случилось? – спросил он меня. – Ты попал в драку, упаси Господь?

Я положил камфору в рот, дав возможность Эзре разглядеть мои синяки и разбитые губы. Значит, он действительно ничего не знает о том, что случилось со мной ночью, и никто из экспедиции не знает. Внезапно я почувствовал себя гораздо лучше.

– Упал, – сказал я.

Не поверив, он скорчил гримасу, а лицо Киссиндры посветлело.

– Я говорил тебе, что он пьян, – процедил он.

– Эзра, – сказала она, нахмурившись. Кажется, это единственное, что она когда-либо говорила ему, по крайней мере, в моем присутствии.

– Тебе повезло, что ты не попал в беду с Безопасностью корпорации, расхаживая в таком виде, – сказал мне Эзра. – Помимо того, что ты оскорбил наших хозяев.

Я двинулся прочь, чтобы не сделать чего-нибудь такого, о чем он будет сожалеть гораздо дольше, чем я.

Вибрация, которая была одновременно сильнее и слабее шума, наполнила воздух надо мной. Вместе с другими я поднял голову: с рассветного неба опускался флайер. Он приземлился на гладкую поверхность посадочной террасы, его металлические бока были заляпаны знаками корпорации Тау, бесконечными предупреждениями и инструкциями.

Люк открылся, и вышел Протс, одетый в термический костюм. Какие-то фигуры остались в затененном салоне машины. Интересно, есть ли среди них гидраны? Поскольку целью нашей команды было изучение облачных рифов, а они считались их священной землей, спросил ли кто-нибудь гидранов, как они относятся к тому, что мы будем слоняться по их священной территории? Скорее всего нет.

Один за другим прибывшие выходили из салона. Не уверен, был ли я разочарован или почувствовал облегчение. Тут были два инспектора ФТУ, которых я видел на вечере: женщина и мужчина – Озуна и Гивечи, и оба выглядели не так, будто они рассчитывали насладиться расследованием. Протс нервничал. Не боится ли он, что я разболтаю о событиях прошлой ночи? Он не смотрел мне в глаза.

Последним вышел человек, не похожий на остальных. Его можно было бы принять за бродягу, если бы не знаки Тау на куртке. Худой и высокий, на вид около тридцати, карие глаза и черные волосы. Длинное лицо скептика оттенка мускатного ореха напомнило мне о лицах, виденных мною во Фриктауне, хотя я был уверен, что он не гидран.

Протс принялся представлять нас друг другу. Казалось, что эта процедура является смыслом его существования. Он представил незнакомца Луса Воуно, наблюдателя облаков Тау. Я снова посмотрел на Воуно, на этот раз более заинтересованно: он занимался наблюдением и записью передвижений облачных китов… за исключением сегодняшнего дня, когда он, похоже, должен был играть роль нашего проводника.

Воуно кивал – это было его единственной реакцией – каждому из представленных ему людей. Казалось, он витает в центре чего-то, уставившись в небо. Единственный раз он открыл рот и выдавил улыбку, когда Протс представил его Киссиндре. Я видел, что он сказал ей пару слов, заметил, что зубы у него искривлены. Таких зубов мне видеть не доводилось.

Когда Протс подошел ко мне, Воуно встретил мой пристальный взгляд, и я заметил интерес в его глазах.

– Гидран? – спросил он меня.

И поскольку в этих словах не звучало никакого оскорбления, я ответил:

– Наполовину.

Его глубоко посаженные глаза обежали людей вокруг нас.

– Тогда я предполагаю, что ты не местный.

– С некоторых пор, – ответил я.

Он снова осмотрел мое лицо, все синяки и ссадины на нем. Его рука поднялась к маленькому расшитому бисером мешочку, висевшему на шнурке у него на шее.

– Не дай им надеть себе на шею что-то посерьезнее, – пробормотал он, тряхнул головой и отвернулся, когда Протс, нахмурившись, подошел к нам поближе.

Воуно пошел обратно к флайеру, остальные последовали за ним. Киссиндра заняла сиденье рядом с ним впереди, откуда был наилучший обзор. Эзра устроился рядом со мной с угрюмым и обиженным видом, хотя, как обычно, я не видел для этого ни малейшей причины.

Флайер поднял нас, оставляя позади площадь и весь город, как запоздалую мысль.

Я глубоко вздохнул. Мы покинули край мира Тау, следуя над водопадами реки и вдоль ее пути, похожего на танец змеи, в выветренный пейзаж рифов, в сердце резервации гидранов. «Отчизна», как называет ее Тау, как будто одна часть этой планеты может по большему праву принадлежать гидранам, нежели другая.

Я заставил себя не думать о Тау, прекратить проигрывать воспоминания прошлой ночи и сфокусироваться на новом дне. Я был готов пережить нечто невероятное, что-то такое, что должно было влить мою жизнь в какой-то вид перспективы.

Облачные киты, существа, ответственные за образование рифов, были частью этого мира гораздо дольше, чем люди или гидраны. Они представляли собой колонии, каждый из них был составлен из бесчисленного множества отдельных пылинок, функционирующих сообща, подобно клеткам мозга. Они поглощали энергию непосредственно из солнечных лучей, а вещество из молекул воздуха.

Они всю свою жизнь проводили в небе, конденсируя водяные пары из атмосферы, пока не окутывались туманом. Для тех, кто смотрел вверх невооруженным глазом, они были неотличимы от реальных облаков. Самих же китов ничто, сделанное в этом мире людьми или гидранами, не волновало.

Ничто в их собственном существовании не было постоянным: их формы бесконечно мутировали вместе с беспокойным движением атмосферы. Их мысли текли и менялись – уникальные, блестящие и случайные. Но, как скрытый порядок в хаосе отдельных кубиков мозаики, в их фантазиях прятались моменты гениальности.

Их мысли были уникальны еще и по другой причине – они имели физическую субстанцию. Плотные и осязаемые настолько же, насколько невещественны человеческие, сгустки мыслей облачных китов падали с неба буквально водопадом грез. Вещество их грез накапливалось и срасталось на участках, где собирались облачные киты, притянутые чем-то в строении почвы, погодными условиями, колебаниями в магнитосфере планеты. За долгое время материал раздумий – сброшенные на землю умственные бессмыслицы китов – сформировал рифы – странные ландшафты, подобные раскинувшемуся под нами. По прошествии сотен или миллионов лет пласт рифов вырос в сотни километров в длину и сотни метров в толщину, богатый скрытым знанием.

Исследователи Тау называли рифы «дикой библиотекой», как я узнал из материала, к которому имел доступ. Исследовательская команда называла их «облачное дерьмо», когда члены ее были уверены, что их никто не слышит. Нетронутое наслоение рифов, которое мы прибыли изучать – подобное другим, уже используемым Тау, – представляло собой мешанину аминокислот, только и ожидающую того, чтобы быть изъятой из матрицы и отправиться в лаборатории, изголодавшиеся по прогрессу. И все это для увеличения прибылей Дракона.

Дракон, благодаря своим вкладам, играл главную роль в исследованиях нанотехнологии – технологии, оперирующей величинами в миллиардную долю миллиметра, – но она годами не двигалась с места. Некоторыми из наиболее могущественных корпораций Федерации на эти исследования были затрачены миллиарды, но успех в лучшем случае носил промежуточный характер, а некоторые полезные инструменты и изделия, разработанные ими, имели ограниченное применение – не более, чем бессмысленные, полуфункциональные промышленные «помощники».

Белки, особенно энзимы, – продукты нанотехнологии самой природы, и рифы были пронизаны протоидным веществом так сложно и причудливо, что по большей части никто не видел чего-либо подобного. Тау отправлял свои наиболее обещающие открытия в специализированные лаборатории по всей межзвездной империи Дракона, где исследователи анализировали найденные структуры и пытались воспроизвести их. В результате Дракон нашел способ синтезировать некоторые из тех, что оказались доступными, но существующие технологии не позволяли сделать открытие, и ученые требовали больше сырой продукции из разработок Тау.

Но та же самая матрица, которая изготовила «машины» на биооснове крепче алмаза и гибрид ферментативных нанодронов, позволивших освоить производство керамосплавов, была напичкана ловушками и непредсказуемыми опасностями.

Тут попадались фрагменты, структура которых была понятна и воспринималась как нечто положительное, хорошее, и гораздо больше таких, которые были попросту недоступны пониманию. Но встречались и такие, которые могут быть описаны только как безумные. Матрица рифов хранила их в инертном, скрытом, безвредном состоянии. Но сложные белки быстро распадались, когда их отделяли от стабилизирующей матрицы, да и внутри самих рифов были «мягкие пятна», где матрица начинала гнить. Разлагающаяся матрица могла вызвать что угодно – от дурного запаха до килотонного взрыва. Тысяча различных биологически случайных опасностей поджидала неосторожных рабочих.

Набор сведений, в котором мариновался мой мозг, отодвинулся на задворки памяти, внезапно оставив мои мысли пустыми.

Я не стал их ничем заполнять. Мой мозг погрузился в тишину, где никто, кроме меня, не существовал, где для меня не существовало ничего, кроме рифа вдоль реки под нами, слоя на слое монолитного пейзажа грез. В глубине моего мозга что-то шевельнулось, и я понял, почему гидраны называют эти места священной землей… Я знал это. Я знал это…

Что-то встряхнуло меня, и внезапно все исчезло.

Я выпрямился на сиденье в гудящей утробе флайера.

Дитрексен снова ткнул меня локтем.

– Ответь ей, ради Бога, – сказал он. – Или ты говорил во сне?

Я, нахмурившись, отодвинулся от него.

– Да, – пробормотала Киссиндра, не глядя на нас. – Это верно, что они похожи на… как ты его описывал?

Я понял, что она обращается ко мне. Только я ничего не говорил. Видимо, что-то, о чем я думал, выскользнуло из моей головы. Только на мгновение, затерявшись в страхе, мой мозг выключил защиту и выпустил один случайный образ. Я выругался про себя: я даже не осознал, что это произошло. И так всегда. Чем тщательнее я пытался контролировать свою телепатию, тем меньше это у меня получалось; Но как только я верил в нее, она уходила.

– Я забыл, – пробормотал я.

Воуно взглянул на нас через плечо и сразу отвернулся. Я рискнул посмотреть на остальных пассажиров: на Протса, на людей из ФТУ. Никто из них не смотрел на меня. В конце концов образ далеко не убежал. Я ссутулился и закрыл глаза, отрезав этим от себя все окружающее. Их любопытство, надменность, возмущение или сожаление не могли задеть меня, пока я не позволил им проникнуть в себя.

Я услышал, что Киссиндра передвинулась на своем сиденье. Она обратилась к Протсу, интересуясь, как получить доступ к данным Тау о рифах, где найти эту информацию и почему ее так мало. То, что лепетал он в ответ, звучало официально и виновато.

– Если ты действительно хочешь узнать побольше о рифах, тебе стоит поговорить с гидранами, – сказал Воуно.

Я открыл один глаз.

Протс выдавил из себя что-то похожее на смешок:

– Никаких возражений. Это бесспорно в любом случае.

Киссиндра повернулась к Воуно:

– А тут поблизости есть кто-нибудь, знакомый тебе, с кем мы могли бы поговорить?

– Тут есть ойазин. Она знает о рифах больше, чем… – начал было.

– Погодите минутку, – прошипел Протс. – Ты говоришь об этой старой ведьме, об этой шаманке или как там она себя называет. Мы подозреваем, что она помогает ДНО. Ты ведь в самом деле не предлагаешь членам исследовательской команды отправиться в Отчизну и найти ее? – Он взглянул на федералов, сидевших в глубине салона, как будто не хотел, чтобы этот разговор продолжался.

– Пока что никто не доказал выдвинутые против нее обвинения, – сказал Вуоно.

– В лучшем случае она не более чем артистка. Она расскажет тебе что угодно, все, что ты захочешь услышать. – Протс свирепо уставился Воуно в затылок. – И поскольку она может читать мысли, она знает, что ты хочешь услышать. – Он перевел взгляд на Киссиндру, подняв палец. – И потом она пожелает, чтобы ей за это заплатили. Ради Бога, – проворчал он, понижая голос и снова посмотрев на Воуно, – как ты вообще можешь говорить о ней с бесстрастным лицом? И почему ты предлагаешь посторонним путаться с гидранами в нынешней ситуации?

Воуно смотрел в небо и молчал.

Я закрыл глаза.

Беседа жужжала вокруг меня, и я наконец заснул.

Не знаю, как долго я спал, но меня разбудили, когда мы достигли обзорной площадки. Флайер высадил нас на отмель в излучине реки перед рифом. Все, в чем мы нуждались, чтобы собирать предварительные данные, уже было доставлено и уложено в куполообразных палатках со всей точностью Тау Ривертона, безболезненной как анестезия.

Рабочие на площадке еще разбивали лагерь. Все они были одеты в одинаковые тяжелые темно-бордовые рабочие комбинезоны. Они смотрели, как мы вошли в лагерь, и на их лицах не отразилось ничего, кроме тупого возмущения. Я удивился: что может их так возмущать?

Нас ожидали еще и высокопоставленные служащие Тау. Казалось, они ни у кого, кроме меня, не вызвали беспокойства, пока из их группы не выступил дядя Киссиндры. С ним был Санд.

Перримид махнул мне рукой. Я взглянул на Киссиндру, увидел удивление на ее лице, сменившееся смущением, когда он кивнул, чтобы она оставалась на месте.

– И что сейчас? – пробормотал позади меня Эзра.

Оглядываясь, я прошел через открытую площадку к Перримиду и Санду. Чего они хотят? Но уж если они здесь появились лично, то за этим стоит что-то, чего я и знать не хочу.

– Что такое? – спросил я Перримида, из последних сил стараясь, чтобы слова прозвучали вежливо.

– Это по поводу прошлой ночи. Насчет похищения ребенка, – сказал он с видом человека, к виску которого приставлен пистолет.

Мое дыхание оборвалось. Вот дьявол! Я встретил его взгляд и увидел в нем полное недоумение, когда Перримид прочитал то, что отразилось в моем.

– Давай скорее покончим с этим, – пробормотал я, чувствуя, как на мне сошелся перекрестный огонь дюжины глаз.

– Я думал, что ты не можешь делать этого, – сказал он.

– Чего? – спросил я, и, должно быть, мой вид был таким же смущенным, как и его.

– Читать мысли. Я думал, ты неспособен делать это. Я почувствовал, как кровь прилила к моему лицу.

– Да. И что из этого?

– Тогда как ты узнал, почему мы здесь?

– Потому что любой чувствует, когда от него хотят избавиться.

Выражение его лица стало еще более странным.

– Ну, это не важно, – сказал он наконец, и у него внезапно словно гора с плеч свалилась. – Нам нужна твоя помощь в отношениях с похитителем, с которым ты столкнулся прошлой ночью.

– О Боже… – Я отвернулся, не зная, от облегчения или от гнева гудят мои мозги, потом снова посмотрел на него: – Почему? Почему я?

– В Совете гидранов есть некая… несогласованность в действиях, – ответил Санд. – Мы думаем, что, возможно, они поговорят с тобой как… – он посмотрел мне прямо в глаза, – с аутсайдером.

– С уродом, – уточнил я.

– Все они знают, что ты был готов помочь гидранке, по твоему мнению, попавшей в беду, – сказал Перримид. Он явно чувствовал себя неловко.

– Она сделала из меня чучело. Она использовала меня. Она думает, что я идиот. – Она знает, кто я такой. Я покачал головой. – Я не могу пойти на это. Гидраны не станут мне доверять.

– Выбор у меня здесь небольшой, – сказал Перримид. – Боюсь, что и у тебя тоже.

Подошла Киссиндра и встала рядом со мной.

– У вас проблемы? – спросила она, вперив взгляд в лицо Перримида, на котором появилось выражение досады. Она скрестила руки на груди. Руководитель экспедиции, она отстаивала свои интересы и уже не являла собой послушную племянницу.

– Никаких проблем, – сказал я, глядя в глаза Перримиду. – У меня есть работа. – Я отвернулся.

– Боросэйж издал приказ о твоей высылке, – сказал Санд за моей спиной. – Если ты не согласишься сотрудничать, правление Тау аннулирует разрешение на твою работу. Ты будешь выкинут из проекта и с планеты менее чем за день.

Я медленно повернулся и посмотрел на них: Санд, с его нечеловеческими глазами, и Перримид, подвешенный, как марионетка, на невидимых ниточках за его спиной.

– Ты ничтожный ублюдок, – прошипела Киссиндра так тихо, что я едва услышал ее. Я подумал, кого из них она имела в виду, и понадеялся, что это относилось к Санду. – Что это значит, дядя Дженас? – спросила она.

– Это насчет похищения ребенка. – Я кивком головы указал на Санда. – Они хотят, чтобы я стал орудием в их руках.

Киссиндра вздрогнула, единственная из них среагировав на этот ответ.

– Посредником, – сказал Перримид. – Связующим звеном с гидранами, Киссиндра. Община гидранов не хочет сотрудничать с нами, чтобы помочь найти похищенного ребенка. В связи с обстоятельствами кажется логичным, чтобы Кот помог нам. Он единственный, у кого есть шанс добиться от гидранов заверения о сотрудничестве. – Он повернулся ко мне. – Нам действительно нужна твоя помощь, сынок.

– Верно, – сказал я.

– Проклятье! Это глупость… – Киссиндра уперла кулаки в бока, переводя взгляд с Перримида на Санда. – Вы доставили нас сюда для того, чтобы мы на вас работали. Я думала, что это важно для реабилитации Тау. Тысяча чертей, может, мы уже не нужны вам, если вы нам так мешаете?

– Киссиндра, – сказал Перримид, взглянув на Санда, как будто не был уверен в последующих своих словах. – Украденный ребенок – твой кузен.

– Что? – спросила она. – Кто?

– Мой племянник Джеби. Сын сестры моей жены.

– Джеби? Ребенок, который был… – Она замолчала.

– Он похищен гидранкой, его терапевтом. Я разработал программу для ее подготовки, и она заняла это место.

Осознание наполнило глаза Киссиндры.

– Боже мой, – пробормотала она. – Что же ты не сказал мне это прошлой ночью?

Перримид снова посмотрел на Санда.

– До утра я сам не знал этого. – Его голос был ровным, но в нем звучала обида. – Ситуация в целом такова, что правление Тау вынуждено быть осторожным по ряду причин. – Он снова оглянулся, но на этот раз не на кого-нибудь из нас. Я проследил за его взглядом: двое из ФТУ стояли за границей слышимости, слушая лекцию Эзры о снаряжении. – Но особенно потому, что они верят, будто мальчик захвачен группой радикалов. Его безопасность зависит от того, чтобы все это оставалось в тайне. Если об этом узнают все, могут быть инциденты, которые поставят под угрозу безопасность Джеби и причинят страдания на обоих берегах реки.

– То есть вынудят инспекторов задавать вопросы, на которые тебе не хочется отвечать, – сказал я.

Он нахмурился:

– Это не главное.

– Да, конечно. Это кейретсу.

– Не суди о ситуации, которую ты не понимаешь, – раздраженно сказал Санд. Он повернулся к Киссиндре: – Я прошу извинить за это вторжение. Обещаю, что мы больше не будем мешать вам. Но сейчас вашей команде придется действовать без одного из ее членов. Будет ли это временной или окончательной ситуацией для него… – Он кивнул на меня.

Я почесал подбородок, поморщился.

– Значит, я иду и говорю с Советом гидранов, так? – Я взглянул на Перримида, потом опять на Санда. – Если они не захотят иметь дело со мной, вы оставите меня в покое?

Санд кивнул.

– Хорошо, – сказал я и посмотрел на Киссиндру: – Извини.

Она покачала головой:

– Нет. Это ты меня извини. – Она посмотрела на дядю – тот смотрел в землю.

Желал бы я знать, что она думала, оставляя нас.

У Воуно приподнялись брови, когда Перримид приказал ему доставить нас обратно в Тау Ривертон. Но он сделал это, не задавая вопросов. Может быть, он был более человеком корпорации, чем я думал, или же он просто плевал на все.

Когда мы опять были над Тау Ривертоном, Перримид дал Воуно адрес и велел ему снижаться.

– Что мы делаем? – спросил я. – Я полагал, мы собираемся встретиться с гидранами.

– Мы сделаем тут остановку, – сказал Перримид, признавая мое существование в первый раз за то время, как мы сели во флайер. – Я хочу, чтобы ты встретился с родителями пропавшего ребенка.

Я замер.

– Ты об этом ничего не говорил.

– Я хочу, чтобы ты встретился с моей свояченицей, – сказал Перримид. – Хочу, чтобы ты понял, кто она и что она сейчас чувствует.

Я ощутил, как мое лицо вспыхнуло.

– Нет.

Воуно оглянулся на нас и отвернулся.

– Если ты действительно поймешь, что она сейчас чувствует, потом тебе будет легче заставить понять это гидранов.

– Или ты хочешь, чтобы мы оставили тебя на станции Службы безопасности, чтобы тебя проводили вон с планеты? – пробормотал Санд.

Воуно снова взглянул на нас через плечо.

Я скрестил на груди руки, мои пальцы сжались на складках куртки.

– Я надеюсь, что нам не придется делать этого, – сказал Санд.

Я уставился в окно и ничего не ответил ему.

Воуно приземлился, и мы вышли. Он отсалютовал, кивнув мне и дотронувшись пальцами до лба, перед тем как закрыть люк. Я видел, как флайер поднялся и исчез в холодном утреннем небе.

Перримид направился через аккуратно распланированный парк к высокому зданию. Санд шел чуть позади меня, готовый наступать мне на пятки, если я буду отставать. Я не заметил ни одной кучки мусора или собачьего дерьма, где бы мы ни проходили.

Жилой комплекс напомнил мне об отеле и о любом другом строении, в котором я побывал с тех пор, как приехал сюда. Через некоторое время мы стояли перед дверью на верхнем этаже. Система безопасности прочитала код с браслета Перримида и выключила защиту двери.

Нас встретила маленькая, опрятная, темноволосая женщина. Ее чуть косящие карие глаза пробежали по нашим лицам, надеясь найти знак, надежду. Их не было. Ее лицо было бесцветным там, где оно не было красным и опухшим, как будто она недавно долго плакала. Но сейчас она не плакала, и на лице ее было смирение.

– Дженас, – сказала она, – никаких новостей. Это могло быть вопросом, ответом или просто фразой.

– Извини, Линг.

Казалось, женщина узнала Санда. Ее взгляд скользнул по его лицу и остановился на мне, когда Санд легонько подтолкнул меня вперед.

– Пока гидраны были нерасположены давать нам какие-либо сведения, – сказал Перримид. – Если, конечно, они у них были. Но мы привели с собой того, кто, возможно, поможет нам.

Он кивнул на меня как раз в тот момент, когда в нашем поле зрения появился мужчина. Он был высок и темноволос и носил униформу легионера корпорации. Я замер, не зная, был ли он отцом или одним из головорезов Боросэйжа. Но на его униформе были другие знаки – он отвечал за безопасность производственного комплекса. Отец. Он обнял женщину. На его лице отражалась та же печаль.

Они молча оглядели меня, пытаясь понять, что я здесь делаю, пока их взгляды не сошлись на моем лице и не впились в мои глаза. Они поняли. Мужчина покачал головой, глаза женщины округлились в неслышном удивлении.

В пространстве за ними я заметил пять или шесть человек – наблюдающих, ожидающих, – друзья или, быть может, семья. Одна из женщин подошла к нам, прикоснулась к руке Перримида, что-то сказала ему. Он смущенно кивнул, и она отошла. Она была невысокой и черноволосой, с такими же раскосыми глазами, как мать мальчика. Видимо, сестра этой женщины, жена Перримида.

– Это Кот, – сказал Перримид. – Он с ксеноархеологической экспедицией. Он последним видел похитителей прошлой ночью. – Я понял, что он имел в виду: последний из людей. – Я подумал, что должен свести вас, чтобы вы могли поделиться тем, что знаете о происшедшем.

Санд снова незаметно ткнул меня локтем. Я шагнул, чтобы не упасть. Один болезненный шаг, затем другой в дом к людям, ребенка которых я помог украсть. Я на ощупь прошел сквозь свои воспоминания о прошлой ночи в комнате для допросов Боросэйжа, пока не отыскал там их имена: Линг и Бурнелл Натаза. Их сына звали Джеби. Интересно, Перримид забыл представить их мне, потому что он действительно беспокоился за ребенка так же, как они, или же просто потому что он был невнимательной сволочью? Я решил: неважно из-за чего.

– Кот? – спросила нерешительно женщина, как обычно спрашивали люди.

Я кивнул, все еще не глядя прямо ни на нее, ни на кого-либо из них.

Они пригласили нас в большую открытую комнату, распахнутую к небу и парку. Остальные их посетители не последовали за нами. Все в комнате было дорогим, безупречным и превосходно сгармонированным. Я уселся на модельный стул, расположенный спиной парку: при виде такого обширного открытого пространства у меня кружилась голова.

Родители уселись напротив меня под голоэкраном, настроенным на бесконечную передачу последних новостей Тау. Меня заинтересовало, действительно ли они верят, что им что-то скажут с экрана. Мужчина приказал экрану выключиться, и стена внезапно стала чистой, пустой белой доской. Санд и Перримид все еще стояли, выйдя из поля моего зрения, но не из мыслей. Я обхватил себя руками и ждал.

– Ты видел Джеби и… и Мийю прошлой ночью? – спросил отец.

Я заставил себя посмотреть ему в глаза и кивнул.

– Где? – спросил он.

– Во Фрик… в городе гидранов, – сказал я, не зная, почему то, что я просто произнес это, заставило мое лицо загореться.

– У тебя там родственники? – спросила мать, словно она думала, что именно поэтому я могу помочь им, или же, может быть, это было единственной причиной, которую она сочла бы достаточной, чтобы кого-то потянуло во Фриктаун.

– Нет, – сказал я, отводя взгляд в сторону.

– Да, – сказал Перримид. – В чувстве… – Он прервался на полуслове, когда я, нахмурившись, поднял на него глаза.

Я снова опустил взгляд, понимая, что сейчас каждому здесь уже ясно, что во мне течет кровь гидранов.

– Ты попытался остановить ее? – спросил отец. – Ты видел нашего сына? С ним было все в порядке?

Оглядываясь на воспоминания, я осознал, что мальчик в ее руках мог быть мертвым. Но почему-то я не думал так.

– Было темно. Я видел их меньше минуты. Все произошло так быстро. – Мои пальцы сцепились между коленями.

– Он помог им скрыться от легионеров корпорации, – сказал Санд.

– Господи… – Отец приподнялся со стула.

– Она сказала, что это ее ребенок! Она сказала, что они хотят отнять ее ребенка. – Я уставился на Санда.

– Так ты… ты, получается, поверил, если помог ей? – спросила мать срывающимся голосом, ее взгляд был напряжен.

Я кивнул, кусая губы.

– Служба безопасности думает так же? – спросил отец, переводя взгляд с Перримида на Санда.

– Они основательно его расспросили, – немигающие серебряные глаза Санда прошлись по шрамам и кровоподтекам, которые превратили половину моего лица в некое подобие эксцентричного космического робота. Глаза всех последовали за его взглядом. Внезапно мое лицо заныло.

– Джеби не похож на гидрана. – Бурнелл Натаза одарил меня взглядом «Не то, что ты». Я увидел это в его глазах.

– Было темно, – повторил я. – Я не мог разглядеть.

– И если бы ты не вмешался, они могли бы поймать ее? – спросила его жена. В ее голосе было больше печали, нежели гнева.

Я пожал плечами, откинувшись на стуле.

– Он чувствует себя ответственным за это, Линг. Вот почему он предложил нам свою помощь в переговорах с гидранами, – сказал Перримид, скользкий как уж. – Чтобы исправить свою ошибку.

– Думаешь, ты можешь сделать то, что не могут сделать власти Тау? – спросил меня отец. – Ты можешь читать их мысли? Узнать, что они сделали с нашим сыном?

Я взглянул на Перримида, потому что не знал ответа на этот вопрос. Он не помог мне. Так что вместо ответа я задал вопрос, терзавший меня с прошлой ночи:

– Почему вы наняли гидранку заботиться о вашем ребенке? – Зная, как в этом мире большинство людей относилось к гидранам, я не мог поверить, что они сделали это только потому, что гидраны были дешевой рабочей силой.

Отец оцепенел, едва контролируя себя. Он посмотрел на Перримида, затем на Санда, но он ничего не ответил. Мать поднялась и через комнату подошла к низенькому столику. Она подняла картинку и дала ее мне.

– Это Джеби и Мийа, – сказала она. – Эту женщину ты видел прошлой ночью?

Когда она вложила рамку мне в руки, картинка ожила, показав мне гидранку, ту самую, которую я видел прошлой ночью, присевшую с ребенком на руках.

– Это она, – наконец прошептал я, когда понял, что мое молчание длилось слишком долго. Меня бросило в жар, закружилась голова: ее лицо было лицом потерянной возлюбленной. Я заставил себя сосредоточиться на ребенке. Ему было год или два: темные кудри и круглое, свежее детское личико. Я наблюдал, как он машет рукой, видел его улыбку.

Что-то с ним было не так. Я не знал, что именно, но по моей спине словно скользнули холодные губы. Я взглянул на Линг Натазу, увидел, что она поняла выражение моих глаз. В свою очередь она отвела глаза.

Она забрала картинку.

– Наш сын страдает неврологическим заболеванием, – сказала она чуть слышно. – Врожденный дефект. Я биохимик. Произошел… несчастный случай в лаборатории, когда я была беременна. Это отразилось на Джеби.

Я удивился, какой же несчастный случай мог вызвать такой сильный дефект, что они не могли его исправить. Почему она не отказалась и родила ребенка, если знала… Но, возможно, никто не смог бы ответить на такой вопрос. Мне стало интересно, что за мысли были тогда у нее в голове и каковы они сейчас.

– Джеби лишен способности общаться с окружающим миром, – сказала она. Слова ее были печальны и наполнены болью. – Он не может слышать, не может контролировать свое тело. Его здоровый мозг заключен в этой… этой драгоценной тюрьме. Он абсолютно беспомощен.

Ее глаза смотрели вдаль – она больше не видела никого из нас. Не думает ли она сейчас, где он, не плачет ли, не напуган ли, не причиняет ли кто-нибудь ему зло… Я взглянул на картинку, и мои внутренности завязались узлом.

Она снова посмотрела на меня и не отреагировала на быстрый взгляд моих странных глаз.

– Мы наняли Мийю заботиться о нем, потому что она единственная, кто может достичь его.

Я моргнул, поняв, что она имела в виду: почему гидранка подходила для того, чтобы заботиться об их ребенке. Из за пси способности. Терапевт с даром мог проникнуть в эту раковину из плоти, пойти на контакт с мозгом, ограниченным черепной коробкой, так, как никогда не смог бы человек, даже его родители.

– Она делала для него то, чего мы не могли, – сказала Линг Натаза, словно прочитав мои мысли. Я услышал тоску и боль – ее собственную боль – в этих словах.

– У тебя есть другие дети? – спросил я.

Она внезапно резко подняла на меня глаза. Я не уверен, что значил ее взгляд.

– Нет, – сказала она. И все.

Я не стал спрашивать почему. Возможно, одного такого было достаточно.

– Мийа… Мийа посвятила себя Джеби. Она всегда была здесь для него. Она была его линией жизни. И нашей из-за него.

– Она была обучена на нашем медицинском оборудовании реабилитационной терапии, – сказал Бурнелл Натаза. – Она была способна так помочь Джеби, потому что… – Он не договорил, тревожно взглянул на Санда.

– Потому что она обладала даром, – сказала Линг Натаза, глядя на меня. Меня удивило то, что кто-то, кто не был псионом, называл эту способность так, говоря о ней правдиво.

– Получается, она не носила детектор? – спросил Санд.

– Детектор? – сказал я. – Что это?

– Он наносит удар, когда регистрирует пси-активность. – Он посмотрел на меня с обычным безжалостным безразличием. – Как оглушающие воротники, используемые Службой безопасности корпорации для контроля мелких преступников. Я предполагаю, что ты с ними знаком.

Я покраснел и отвел глаза.

– Она была полноправным терапевтом, – оскорбленно сказал Перримид. – Она первой закончила программу… совместную программу, разработанную мной с помощью медицинского центра Ривертона и Совета гидранов. Гидранов обучали как терапевтов, способных помогать таким пациентам, как мой племянник, которым не помогают традиционные методы лечения. Состояние Джеби натолкнуло меня на эту идею.

Санд чуть нахмурился, но больше ничего не сказал.

– Мийа была как член нашей семьи, – сказала Линг Натаза. – Зачем ей понадобилось делать это? – Она глядела на Перримида, умоляя его объяснить то, что было выше ее понимания. Он покачал головой.

– До нас доходили слухи… – Бурнелл Натаза оглянулся через плечо на людей, ожидающих в соседней комнате. – Каждый слышал о ритуалах, принятых у гидранов, – сказал он горько. – Что они крадут наших детей и используют их.

– О Боже! – Я вскочил со стула, поймал предостерегающий жест Санда и уселся на место. Его пристальный взгляд прижал меня к стулу. – Это неправда, – сказал я, свирепо глядя на него, на всех, хотя это даже могло так быть, насколько я знаю жизнь гидранов. Но что-то внутри говорило мне, что только люди могут так поступить или хотя бы подумать об этом.

– Как ты об этом узнал? – спросил Бурнелл Натаза. – Если ты не один из них?

Я уставился на него, на его форму.

– Кот – ксенолог, – ответил Перримид. – Он работает с Киссиндрой. Ты знаешь, сколько времени я проводил с гидранами, Бурнелл. Я уверен, что он прав.

– Боросэйж говорил, что у него есть записи о таких случаях. – сказал Натаза.

– Районный администратор Боросэйж имеет многолетний опыт общения с гидранами, но я думаю, все мы знаем, что у него тоже есть безусловные… ограничения. – Перримид выплевывал слова, словно они были горячими, уставясь на Санда. – Но утверждение Службы безопасности корпорации о вмешательстве диссидентов гидранов в похищение вашего ребенка оправданно, учитывая ситуацию с кейретсу Тау…

– Мийа хотя бы упоминала что-нибудь о инспекторах или ФТУ? – спросил я. – Были ли вы вовлечены во что-нибудь, что могло не нравиться гидранам, что-нибудь, что она могла вытащить из ваших мыслей?

– Нет, – сказали они оба так быстро, что это прозвучало как эхо. Их глаза встретились, и они вместе посмотрели на меня.

– Он телепат? – спросил муж у Перримида. Тот без колебаний покачал головой. Должно быть, Киссиндра рассказала ему, что я потерял свою пси-способность. Может быть, именно поэтому он меня и доставил сюда? Потому что я был безопасен? Была причина, по которой эти люди не хотели бы видеть рядом с собой телепата. У каждого есть мысли, которые он хотел бы скрыть, а телепат не просто подслушивает разговоры – он может услышать самые интимные секреты окружающих.

Эти Натаза, должно быть, пара святых, если они желали делить свой дом с гидраном. Или же они любили этого увечного ребенка больше, чем кейретсу… больше, чем свою работу, свои тайны, самих себя.

Но я видел, как изменилось выражение их лиц, когда прозвучал мой вопрос, как менялось выражение на лицах людей в этой комнате. Теперь это были неприятные лица. И я знал, что, кем бы эти люди ни были, они не были невинными. Я почти мог почувствовать их скрытую панику. Тут должны были быть секреты – большие секреты, нехорошие, наполняющие тишину вокруг меня. Я бы отдал год своей жизни за то, чтобы кроваво-красный наркотический пластырь сидел сейчас за моим ухом, чтобы он мог успокоить сетку шрамов, ослепляющую мой дар, и позволить мне видеть хотя бы час, хотя бы десять минут – как получится.

Но я не сделал этого – я не мог. И в любом случае, вероятно, это было неважно. Это были не мои проблемы – любые из них, кроме пропавшего ребенка, – и то только потому, что я совершил поступок, в котором меня обвиняли. Я сделаю все, что скажут мне Перримид и Санд, хотя знаю, что это ничему не поможет, сделаю это, потому что они потом оставят меня в покое. Когда успокоится мое сознание, я смогу вернуться к тем вещам, которые важны для меня.

Я снова поднял глаза и наткнулся на взгляд Линг Натаза. Воспоминания проплывали перед моими глазами, раня меня, как прошлой ночью. Но сейчас боль была настоящей. Реальность проникла в эту дорогую безупречную комнату, ворвалась в две спокойные, защищенные жизни, разрушила все их иллюзии в один необратимый момент. И ни для кого не было спасения от горя и боли, от страха, принявшего облик пропавшего ребенка – беспомощного, увечного, испуганного, в руках незнакомцев, чужаков. Муж снова обнял ее. И когда он посмотрел на меня, я все еще видел эту печаль и страх.

– Я сделаю все, что смогу, – пробормотал я, ненавидя себя за то, как это прозвучало. Я желал иного, я знал, что надо было сказать это лучше. – Я знаю, как вы чувствуете себя, – сказал я наконец. И отвел взгляд, когда недоверие, наполнившее их глаза, вернуло мои слова обратно пустыми.

Перримид и Санд уже были на ногах и готовились уходить, получив все, для чего они пришли сюда. Я последовал за ними с большей готовностью, чем они.

Когда мы снова были на площади, я поднял голову и увидел выражение лиц Перримида и Санда.

– Что, вы считаете, мне надо сделать? – спросил я, надеясь, что у них на этот счет больше идей, нежели у меня.

Перримид взглянул на меня, словно был удивлен, что я больше не сержусь.

– Некоторые из лидеров общины гидранов согласились встретиться со мной, чтобы обсудить ситуацию и что с ней можно сделать. – Слова прозвучали так, словно он не хотел об этом много говорить. – Я хочу, чтобы ты был со мной на этой встрече.

Я подумал: такое со всеми ними могло случиться. То ли все они страдали паранойей в своем стремлении сохранить честь мундира, то ли топор Тау всегда был готов упасть на чью-либо шею.

Я присел на скамейку.

– Возможно вам следует рассказать мне об этом побольше, – сказал я. – Я не умею читать мысли. – Я вытащил камфору и прикусил ее.

Их рты скривились. Я сидел, наблюдая, как они переминались с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно на фоне обманчивого порядка Тау Ривертона.

– Вы не хотите, чтобы о происходящем узнали федералы. Это так? – спросил я.

– Нет, – Санд вперил в меня немигающий взгляд. – То, что мы делали, является исправлением нанесенного ущерба, если говорить об этом. Мы хотим, чтобы этот вопрос был решен чисто и тихо – и немедленно.

Это объясняло, почему в новостях не было ничего о похищении ребенка.

– Зачем гидранка украла ребенка? Вы говорили, что она работала с террористами?

– Движение народной обороны гидранов ДНО, – сказал он. – Группа радикалов прислала нам список требований, которые должны быть выполнены, как условие освобождения мальчика.

– ДНО? – сказал я, поняв, что значили эти буквы. – Они называют себя ДНО гидранов?

– Мы, – пробормотал Перримид, потирая шею. – Они не пользуются термином «гидран». Гидраны предпочитают называть себя просто «община».

Федерация человечества назвала их гидранами, потому что мы столкнулись с ними в первый раз в системе Бета Гидра. Но настоящее значение этого названия лежит гораздо глубже – в человеческой мифологии Гидра была монстром с сотней голов.

– Какие требования они выдвинули?

– Обычные, – устало сказал Перримид. – Большая автономность… но вместе с тем большее объединение, больше возможностей для работы, больше денег Тау – возмещение за всю планету, которую, как они заявляют, мы у них украли. Они желают, чтобы внимание Федерации обратилось на них, пока здесь инспекция ФТУ.

– Мне это кажется справедливым, – сказал я. Камфорная таблетка, которую я вертел пальцами, холодила руки.

Перримид поднял брови и вздохнул.

– Я уверен, что и им тоже. Даже мне, когда я пытаюсь смотреть на это их глазами. Но все не так просто. Не Тау отняла у них этот мир, и, коли на то пошло, даже не Дракон. – При этих словах он взглянул на Санда. – Если они получат большую автономность, что это им принесет? Им пришлось положиться на Тау как на систему поддержки почти так же, как гражданам Тау. Возможно, даже больше. У гидранов нет настоящей технологической базы, они потеряли свою межзвездную сеть задолго до того, как мы пришли сюда. Где они будут без нас? – Я прихватил камфору губами, чтобы не отвечать. – Если они думают, что ФТУ посмотрит на это по-другому, они ошибаются. Они не хотят верить этому – даже я не хочу верить этому, – но это так. Сама проблема не просто в том, что их глаза выглядят не… – Он прервался на полуслове, когда я взглянул на него. – Странными… что их глаза кажутся нам странными, – пробормотал он. – Или цвет их кожи, или то, что они не едят мяса. Это все неважно. Гидраны другие. Они способны глубоко вторгаться в жизнь другого человека, нарушать его уединение в любой момент. – Его глаза, смотревшие на меня, не видя, вдруг снова заметили мое лицо, мои глаза. – Это не так все просто, – сказал он, глядя в сторону. – Это вообще не так просто. Быть может, невозможно.

– Расскажи мне об этом, – сказал я и проглотил камфору. – Если ФТУ не собирается принуждать Тау менять политику, почему тогда Тау опасается, что они узнают о случившемся?

– Это будет не очень хорошо выглядеть, – сказал Санд. – Ясно, мы не хотим, чтобы они узнали о беспрепятственно функционирующей группе радикалов, пользующейся наибольшим авторитетом в Отчизне гидранов. И это будет не лучшим для образа Тау – и гидранов тоже, – если ФТУ увидит хаос в этом обществе. – Он кивнул в сторону реки. – И внимание ФТУ, которое они привлекут, будет не того рода, которого желает ДНО, поверь мне.

Я слушал, глядя искоса на него в отраженном резком свете бесчисленных окон многих башен, морщась, когда моя мысль прорезалась сквозь нагромождение лжи к правде: гидраны были правы. Человечество никогда не почувствует себя настолько в безопасности, чтобы делить реальную мощь с гидранами. И ФТУ так же принадлежит к человечеству, как и Тау, когда дело доходит до этого.

– Я понял, что ты имеешь в виду, – сказал я, поднимаясь. Я посмотрел в сторону комплекса, где родители пропавшего ребенка проходили через подобие ада, который дошел до них сквозь все искусственные барьеры и происхождения, что доказывает, что единственной всеобщей правдой является боль. – Но что я могу сделать, чтобы изменить это?

Язык Перримида стал проще, словно тот наконец понял то, что видел на моем лице, – или подумал, что понял. Но он все еще колебался, перед тем как сказать:

– Мы рассказывали Совету гидранов все то, что объяснил тебе Санд. Но они по-прежнему утверждают, что не знают ничего. Я не могу поверить этому. Ты делишь с ними наследие, но ты жил среди людей. Ты лучше нас сможешь дать им понять, чем они рискуют, укрывая этих диссидентов.

Чем они рискуют. Я притронулся к голове. Я мог объяснить гидранам, что они потеряют, но кто знает, дадут ли они мне хотя бы шанс попытаться. Все, что им надо сделать, это взглянуть на меня, все, что им надо, – это дотронуться до моего мозга. Я взглянул на Перримида и Санда. Было бесполезно что-либо объяснять им – в любом случае они не пойдут на попятный.

– У меня к тебе вопрос, пока вы не ушли, – сказал Санд, повернувшись ко мне. – Почему ты не действующий телепат? Перримид говорил, что ты был им, а сейчас – нет. Как ты избавился от такой способности?

Я взглянул прямо сквозь его матовые неживые глаза:

– Для этого потребовалось убить.

Он вздрогнул. Сколько же времени прошло с той поры, как кто-то мог удивить его? И удивил ли его сейчас я?

– Ты убил кого-то? – эхом отозвался Перримид.

– А я что сказал? – взглянул я на него. – Когда мне было семнадцать. Я снес его лазером. Это была самооборона. Но это не имеет значения, если ты псион и чей-то мозг становится сверхновой внутри тебя. Если бы я был полностью гидраном, это убило бы меня. Но я был не совсем гидраном. И это лишь испортило мою голову. Так что я сейчас только человек.

Лицо Перримида помрачнело. Я заметил, как в нем вновь проснулся рефлекс посредника.

Наконец модуль спустился спиралью с высоты, и Санд нарушил общее молчание:

– До свидания.

Глава 5

Частный модуль корпорации перенес нас во Фриктаун. Никто из важных персон Тау не бродил по его улицам пешком, даже тот, чья работа предполагала такое же понимание его обитателей, как и обитателей Ривертона. Когда мы пролетали над рекой, я видел одинокий мост – тонкую нить, соединяющую два народа и их различные взгляды на одну и ту же вселенную. Я думал о Мийе: как она была выбрана, обучена, чтобы помочь человеческому ребенку таким способом, каким не мог помочь ни один человек. Как она помогала ему…

И потом предала. То ли у меня был неполный образ, чтобы все это понять, то ли гидраны действительно были чужаками, такими чужаками, что мне никогда не понять, как работают их мысли.

Модуль пошел на снижение где-то глубоко в сердце Фриктауна. Мы ступили на закрытый внутренний дворик вытянутого здания – Зала общины, как сказал мне Перримид. Община значит гидраны для гидранов. Община, общение, сообщение. Жить в общине, иметь общую судьбу, историю, мозг. Мой собственный мозг играл со словом, как собака, грызущая кость, находя значения, размышляя, были ли какие-нибудь из них теми, которые имели в виду гидраны.

Здесь, во дворике, укрытые от разрушающихся улиц, росли немногочисленные кусты и деревья – несколько мазков красок, только чуть запыленные и переросшие. Я взглянул на землю. Сад блестяще уложенной мозаики простирался от моих ног. Потускневший от времени и пыли, он все еще поражал взор.

Слева от меня ручеек в ширину моей ладони ткал серебряную нить сквозь сухой кустарник. Я мог различить наполовину спрятанный в кустах бархатный лоскуток травы, такой зеленый и безупречный, что я направился к нему, не раздумывая.

Я переступил через ручеек на зовущий прямоугольник зелени – и увидел скульптуру гидранки, высотой мне по колено. Она сидела со скрещенными ногами на изразцовой подушке. Ее инкрустированные глаза из зеленого камня встретились с моими, как будто она ждала, что я буду искать их.

Никто во дворике не мог видеть того, что видел я сейчас. И никто, пока не переступит через ручей, никогда ее не увидит. Я улыбнулся.

Кто-то появился из тени на дальней стороне дворика: гидран, широкими шагами приближающийся к прибывшим, как будто он был просто человеком, как будто у него не было лучшего способа попасть из одного места в другое. Он был одним из гостей на приеме прошлой ночью. В памяти всплыло его имя: Хэньен.

Он остановился на полушаге, увидев меня. Выражение на его лице стало таким же, как еще не сменившееся выражение моего лица: полное изумление.

Я переступил обратно через ручей во дворик. Он стоял неподвижно, наблюдая, как я возвращаюсь к Перримиду, все еще стоящему рядом с модулем.

Наконец он слегка поклонился и сказал что-то на языке, который мог быть языком гидранов.

– Что он сказал? – пробормотал я, обращаясь к Перримиду.

– Не знаю, – сказал Перримид. – Что-то вроде приветствия. Я не знаю, что это значит.

– Ты не говоришь на их языке?

Было не так уж сложно выучить язык с помощью обучающей системы. И у кого-нибудь на его уровне в правлении корпорации было достаточно биопродукции, чтобы снабдить его программой-переводчиком, если его дела с системой доступа были так плохи.

– Почему?

Он пожал плечами и отвел от меня взгляд:

– Они все говорят на стандарте.

Я ничего не сказал – просто продолжал смотреть на него.

– Кроме того, – пробормотал он, как будто я сказал то, о чем думал, или, возможно, потому что я не сделал этого, – гидраны считают все языки вторым сортом общения. Так что на самом деле получается – никакой разницы.

– Действительно, – сказал я и отвел глаза, прислушиваясь к другому, пытаясь определить, дотронулся ли Хэньен до меня своими мыслями, и стараясь быть открытым, ожидая шепота, прикосновения, хотя бы чего-нибудь. В отчаянии я был готов на любой контакт, лишь бы найти подтверждение тому, что я не ходячий труп или последний из мира привидений.

Но не было ничего. Я смотрел в лицо гидрана. Эмоции скользили по нему, как зыбь по поверхности пруда. Я не знал, что это за эмоции, потому что я не мог почувствовать их, не мог доказать, что они – настоящие, как и не мог доказать, что я здесь не абсолютно одинок.

– Мез Перримид, – сказал он, скользя по мне взглядом, словно меня не было здесь. – Мы ждали вас. Но почему вы притащили этого, – имея в виду меня, – с собой?

Слова были монотонными, почти без акцента, и ничего не выдавали.

– Мез Хэньен, – сказал Перримид, пытаясь держаться так же спокойно, как Хэньен. Казалось, ему трудно подбирать слова. – Я попросил его прийти.

– Нет, – сказал я, ловя взгляд Хэньена. – Вы пригласили меня прийти. Прошлой ночью, на приеме.

Сейчас мы все говорили на стандарте. Интересно, побеспокоился ли хоть кто-нибудь из Тау выучить язык гидранов? Внезапно я удивился, почему он вообще есть у них, зачем он им нужен, когда они могут общаться мыслями? Данные о культуре гидранов, к которым был открыт свободный доступ в сеть, были так отрывочны, что я не смог узнать о ней много.

Хэньен отвесил мне небольшой поклон.

– Верно. Тем не менее я не особо рассчитывал в связи с обстоятельствами… – Он замолчал, глядя туда, где я случайно нашел спрятанную статую, покачал головой, снова взглянул на меня и повернулся к нам спиной.

Немного постояв, он снова повернулся к нам, встретясь с нами глазами.

– Извините, – пробормотал он. – Я хотел сказать: «Пожалуйста, следуйте за мной, члены Совета ждут вас».

– Они тут все такие? – пробормотал я, когда мы тронулись за ним.

Перримид пожал плечами и сделал гримасу, когда Хэньен исчез в узоре света и тени.

На какое-то мгновение мне показалось, что Хэньен исчез совсем, телепортировался, специально оставив нас одних. Заболела грудь, когда я задал себе вопрос, был ли я тому причиной. Но, ступив в тень, я увидел его, идущего впереди нас сквозь игру теней органичных форм – деревьев и кустарников, колонн и арок, сделанных в тех же текучих линиях. Тут нигде не было углов, куда бы я ни смотрел, мои глаза с трудом отличали жизнь от искусства.

Хэньен вел нас, не говоря ни слова, не оглядываясь, по затененному проходу. Тропа извивалась как поток по лабиринту стелющихся и вздымающихся ввысь деревьев. Деревья постепенно превращались в анфилады комнат со стенами, похожими на своды пещер. В некоторых комнатах каждый дюйм стен был покрыт изразцовыми орнаментами, в некоторых потолки были выложены геометрическими узорами из потемневшего от времени дерева. Тут были формы цветов и формы листьев, обвивающие, подобно лианам, каждую колонну или стену, которые не были украшены мозаикой. Мой мозг едва успевал впитывать все это, мы проходили комнату за комнатой.

Навстречу нам шли гидраны, когда мы прокладывали себе путь все глубже в сеть комнат и коридоров. Грация их движений, казалось, полностью подходила к волнообразной красоте пространства, сквозь которое мы шли. Я задерживал взгляд на потолке, на стенах, на полу, боясь встретить чей-то взгляд, боясь поймать их на том, что они видят меня насквозь.

В конце концов мы вошли в сводчатый зал, где нас ожидали с десяток гидранов. Перримид назвал это Залом общины, но описать этот зал было бы невозможно. Я заинтересовался, что это было на самом деле, сколько ему лет, какое значение он нес в себе для тех, кто изначально построил его. Гидраны сидели или стояли на коленях у низкого столика свободной формы, глядя в нашу сторону, как будто предполагали, что мы сейчас появимся. Я отвел от них взгляд, посмотрел вверх, и мне показалось, что я гляжу на небо. Над нами был голубой и полупрозрачный купол, раскрашенный облаками. Птицы, или что-то подобное им, поднимались к яркому в зените солнцу, словно мы спугнули их своим появлением.

Я замер, глядя ввысь. Стоял, не отрывая глаз еще несколько мгновений, пока мой разум не убедил глаза в том, что увиденное не было настоящим, что эти птицеподобные существа были просто образами, застывшими в полете на фоне раскрашенного неба: крылья не трепетали, не было никакого движения в огненном сиянии света.

Я опустил глаза. Зал и находящиеся в нем вернулись на свои места.

– Удивительно, не правда ли? – пробормотал Перримид, проходя мимо меня. – Люди всегда замирают, увидев это впервые.

Я последовал за ним, уставившись ему в спину. Мы подошли к низкому столику. Стульев вокруг него было достаточно, и все-таки некоторые гидраны сидели на пятках на ковриках, брошенных на пол. Стулья, как и стол, были деревянными, и как столу, так и им была придана нечеткая органичная форма. Дерево пахло смолой и временем. Я понадеялся, что мебель более удобна, чем кажется.

Не было и признака высокой технологии ни на столе, ни где-нибудь в зале, хотя, по-видимому, это было местом встреч единственного официального органа, который имелся у гидранов. То ли им действительно не требовалось такое хранилище данных, как у людей, то ли Тау просто отказалась дать им доступ к нему.

Хэньен поклонился ждущим членам Совета. Они поклонились в ответ. Перримид уже уселся. Я в последний раз оглядел безмолвный круг, колеблясь в выборе стула. Я узнал двоих, Мокет и Серали, побывавших прошлой ночью на приеме вместе с Хэньеном. Среди членов Совета было больше пожилых, чем молодых, но примерно поровну мужчин и женщин.

Все они выглядели уверенными. На них была новая, хорошего покроя одежда, которая, должно быть, попала сюда с другой стороны реки. Костюмы, выбранные ими, выглядели дорогими, даже шикарными. Они совсем не соответствовали тому, что я видел на тех, кого встречал на улицах Фриктауна. И украшения тоже – а их было множество, – хотя некоторые из вещичек были достаточно странными и старыми, чтобы быть фамильными драгоценностями. У некоторых были даже кольца в носу, попавшие сюда отнюдь не из Ривертона.

Существо, похожее на нарисованных на потолке птиц, уселось на плечо одного из мужчин. Я рассматривал его, пытаясь получше понять, что оно собой представляет: покрытое серым мехом, а не перьями, с длинной мордочкой и огромными торчащими ушами, оно было больше похоже на летучую мышь, чем на птицу. Животное подняло голову, всматриваясь в меня блестящими живыми глазами, и внезапно взмыло в воздух. Раскрыв длинные крылья в ладонь шириной, оно полетело прямо мне в лицо.

Я вскинул руки, когда когти вонзились в кожу под хлопающими, бьющими крыльями. Я упал на стул, и летучая мышь отлетела.

Я опустил руки. Фигуры неотчетливо вырисовывались передо мной, среди них был Перримид. Он что-то говорил мне, но я не мог разобрать слов.

Я откинулся на стуле, испытывая жгучую боль от царапин и унижения, увидел, как кто-то поднес это животное, похожее на летучую мышь, его владельцу. Гидран, взяв его в руки, уставился на меня так, будто нападение было моей виной, хотя я не мог сказать, что думает он, что думает кто-либо из них, что за чертовщина произошла. Если не считать настойчивого, почти неслышного попискивания моего противника, в зале царила полная тишина.

И тут владелец этого непонятного существа исчез.

– Что за черт? – пробормотал я, потирая лицо. Слова прозвучали как крик. Гидраны переглядывались, некоторые жестикулировали в тишине, которая длилась и длилась. Зал был бы наполнен разговорами, если бы я только мог их услышать.

Мои руки сжались в кулаки над краем стола. Перримид присел рядом со мной, пытаясь выглядеть не таким взволнованным, как я. Если он не провел меня, он не провел и никого другого. Тишина нарастала, все смотрели на нас, почему-то нас не признавая.

В конце концов Перримид сделал глубокий вдох и произнес:

– Мы пришли, как вы знаете, попросить вашей помощи в поисках похищенного ребенка…

– Простите, – сказал Хэньен, почти нетерпеливо, словно Перримид вторгся в какое-то тайное обсуждение. – Мы должны попросить вас, если вы можете, оставить нас на время, мез Перримид. Нам нужно поговорить с этим… – он поднял руку, указывая на меня, чуть запоздало, как будто забыл, что это необходимо, – конфиденциально. – И, увидев удивление на лице Перримида, добавил: – Извините, Дженас, мы не хотели оскорбить вас. Я знаю, мы должны обсудить серьезные вопросы. Обещаю вам, что мы вернемся к этому. Но… – Он пожал плечами, как будто говоря: «Вы притащили его сюда».

Перримид встал, взглянул на меня, молча сидящего на стуле, натянуто улыбнулся, как будто все это было тем самым, на что он надеялся, будто рассчитывал на то, что я воспользуюсь возможностью уладить его дела с гидранами.

Я смотрел, как он выходил из зала, потом посмотрел на столешницу, на свои руки, все еще стиснутые над ее краем, на шрамы, выступающие на моих костяшках. Ожидая. Стараясь почувствовать что-нибудь.

Так же, как и они, я вдруг понял. Они ждали, когда я выйду из клетки своего тела, сделаю что-нибудь. Что-то невозможное.

– Кто ты? – наконец спросил Хэньен.

– Кот, – ответил я, взглянул на него и снова опустил глаза.

– Это твое гидранское имя? – спросила одна женщина. Она говорила медленно, словно говорить на моем языке было тяжело для нее. – Больше у тебя нет имен?

Это не было тем же вопросом, который обычно задавали мне люди или хотели бы задать. Гидраны имели слова-имена и настоящие имена – имена, которые они носили в сердце своего мозга. Имена, которые могли быть переданы только из мозга в мозг. Когда-то у меня было подобное имя – имя, данное в любви, мысль к мысли, сердце к сердцу. Имя, которое я бы не открыл этому залу незнакомцев, творящих безмолвный суд надо мной, даже если бы мог. Я покачал головой и пожал плечами. Тишина в зале стала тяжелее, давила на мой мозг, пока в нем не раздробились все связные мысли.

– Нам прошлой ночью сказали, что ты наполовину гидран, – сказал Хэньен. Его голос был пуст, когда он использовал данное людьми название своего народа. Его лицо было пустым и бесстрастным, как пуста была от мыслей моя голова. – Мы хотели бы знать, кто из твоих родителей гидран?

– Мать, – пробормотал я.

– Она была из этого мира?

– Я не знаю.

– Тогда зачем ты приехал сюда?

– Вы знаете. – Я снова посмотрел на него.

– Зачем ты приехал сюда? – спросил он снова, словно я не ответил на его вопрос.

Или, возможно, я не ответил на тот вопрос, который он действительно задал. Я попытался еще раз:

– Я прибыл сюда с ксеноархеологической исследовательской экспедицией, нанятой Тау, чтобы изучать рифы здесь, в Отчизне.

Он слегка покачал головой, поджал губы. Он почесал переносицу. Я сидел, чувствуя, как напрягается каждый мускул моего тела, когда я пытаюсь понять, что он хочет услышать от меня.

– Почему ты прибыл в этот мир?

Я сидел, вглядываясь в одно за другим лица вокруг стола, в десяток лиц, в прекрасно обрисованные лица гидранов, с остановившимися на мне кошачьими зелеными глазами с длинными зрачками. И внезапно я нашел ответ на его вопрос: Потому что в моей жизни была дыра. Годами я желал знать, как я почувствую себя, окруженный народом матери, мне нужно было знать, что я найду в их глазах… Может быть, даже прощение.

Я снова опустил глаза.

– Я не знаю. – Мои руки сжались еще сильнее. – Но я пришел сюда сегодня из-за похищенного ребенка. – Я опять поднял голову. – Мальчик беспомощен: у него тяжелая неврологическая болезнь. Вы должны сказать нам, как его найти. Потому что это будет правильнее… И потому что, если вы не сделаете этого, если ДНО использует его, чтобы столкнуть Тау с ФТУ, Тау заставит вас расплатиться за все.

– Ты видел, как это произошло, – перебил Хэньен, словно он не слушал меня. – Более того – этого бы не было, если бы не ты.

Я поморщился. Конечно, они знали об этом – они должны были знать о происшедшем прошлой ночью больше, чем легионеры, или меня бы здесь не было.

– Это был несчастный случай.

Они не знали всего, а то бы знали это.

– Тогда, пожалуйста, расскажи нам, почему Тау послала тебя, чтобы донести до нас это сообщение? – спросил Хэньен.

Я обвел взглядом тихий круг членов Совета, пытаясь найти могущий быть узнанным ответ хотя бы на одном лице.

– Потому что я – гидран. – Было нелегко даже просто сказать это. Внезапно я почувствовал себя менее гидраном, чем когда-либо, глухонемой в телепатии, сидя здесь, в разгаре спора о смерти и жизни. – И потому что я знаю, что случается с псионами, чьи пути пересекаются с Тау. – Я положил на лицо руку, чувствуя рубцы и шрамы. Я опустил ее снова, положил обе руки на столешницу. – Они думают, что вы поверите мне. Что вы хотели бы поговорить со мной… или довериться мне настолько, чтобы выслушать.

Что-то неоформленное нанесло удар по моему мозгу, как будто кто-то пытался взломать мою защиту, открыть то, что спрятано за ней: почему мой мозг оставался холодным для них.

– Не надо, – прошептал я. – Не надо.

Кто-то издал протестующий звук. Еще одно внезапное столкновение произошло в моей голове.

– Прекратите, – крикнул я, вскакивая.

Я стоял так, с трудом дыша, пока тишина незаметно исцеляла меня. Никто больше не двигался, но все они уставились на меня. Я плюхнулся обратно на стул.

– Тогда почему ты закрыт? – Мокет, женщина, которую я видел на приеме, спросила резким и монотонным голосом. Она указала рукой на мою голову.

– Я не закрыт. – Мои пальцы повернули золотой гвоздь в мочке уха.

– Возможно, ты не знаешь, – медленно сказал Хэньен, как будто подбирая слова, – потому что ты не совсем гидран. – Он помолчал немного. – Я имею в виду, что ты жил так долго среди людей… ты не знаешь: то, что ты делаешь, считается оскорблением.

– Что я делаю? – Я подался вперед, желая услышать, что я говорю слишком много или слишком громко, что на мне кошмарная одежда, что я забываю сказать «спасибо»…

– Твой мозг полностью… закрыт. – Он отвел глаза, словно одно только упоминание об этом раздражало его и я должен был знать об этом.

– Ты не седдик! – спросил кто-то. – Они послали к нам седдика?

– Кого? – спросил я.

– Нет, – равнодушно сказал Хэньен. – Он не седдик. Пользующийся нефазой, – объяснил он мне. – Земляне оглушают наркотиком наших людей в тюрьмах, потому что никаким другим способом не могут удержать нас. Некоторые заключенные… привыкают к наркотику, поскольку он блокирует их пси-способность. Они предпочли отдалиться от жизни, от дара… от своей «человеческой природы», как сказали бы вы. Это болезнь, которую они принесли домой и распространили среди потерявших надежду.

Я поднял руку, чтобы прикоснуться к точке за ухом, где не было ничего, зная, что простой пластырь тополазы-АЦ позволит мне пользоваться моей пси-способностью когда угодно, где угодно. С достаточным количеством наркотика, чтобы снять боль, я мог бы снова быть телепатом… так же, как мог бы встать и пойти на сломанных ногах. Но за моим ухом не было ничего.

– Тогда почему ты закрыт? – повторила женщина.

Хэньен призвал ее к молчанию простым кивком головы. Он повернул ко мне лицо, не глядя прямо на меня, как будто взгляд на меня причинял боль его глазам.

– В общине каждый старается держать свой мозг немного… открытым, так, чтобы другие могли понять его настроение, увидеть, что его поступки искренни и не содержат ничего дурного. Чем более открыт он, тем более он… уважаем. В определенной степени, конечно. А просто хранить абсолютное молчание, сжав мозг как кулак, – это оскорбление. – Наконец он посмотрел мне в глаза. – Штурмовать твой мозг также было оскорблением… – Он посмотрел, нахмурившись, на сидящих за столом. – За что я приношу извинения. Я надеюсь, что ты поймешь и поможешь нам понять тебя.

Он наклонил голову, словно приглашая меня объяснить, предполагая, что я открою им свой мозг после того, как он открыл мне, в чем заключалась проблема.

Я покачал головой.

– Ты не хочешь? – сорвалась Мокет. – Тогда как мы можем поверить тебе, незнакомец… полукровка?

Ее тон сказал мне, что полугидран значит урод и на этом берегу реки.

– Ты пришел в общину и вызвал эту беду! – сказал Серали.

– Что мы должны думать, – пробормотал кто-то еще, обращаясь к Хэньену, – когда люди Тау посылают к нам такого вот, прося нашей помощи? За исключением того, что они хотят, чтобы мы были на ножах и с ФТУ? Может быть, это оправдание, чтобы забрать наши последние священные земли?

– Почему мы должны верить всему, что ты говоришь, когда все, с чем ты к нам обращаешься, – это слова?

– Я не могу, – сказал я. Мои внутренности тряслись, мой мозг сжимался. – Я не могу… сделать это.

Сознание, что они имели все права спрашивать, ничего не меняло. Я не мог сделать этого. Не мог. Не мог.

– Ты не знаешь как? – другая женщина, помоложе, спросила меня. – Твой дар тебе неподвластен? – Она взглянула на сидящего рядом мужчину. – Он как… – Слова внезапно пропали, словно я оглох. Она соскользнула в телепатический разговор. Мне стало интересно, то ли она не хотела говорить это при мне, то ли она не знала как. Я увидел, как она сделала странный жест, резко подняв руки вверх.

– Нет, – пробормотал я, – когда-то я мог делать это. Сейчас не могу.

Желание признаться во всем поднялось по моему горлу – я проглотил его.

Хэньен сжал губы:

– Я тот, кого люди вашего народа называют «омбудзмен», как ты знаешь. Община доверяет мне. Глядеть в поврежденный мозг, проходить сквозь блокаду, пытаться излечить или снять ее.

– Ты не сможешь помочь мне, – сказал я почти злобно. – Никто не может. Многие пытались.

– Многие люди твоего народа, – сказал он мягко. – Ты позволишь мне?..

Он спросил об этом с такой неохотой, словно я должен был позволить этому случиться. Но я понял, что, если откажу, это будет последний раз, когда я вижу их.

Я согласно кивнул, костяшки моих пальцев побелели. Я пытался расслабиться, но нити скользящей энергии глубоко в моем мозгу только спутывались больше, становились все более недоступными, чем сильнее я пытался открыться. Я чувствовал, как Хэньен прошел сквозь мои защиты, его концентрация прорезала себе путь острием бритвы, будто он пробивался к неизвестной точке входа, к некоей трещине в моей броне, которая даст ему доступ внутрь.

Право моего рождения дало мне только одну грань дара, простую пси-способность – телепатию. Но я был хорош в ней, чертовски хорош. Так же я преуспел в защите. Слишком преуспел. Ничто не входило в ничто и ничего не выходило из ничего. Все пси-терапевты, к которым я обращался, говорили мне одно и то же: однажды я снова обрету контроль, только они не могли сказать мне когда. Об этом узнаю только я, когда буду готов снова стать телепатом.

Но я никогда не собирался быть к этому готовым. Только не это – позволить незнакомцу собирать обломки моей жизни, позволить ему дать имя каждому из моих грехов… быть свидетелем того момента, когда я превратил в кровавые развалины тело и мозг другого телепата с помощью мозга и пистолета. Я никогда не позволю им увидеть то, что я сказал Перримиду и Санду, которые никогда не поймут. Я никогда не дам им увидеть правду…

– Смерть! – Хэньен выплюнул слово, закрыв руками глаза. Потом он медленно опустил руки. – Ты переполнен смертью. – Он покачал головой, уставившись на меня. – Ты убил? – потребовал он ответа. – Как они могли послать тебя к нам, зная, что ты сделал подобное? Они думали, что мы этого не увидим? Они что, действительно думали, что мы так же слепы, как они?

Я закрыл глаза. Другие члены Совета вскочили один за другим из-за стола, плюясь в меня словами – словами, которые можно услышать, некоторые на неизвестном мне языке, и не было в них ни прощения, ни доброты. Затем они стали исчезать, растворяясь в небытии, как показалось мне. Я ощущал мягкий натиск воздуха на коже.

– Прекратите! – крикнул Хэньен.

Было больше гневного шума со стороны все еще стоявших вокруг стола гидранов, тишины жестикулирующих рук, указывающих на меня. Ни один не смотрел на меня, мне не было дано и шанса объяснить что-то, что было выше их понимания…

Вдруг пространство и время разорвались вокруг меня, мир почернел, словно я был выхвачен из реальности энергией, которую я инстинктивно узнал, хотя никогда не управлял ею…

Я оказался во внутреннем дворике, все было ярким и беспорядочным. Я тяжело шлепнулся на старинную мозаику, поскольку подо мной не оказалось стула.

Я ошеломленно сидел, глядя на игру теней пыльных листьев, на Перримида, спешащего навстречу мне с того места, где он ждал рядом с модулем. Я начал подниматься.

Внезапно между нами появился Хэньен. Перримид отпрянул в удивлении, я снова упал.

– Что… – Перримид не смог договорить. – Что это значит? – Звук его голоса был жалким, как и выражение лица.

– Мы не можем быть рядом с ним, – сказал Хэньен. – Вы не должны были приводить его сюда. Он не один из нас.

Перримид посмотрел на меня, потом снова на Хэньена.

– Что вы имеете в виду? – спросил он. – Конечно, он…

– Он жив. – Взгляд Хэньена коснулся меня, швырнув обратно на землю. Он посмотрел в лицо Перримиду, его глаза изменились, затуманившись. – Я вижу, что вы этого не понимаете, Дженас. Если вы желаете дальше обсуждать похищение ребенка, присоединяйтесь к нам в зале. Но не с ним.

Он повернулся к нам спиной и пошел прочь, двигаясь с нечеловеческой грацией, но все-таки не так быстро, чтобы Перримид мог следовать за ним.

Перримид остановился рядом со мной. Он протянул руку, чтобы помочь мне подняться.

– Что случилось? – пробормотал он.

Я с трудом встал, игнорируя протянутую руку.

– Вы это сделали. Проклятье. Убирайтесь прочь от меня.

Я повернулся спиной к нему, ко всему, что за его спиной, ко всему, чего он ожидал.

Я подошел к модулю и влез в него, захлопнув за собой дверь.

– Отвези меня назад, – приказал я ему.

– Прошу извинить, – Голос машины был, подобно голосам гидранов, унылым и бесстрастным. – Я ожидаю меза Перримида.

– Пришлете за ним другой модуль. Отвези меня назад!

– Прошу извинить. Я ожидаю…

Я выругался и ударил ботинком по контрольной панели.

Дисплей внезапно ожил с плавающей в нем головой Санда.

– Что такое?

– Вытащите меня отсюда, – сказал я.

– Почему? – спросил он. – Что-то не так?

– Не так, – холодно ответил я. – Чертово несчастье.

– Что ты сделал такое, – нахмурился он, – что они оскорбились?

– Не умер. – Я откинулся на сиденье, обхватив себя руками. – Я слушал тебя, сукин сын, но ты не слушал меня. Вытащи меня отсюда. – Я отвернулся от лица на дисплее.

– Не понимаю, – сказал он.

– И никогда не поймешь. – Я снова пнул панель, и лицо Санда исчезло. Модуль ожил и вынес меня из дворика.

Глава 6

Был уже полдень, когда Boyно подобрал меня в отеле и доставил обратно на обзорную площадку рядом с рекой. Я ничего не говорил во время пути. Он тоже.

Я пошел в лагерь, голова моя была наполнена пением реки, непрерывным шуршанием гравия под моими ботинками. Все выглядело так, как я помнил это, за исключением того, что изменились непостоянные границы теней. Все звучало так же, пахло и ощущалось так же. Мой разум пытался доказать мне, что я должен чувствовать некое облегчение: испытание позади. Я вернулся на безопасную землю, к тому, к чему принадлежал я, к людям, которых знал и которым доверял. Я хотел поверить этому так же, как хотел поверить этому прошлой ночью, когда эти же люди пришли спасти меня от легионеров корпорации Тау. Я в безопасности…

Но я понял, когда пересек полосу гравия и попал в тень рифа, что никогда окончательно не поверю этому. Я в безопасности – это просто ложь, которую все говорят себе, чтобы не сойти с ума. Я принадлежу – тоже ложь, которой я пытаюсь поверить. С тех пор как я покинул Старый город, а это было годы назад, я нигде не оставался достаточно долго, чтобы обрести чувство принадлежности. И тут было то же самое. Куда бы я ни взглянул, я видел лица незнакомцев, ходил по улицам, названий которых не знал, спал в незнакомых комнатах один в пустых кроватях.

И я знал, что при всей моей ненависти к прошлой жизни в Старом городе временами в полночь нечто больное внутри меня начинало скучать по ней. Я помнил его стены, окружавшие меня как руки матери. Как легко было знать, что небо – только крыша над моей головой на высоте десяти метров. И в эти моменты я желал снова быть никем – невежественным, осторожным изгоем, желал снова вернуться в то место, где я понимал правила.

– Кот… – Голос Киссиндры долетел до меня сквозь шум и движение лагеря, как брошенная тонущему веревка, вытаскивая меня из зыбучих песков. Она решительно направилась ко мне, полы ее плаща развевались.

Она остановилась, и я остановился перед ней, словно мы внезапно наткнулись на невидимый барьер между нами. Я заметил, как она проглотила слова «с тобой все в порядке», потому что не хотела задавать мне снова этот вопрос, когда еще и дня не прошло.

– Я вернулся. – Это все, что сказал я.

– Хорошо, – пробормотала она, но я заметил беспокойство в ее глазах. Беспокойство за свою семью, за похищенного мальчика, за то, что она не знала, как задать мне вопросы, которые ей нужно было задать, но она не могла этого сделать.

– Я ничем не помог, – пробормотал я, опустив глаза. – Твой дядя все еще с гидранами.

– О! – произнесла она. Звук был пустым и уклончивым. Она повернулась, оглянулась, колеблясь достаточно долго, чтобы можно было принять это как приглашение. Мы двинулись через площадку бок о бок.

Когда мы прошли немного, она указала на какие-то ящики.

– Принесли полевое оборудование. Эзра помогает разобраться с ним. Ты вернулся как раз к демонстрации.

Я проследил взглядом за ее рукой, радуясь, что мои мысли потекли в ином направлении. Было облегчением сконцентрироваться на чем-то, что ничего не требует от тебя лично. Рабочие в комбинезонах стояли сейчас вокруг переносного полевого оборудования. Я вспомнил, какое раньше было выражение на их лицах – тупое недовольство. Я снова взглянул на них, когда мы подошли ближе. У некоторых из них были засучены рукава, будто им было жарко, несмотря на холод.

Я остановился, заметив красную пластиковую полосу, вживленную в запястье одного из рабочих, затем еще одну и еще. Клейма раба: их носят вместо идентификационного браслета с лентой данных те, кого завербовали агенты контрактного труда. Мои пальцы потянулись к запястью, к браслету, закрывающему шрам, который оставило на мне такое же клеймо, возвращая мне уверенность, что я действительно тот, кем я считаю себя.

Протс и другие шишки корпорации все еще были здесь вместе с двумя инспекторами. Несколько техников стояли в ожидании демонстрации оборудования. Во время перелета к Убежищу я «проглотил» файлы с описанием снаряжения, которое использовалось для разведки в рифах, вместе со всеми остальными, что послала нам Тау. Я усвоил начальную информацию, пытаясь понять, на что похожи рифы, узнать побольше об Убежище и гидранах, о том, как сосуществуют рядом люди и гидраны.

Чтобы получить полную картину внутреннего строения облачных рифов, туда посылался человек-разведчик с усовершенствованной версией обычного переносного полевого комплекса. Эта установка давала возможность разведчику двигаться сквозь твердую материю, как если бы она была жидкой, и посылать информацию технику, находящемуся на поверхности, чтобы тот определил местоположение пород, представляющих интерес для дальнейших разработок. Усовершенствованные костюмы, предназначенные для исследования этой среды, не были обычным горным снаряжением. Каждый костюм представлял собой паутину из мононитей, переплетенных с датчиками и фазовыми генераторами – микроверсия оболочки космического корабля – и, возможно, обходился Тау во столько же.

Люди Тау еще не прикасались к нескольким тысячам гектаров матрицы здесь, в Отчизне. Это была последняя, не потревоженная формация рифов на планете, что могло значить только то, что она представляла наименьший интерес для Тау. Это определяло ее интерес для нас и важность для гидранов. Тау провозгласил, что это формация навсегда останется неоскверненной. Но понятие навсегда толковалось правлением корпорации несколько иначе, чем остальной вселенной.

Элина Прохас, микробиолог экспедиции, и Эзра Дитрексен стояли рядом с консультантами Тау и их снаряжением. Я видел, как они жестикулировали. Шум в лагере заглушал их разговор. Очередной момент отупляющего оцепенения накатил на меня – чувство того, что все призрачно, что ничто в действительности не существует, потому что я не мог услышать их, почувствовать их, прикоснуться к ним своими мыслями.

Я заставил себя двигаться дальше, сконцентрировавшись на ощущении земли под ногами, воздуха, втягиваемого мной в легкие.

– Мы действительно пойдем сегодня в рифы? – спросил я, догнав Киссиндру. – Я и не предполагал, что чиновники Тау будут так резвы, даже если через их плечо заглядывают инспектора из ФТУ.

Эзра взглянул на меня, когда я остановился с ним рядом, и ответил:

– Они здесь для того, чтобы познакомить нас с системой обработки информации. В рифы пойдет один из рабочих Тау. Если мы захотим сами нырнуть туда, мы должны ознакомиться с устройством, моделирующим поле.

– Сабан! – крикнула через плечо кучке рабочих, мимо которых я проходил, ответственный техник Тау.

Один из них уронил коробку с пайком, она со стуком упала на землю и развалилась. Он даже не заметил этого, уставившись на техника, на снаряжение, на нас – и я увидел панику на его лице.

Я поморщился. Это было как раз то, что нужно было сейчас экспедиции, что нужно было мне для завершения прекрасного дня… чтобы у какого-то чернорабочего случился нервный срыв прямо на глазах инспекторов, на фоне нашего безумно дорогого оборудования.

Техник выкрикнула имя рабочего снова, словно выругалась. На этот раз Сабан направился к нам, двигаясь так, словно техник контролировала его мозг. Я наблюдал, как он приближается… (Чтобы надеть костюм, потому что он не мог распоряжаться своей жизнью: он был рабом, человеческим материалом, просто куском мяса. Но если он наденет этот механизм, он будет мертвым куском мяса, совсем как Гойна, который был его другом, пока один из этих костюмов не убил его около месяца назад. Генераторы поля выскользнут из фазы. Это убило Гойну. И когда умер Гойна, он понял, что следующим будет он. И вот сейчас…).

И все, что он знал, все, что он чувствовал, прошло стоном сквозь мой мозг.

– Вот дерьмо! – выдохнул я, моргая, и захлопнул свой мозг, выдавив из него чужие ощущения, как воду из сжатого кулака.

Эзра взглянул на меня, остальные слушали, как техник объяснял принцип действия механизма. Эзра скорчил гримасу, как будто взгляд, брошенный на меня, только подтвердил его подозрения, что я сумасшедший.

Я отвернулся, все еще ошеломленный, когда Сабан подошел к нам. Парень не смотрел на меня, не знал о том, что только что произошло, и не мог знать; но и я не смог бы снова открыть себе путь в его мозг. И ничто, кроме моей пси-способности, не показало бы, что он все еще напуган или, хотя бы, что он еще жив.

Я выругался про себя и обратил свое внимание на остальных.

– Одевайся, – сказала техник Сабану. Сабан опустил взгляд на костюм, генерирующий поле, на механизм датчиков, ожидающий в контейнере у его ног. Он поднял костюм. Ему, возможно, было не больше тридцати, но он выглядел старше, казался изможденным. Я подумал, давно ли он носит эту ленту, как он выглядел до того, как в его запястье впаяли ее – прямо в мясо. Взяв костюм, он посмотрел на нас, стоящих вокруг. Не надо было уметь читать мысли, чтобы понять, что он думает о нас – о компании обласканных Тау импортированных техников, посылающих его делать нашу грязную работу в снаряжении, которое, как он думал, убьет его.

Он посмотрел на меня.

И я вновь увидел глаза незнакомцев, заполнивших комнату, уставившихся разом на меня: с полдюжины псионов, сидящих на скамье, как мишени в тире, группа людей, потерявших надежду на последний шанс. Я вспомнил, как они наблюдали за каждым моим движением, когда я пересекал комнату, чтобы присоединиться к ним, грязный, измученный, избитый. Я вспомнил, как их глаза сказали мне, что я никто, даже не человек… даже для них. И только одна женщина, чьи волосы как полночная река, а серые глаза пусты, как сама печаль, Джули Та Минг… Она посмотрела в мои глаза, глаза дикого зверя, и увидела в них человека, который, как я сам уже поверил, был мертв. И она сказала…

– Пойду я. Позвольте мне пойти.

Все, стоящие в тени рифа, обернулись и уставились на меня. На их лицах было что-то среднее между смущением и недоверием.

– Что? – сказал Эзра.

– Я хочу сделать это. – Я облизнул губы, проглотил слюну.

Ответственный механик Тау по снаряжению (на ее ленте данных светилось имя: Хокинс) покачала головой.

– Ваша команда не подготовлена к пользованию полевым костюмом. Вы не можете сделать это. Это нарушение правил безопасности.

– Я прошел подготовку, – сказал я.

Киссиндра оглянулась через плечо на меня.

– Нет, он не готов, – подал голос Эзра. – Никто из нас не проходил тренировку.

– Я прошел, – сказал я, отодвигая его.

– Когда? – Он схватил меня за руку.

– По пути сюда, – сказал я, подавляя в себе желание вывернуть ему кисть. – Это была виртуальная моделирующая система в банке данных, который мы привезли с собой.

– Ни у кого из нас не было на это времени.

– У меня было. – Я пожал плечами и улыбнулся, словно повернул нож, когда он осознал смысл моих слов. Я мог вспомнить все, к чему имел доступ в банке данных или хотя бы читал, особенно на первых порах. Я был псионом, а значит имел' абсолютную память. Поступив в университет, я не знал, как пользоваться банком данных, я даже не умел читать. И закон запрещает псионам иметь биоэлектронное усиление.

Должно было случиться чудо, чтобы я наверстал годы, потерянные на улицах. Но когда я осознал, с чем был рожден, я научился использовать это, чтобы выжить в своей новой жизни. Добиться этого было не просто, но некоторые думали не так.

Эзра отпустил мою руку, сжав губы.

– Урод, – пробормотал он.

Я окаменел. Я ощущал запах этого слова в его дыхании всегда, когда он раскрывал рот, но у него была кишка тонка сказать мне раньше это в лицо. Я расправил рукав и сделал шаг вперед.

– Я подготовлен, – снова сказал я технику. – Проверьте меня.

Хокинс бросила взгляд на Киссиндру, приподняв брови. Киссиндра взглянула на меня. Я подмигнул ей. Тогда она кивнула головой.

– Это все равно не лучшая идея. – Хокинс обвела глазами кольцо наблюдателей – чиновников Тау и инспекторов, словно в поисках того, кто поддержит ее и остановит меня. Но никто не стал вмешиваться. То ли они не знали, что это опасно, то ли не могли показать, что знали это.

Я взял полевой костюм из ослабевших рук Сабана, и ткань его затрепетала в моих руках, словно я держал тень. Сабан покачал головой, его глаза были темными и растерянными. Он начал отходить. Медленно, как будто боялся, что ступит в пропасть.

Я повернулся к Хокинс:

– Снаряжение проверено?

При изготовлении переносных костюмов такого типа применялась технология обрезанного края, а это значило, что вероятность его отказа была примерно так же высока, как и его цена.

– Что вы имеете в виду? – возмущенно спросила Хокинс.

– Он безопасен?

– А почему нет? – проворчала она. – Если ты знаешь, что делаешь.

Я не мог сказать по выражению ее лица, была ли она просто раздражена или действительно беспокоилась, что я могу оказаться прав. Я попытался не думать об этом. Я снял верхнюю одежду и надел шлем, застегнул ремень с анализаторами на талии. Потом я натянул костюм, чувствуя, как он сам липнет ко мне как паутина, приспосабливаясь к контурам моего тела. От этого ощущения по моей коже пробежали мурашки, но я ожидал этого. Я потянулся, чувствуя, как костюм перемещается со мной.

Полевой костюм был предназначен для того, чтобы дать возможность разведчику проходить сквозь стены или, по крайней мере, передвигаться в изменчивой матрице рифов так, как если бы она стала водой. В молекулярной структуре всех веществ, кроме самых плотных, всегда есть скрытые пространства, и фазовые генераторы открывали проход, разделяя молекулы, создавая вакуоль, в которой человек мог существовать пока движется.

– Ладно, – наконец сказал я. – Поехали. Хокинс взглянула на меня и опять уставилась на свои дисплеи.

– Хорошо, – сказала она, покорившись. – Только недолго. Сейчас все не виртуально, а по-настоящему. Схему этого рифа еще не составляли, никто не знает, что может там оказаться.

Я взглянул на подошву холма. Крутой размытый склон был покрыт мшистой порослью то в черно-зеленых тонах, как потускневший металл, то в коричневатых, цвета засохшей крови, тут и там вспыхивал яркий зелено-золотой мох. Я направился туда, проверяя системы словом, ощущая свои движения закованными в клетку костюма из шелка. Данные анализов мелькали перед моими глазами, подобно мотылькам, мне пришлось бороться с желанием смахнуть их.

Все, казалось, функционировало так, как надо, насколько подсказывала мне память, но страх Сабана лежал линзами на моих глазах. Я внушал себе, что смерть чернорабочего была несчастным случаем, даже если Сабан считал, что подобные вещи происходят с ними слишком часто. Тау не осмелится позволить человеку уходить в глубь рифа в неисправном снаряжении перед лицом стольких свидетелей, перед лицом федералов…

Наконец я оказался перед лицом рифа. Я остановился, обернулся и в последний раз взглянул на тех, кто оставался на поверхности. Они стояли тремя группами: наша экспедиция и техники в одной, наблюдатели в другой, чернорабочие сбились в третью. В шлеме звучал голос техника, проверяющей данные. Я переключил мозг на автопилот, позволив своим скороспелым навыкам взять верх, давая ей правильные ответы, а риф волной вздымался над моей головой. Я задержал дыхание, когда мое тело почувствовало упругость неизвестной мне растительности, устилавшей границу рифа и воздуха. Я пробормотал слова, активирующие фазовые генераторы, и отправил свое тело вперед.

Я протек в породу с ощущением того, что тону стоя, словно и риф, и движение, и мои физические границы стали единым жидким целым. Я вздохнул, и холодный свежий воздух свободно и легко наполнил мои легкие. Я сделал еще один вдох, и еще, повернулся, маневрируя как пловец, чтобы оглядеться. Мир исчез, и я смотрел в дымку движущихся серебристых, светящихся серо-зеленых пятен. Я знал, что здесь будет свет – электромагнитные волны вокруг меня преобразовывали в видимый спектр датчики в шлеме, – но я не знал, что точно я увижу.

Не было никаких звуков, кроме осторожного шелеста моего дыхания. Перед глазами все еще мелькали цифры и символы – я приказал им исчезнуть: пусть технические данные строения рифа выводятся на дисплей техника, чтобы их отслеживал кто-нибудь другой. Они оказались вовсе не тем, что я хотел испытать здесь, не тем, что я хотел запомнить.

– Как ты себя чувствуешь? – проревел внезапно голос Хокинс из другого измерения.

– Отлично, – пробормотал я, досадуя, что пришлось разговаривать. – Примерно то, что я и предполагал.

Но это было не так. Никакое изображение не может быть как настоящая вещь, внезапно осознал я, потому что настоящее не повторяется никогда.

– Не говорите со мной. Я хочу… сконцентрироваться.

– Тогда иди медленнее, – сказала она.

– Хорошо, – прошептал я одно слово, почти не слыша себя, потому что все, сказанное чуть более громко, казалось криком. Даже стук сердца был слишком громким, назойливым, усиливаясь и угасая в моем сознании, в то время как я продвигался глубже в мерцающую тайну, которая поглотила меня целиком.

Постепенно я начал понимать, что тишина вокруг меня не была полной. Рифы шептали: скрытые значения и шелестящие секреты лежали как раз за границей моего восприятия. Наблюдая свет и цвет, и плотность, меняющиеся с моим движением, я ощутил, что слит с ними нераздельно, что поле рассосало мое ощущение себя, пока я не стал аморфным.

Я двинулся дальше, проплывая вперед, в неизвестное, мой путь освещался энергией поля. Единственным ощущением, осознаваемым мною сейчас, были перепады давления, извилистость траектории, меняющейся с каждым моим движением. Матрица, сквозь которую я проходил, ласкала меня то нежно, как мать, то с настойчивым голодом любовницы. Я проходил сквозь грубые, ржаво-красные поверхности, похожие на кирпичные стены, но с вкраплениями темноты, словно ночное небо вывернули наизнанку, внезапно попал в пустую белизну, и был ослеплен сверкающим снегом в бесформенном сердце метели. Я поплыл вверх сквозь белизну, вырвался из нее в вакуоль, заполненную горячим туманом, кувыркнулся, внезапно потеряв вес, пока костюм не стабилизировался.

– Там с тобой все в порядке? – спросил голос Хокинс, заставив меня сжаться.

– Хорошо. У меня все хорошо, – пробормотал я, пробираясь сквозь клубы светящегося газа.

– Хочешь выйти? – Это прозвучало не как вопрос.

– Нет. – Я достиг дальней стороны вакуоли, чувствуя, как замедлилось мое движение, когда я вплыл в плотное вещество. Я направился еще глубже. – Вы получаете хорошие показания? – Мне пришлось сказать связное предложение, так как я вспомнил, что неразборчивые данные могут повлиять на мою жизнь.

– Хорошие, – сказала Хокинс. – Действительно хорошие. Хорошие и чистые.

Я уже не слушал, опасно балансируя на том, что мой мозг определил как лестницу. Я вызвал данные, заставил себя изучить их, доказывая себе, что это только разность плотности между лентами протоидной керамики и сапфирной пены. Я снова выключил свои дисплеи и позволил себе карабкаться вверх, пока внезапно не проскочил сквозь другую стену, пульсирующую как пламя.

– Черт! – Мой собственный возглас удивления взорвался в ушах.

– Что такое? – Голос техника отозвался на моих чувствах примерно так же.

– Голова. Боже, здесь полголовы!

– Все нормально, – сказала Хокинс смягчившимся голосом. – Это… это не настоящее. Мы находили подобные вещи в рифах, это просто аберрация. Ты пробыл там достаточно долго, выходи.

– Нет, – прошептал я, поднимая светящиеся руки, заключая в них полузаконченный образ лица гидрана. Я видел, что это гидран, хотя глаза его были закрыты. Должно быть, он спал, но на лице его было такое выражение, как будто он был запечатлен в момент восторга. Образ замерцал и исчез, как отражение в воде, когда мои руки замкнулись на нем. Я опустил руки и наблюдал за тем, как он появлялся вновь. Я закрыл глаза, проходя сквозь него, продвигаясь глубже – в миллионы древних грез.

Восприятие матрицы, окружавшей меня, стало казаться чем-то большим, нежели простая разница давления. Я почувствовал, что рифы меняются, неуловимые, как дождь или шелковистая зыбь на воде, вязкие, как масло, мед, смола, пустые, как вакуум, как сделанные наудачу, – как моя жизнь.

Гидраны верили, что рифы священны, чудотворны, что они обладают силой. Я подумал, как они это определили, как составили подобное представление, если никогда не могли, как это делаю сейчас я, погрузиться в них. И еще я подумал, почему такое испытание рифов никак не отражается на их восприятии людьми.

Я отвлекся от этих мыслей, перемещаясь вокруг пульсирующей сферы света. Что-то задрожало во мне, как тронутая струна, – я услышал это непосредственно мозгом, как если бы я был инструментом, а риф играл свою песню на каждом нейроне моего тела. Я прислушался: теперь, казалось, каждое мое движение, каждое легкое изменение поля резонировало во мне – уже не просто цвета или свет, уже работал весь спектр моих чувств. Я слышал музыку, когда дышал, я вдыхал туман и пробовал резкий привкус озона. Мои чувства распахнулись как двери, одно за другим, впуская чистое великолепие ощущений. Мой мозг был протянутой рукой, а риф заполнял его пустоту.

Где-то меня звал голос. Слова стучали как камни по обнаженным нервам. Я отбросил их, пробормотав ругательство, но почувствовал, что они стали бить сильнее.

– Ответь мне!

Я не ответил, поскольку не было слов, которыми можно было бы описать то, что лилось сейчас по всем моим чувствам. Мой мозг был призмой, преломлявшей входящие в меня ощущения в синестезию удовольствия.

Не было границ ни внутри, ни снаружи – только восторг, сладкий, как кислород, которым я дышал. Не нужно было даже дышать, внутри меня не было отдела для дыхания, только чистый жаркий огонь удовольствия, поглощающий меня, пока… я… Я…

Я не мог дышать, втягивал воздух, плотный, как жидкость, в свои легкие. В моей груди родилось ощущение, как если бы что-то вытягивало из меня жизнь.

От звука мои уши стали истекать светом, человеческий голос взывал ко мне, но я не мог вспомнить, чей он, не мог разобрать слов.

– Не… дышу. – Я вытолкнул два слова, как камни, не зная, сможет ли их кто-то понять или хотя бы услышать.

– Возвращайся! – Слова возникли в жидком пламени передо мной. – Возьми себя в руки!

Я посмотрел на свои руки, касающиеся ремня в золотой ауре, не будучи уверенным, что это действительно руки, которые действительно чего-то касаются, что я могу сделать это или даже должен. Я почувствовал, что мое тело развернулось, и не понял, сам ли я сделал это.

– Вытащите… – пробормотал я.

– Вытаскиваем, – сказал голос, или это было просто эхо в моих ушах. Мерцающий запах звука был таким острым, что из моих глаз потекли слезы.

Я больше ничего не сказал, ничего не слышал, ничего не пробовал на вкус и не чувствовал, кроме боли каждый раз, как я делал глоток расплавленного воздуха. Все мое тело было мокрым, будто смерть медленно просачивалась сквозь слои защитного поля. Давление, плотность, вес, внезапные рвущие перепады между плотными массами и пустотами – все было усилено, словно еще какая-то сила помимо моей тащила мое беспомощное тело. Я почувствовал, что обнимающая пелена восторга начинает изменять меня, делать меня отдельным веществом, навсегда разлучая нас.

Но какая-то непреодолимая сила все тащила и тащила меня вперед, заставляя прорываться сквозь материю любой плотности, как молекулу, вырывающуюся с поверхности кипящей воды. Она скрутила и толкнула меня еще раз, бросив сквозь просвечивающий агат стены туда, где не было ничего, кроме света.

Я тяжело упал на землю, когда защитное поле костюма растаяло. Внезапно ко мне прорвался чистый воздух, которым можно было наполнить легкие. Я глотал его в промежутках между приступами кашля, распростершись на камнях, я с радостью ощущал каждый трепещущий мускул в своем теле.

– Кот!

– Что случилось?

– Он дышит?

Знакомые силуэты закрыли небо, и я потерялся в сюрреалистичном лесу ног. Эзра Дитрексен прижал что-то к моему лицу, нагнетая кислород со стимулянтами в мое горло. Я выпрямился и с кашлем стянул это с лица.

– Говорил вам!

Кто-то плакал навзрыд, кто-то бился в истерике. Удивляясь, что это не я, я ухватился за протянутые ко мне руки, встал, пробиваясь через барьер тел, подпираемый ими, и пытался разглядеть, кто это.

Это был Сабан – рабочий, чье место я занял… и чуть не лишился жизни. Я видел, как он пытается вырваться из группы рабочих, удерживающих его. Один из них ударил его – сильно, так, что Сабан сложился пополам. Они хотели, чтобы он заткнулся. Рабочие сгрудились вокруг него, я видел взгляды, которые они бросали на чиновников Тау, на инспекторов, на меня и на членов экспедиции. Я подумал, кого же они на самом деле защищали – его или себя?

Я отвел от них взгляд, отыскивая глазами техника, которая позволила мне отправиться в рифы в поврежденном костюме, которая вытащила меня оттуда как раз вовремя. Хокинс проталкивалась ко мне, отодвигая Эзру и Чанг. Киссиндра подошла и встала со мной рядом.

– Кот, ради Бога, – выдохнула Киссиндра, когда Хокинс наконец добралась до меня.

– Ради Бога, что случилось? – накинулась на нее техник. – Какого черта ты не выходил, когда я велела тебе выходить? Ты не…

– Вы говорите, что это моя вина? – спросил я. Мои продолговатые зрачки застыли на ней.

Она отвела глаза, посмотрела на представителей Тау и инспекторов и пробормотала:

– Нет. Я не говорю этого.

Она держала передо мной какой-то инструмент и заставила меня стоять прямо, пока не получила нужные данные. Ее лицо смягчилось.

– Ты чист. Ты не подвергся действию токсинов. Я глубоко вздохнул, припоминая, что находили разведчики Тау в рифах: ферменты, которые превращали кишки и легкие человека в гниющую грязь, вирусы, запускающие механизм самопроизвольной неконтролируемой клеточной мутации. Мои брюки и рубашка были влажными, испачканными чем-то непонятным, и запах этого вещества был совершенно незнакомым. Я почувствовал, как по телу поползли мурашки.

– Тогда я хочу сказать пару слов. Первое – спасибо.

Хокинс снова взглянула на меня. Ее глаза были колючими, но уже не злыми.

– И вопрос: как часто вы теряете разведчика?

– Повреждения редки, – сказала она, повысив голос и глядя на сжатые губы официальных представителей Тау, на нахмуренные лица инспекторов. – Летального исхода никогда не было.

– Это не совсем то, что слышал я. – Сабан уже успокоился и ничем не выделялся в группе рабочих. – Если это так безопасно, почему же вы используете для разведки в рифах наемных рабочих, а не своих людей?

Она прикусила губу. Вмешался Протс:

– Мы никого не посылаем в рифы, если фактор риска не отвечает нашим стандартам безопасности.

– Уверен, что они весьма строги, – сказал я, и Протс заткнулся. Я посмотрел на инспекторов: – Почему вы не спросите рабочих о том, что происходит здесь на самом деле?

Чья-то рука легла на мое плечо, и кто-то позади меня сказал:

– Не слушайте его. Он просто в шоке. Его не стоило допускать к пользованию снаряжением. У него нет опыта, и он чуть не угробил себя.

Это был Эзра. Я развернулся и стряхнул его руку.

– Это чертово снаряжение было неисправно! Я тут ни при чем.

– Заткнись, – прошипел он. – Все, что ты делал с момента нашего прибытия сюда, это влипал в истории. В виде исключения, неси ответственность за свои действия.

– Эзра, – голос Киссиндры скользнул ножом между нами. – Не ты несешь ответственность за экспедицию. – Она вплотную подошла к нему. – Это не твое дело и не твое право – делать замечания.

– Ладно. Но если ты не делаешь этого, значит, должен сделать кто-то другой, – прошипел он.

Кисс покраснела.

– Почему ты всегда принимаешь его сторону? – указал на меня Эзра, прежде чем она успела ответить ему. – Ты хочешь дать ему разрушить все, что у нас здесь есть? – Он обвел рукой стоящих вокруг нас, но что-то в его лице говорило, что он имеет в виду только себя и ее, их близость.

– Эзра, – сказала она. Ее лицо смягчилось. – Ты не понимаешь.

– А мне кажется, я как раз понимаю. – Он повернулся и пошел прочь, как будто все – и члены экспедиции, и техники, и представители Тау, и инспектора, наблюдающие за нами, – исчезли.

Я проводил его глазами и обернулся, надеясь, что кто-нибудь из инспекторов говорит с рабочими. Если бы.

– Почему вы не спросите рабочих, которые постоянно пользуются этим снаряжением, насколько оно безопасно? И есть ли у них выбор: пользоваться им или нет?

– Они работают по найму, – резко сказал Протс. – Их посвящают в технологию, они ничего не смыслят в системе безопасности Тау. Мы защищаем их таким способом, который они даже не осознают.

– У них есть право отказаться от использования этих костюмов? – спросил я. – Что будет, если они откажутся? – Никто не ответил мне. – У них нет таких прав. – Я повернулся к инспекторам: – Рабочих по найму поставляет ФТУ. Вы должны заботиться об их безопасности, вы должны быть уверены, что Тау не убивает их. Выполняйте свою работу…

– Кот, – прервала меня Киссиндра, не дав возможности инспекторам ответить на вопрос, к которому, как они думали, я подходил. – Не затрагивай политику, – сказала она, и небрежный тон не соответствовал выражению ее глаз. – Мы здесь не за тем.

Я взглянул на нее и отвел глаза.

– Но вы здесь за этим, – крикнул я инспекторам.

Наконец один из них неохотно ответил:

– Мы проверим это, – сказал он, взглянув на женщину.

– Мы не угнетаем наших рабочих, – нетерпеливо вмешался Протс.

– Ваших рабов, – уточнил я.

– Они не рабы! – вспылила Киссиндра, и ее гнев испугал меня. – Контрактный труд создает миры. Агентство дает этим людям шанс…

– Да что ты об этом знаешь? – удивился я.

– Мой дедушка был рабочим по найму. Я изумленно посмотрел на нее.

– Это дало ему старт. И он смог добиться хорошей жизни для себя и своей семьи.

Я опустил глаза на свое запястье, прикрытое браслетом.

– Да, – прошептал я. – А мне это дало только шрамы.

Ее щека дернулась.

– Мы подготовили некоторые из наших приспособлений для исследования и производства, чтобы они были доступны для проверки, – сказал Протс. На какое-то мгновение я подумал, что он говорит это мне. Но он обращался к инспекторам. Он встретил мой взгляд и сказал: – Приглашаем вас составить нам компанию. Вы убедитесь, что мы не монстры.

В этих словах было больше негодования, нежели самодовольства. Он так слепо верил в кейретсу, что не мог понять, почему кому-то может прийти в голову спрашивать, как они делают свое дело или распоряжаются жизнью своих граждан.

– Дерьмовый денек у меня был сегодня, – ответил я. – Пожалуй, с меня хватит. – Я пошел.

– Завтра, – сказал он. – Это будет завтра.

Я продолжал свой путь, наклонив голову, глядя, как земля под ногами лентой уходит назад, пока не отошел подальше от людей. Рифы поднимались впереди, я приближался к ним, вспоминая ощущения, охватившие меня, когда я шел сюда в костюме. Вхождение внутрь рифа, слияние с ним…

И я не боялся. Это удивило меня. Меня переполнило почти стремление. Как будто то, что я сделал, вовсе не грозило мне гибелью. Я помнил только то, что я испытал восторг, стал частью чего-то неописуемого и в то же время очень знакомого… как единение: глубочайшая, наиболее сокровенная форма общения между псионами; то, что было бы невозможно, если бы псионы принадлежали к человечеству. Но рифы как-то возродили мою пси-способность, заставили меня реагировать… вернули мне цельность. И вот я снова, как раньше, стоял перед рифом, но на этот раз на мне не было костюма – чуда техники, позволившего мне пройти сквозь стены. Я вытянул руки, надавив ими на мшистую, волокнистую растительность, устилавшую поверхность рифа, почувствовал, как мягок и податлив мох, а поверхность сопротивляется, слегка отталкивая. Я надавил сильнее, и руки мои вошли в глинистую землю. Я застыл в такой позе, окаменев, прислушиваясь…

– Ты действительно хочешь снова войти в риф? – раздался голос позади меня.

Я удивленно повернулся.

Лус Воуно стоял позади меня, наклонив голову, переводя взгляд с моего лица на риф, на руки, погруженные в его поверхность до запястий.

Я с легким усилием оторвал руки от рифа и осознал, что окоченел от холода, стоя здесь, как загипнотизированный, в одной своей влажной, смердящей рубашке.

– Я думал, тебя уже нет здесь, – сказал я.

– У меня еще есть тут дела, – сказал Воуно.

Я взглянул на него и отвел взгляд.

– Гидраны называют их священными. – Он смотрел на крутой, затененный подъем подошвы рифа, его пальцы касались мешочка, висевшего у него на груди.

– Знаю, – сказал я.

– Они говорят, что испытывают экстаз, некое откровение при виде облачных китов. Это ментальное наследие…

– Я знаю.

– Знаешь? – Он слегка нахмурился, на его лице отразилось любопытство. – Я думал, что ты не можешь пользоваться своими пси-способностями.

Я вспомнил наш разговор с Сандом и Перримидом, который он слышал.

– Я не могу контролировать их. Но там, внутри рифа, я чувствовал что-то.

– Техник сказала, что это было кислородное голодание. Необычайный восторг от рифов. Это происходит, когда костюм выходит из строя. Ты знаешь, что твои губы были синими, когда ты вышел наружу?

– Я не галлюцинировал.

Он пожал плечами и промолчал. Я понял, что он не верит мне.

– Как часто ломаются костюмы? – спросил я.

– Не знаю. Это не моя сфера. Я наблюдатель. И все.

– Верно, – сказал я. – Ты только следуешь приказам. – Я собрался уходить.

– Эй! – окликнул он меня.

Я остановился, оглянулся на него. Но он просто пожал плечами, как будто ему нечего было мне сказать.

Я повернулся и пошел прочь от лагеря, пока не достиг берега реки, и остановился на камнях, наблюдая за течением. И вспомнил другой берег в другом мире, вспомнил, как испытал то же чувство необъяснимой потери, наблюдая, как река исчезает во времени и далеком пространстве.

Глава 7

Следующий день начался так, как должен был начаться предыдущий. На ночь нас загнали обратно в Ривертон, словно Тау боялся оставить нас в Отчизне без присмотра. Но с восходом солнца Воуно снова поджидал нас, чтобы доставить в лагерь. На этот раз Эзра остался в комнате, которую он делил с Киссиндрой, чтобы копаться в банках данных Тау. Это все упростило, по крайней мере для меня. Киссиндра не говорила много. Лишь задала Воуно несколько вопросов о местоположении рифа. Я не мог сказать, одолевали ли ее заботы о семье, о происшедшем недавно, то ли она просто очень устала. Я тоже был изнурен, но знание того, что ее семейные проблемы и проблемы Тау уже не являются моими, позволило мне чувствовать себя лучше, чем когда-либо с момента прибытия на Убежище.

Наша команда занималась освоением снаряжения, обучалась читать информацию, извлекаемую из рифов техниками Тау, вникала в различные варианты ее толкования. Мы делали только наружные прослушивания. Никто не вызвался нырять в рифы после того, что случилось со мной. Киссиндра согласилась, чтобы этим занимались рабочие Тау.

Когда мы приступили к обеду, флайер Воуно снова приземлился на берегу. Он не должен был появляться здесь до вечера. Все подняли на него глаза с удивлением и беспокойством. Потом, один за другим, все взгляды перешли на меня.

– Что такое? – спросил я, нахмурившись.

– Нет, ничего, – пробормотал Чанг, и все снова уставились на флайер.

На этот раз из транспорта вышел не Перримид и не Санд, а только Протс. На какое-то время мне показалось, что все на самом деле идет нормально.

Он остановился перед нами, застывшими с ложками в руках.

– Извините за вторжение, – кивнул он Киссиндре, но взгляд его скользнул по ней подобно мухе в полете. – Кот? – Он посмотрел на меня, и Чанг тяжело вздохнул.

– Что такое? – снова спросил я, пытаясь чтобы это прозвучало дружелюбно.

Протс кивнул на флайер за своей спиной:

– Вчера я говорил тебе, что Тау открывает одно из наших приспособлений для исследования инспекторам из ФТУ. Я подумал, что ты, вероятно, хочешь убедиться воочию, что наши наемные рабочие трудятся в совершенно безопасных условиях.

Я колебался, глядя на Киссиндру: радостной и осчастливленной она не выглядела. Я медленно поднялся.

– Да, мне это нужно, – пробормотал я. – Меня застали врасплох. Это в последний раз…

Она скорчила гримасу и кивнула. Затем уткнулась взглядом в землю, так что я не мог видеть выражение ее лица. Я обвел глазами других членов экспедиции: на их лицах были разные выражения. Понимания не было ни на одном.

Я подумал, что стоило бы извиниться, но не стал делать этого. И, уходя, я старался не прислушиваться к разговорам за спиной.

Когда я поднялся на борт, Протс объяснил, что нам предстоит увидеть место, где они разрабатывают матрицу рифов и воспроизводят процессы открытых там аномалий. Я старался заинтересоваться тем, о чем он говорил, пытался, занимая свое место в транспорте, не чувствовать себя виноватым и не внушать себе, что я поворачиваюсь спиной к своей команде.

Флайером, как обычно, управлял Воуно. Он приподнял брови, увидев меня поднимающимся на борт. Я подумал: что бы это значило?

Я сел позади Озуны и Гивечи, пытаясь вспомнить, кто из них кто, пристегивая ремни безопасности. Единственное, чем они различались, – это их пол. Возможно, они были личностями, но подтверждения этому я не нашел. Сегодня на них была дежурная униформа: тяжелые ботинки, серые брюки, ярко-оранжевые куртки с одним серым и одним золотым рукавом. В конце концов, униформа со знаком ФТУ на груди – окрыленной Землей – гарантировала, что их никогда не перепутают с лизоблюдами корпорации. Я украдкой взглянул на их идентификаторы, чтобы убедиться, что женщину зовут Озуна, а мужчину – Гивечи. Озуна была бы привлекательной, если бы улыбалась хотя бы изредка. Они оба уставились на меня, словно не имели ни малейшего представления, почему я мог оказаться на борту этого транспорта.

Я кивнул в знак приветствия.

– Не понимаю, – враждебно сказала Озуна. – Я думала, что ты техник или студент. Почему ты здесь?

Я вспомнил вчерашний день. Возможно, она тоже. Протс с увлечением разглядывал вид, открывающийся из окна. Я снова перевел взгляд на инспекторов и пожал плечами:

– По тому же поводу, что и вы.

– Это не твоя работа. Твоя работа там, в лагере. – Гивечи указал на рифы, исчезающие за нами.

– Думаю, что это мое личное дело, – сказал я.

– Он бывший рабочий-контрактник, – пробормотал Протс в стену.

Федералы уставились на меня с недоверием, будто им показали чудо хирургии – вроде человека с пришитой второй головой.

– Тогда ладно, – буркнул Гивечи. – Ты выдающийся пример того, как хорошо работает Агентство контрактного труда. Куда ты был определен?

– На шахту Федеральных рудников на Синдере. – Я сделал паузу: они принадлежали Федерации. – Если бы один человек не выкупил мой контракт, я был бы уже мертв от радиоактивного загрязнения.

– Это не смешно, – просопела Озуна. Протс, наконец, взглянул на нас.

– Верно, – согласился я.

Оба инспектора посмотрели на Протса, словно подозревали, что Тау решила использовать меня, чтобы отплатить им за пребывание здесь.

Лицо Протса выразило удовольствие. Это была самая сложная из эмоций, которая отразилась на его лице с тех пор, как мы познакомились. Но надолго она не задержалась – лицо снова стало гладким, как поверхность его мозгов.

– Надеюсь, ты не думаешь, что твой опыт позволяет тебе делать нашу работу или вмешиваться в нее, – сказал наконец Гивечи.

– Я здесь не для того, – ответил я. – Я хочу просто посмотреть.

Протс набрал программу информации на терминале флайера, и спинка стула передо мной ожила. Инспектора надели шлемы. Они так самозабвенно ушли в виртуальную кашу, будто действительно верили, что им сообщат стоящие сведения о том, куда мы направлялись.

Я рассеянно поглядывал на экран. Неужели инспектора в самом деле так заинтересовались информацией или они таким образом ушли от разговора? И кто дал право этой парочке вершить суд над Тау и над полсотней других корпораций, разбросанных по всей галактике, колонизированной Федерацией, где у каждой из них свои экономические проблемы и свои технологические базы, где каждая пытается прикрыть истинное положение вещей своей ложью?

Через некоторое время я отключил информацию и вызвал на свой экран съемки облачных китов, которыми пару ночей назад любовался в номере отеля. После этого экран очистился, и я выключил его. Все чаще мы пролетали над облаками и постепенно облачность превратилась в сплошную. Мне захотелось спросить Воуно, были это просто облака или нечто совсем другое, и как узнать, что ты видишь облачных китов, но я промолчал.

Полет занял около часа. При скорости флайера это значило, что мы оставили за собой примерно тысячу километров. В конце концов мы стали спускаться сквозь облака к земле. Пейзаж, раскинувшийся перед моими глазами, казался знакомым и чуждым в равной степени.

Мир был здесь настолько зелен, с таким богатством этой краски, что мне пришлось взглянуть на небо, чтобы убедить себя, что он не искусственный. Сверху было видно, где лежали рифы – или до сих пор лежат, если то, что я слышал, правда. Должно быть, мы летели на север, поскольку вряд ли в окрестностях Ривертона были такие места, как эта земля. Инстинкты говорили мне, что именно в таких местах жили гидраны, пока Тау не выдворила их в забытые Богом уголки планеты.

Тут не было и следа какого-либо поселения людей или гидранов – ничего, что могло бы воспрепятствовать намерениям облачных китов или планировщиков Тау.

Производственный комплекс располагался в середине волнистого моря зелени и сверху не был виден: лаборатории, перерабатывающие заводы, туннели пронзали матрицу застывших мыслей и вели к различным находкам, которые разведчики Тау сочли наиболее подходящими, то есть удовлетворяющими их высокоспециализированные интересы. Никогда эти рифы не подвергались систематическому, чисто научному исследованию, которое не было бы предназначено для получения больших прибылей в кратчайшие сроки.

Как далеко сможет продвинуться наша экспедиция в своих исследованиях, находясь между двух огней: с одной стороны, ограничения, оговоренные Тау, и, с другой стороны, возможные возражения гидранов против внедрения на их последний клочок священной земли? Нам было сказано, что Совет гидранов одобрил проект, но после того, что я узнал о похищении ребенка, я не был уверен, что Тау обсуждала этот вопрос с общиной гидранов. Я задумался, сколько мы действительно сможем успеть до того, как эти люди из ФТУ завершат свое расследование и покинут планету и экспедиция больше не понадобится корпорации как реклама их лояльности.

Мы спустились на открытую посадочную площадку в центре комплекса. По пути я слышал, как Воуно вел переговоры с охраной. Мы прошли сквозь систему невидимых защитных полей, спустившись с ясного неба в обманчиво открытое сердце завода. Может быть, Тау и позволяет себе небрежность с безопасностью рабочих, но даже намек на небрежность недопустим, если дело касается защиты производства от диверсий корпораций-соперников.

Когда мы вышли из флайера, не было видно ничего, кроме площадки и неба. Я поставил ладони козырьком над глазами, щурясь на голубой сияющий купол над головой. Облака сверкали, волнистые и полупрозрачные, словно вода, струящаяся по невидимым камням. Они напомнили мне те образы, которые я видел на голо-экране, но они были слишком аморфными, чтобы я что-либо мог сказать наверняка.

– Это облака? – спросил я Воуно.

Воуно снял вещицу, висевшую у него на шее, и молча протянул ее мне.

Я поднес ее к глазам, как это однажды делал он, и оказалось, что это линзы, которые тут же приспособились к моему лицу и зрению. Я сконцентрировался на экранах, изменивших мой взгляд на мир так же внезапно, как изменилось мое настроение. Я поднял голову к небу – и увидел их.

Все остальное провалилось, остановилось, прекратило свое существование. Облачные киты плыли надо мной, фильтры линз уничтожили их защитную оболочку из водяных паров. Я насчитал три, четыре, пять особей, каждая из которых представляла собой сообщество бесчисленных микроскопических созданий. Они двигались по воздушному океану как музыка, внезапно ставшая видимой, их формы медленно менялись, перетекали, подчиняясь скрытому ритму их медитаций, контрапункту ветра. Тут и там хрупкая завеса мыслей падала вниз дождем или вспыхивала как звезда в чистом воздухе.

Поглощенный музыкой, я вспомнил Памятник, вспомнил, как стоял на закате на плато рукотворного мира – еще одного недоступного пониманию подарка творцов. Я вспомнил изъеденную ветром каменную арку, которую мы называли Золотыми воротами, и призрачную музыку, наигрываемую ветром на ней… Я почувствовал в музыке универсальный язык, говорящий о той правде, которая не изменится никогда, и пытался понять, что хотели сказать нам творцы, создавшие видимую музыку.

Кто-то потряс меня за руку. Протс. Я сдвинул линзы на лоб и взглянул на него. На его лице было написано нетерпение и воодушевление. Я понял, что он хочет, чтобы я дал линзы ему. Получив их, он передал их одному из инспекторов. Я обернулся к Воуно. Он стоял так же, как стоял недавно я, защищая глаза руками и глядя в небо. Его тело было откинуто назад.

Я подумал, служат ли защитные поля, окружающие комплекс, еще и для защиты от падающих с неба грез. Насколько опасна работа Воуно, попадал ли он когда-нибудь под ливень мыслей облачных китов, который мог уничтожить его?

Инспектора осмотрели очки и передали их Протсу, молча кивнув. То ли они потеряли дар речи, то ли просто остались бесстрастными. Я взглянул на их лица. Остались бесстрастными.

Протс вручил прибор Воуно, проигнорировав мою протянутую руку.

Воуно отдал их мне, как только Протс отвернулся.

– Держи, – пробормотал он. – У меня есть еще пара. Мне обещали, что я смогу забрать всю вашу команду на наблюдательный пункт, когда это закончится. – Он кивком указал на инспекторов.

Я сообразил, что Лус имел в виду не эту поездку, а все расследование. Его взгляд выражал недоумение: какого черта мы делаем здесь, если можем отправиться в другое место и наблюдать, как над нами плывут без остановки облачные киты? Я лишь кивнул и проглотил вопрос: как он думает, почему – вот странно! – нам дали такую возможность?

Воуно направился к флайеру, должно быть, за вторым прибором.

Встречающая делегация появилась из сверкающего черепахового щитка исследовательского комплекса.

– Вам дали возможность выбирать, какую из разработок вы хотите посмотреть? – спросил я Озуну. Похоже, это была ближайшая разработка к Ривертону. Если Тау решала, что показать инспекторам, она выберет благополучный комплекс.

– Нам предложили три на выбор, – ответила она, разрезая слова как бумагу, – и сказали, что эта наиболее подходящая.

– И вы даже не удивились бы, если бы она оказалась слишком подходящей? – спросил я.

Она отвернулась, не ответив.

С полдюжины людей, приближающихся к нам, носили форму Службы безопасности корпорации Тау, но, когда они подошли ближе, я определил по их нагрудным идентификаторам, что это заводская охрана.

Мы пошли им навстречу, и тут я узнал одного из них – на его идентификаторе горело: «Шеф безопасности». Это был Бурнелл Натаза, отец похищенного мальчика.

Сначала он не заметил меня: он совсем не ожидал меня здесь встретить, равно как и я его. Я смотрел, как он сдержанно поприветствовал Протса, как смерил инспекторов прямым пристальным взглядом. Затем взглянул на меня, и его темное лицо окаменело. Я заметил, как он пробормотал что-то себе под нос: то ли вызвал подтверждение моих данных, то ли просто выругался.

Протс не уловил всего этого. Он знал о похищении ребенка – он был на станции безопасности Тау вместе с Сандом, когда пришли за мной, – но, может быть, не знал, кто именно похищен… Я снова взглянул на Натазу: в его глазах был отчаянный вопрос.

Я покачал головой, надеясь, что он поймет: что бы ни случилось, сегодня лишнего от меня не услышит никто. Я достаточно трезво оценивал свое положение.

Натаза и его легионеры пошли через станцию. Все, о чем говорил шеф, должно было уверить инспекторов в том, что производственные установки так же тщательно выверены, как безопасность федералов, и абсолютно подобны ей в своих действиях. Они провели нас по сводчатому проходу к поджидавшему трамвайчику.

Как только Натаза собрался с духом, он немного поотстал и пошел рядом со мной.

– Что ты делаешь здесь? – прошипел он.

– Смотрю, – ответил я. Он был на целую голову выше меня. Я взглянул на него снизу вверх, внезапно почувствовав себя еще более неудобно. – А что ты здесь делаешь? – Я был уверен, что никаких изменений в ситуации с похищением ребенка не произошло.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания