# Последний год

Михаил Ефимович Зуев-Ордынец

Историко-приключенческий роман о русских колониях в Северной Америке.

## ЧАСТЬ I. НА БЕРЕГАХ ЮКОНА

### НОЖ С ЗОЛОТЫМ ДОЛЛАРОМ НА РУКОЯТКЕ

– Стой, зверье!

Окрик, резкий и властный, осадил собак на полном ходу. Бурые юконские лайки сразу легли на снег, запаленно хватая воздух. Горячее их дыхание вырывалось из пастей густыми молочно-белыми струями и опадало на шерсть пушистым инеем.

Высокий человек в ушастой бобровой шапке и пыжиковой парке, русобородый и синеглазый, сел с усталым вздохом на нарту и принялся растирать рукавицей побелевшие скулы.

– Хорош морозец! – крякнул он. – И по коже и под кожей продирает! Верно, Молчан?

Вожак упряжки, услышав свою кличку, насторожил уши. Это был пес не аляскинских, а сибирских кровей, не бурый юконец, а черный белоглазый колымчанин с острой тонкой мордой, чуткими нервными ушами и умными глазами. Густая и пушистая шерсть делала его похожим на косматый шар. Молчан один из упряжки не лег.

Поджимая то ту, то другую мерзнущую лапу, он смотрел выжидательно на хозяина.

– Ложись, бродяга, отдыхай! – ласково пнул его человек, и собака послушно легла, по-прежнему не спуская глаз с хозяина. – Дорога у нас впереди, видимо, не близкая. Не пойму я что-то, брат Молчан, куда нас занесло?

Он спокойно, но внимательно огляделся. На юге, откуда он пришел, горизонт закрывала угрюмая горная цепь с голубыми вечными льдами на вершинах, а ниже с черной щетиной лесов. На север уходила оледенелая тундра Иди по ней и дойдешь до самого Ледовитого океана. Нет, туда он не пойдет! Это дорога к смерти. Но куда же его занесло? Судя по кустам, тянувшимся по равнине прихотливо извивающейся полосой, здесь берег реки. А какой реки: Юкона, Тананы, Медной? А может быть, это река, не известная еще ни ему, ни вообще русским? Ну что ж, тогда он добился своего! Он снова выиграл в опасной игре.

Он зверовщик, его дело настрелять и наловить красного зверя. А нагрузил нарту пушниной – вези промысел на одиночку [1] или на редут. Не однажды говорил он себе во время долгих бродяжеств по лесам и равнинам Русской Америки: «Стой! Довольно! Поверни обратно, к местам населенным!» Он останавливал собак, разжигал костер и, завернувшись в меховые одеяла, засыпал с твердым решением утром повернуть обратно. А утром в душе его снова начинал нашептывать коварный голос: «Впереди неизведанные дали, никому не известные реки, озера и горные хребты! Если ты смел, иди и разгадай их тайну!» И снова охваченный неуемной тягой к новым, все новым местам, к новым открытиям, он нетерпеливо, кнутом, поднимал визжавших измученных собак и гнал их вперед, опять вперед, к новым горизонтам, к землям неоткрытым, неизвестным, где не бывал еще ни один русский. В этой опасной игре не было даже погони за славой первооткрывателя, не говоря уже о чувствах низких, корыстных, нет, в этом беге в неизвестность было для него острое наслаждение опасности и риска. А еще были мысли и чувства высокие, благородные о возвеличении и славе отечества. Пусть поверхностны, несовершенны и неполны его открытия и исследования, но по его тропе пройдут другие и соберут богатую жатву во славу России. Только любовь к родине и согревала его душу, разучившуюся надеяться и верить. Так случилось и на этот раз. И на этот раз он шел только вперед, ни разу не оглянувшись на проложенную лыжню. Зачем оглядываться на пройденное, изведанное, когда впереди волнующая неизвестность, новые, задернутые таинственной дымкой горизонты! Буран ослепил, закружил, запутал его в безлюдных ущельях и распадках. Боясь, что снег завалит перевалы и запрет его надолго, до весны, в горах, он ринулся очертя голову вниз, на равнину. Где же он теперь? Куда ему идти? Повернуть опять в горы или идти берегами этой неведомой реки?

Он влез на нарту, нагруженную мехами, и встал, оглядываясь. Молчан с беспокойством следил за непонятными действиями хозяина. Небо на востоке уже розовело, и след нарты был виден ясно. Счастливо минуя обрывистый овраг, нарта спустилась в долинку, заросшую кустарником и уродливыми полярными березками. В редком и низком этом березняке темнело охотничье зимовье – наполовину землянка, наполовину шалаш из тонких жердей, крытый берестой и проконопаченный оленьим мохом. Такие строят и русские зверовщики, и кочевые индейцы. Кто же его хозяин – друг или враг?

Синеглазый человек слез с нарты и подошел ближе к зимовью, прихватив ружье. Прячась в березняке, осторожно выглянул, внимательно, неторопливо разглядывая строение.

– Не знаю я этой зимовки, – покачал он головой. – Не встречалась мне нигде такая.

По-прежнему прячась в березняке, он сделал вокруг зимовья большой круг, потом начал уменьшать круги, спиральными завитками приближаясь к внушавшему опасения строению. Он разглядывал снег, «читая» на нем следы, и невольно вспомнил при этом стихи любимого поэта:

Нет! Это труд несовершимый!
Природы книга не по нас:
Ее листы необозримы
И мелок шрифт для наших глаз… [2]

– Ты не прав, милый поэт! – улыбнулся синеглазый человек, не снимавший пальца с ружейного курка. – Я научился читать великую книгу природы, и мелкие ее буквы, и целые фразы, даже строки. Что вот здесь написано? Это нарыск лисы, бежала кумушка рысцой и оставила свою «веревочку». А здесь она напала на белую куропатку, ночевавшую в снегу. Конец пришел глупой копухе – сытно пообедала ею лиса! – Как все люди, живущие в одиночестве, синеглазый человек мог подолгу, не замечая того, разговаривать сам с собой. – А эти следочки напутал горностай. Вот его «потаск», здесь он тащил водяную крысу, пойманную вон в тех болотных кочках. Это «стакан» оленя-карибу – след глубокий и крепкий. Места зверистые, добычливые! А кто же здесь охотится?..

Осторожных, легких звериных следов было много, а тяжелого грубого человеческого следа нигде не видно. Синеглазый подошел вплотную к зимовью и остановился, насторожившись. Нет, и это не человеческий след, это широкая, почти в мужскую ладонь «лыжа» росомахи. Вот проклятый, хитрющий зверь! Идет за охотником по пятам и грабит его путики и пастники [3]. И не только ловушки, она и зимовку, и лабаз, если в них хранится продовольствие, развалит и разграбит. Что не съест, утащит и спрячет под колодой, в снег закопает или на деревья повесит. И голодает охотник, а подчас и гибнет по ее милости Недаром индейцы считают росомаху не зверем, а злым духом, лесным дьяволом. И здесь она, воровка, добычу выискивала, поскреблась в дверь зимовья и ушла. Видно, в зимовке пусто, нечем поживиться.

– Посмотрим, что за привал нам бог послал, – сказал человек, отдирая стволом ружья примерзшую, сплетенную из ветвей дверь. Он хотел уже шагнуть внутрь зимовки, но услышал за спиной тихое шипение и покряхтывание. Человек засмеялся, но не обернулся. Это Молчан голос подает. Трудно услышать лай, вой или хотя бы рычание этого на диво молчаливого сибиряка. Молча гонит зверя, молча расправляется с непослушными упряжными собаками, молча и на человека бросается, если почует в нем врага. Тихий омут – собака! И только в очень редких случаях, когда надо позвать или предупредить далеко отлучившегося хозяина, Молчан лает отрывистым, мощным и гулким лаем, как перед пустой бочкой. А если хозяин рядом, хватит и такого вот шипения и покряхтывания. Это значит: «Осторожно! Опасность!»

– Сюда, Молчан! – позвал человек и, когда собака встала рядом с ним, указал ей на открытую дверь: – Что ты там чуешь? Пойдем, посмотрим.

Молчан первый шагнул через порог. Он перестал шипеть, но шерсть на его загривке вздыбилась. Человек успокоительно свистнул и тоже вошел в зимовье. Пахнуло, как из старого погреба, затхлой холодной гнилью. В дальнем углу что-то темнело. Человек сделал еще шаг и остановился, медленно сняв шапку. На полу лежал скелет, прикрытый рваными, изъеденными грызунами мехами.

«По одежде судя, не индеец, – опускаясь перед скелетом на колени, подумал человек. – Индеец украшаться любит бисерными пронизками, медными серьгами да кольцами. На этом ничего такого не видно».

Он снова заговорил негромко, задавая вопросы и сам же отвечая на них.

– Видать, наш брат зверовщик. Как же это угораздило тебя, бедолага? Заблудился? Свою же мету на дереве проглядел или тропой ошибся? Бывает. А может, патроны неосторожно расстрелял и перед смертью олений мох жевал и свои же мокасины варил? И это с нашим братом случается. Бродяжья жизнь, бродяжья и смерть! А ну-ка покажись, сударь!

Стволом ружья человек поворошил изъеденные меха. Обрывки шапки, как только он дотронулся до нее, свалились, и череп с прилипшими к скулам клочками кожи оскалил зубы в мертвой, вечной улыбке. А меха парки и штанов рассыпались трухой. Из их вороха выскочила большая белоногая полярная мышь и взлетела по стене на потолок. Она свила гнездо внутри скелета, под ребрами.

– А где же его оружие? – спросил человек Молчана, сидевшего рядом. Но внимание пса было целиком занято мышью, шуршавшей под потолком. – Ничего нет! Ни ружья, ни пистолета, ни топора. Даже ножа нет!

Человек поднялся с колен и сказал по-прежнему негромко, но теперь уже тревожно:

– Убит и ограблен! Ясно, как божий день. А убили индейцы, это тоже ясно. Эх, испортили мы этих детей природы! Мы разбудили в их детских душах алчность и корысть. А за это ученики и стреляют нам, учителям, в спину да режут сонным горло за нитку бисера или ржавый топор. Надо гнать отсюда собак в три кнута!

Человек пошел было к двери, но остановился и вернулся к скелету.

– А ведь тебя, братец, похоронить надо, – грустно сказал он и вдруг быстро опустился снова на колени. В обрывках мехов что-то золотисто блеснуло. Сняв рукавицу, синеглазый человек откинул лоскут меха. Под ним, в левой стороне груди, меж верхними ребрами, там, где билось когда-то сердце, торчал длинный узкий нож с рукояткой из моржовой кости. Синеглазый порылся в сопревших мехах и нашел пустые ножны из вороненого металла с медными бляхами на медной же цепочке.

– Пустые ножны! Убит собственным ножом. А может быть, самоубийство? А что блестело на ноже золотом?

Он перехватил нож за лезвие, освободив рукоятку, и вскрикнул изумлённо:

– Американский пятидолларовик! – В торец моржовой рукоятки была искусно врезана золотая монета с гербом Соединенных Штатов – одноглавым орлом, держащим в лапах оливковую ветвь и пук стрел. – Так ты, приятель, янки, оказывается? Издалека забрел, гость незваный! А зачем приходил, что приносил, дружбу или вражду? – Синеглазый помолчал, глядя на скелет, и добавил задумчиво: – Молчишь? А интересно бы услышать твой ответ!

Подойдя к двери, он при свете осмотрел нож еще раз, отыскивая на нем какую-нибудь надпись или хотя бы инициалы. Но ничего этого ни на лезвии, ни на рукоятке не было. А нож показался ему очень знакомым. Он подумал и вспомнил. Матросский нож! Не один такой он видел в Ново-Архангельском порту у матросов с иностранных китобоев. Новая загадка! Как и зачем занесло американского моряка в глубь материка, в аляскинские дебри, куда и русские зверобои не рисковали еще ходить?

– Ладно! – решительно сунул он нож за пояс. – С мертвого какой спрос? А мыши не будут больше вить гнезда в твоих костях. Не уйду отсюда, не похоронив тебя.

Выходя из зимовки, он повторил, покачав головой:

– Американский моряк! Вот загадка!

### ЕЩЕ ОДИН НЕЗВАННЫЙ ГОСТЬ

Зимнее, низкое и негреющее солнце было зловещим. По бокам его тускло светились «уши» – два ложных солнца, обещавшие лютые, все убивающие морозы. Великая северная равнина была полна особенной предательской тишины, когда невольно оглядываешься и ищешь глазами притаившегося врага И снова, как и много раз за эти годы, одиночество сомкнулось над синеглазым человеком черным омутом и сдавило сердце, как застарелая неизлечимая болезнь.

Он сидел на нарте и жевал плохо оттаявшую промерзшую лосятину. Не с кем разделить хлеб-соль! Один, как и вчера, как и месяц, как и несколько лет назад. В первые годы жизни здесь одиночество, с его необъяснимым страхом и щемящей тоской по человеку, по человеческому слову, по большому светлому миру, доводило его до исступления. Особенно зимними ночами, черными, глухими, без просвета. Даже у собак эти ночи мутили рассудок, и они выли, выворачивая душу панихидным воем. И тогда синеглазый с беспощадной ясностью начинал ощущать, что он один среди враждебной пустыни – лежит, закутавшись в меховую полость, под комлем вывороченного ветром дерева или сидит у потухающего чувала в холодной и дымной зимовке. А вокруг на сотни верст ни единого освещенного окна, ни единой родной человеческой души, только кромешный мрак, ледяное дыхание ветра и сводящий с ума вой собак. И воля его ломалась, мозг ослабевал. Он выбегал из зимовья без шапки, грозил кому-то кулаком и вопил так, что собаки прекращали свой вой и начинали рычать, приняв его вопли за крики зверя. А он, охваченный ужасом надвигающегося безумия, не помня себя, запрягал трясущимися руками собак и гнал, гнал их, безжалостно полосуя кнутом. Он гнал упряжку прямо в Петербург, к друзьям, к их восторженным речам о свободе и счастье народном, к Лизаньке, к ее сияющим глазам и нежным ласковым рукам. Мороз и встречный режущий ветер остужали его пылающую голову, и он на всем собачьем скаку так вбивал в снег ослоп, что псы падали и сплетались в рычащий, визжащий клубок. Он медленно закуривал трубку, стискивая чубук зубами, чтобы трубка не прыгала в дергающихся плачущих губах, и поворачивал упряжку к той же дымной зимовке, от которой хотел убежать.

Нет! Не убежишь! Между зимовкой и родным городом не только 18000 верст, между ними стоит и его императорское величество государь-император Александр II.

Однажды он не выдержал. Он почувствовал, что если не вернется в Россию, то или сойдет с ума, или пустит пулю в лоб из верного штуцера. Он примчался сломя голову в Ново-Архангельск и за немалые деньги купил место на английском торговом корабле, отправлявшемся в Лондон. Оттуда он думал пробраться в Россию – тайком, конечно.

Мир огромный, сияющий, совсем не такой, как грустные равнины и угрюмые неласковые леса Аляски, распахнулся перед ним. Солнечные, похожие на пышные ароматные букеты цветов Гавайи, такие же цветущие Филиппины, пожары закатов и таинственное мерцание звезд над экзотическими южными морями. В Кейптауне корабль бросил якорь в воды Атлантического океана. Сердце его билось Остался один переход до Лондона, а оттуда рукой подать и до родных российских берегов. В Кейптауне он встретил соотечественников. На рейде стояла эскадра русских военных кораблей, около года назад вышедшая в «кругосветку». В отеле, за табльдотом, он встретился с русскими офицерами, и один из них узнал в пассажире английского «купца», знакомого ему по Петербургу, гусарского корнета [4] Андрея Гагарина. Вечером они встретились на городской набережной, и моряк рассказал, что Андрей приговорен заочно к каторжным работам. Опоздай он тогда на несколько часов – звенеть бы ему сейчас кандалами в сибирских острогах. Жандармы явились на квартиру Андрея два часа спустя после его бегства из Петербурга. Нет у него и отца. Старик умер в том же году, не вынеся разлуки с единственным, горячо любимым сыном А имение их, и старый дом, и старый сад, на липовых аллеях которого он признался Лизе в любви, сиротский суд передал как вымороченное имущество в казну, ибо единственный наследник объявлен государственным преступником Книжка «Полярной Звезды» и экземпляры «Колокола», переданные им в верные руки любимой и любящей девушки, попали непонятным образом к жандармам и были расценены как злостное распространение в обществе революционной поджигательской литературы. Нельзя, правда, отказать жандармам в талантах ищеек – они нюхом учуяли, что молодой офицер связан с тайным революционным кружком. Теперь, не таясь уже, Андрей спросил моряка, не знает ли тот и его однополчанина, штаб-ротмистра Талызина? Оказалось, что моряк знал и Ваську Талызина, лихого гусара, первого по столице биллиардиста и кутилу. Но, к удивлению всего Петербурга, биллиардиста и запивоху арестовали жандармы вскоре после бегства Андрея. Был он судим, осужден за политическое преступление и отправлен не то в одну из западных крепостей, не то в Сибирь. «До свидания в парламенте!» – вспомнил Андрей последние слова милого, верного друга Васи. И с горьким стыдом подумал: «Вот почему не наладилась, как было обещано Василием при прощании, наша связь. А я-то думал о Васе плохо, решил, что струсил он и не захотел переписываться с государственным преступником». Оставалось еще выяснить самое важное и самое страшное. С сердцем, забившимся от черных предчувствий, Андрей спросил моряка, не слышал ли тот, что в Петербурге как-то связывалось имя государственного преступника Гагарина с именем Елизаветы Лаганской, светской барышни, теперь уже окончившей Смольный [5] институт. Моряк, подумав, ответил, что он не имел чести быть знакомым с мадемуазель Лаганской, ничего о ней не слышал, а поэтому ничего не может сообщить о ней. Андрей поник головой. Опять все та же неизвестность!

Андрей тепло простился с соотечественником и в тог же вечер перебрался с «англичанина» на компанейский [6] бриг, возвращавшийся из России на Аляску.

И весь обратный путь на север он снова и снова мучительно думал: кто же выдал его Третьему Отделению? Как попали в зловещий особняк у Цепного моста его экземпляры герценовских изданий? Кто передал их туда, назвав и имя владельца? Неужели?!. Нет! Нет! Этого не может быть!..

…Андрей Гагарин поднялся с нарты, на которой сидел.

– Плохие мысли, черные мысли! Не надо думать об этом!

Он сунул в меховую торбу недоеденный кусок лосятины и обернулся, услышав рычание и повизгивание собак. Он накормил их, и теперь они начнут, как всегда, драку за место поближе к костру. А начнет свару, конечно, Царь. Отвернись на минуту – и он перессорит всю упряжку. Подлый пес! Глаза истеричные и трусливые, губы нервно и злобно приподнятые, легко и быстро свирепеет, а в драку не лезет, лишь визжит от трусливой злобы.

– Царь, цыц! – крикнул строго Андрей и погрозил собаке кнутом. Но Царь не стал, как обычно при виде кнута, притворяться послушным и преданным, не завилял хвостом и не полез лизать раболепно руку, державшую кнут. Из пасти его по-прежнему вырывалось клокочущее рычание. Волновались, визжали и взлаивали и все остальные собаки, встревоженно глядя в одну точку. Даже сдержанный, неболтливый Молчан шипел и кряхтел, собирая лакированный нос в мельчайшие складочки.

– Кого они почуяли – волка, оленя, лису? – пробормотал Андрей и, приложив ко лбу ладонь, посмотрел внимательно в ту сторону, куда уставились глаза и носы собак. Он ничего не увидел, кроме сверкающего снега, так как смотреть приходилось против солнца, но все же надел на собак хомуты-алыки. Затем, приподняв с трудом тяжело нагруженную нарту, поставил ее полозья на кусты, задок привязал к березке. Обычная предосторожность, когда упряжные собаки почуют зверя, чтобы они не покалечились в драке. У него и без того из одиннадцати псов осталось только семь. Он хотел накинуть алык и на Молчана, но вожак отбежал и вдруг молча ринулся от костра в березняк. Остальные собаки взвыли и начали рваться из алыков. Он хотел обернуться, чтобы навести порядок кнутом, но неожиданно увидел огромного черного зверя. Преследуемый Молчаном, он выбежал из березняка, и Андрей разглядел громадное бочковатое туловище, шаткие лапы, лобастую голову и широкий белый галстук на груди. Еще один незваный гость! Самый опасный из медведей, черный, да еще шатун! Кто-то поднял его из берлоги, и он зол сейчас, как дьявол. Зверь уходил к реке длинными, похожими на неуклюжий лошадиный галоп прыжками. Опасаясь за Молчана, зная, что отважный пес берет в одиночку любого зверя, хотя бы и медведя, Андрей, приложив ко рту ладони, закричал звонко:

– Молчан, наза-а-ад!.. Ко мне-е!..

Но Молчан либо не понял приказа хозяина, либо азарт звериной травли взял в нем верх над послушанием: он сделал как раз обратное тому, что требовал от него хозяин. Пес, выбросившись вперед, кинулся на медведя и рванул его за ухо. Зверь метнулся в сторону, затем круто повернул и помчался к костру. Теперь Андрей увидел, что медведь тащит в зубах детеныша, маленького, только что родившегося. Злее, свирепее и храбрее медведицы, защищающей детеныша, нет ничего на свете! Андрей схватил с нарты штуцер и отбежал за костер. А Молчан гнал зверя на стоянку, молча хватая его за гачи. Собаки рвались из алыков навстречу медведю, Царь, поджав хвост, кидался назад, упряжка сбилась в кучу, псы опрокидывали, сшибали друг друга.

Медведица подкатила к собакам почти вплотную и с разбегу, бороздя задом снег, остановилась, осев на задние лапы Положив детеныша на снег, она минуту молча и злобно смотрела на беснующихся собак, затем оскалила пасть и двинулась на них. Андрей вскинул ружье к плечу, но выстрелить не успел. Медведица привстала и обрушилась на собак. Андрей закричал, отвлекая внимание зверя на себя, но крик его заглушили визг, рычание собак и рев зверя. Собаки рвали медведицу за «шаровары», повисли на ее загривке, а медведица, взбешенная, страшная, вымазанная своей и собачьей кровью, свежевала псов ударами когтистых лап, разбивала им черепа, давила их многопудовой своей тушей Андрей опустил ружье. Стрелять в эту свалку невозможно: пули могут попасть в собак. Он растерянно оглянулся и увидел собачью плеть – пучок перевитых оленьих жил. Залубеневшая на морозе, тяжелая и твердая, она разорвет кожу и поломает кости, а русские научились у дикарей бить плетью так метко, что срезали, как ножом, собаке ухо, не повредив головы.

Не бросая ружья, Андрей схватил плеть и, подбежав к зверю, начал хлестать его, метко попадая по носу и по глазам. Медведица, почувствовав обжигающие удары, попятилась, закрывая морду лапами, потом начала отбивать и ловить кнут. Но нос ее был уже располосован в клочья, один глаз залился кровью. Тогда, стряхнув собак, она медленно поднялась на дыбы. Минуту потопталась на месте, разозленно прижав круглые уши, потом, глухо урча и мотая головой, пошла на Андрея. А он, бросив кнут, смотрел настороженно в маленькие, свиные, олютевшие глаза. И только почувствовав на лице горячее, зловонное звериное дыхание, он спустил курок. От выстрела с веток березки упала и рассыпалась сухая снежная пыль. Сквозь ее радужный полог Андрей увидел, как зверь рухнул на нарту, ломая ее своей тяжестью, потом свалился на снег. Привычно послав в ствол новый патрон, зверовщик ждал со штуцером на изготовку. Медведица лежала неподвижно, покорно и смиренно раскинув страшные лапы. Голова ее уже подплывала кровью, дымившейся на морозе. Собаки, жадно урча, хватали покрасневший снег.

Андрей отер рукавом со лба обильный пот и сел на выброшенный с нарты тюк пушнины. Под коленками дрожало от недавнего нервного напряжения. Ногой он пошевелил раздавленную медведицей нарту. Сломан был баран, передняя дуга нарты, поломаны стояки-копылья, порваны алыки, а толстый ремень потяга в двух местах перегрызен медведицей или собаками. Легче и проще новую нарту сделать, чем чинить эти обломки. Но еще страшнее и непоправимее – покалеченные и убитые собаки. Стрелка подыхает с вырванным медвежьими когтями боком. Казбек с разбитым черепом уже сдох, придется пристрелить и Валдая – у него сломан позвоночник. Зверовщик посмотрел на три больших тюка, туго перевязанных сыромятными ремнями. Бобры, соболя, выдры, куницы – вся его зимняя добыча! С таким грузом не потянут его нарту четыре оставшиеся собаки. Бросать добро, добытое ценою тяжких трудов, лишений, а порою и ценой смертельных опасностей? А продукты, собачий корм, палатка, меховые одеяла? Без этого он пропадет в снежных пустынях!

– Поистине медвежью услугу оказал ты мне, Молчан, – сказал горько Андрей, отыскивая глазами вожака упряжки.

Молчан стоял над медвежонком, жадно облизывая мордочку звереныша. Заинтересованный такой нежностью сурового сибиряка, Андрей подошел к собаке.

– Поди прочь, бродяга! – испуганно крикнул он, ударив собаку ногой. – Ты ему и нос отгрызешь, войдя во вкус.

То, что издали он принял за медвежонка, оказалось грудным индейским ребенком, запеленатым в меха и безжалостно перетянутым ремнями. Бронзовое личико с карими бессмысленными еще глазками чуть виднелось под оборкой мехов. Оно для предохранения от мороза было намазано жиром, который и слизывал Молчан.

Зверовщик опустился на колени и неумело взял ребенка на руки,

– Вот так история! Подкидыш? Нет! Детей подкидывают лишь в обществе образованном, а дикари на такое варварство не способны. А это что? – поднялся он с колен. – Слышишь, Молчан? О ста рублях бьюсь, что это родители ищут свое возлюбленное чадо.

Где-то далеко за снежными холмами послышалось характерное взлаивание и повизгивание ездовых собак, бегущих в упряжке. Прокаленный морозом воздух ясно доносил эти опасные для одинокого охотника звуки.

### ВСЛЕД ЗА ГОСТЯМИ ПОЯВЛЯЮТСЯ ХОЗЯЕВА

Андрей положил ребенка между двумя тюками пушнины и начал считать черные точки, сползавшие с холма. И с каждой новой движущейся точкой тревога его возрастала. Он насчитал не меньше полсотни. Передние между тем настолько приблизились, что можно было разглядеть людей, бежавших на лыжах мелкой частой рысью. Они именно бежали, а не скользили по снегу, ибо на ногах их были не русские лыжи, а местные «лапки» – овальные деревянные обручи, заплетенные ремнями. «Лапки» хороши для ходьбы по глубокому рыхлому снегу, но у русских от них распухают лодыжки, и зверовщики отказались от «лапок». Вслед за передовыми, утаптывающими снег, показались упряжки, не нарты, а тобогганы, без полозьев, целиком из березовой коры, с передком, загнутым вверх и назад. Собаки были запряжены не цугом, по-сибирски, как ездили русские, а веером, с выдвинутым вперед вожаком. Ходят на «лапках» и ездят на тобогганах с веерной упряжкой только индейцы да эскимосы Нортонова залива. Но до Нортонова залива и в неделю не доберешься, значит – индейцы.

– Вслед за незваными гостями появляются хозяева, – пробормотал зверовщик. – А что это за племя? Поморцы или дальновские? [7] С поморцами можно столковаться и по-мирному разойтись. Угощу их прошкой [8] – и друзья! А вот дальновских, немирных – кто их знает! По-всякому про них говорят, но чаще худо говорят.

Индейцы, подходя к русскому, переменили рысь на медленный важный шаг. Теперь можно было разглядеть их лица, раскрашенные графитом с блестками слюды, свирепые и мрачные Но Андрея тревожило другое: в одежде индейцев не было ничего выменянного на русских одиночках и редутах. В косах их не было бисерных нитей, они были перевиты простыми ремнями, на меховых штанах и куртках не видно колокольчиков, металлических пуговиц и медных обрезков, на руках нет медных колец, а в ноздрях не продеты цукли [9] или бронзовые сережки. Не было на индейцах и ходких в обмене с племенами байковых одеял, обычно красных с черной каймой, и суконных плащей, которые ценились тем дороже, чем крупнее было на них фабричное московское или владимирское клеймо. На индейцах были плащи из лосиной кожи, а на одном, с особенно свирепым лицом и угрюмыми глазами, плащ был сшит из шкур густоволосых и пушистых лесных матерых волков. Только в оружии краснокожих Андрей увидел знакомые по обменным товарам одиночек якутские ножи в медной оправе и якутские же с медной насечкой копья; были и насаженные на длинное древко тунгусские пальмы, широкие односторонние лезвия, – ими можно и колоть, и рубить, и ветви обсекать в лесной чаще. А каменные или сделанные из лосиного рога томагавки свои индейцы заменили так называемыми енисейскими топорами, тяжелыми десятифунтовыми колунами. Только ружей у индейцев было мало, Андрей насчитал всего три старинные кремневые фузеи. Наметанный его глаз по всем этим приметам определил, что племя отказывается почему-то от торговли с русскими или ведет с ними обмен только переторжкой, через посредничество других племен. Удивил его и строгий умный выбор русских товаров – никаких побрякушек, украшений, только то, что нужно для жизни, для охоты и защиты от врагов. Что же это за странное племя?

– Стой! – крикнул русский, подняв ружье прикладом кверху. Для всех аляскинских племен это было знаком мира.

Индейцы остановились. Один из них, развязав путцы, ремни на «лапках», подошел к русскому, тоже подняв прикладом вверх свою кремневку. Красную лисью его шапку украшало орлиное, белое с черным кончиком перо. Русский знал значение орлиного пера: это почетный знак тойона [10]. Но и без орлиного пера в нем можно было узнать вождя. Орлиный нос, гордые брови, крупный львиный лоб и глаза, большие, горячие и умные, придавали его лицу, словно высеченному из красного порфира, выражение независимое и властное. Он заговорил первый, медленно и гортанно, голосом, похожим на клекот большой хищной птицы.

– Я Красное Облако, из рода Великого Ворона, – взмахнул он полой лосиного плаща, на котором была нарисована голова ворона с багряными глазами. – Я охотник и воин. Кто ты, касяк? [11] Ты торгован? Ты слышишь мой язык?

Он говорил на смеси русского, эскимосского и атапасского наречий, как говорили во всей Аляске при встрече русских с племенами.

– Я хорошо слышу твой язык, Красное Облако. Я не торгован. Я, как и ты, охотник. Племена называют меня Добрая Гагара.

Так индейцы побережья перевели его фамилию – Гагарин. Под этой кличкой он был известен среди всех туземцев, на землях которых охотился. По лицу Красного Облака прошла тень, не то он вспомнил что-то, не то что-то заподозрил. Андрей это заметил и крепче сжал ствол штуцера. Он знал коварную повадку индейцев неожиданно и быстро ударом копья или топора выбивать из рук касяков страшное для них ружье.

– Ты тойон, Красное Облако, – сказал почтительно Андрей, посмотрев на орлиное перо индейца. – Я рад, что глаза мои видят великого охотника и воина.

Губы индейца дрогнули в презрительной улыбке.

– Тойон – слуга касяков и их верная собака. Я анкау – выбранный народом! Моим глазам неприятна белая, как дохлый лосось, кожа касяков и их пушистые бороды. У лисы тоже пушистый хвост. Я сказал, ты слышал. Но на тебя, Добрая Гагара, мои глаза смотрят с радостью. Мы знаем твое имя. Хорошее имя, правильное имя. Ты добрый, ты не обижал кочевые племена, не отнимал у индейцев пушнину, не обманывал их, опоив ерошкой [12], ядовитой, как отвар чилибухи. Ты будешь гостем нашего народа.

Андрей вздохнул с облегчением и опустил поднятое ружье, не чувствуя себя больше котенком в своре свирепых псов. Если индеец назвал тебя гостем, можешь быть спокойным за свою жизнь и пожитки. А в больших, блестящих, прекрасных, как у женщины, глазах Красного Облака появилась усмешка, теперь мягкая и лукавая. Индеец все заметил, все понял и втайне смеялся над касяком, «потерявшим сердце».

– Спасибо, анкау! – наклонил голову зверовщик. – Гостем какого народа я буду?

– Касяки не знают наш народ. Мы живем далеко от вас, мы не ходим на ваши одиночки, мы не любим, когда касяки приходят к нам. Ттынех – имя нашего народа.

Русский снова почувствовал тревогу.

Ттынайцы! [13] Тогда надо держать ухо востро, хоть вождь и говорит ласковые слова. У ттынайцев плохая слава. К русским они относятся настороженно, а подчас и враждебно. Миссионерам лучше не заезжать к ним, не любят они что-то попов и могут снять со священнослужителя пышный скальп. А от служащих Компании, пытавшихся завести с ними расторжки, они убегают, как от чумных, или встречают их стрелами и пулями. В Ново-Архангельске, в канцелярии Главного управителя, да и на редутах тоже считают, что все нападения на транспорты Компании и набеги на одиночки – дело рук ттынайских племен. Называют ттынайцев еще и «бешеными» за ритуальные и воинские пляски, такие неистовые, что во время их исполнения русские зрители ставят пистолеты на второй взвод.

«Виду робкого, во всяком случае, я им не покажу, – подумал Андрей. – Плохо только, что револьверы в торбу сунул. Ну, ничего, у меня и в штуцере еще четыре патрона… »

– Ты не те слова оказал, анкау. Касяки знают ттынехов, – как можно приветливее сказал Андрей. – Двадцать и еще три зимы назад у вас был касяк. Он жил у ттынехов и дружил с ними. Ттынехи прозвали его Белый Горностай! [14]

– Белый Горностай! – оживился Красное Облако, а индейцы, услышав это имя, зашептались. – Наши отцы рассказывали о Белом Горностае у вечерних костров. У него было смелое и доброе сердце. Он приходил к ттынехам с добрым словом и добрым делом. Он научил наших людей лечить болезни, делать запасы на голодные годы, плести ременные сети на лосося и сажать картошку. – На лице Красного Облака снова появилась тонкая насмешливая улыбка. – О доброе сердце Белого Горностая! Зачем охотнику и воину картошка? Наша еда не растет, а бегает и летает.

– А зачем ты привел своих охотников на мое стойбище? – спросил Андрей. – Вы шли по моему следу, вы искали меня? Зачем?

– Мы шли по следу медведицы. Мы убили ее медвежонка. Он отстал от матери. Медведица ночью украла моего сына. Она умеет подкрадываться, как воин, к стойбищу врагов. Моя жена закричала, собаки бросились за зверем. Мы быстро встали на лыжи. Ночь была темная, буран в горах еще не перестал. Собаки потеряли след зверя. Я думал, мой дан погиб. Кому я передам мое ружье, мое копье, мой лук и стрелы? Кто положит меня на костер смерти? – Индеец помолчал и добавил равнодушно: – Ты спас моего сына. Я слышу его голос.

Андрей только теперь услышал громкий, требовательный плач ребенка. Он вынул его из меховой колыбели и молча протянул Красному Облаку. Тот, не взглянув на спасенного сына, передал его подбежавшей молодой индианке, своей жене. Она хотела отойти, но ее остановил стоявший рядом с Красным Облаком молодой индеец со свирепым лицом и мрачными глазами, тот, у которого плащ был сшит из волчьих шкур И шапка его была искусно сделана из головы волка, черный нос зверя спускался охотнику на лоб, а между широкими волчьими ушами торчало орлиное перо. Значит, это был тоже ттынехский анкау, вождь волчьего рода.

– Женщина, окури своего сына дымом священной травы вэбино-вэск, – сурово сказал он жене Красного Облака. – Тунгак [15] касяков с длинными волосами и большим железным крестом на груди послал медведицу украсть твоего сына. Он хотел искупать маленького ттынеха а большой чашке и дать ему касяцкое имя. Называется крещение, – сказал он по-русски последнее слово и опасливо дотронулся до амулета – ожерелья из волчьих клыков.

Мать крепче прижала сына к груди, сверкнула на русского глазами, вспыхнувшими, как черное пламя, и скрылась в толпе.

– Ты идешь по ложному следу, Громовая Стрела, – покачал головой Красное Облако. – Иди, посмотри, мой сын завернут в шкуру убитого медвежонка. Лицо его вымазано жиром медвежонка. Медведица подумала: вот мой сын.

Громовая Стрела не ответил и отошел с недовольным, угрюмым видом. А во взгляде его, брошенном на русского, было такое гадливое отвращение и такая жгучая ненависть, что зверовщик вздрогнул.

– Ты убил хорошего зверя, Добрая Гагара, – сказал Красное Облако, поставив ногу на косматый бок медведицы. – Много мяса, много жира, хорошая шкура.

– Вы подняли ее из берлоги? – спросил русский.

– Нет. Смотри, шкура не облезла, волос длинный, блестящий. В лесу осталось много ягод и орехов, и она забыла, что надо ложиться в берлогу.

– Возьми ее, Красное Облако, это твоя добыча, – сказал Андрей, зная, что, по обычаю краснокожих, добытый охотником зверь принадлежит племени, на земле которого он убит.

– Нет, здесь охотничьи земли волчьего рода. Громовая Стрела, возьми свою добычу! – крикнул Красное Облако стоявшему в отдалении анкау волчьих людей. Тот сказал что-то негромко своим охотникам, и четверо дюжих парней, связав медведице лапы и продев меж ними толстую жердь, с трудом, покачиваясь, подняли и унесли огромного зверя. И не больше чем через минуту Громовая Стрела принес и протянул русскому вырезанные медвежьи когти. Это была изысканная индейская галантность. Длинные, длиннее человеческих пальцев, медвежьи когти ценились среди краснокожих очень высоко. За ожерелье из них индейцы платили десять и более лучших зимних бобров.

– Возьми когти себе, анкау, – сказал дружески Андрей.

Индеец молча покачал головой, по-прежнему протягивая зверовщику когти.

– Я на твоей земле, Громовая Стрела, я твой гость. Скажи, а как называется твоя река, вот эта, с кустами на берегах? – указал русский вдаль. Ему хотелось вызвать на разговор молодого вождя, растопить его ледяную враждебную свирепость.

Индеец не ответил, не пошевельнулся, не моргнул даже глазом.

– Это отец наших рек! – ответил за Громовую Стрелу Красное Облако. Вождю вороньих людей не нравилась, видимо, враждебность к русскому его молодого собрата. – Мы зовем ее Юна, что значит Большая река. Как зовут ее касяки, я не знаю.

– Юкон! – воскликнул зверовщик.

– Вы испортили хорошее ттынехское слово, – сказал с огорчением Красное Облако. – Юкон – пустое слово, в нем ничего не слышно.

А зверовщик улыбался, с трудом сдерживая ликование. Ему хотелось взбросить под небо шапку и прогреметь салютом из штуцера. Значит, он добрался до среднего течения Юкона! Первый из русских! Даже Белый Горностай, славный землепроходец Лаврентий Загоскин, поднялся по Юкону от его устья только на семьсот верст. Он не смог одолеть речные пороги и, огорченный, повернул обратно. А эти равнины – знаменитые «юконские низины», о которых так много говорят в Ново-Архангельске, и на редутах, и на одиночках. Говорят восторженно, но и с сожалением о несметных пушных богатствах этих благословенных мест, где не бывали еще русские. Пугали трудности пути и якобы лютая свирепость здешних племен. Он первый снимет таинственный покров с этого загадочного края!

Его ликование и радость оборвал дикий пронзительный крик. Андрей вздрогнул и, схватив отложенный штуцер, опустил рукавицы так, что они висели только на пальцах. Кричал Громовая Стрела. Он стоял в открытой двери зимовья. Индейцы побежали к нему толпой. Молодой вождь крикнул им что-то отрывистое, хриплое, как охотничий крик, и ттынехи дико взвыли. С этим воем и визгом они кинулись волчьей стаей обратно к русскому и окружили его. Андрей опустил бесполезное ружье.

К нему подошел Красное Облако. Глядя на русского сразу похолодевшими настороженными глазами, вождь вороньего рода сказал, указывая на зимовье:

– Мы знаем человека, который лежит там. Мы с ним встречались.

– Там лежат человеческие кости, анкау. Как узнать по костям человека? – улыбнулся спокойно и насмешливо русский.

– Мы жгли у него на правой ладони бересту. Это нельзя сейчас видеть. Мы отрубили на его правой руке два пальца. Такой и такой, – поднял Красное Облако «верху большой, потом указательный пальцы правой руки. – Тогда человек не может стрелять из ружья и лука, не может бросить метко копье. Так мы делаем с ворами. Воровать можно только у касяков и эскимосов.

– Говори дальше, ттынех.

– Скажу. Их было двое. Два подлых касяка!

– Ты ошибаешься, Красное Облако. В зимовке лежит не касяк, а нувук. [16]

– Человек из Нувуки? – тревожно вырвалось у вождя. – Ты говоришь нам плохие слова. Как ты узнал, что это нувук?

Русский вытащил из-за пояса найденный на скелете нож и на ладони поднес его индейцу.

– Видишь орла на желтом кружке? Это тотем нувуков.

– Нож! Смотрите, ттынехи, у него такой же нож, какой был у тех двух подлых воров! – крикнул Громовая Стрела. Его бронзовое лицо начало темнеть от ярости. – У тебя лживый язык! Ты не касяк, ты нувук! Ты пришел тропой тех двух и принес их мысли!

Громовая Стрела ударил копьем по руке русского. Тяжелый нож упал с ладони и ушел в снег по кончик рукоятки. Только золотой доллар ехидно поблескивал. Молодой вождь занес назад свое копье, замахнувшись для удара. Сейчас насаженная на его конце острая, как бритва, пальма вонзится в грудь и выйдет меж лопаток. Андрей бросил ружье, но не отвернулся и не опустил глаз. Что ж, он умрет, как русский, как офицер!

– Ты опять идешь по ложному следу, Громовая Стрела. – Длинными тонкими пальцами Красное Облако схватил копье за древко и с силой нагнул его острие к земле. – Нож снят с мертвых костей. Нож ржавый, посмотри. Зачем говоришь с касяком громким голосом, анкау волчьих людей?

Андрей вытащил нож из снега и высоко поднял его.

– Смотрите, ттынехи! Красное Облако сказал правду. Нож ржавый. Я снял его с мертвых костей.

Громовая Стрела положил копье на плечо и, повернувшись, по-медвежьи на пятках, отошел, но недалеко.

– У тебя беда, Добрая Гагара, – указал Красное Облако на убитых собак и поломанную нарту. – Как ты будешь пробивать тропу! Бери моих собак, бери мою нарту. Надень свои длинные «лапки» и направь их по нашему следу. В наших долинах, лесах и горах много зверя. Мы будем вместе охотиться. Ты привезешь на редут полную нарту мехов. Нет, привезешь две нарты мехов. Я сказал.

Зверовщик, потирая ушибленную копьем руку, посмотрел на Громовую Стрелу. Лицо индейца было бесстрастно, глаза полузакрыты. Он словно дремал, опершись обеими руками на копье.

«Черт его знает, при случае укокошит и глазом не моргнет! – подумал Андрей. – Отказаться разве от их гостеванья? Обидится тогда крепко Красное Облако, а он мужик хороший. И еще смеяться будет – струсил, касяк! Нет, не посрамлю русского имени. Медведя бояться – от белки бежать!.. »

– Если анкау волчьих людей не будет больше кидаться на меня, как рысь, и говорить со мной громким голосом, я пойду с вами, – улыбнулся русский.

– Не буду кидаться, как рысь, не буду говорить громким голосом, – ответил Громовая Стрела, не меняя позы и не поднимая глаз.

– Хорошо. Но сначала я зарою в землю мертвые кости. Таков закон белых людей.

– Уг. Делай по закону белых людей. Мои юноши помогут тебе поднять землю для мертвеца, – ответил Красное Облако.


Когда на месте костра поднялся могильный холмик, солнце уже скрылось. Зари не было. Сразу пришла ночь, вспыхнувшая вдруг зелеными, желтыми, красными и фиолетовыми огнями северного сияния. Мертвенно-холодное пламя металось по небу в неистовом, бесшумном разгуле, и освещенные им лица людей казались мертвыми. На снег легли от людей и собак длинные, до горизонта, тени. Они шевелились при переливах небесного пламени, будто пытаясь встать. Индейцы, закрыв в страхе ладонями глаза, шепотом молились Киольи, духу северного сияния.

Андрей подошел к своей упряжке, уже не нарте, а тобоггану. Его собаки и подпряженные собаки индейцев приглушенно рычали друг на друга, но свалку начать не решались. Молчан сидел на снегу мордой к упряжке и молча смотрел на рычащих псов. Зверовщик обнял пса за шею и шепнул ему в ухо:

– Гости мы или пленники, как думаешь, Молчан?

Пес молча ткнулся мордой ему в колени. Он чувствовал, что на сердце хозяина неспокойно.,

– Кей-кей!

Кнут русского щелкнул громко и резко, словно выстрел. Собаки влегли в алыки, царапая когтями снег. И сразу зазвучала бездомная, бесприютная, наводящая тоску песня полярных странствий, – хруст, звон и визг сухого, прокаленного морозом снега.

### БЕЛАЯ ЗАПАДНЯ

Следы, следы, следы…

«Четверки» песцов и волков, ровная «нитка» лисы, не то лапоть, не то валенок шатуна-медведя, пушистый след рыси, «вздвойки» и «сметки» зайцев, точечки шедшей низом белки, широкая лапа выдры, мелкие следочки словно на цыпочках прошедшего щеголя соболя, «двухчетки» куницы, «челночок» горностая, длинный шаг лося, «порои» оленей, «нырки» куропаток…

Русский зверовщик Андрей Гагарин теперь своими глазами увидел, как велики охотничьи богатства этого неизвестного до сих пор русским края, холмистого внутреннего плато Аляски. На сотни верст тянулись не виданные нигде, ни в каких других странах, причудливые леса, где перемешались канадская и черная ель, аляскинский кипарис-душмянка, драгоценная, как красное дерево, сосна-цуга, и здесь же – российская береза, осина, ольха и шиповник. И всюду следы зверей и птиц. Иногда нарыски были так густы, что, казалось, красный пушной зверь бежал здесь стаями.

Андрей вместе с индейскими охотниками стрелял оленей-карибу на равнинах и диких козлов в ущельях предгорий, настораживал западни и капканы на соболей, горностаев и куниц, в нескончаемых чернолесьях, ставил верши из еловых ветвей на водяную крысу, ременными сетями вытягивал из-подо льда через проруби бобров и ловил выдру, догоняя ее и хватая за хвост. Тут нужна была большая ловкость, чтобы быстро, одним взмахом ножа, распороть ей брюхо, иначе зверь, остервенясь, обернется и нанесет охотнику смертельные раны.

Они шли по великому ледяному щиту Юкона, по льду Тананы и бесчисленных мелких рек и озер, они спускались по Сушитне почти до русских редутов, дошли до стойбищ плосколицых алеутов-чугачей и снова поднимались по Кускоквиму на север. Здесь в низине междуречья, в самой многолюдной когда-то местности, они увидели вымершие стойбища или только ямы огнищ сожженных жилищ. Здесь прошла страшная «корявая болезнь» – оспа: отчаявшиеся люди, еще не заболевшие, но чуявшие неизбежный конец, сожгли себя вместе с женами и детьми. Жирные ленивые собаки, всю зиму пожиравшие трупы своих хозяев, пытались было пристать к охотникам, но племя отогнало их стрелами и метнулось испуганно в сторону, как оленье стадо от ружейного выстрела. Ттынехи знали «корявую болезнь», у них было много людей с рябыми лицами, были кривые и ослепшие после болезни. До прихода русских Аляска не знала оспы.

На север они поднялись до реки Уналаклик, впадающей в залив Нортон. По реке этой издревле проходила граница между индейцами и эскимосами. На север и запад от Уналаклика шли стойбища эскимосов-улукагмютов и малейгмютов, и переход этой реки был уже объявлением войны. У индейцев считалось делом молодечества, прикочевав к Уналаклику, переправиться на ту сторону и пограбить богатые песцами и соболями жила эскимосов. Но Красное Облако запретил своим людям переходить границу и послал эскимосам таловые ветви, знак мира и дружбы. Его примеру последовал и Громовая Стрела. Вороны и Волки кочевали и охотились вместе. Андрей заметил, что вообще во время этого зимнего похода Красное Облако избегал набегов, стычек и перестрелок с кем бы то ни было, избегал хотя и малой, но коварной и кровавой «индейской войны», которая у индейцев считалась обычным жизненным обиходом. Русский обратил также внимание на то, что вождь вороньих людей задерживался на несколько дней на стойбищах, где жили вожди других ттынехских родов, и подолгу совещался о чем-то с ними. На совещаниях этих всегда присутствовал и Громовая Стрела. У Андрея создалось даже впечатление, что Красное Облако водит вороньих и волчьих людей из края в край по всей необъятной юконской низине не ради охоты, а именно ради этих таинственных совещаний вождей. Только стойбища родственных такаякса-ттынехов обошел Красное Облако и не совещался с их анкау. Андрей, знавший, что у такаяксов побывал Белый Горностай во время зимнего своего похода 1843 года, и намеревавшийся расспросить их о Загоскине, был удивлен и огорчен этим объездом и спросил Красное Облако, почему тот не захотел встретиться со своими сородичами.

– Такаяксы – люди нашего племени, они тоже ттынехи, а мы зовем их югельнут, чужие. Они не охотники и не воины, они торгованы. Они отдают своих дочерей в жены касякам, пьют ерошку и крестятся. Это не наш народ. Это жирные, пьяные торгованы. Они опозорили свой тотем!

Андрей долго думал над этими словами анкау и пришел к выводу, что Красное Облако не хочет никаких связей ттынехов с русскими. Что ж, пожалуй, он прав, умный правитель маленького народца!..

Так шли дни суровой, тяжелой и неприглядной индейской жизни. Вместе с индейскими охотниками Андрей уходил далеко от стойбищ налегке, без нарты и палатки. Даже в жестокие морозы, когда от дыхания на бровях и ресницах нарастал лед и надо было срывать его, чтобы видеть, он, боясь насмешек индейцев, спал, как и они, без палатки, кутаясь в меховое одеяло. Он просыпался среди ночи от холода и с удивлением смотрел на спящих индейцев. На лица их падал" снег и тотчас таял от жара густой и пылкой крови. А застигнутые на охоте бураном, ттынехи вырубали пальмами середину большого куста, оставленные же по кругу ветви связывали вершинами. Забравшись в такой «шалаш» ползком, индейцы ложились там вповалку и лежали до конца бурана, раз в сутки набивая рот пеммиканом.

Выносливость, неприхотливость и трудолюбие индейцев восхищали русского, но он возмутился, когда при первой же перекочевке Красное Облако снял со спины Андрея тяжелый мешок и отдал его одной из своих жен. При кочевке мужчина должен нести только свое оружие, а под ношей пусть гнутся женщины, дети и собаки. Андрею пришлось покориться и уступить мешок женщине: рядом стоял Громовая Стрела и ждал случая заговорить «громким голосом».

Племя и русский шли по великой северной тропе, по белому простору Аляски, и суровая пустыня щедро награждала их своими дарами. Ттынехи оставляли на охотничьих тропах, на деревьях или на высоких столбах промысловые лабазы-саибы, откуда пушнину забирали на обратном пути. Немало было на саибах и тючков пушнины, помеченных тамгой касяка. Продажа их Компании сулила крупную сумму. Но не корысть, не жажда наживы, а другое, высокое и гордое чувство волновало Андрея во время этих странствий. Он первый из русских идет по этим землям, даже на Генеральной карте Российских владений в Америке изображенных белым пятном!

И вот однажды, это было в конце зимы, Красное Облако объявил, что племя пойдет обратно на древнее летнее кочевье предков, в родные лесные края. Это было в «земле тоненьких палочек», в лесотундре, подступавшей к горам, отделявшим Аляску от Канады. Андрей срубил одинокую сосну, врыл столб и, сделав на нем затес, револьверным шомполом выжег свои инициалы, год и число посещения этого места. Возвращались ттынехи по своему же следу, уже не видимому, засыпанному снегом, но индейцы, великие искусники «идти по палке», легко находили старую убитую тропу, нащупывая ее древком копья. А сегодня, когда начались уже родные леса, Андрей и Красное Облако нашли этот зловещий знак «белой западни».

Русский и вождь вороньего народа обходили свои пастники, настороженные на соболя и куницу, и на опушке чернолесья наткнулись на труп лесного волка, серого, крупного, лобастого бирюка. Пасть зверя была судорожно разинута, толстые, окоченевшие ноги вытянуты, как палки. Волк издох недавно, труп его еще не терзали звери и не клевали птицы. Красное Облако перевернул несколько раз тяжелую волчью тушу, но нигде не было следов стрелы, пули или копья.

– Белая западня, – сказал бесстрастно вождь, но щека его гневно дернулась.

Андрей удивленно посмотрел на индейца. «Белой западней» и русские и индейцы называли белый порошок стрихнина. Но русских зверовщиков лишали навсегда права охоты за пользование отравленной приманкой. Да и какой охотник, если он не враг себе, решится на это! От зверя, отравленного стрихнином, если его труп сожрет другой зверь или расклюют птицы, смерть пойдет кругами. И где конец этой смертоносной цепочке?

– Нашим зверовщикам запрещена «белая западня», – сказал Андрей.

– А мы за это убиваем! – глухо ответил индеец. – Здесь ходят нехорошие люди. Откуда они пришли?

Он посмотрел на восток, на канадскую границу, потом на север. И оттуда, от моря Бофорта, со зверобойных шхун могли прийти нехорошие, чужие люди…

В глубоком овраге, в затишье, они развели большой жаркий костер и взвалили на него труп волка. Он горел долго, смрадно чадя паленой шерстью и горелым мясом. И ни слова не сказал за это время вождь. Строгие глаза его были печальны. Лишь когда в костре остались только обуглившиеся кости, он прошептал:

– Охотники кенай-ттынехов поймали белую лису. Это знак. Для людей с красной кожей пришло плохое время.

Прошептав эти загадочные слова, он снова надолго замолчал, глядя пристально в потухающий костер. Что он видел там, какие страшные для его народа видения вставали перед печальным взором вождя?

Он вдруг с ожесточением сломал о колено сосновую ветку и, бросив обломки в костер, решительно встал.

– Идем, Добрая Гагара!

– Осматривать пастники?

– На пастники я пошлю наших юношей. Сегодня охота окончена, Идем в стойбище. Будет большой разговор.

### ПЕРВАЯ НОЧЬ БОЛЬШОГО РАЗГОВОРА

Сначала показались тонкие синие столбы дыма, поднимавшиеся над лесом, затем из лесной чащи вынеслись с веселым приветственным лаем оставшиеся дома упряжные собаки, и, наконец, ветерок принес древний кочевничий чад поджариваемого на костре мяса. Значит, стойбище близко.

Оно скучилось на большой поляне, закрытое со всех сторон лесом от зимних ветров и буранов. Тесно друг к другу стояли бараборы – зимние жилища индейцев из мелких бревен и жердей, вбитых стоймя в землю. Их двухскатные крыши, совсем как на русских избах, были покрыты корою и дерном. Окон в бараборах не было, только в потолке имелась дыра для дыма, а вместо дверей висели медвежьи и волчьи шкуры. Вместе с собаками по стойбищу бродили прирученные песцы.

А рядом с бараборами стоял второй лес высоких, выше крыши, деревянных столбов-тотемов. Искусная тончайшая резьба тотема рассказывала всю жизнь индейца. Животные, люди, гирлянды оружия и даже предметы домашнего обихода, пестро и сочно раскрашенные, были неожиданной радостью для глаза, как яркие цветы, распустившиеся в хмуром зимнем лесу под низким серым небом. Тотем не только гордость отдельного индейца, это гордость всего племени, летопись его подвигов на тропе войны и охоты. Недаром слово «тотем» означает: «мой род».

У дверей бараборы Красного Облака стоял самый высокий столб-тотем. На верхушке его Великий Ворон таращил багровые глаза. Это был тотем не только вождя, но и всего народа. Вслед за Красным Облаком Андрей шагнул в барабору, в густой, щипавший глаза дым. Стены и потолок жирно блестели от сажи. За жерди были заткнуты копья, луки и топоры, а на сучьях бревен висела одежда, куски мяса и связки вяленой рыбы. Горько пахло застарелой копотью, кисло воняло дубленой кожей и несло тухлятиной от плохо провяленной рыбы. Темная, неуютная, смрадная жизнь.

Вождь сел на низкие; устланные шкурами нары и молча указал русскому место рядом с собой. Андрей сел по-индейски, поджав под себя согнутые калачиком ноги и выставив ступни. Тотчас жены Красного Облака, их было три, начали подавать еду: толкушу из рыбы и морошки, копченую оленину и лакомое блюдо – жареные хвосты бобров. Подав еду, жены отошли и сели на пол, спиной к нарам. Неприлично женщине смотреть в рот насыщающегося мужчины. Оленья ветчина и жареные бобровые хвосты были очень вкусными, и Андрей подумал что от них не отказались бы и в Петербурге, в ресторане Излера. Пустые посудины тотчас женщины убрали, ни разу не обернувшись. Непонятно было, как они узнали, что обед мужчин кончен. Тогда Андрей высыпал на нары горстку сухарей, зная, что чай и сухари – любимое лакомство индейцев.

– Это сухани, еда касяков? – с любопытством посмотрел вождь на сухари. – Мой отец рассказывал мне о сухани. Он ел их. Я не ел.

Андрей взял пригоршню сухарей и молча протянул вождю.

– Мне не надо, – мягко отстранил индеец руку русского. – Я возьму один. Пусть мой сынок попробует еду касяков.

Он крикнул что-то женам и перебросил им сухарь. Послышались удивленные, радостные голоса женщин, потом сопение сосущего сухарь ребенка. Индеец молча послушал эти уютные домашние звуки, и в умных, строгих глазах его появилось что-то простодушное, почти детское, это смягчило их суровую властность. Потом одна из жен Красного Облака поставила на нары зажженный жирник – каменную плошку, налитую расплавленным жиром. Мужчины закурили из кисета Андрея, и запах русской махорки смешался с первобытными запахами бараборы. Красное Облако глубоко затянулся пахучим дымом прошки и начал медленно выпускать его сквозь сжатые губы, наслаждаясь и смакуя. Видимо, ему здорово надоел пресный индейский кепик-кепик. [17]

– Ттынехи любят собираться зимними ночами вокруг костра или жирника и слушать сказания стариков, – начал Красное Облако ровным, спокойным голосом, с лицом бесстрастным и строгим. – Если ты, Добрая Гагара, спросишь, откуда эти сказания, я скажу, я отвечу тебе так: от наших бескрайних равнин, от наших темных лесов, от наших рек, светлых и полноводных. В них плеск речной волны, хлопанье орлиных крыльев, рев медведя, нежное воркование омими-голубя и синий дымок наших стойбищ. Вот как я тебе отвечу. Но от меня ты не услышишь этой ночью сказаний. Ты услышишь печальную правду жизни несчастных ттынехов.

Вождь снова затянулся глубоко, пустил дым под потолок и снова заговорил:

– Я буду много говорить, и многие мои слова будут горьки тебе, Добрая Гагара, как кора осины. Мы, ттынехи, не любим вас, касяков.

– Касяки знают это, – коротко ответил Андрей.

– А почему? Это касяки тоже знают? Я скажу. У нас красная кожа и красные мысли. Вы люди белой кожи, и мысли у вас белые Вы гордитесь своей мудростью, своими знаниями, своей силой. Мы не понимаем вас, вы для нас как боги. Добрые или злые? Чаще злые. Вы даете нам жизнь и смерть. Чаще смерть. Не поднимай на меня сердито свои синие глаза. Я говорю правду. Слушай, как пришли касяки в страну ттынехов. Это рассказ отцов, наших отцов…

Продолжать ему помешала откинувшаяся на двери медвежья шкура. В барабору вошел Громовая Стрела и сел на нары, не удостоив русского даже взглядом. Красное Облако снова набил трубку русской махоркой. Вытащил свою трубку и вождь Волков. Андрей молча подвинул к нему свой кисет, но Громовая Стрела также молча отодвинул его обратно и набил в свою трубку кепик-кепик. Красное Облако улыбнулся:

– Громовая Стрела, брат мой, ты идешь дальше наших отцов и дальше отцов наших отцов. Они не любили касяков, но любили их прошку.

Молодой вождь не ответил. Долго молчал и Красное Облако, медленно выпуская дым из широких ноздрей. Не прерывал молчания и Андрей. Он знал, что торопливость в беседе, по индейским понятиям, – верх неприличия. Потрескивал жирник, нагоняя дремоту.

– В тот год тоже появился знак, – заговорил Красное Облако так неожиданно, что Андрей вздрогнул. – Охотники-ттынехи поймали белую лису. Потом на больших лодках по Туманному морю приплыли белые люди. Атна-ттынехи, живущие по реке Атна, которую касяки называют Медной рекой, впервые встретились с белыми людьми. Они послали навстречу белым тучу стрел и копий, но жала из камня и зубов акулы застряли в тулупах касяков, а пули белых пробивали наши лосиные плащи. Атнайцы покорились касякам. А кто они теперь? Нищие, воры и пьяницы! Они делали налеты на стойбища алеутов, теперь делают налеты на огороды касяков. Они потеряли ум от ерошки, а свою храбрость променяли на ситец, бисер, кашу и картошку касяков. Народ одеяльных шатров – вот как зовем мы теперь атнайцев. Не шкурами зверя, как подобает охотнику и воину, покрывают они свои шатры, а одеялами, купленными у касяков.

– Вы, касяки, уносите от нас бобров и соболей, уводите наших самых красивых девушек, а приносите тряпки, бисер, ерошку и корявую болезнь! – сказал с горькой ненавистью Громовая Стрела. – Ты видел, касяк, сколько кривых и слепых в наших стойбищах? А ваша гнилая болезнь? От нее человек по кусочкам выплевывает свои легкие! Вот дары касяков!

Андрей не ответил. Молчал и Красное Облако, откинувшись к стене. В глазах его была упорная и тяжелая мысль. Шептались робко жены, трещал жирник, пуская к потолку черную витую струю копоти. Вождь вороньих людей поправил огонь и сказал:

– А наши братья такаякса-ттынехи? Нет, я стыжусь называть такаяксинцев братьями. Могучие, храбрые такаяксы! Их тотемом был Орел! От боевого клича Орла бежали свирепые самоеды и хитрые алеуты. Но приплыли касяки и по Ледяному морю, поставили редут Михаил [18] и начали… Опять ты поднимаешь на меня синие глаза, Добрая Гагара? Касяки начали не убивать такаяксинцев, нет, они начали торговать. И кто теперь люди Орла? Торговцы, обманщики! Аршином и гирей они убьют тебя скорее, чем копьем и томагавком… – Жаркие, большие глаза Красного Облака блеснули, а тонкие ноздри сухого носа задрожали от гнева. – Нет, не будет мой народ ходить с аршином на плече или воровать картошку на огородах касяков! Не будет, или пусть Великий Ворон склюет мою печень! – закончил вождь с яростной силой. Но только на миг прорвались наружу эти сильные чувства, и снова лицо его стало «немым», а голос ровным и спокойным.

– Ты охотник, Добрая Гагара, и ты видел медвежьи метки на деревьях. Медведь дерет на них кору задними лапами. Он отмечает границу своих земель, своего охотничьего участка. И другой медведь не придет на его землю. У медведей есть справедливый закон – у вас, белых людей, нет справедливых законов. Вы приходите на чужие земли и выгоняете хозяев. Касяки пришли и в наши земли, земли вороньих людей. Это было давно. В те черные дни мой отец впервые раскрасил лицо красками атаутла. У касяков впереди идет поп, торговец молитвами. Поп первый пришел к нам и начал уговаривать вороньих людей отказаться от Нуналишты, Того, Кто Создал Все, и принять бога касяков, мертвого человека, прибитого к столбу пыток, к двум перекрещенным бревнам. Вот этот бог!

Вождь снял со стены большой берестяной короб и вытащил из него красочную лубочную картинку, изображавшую распятие. Посмотрев на лубок, Андрей засмеялся. У подножия креста вместо обычных двух римских воинов изображены были очень верно два свирепых индейских воина, опиравшихся на пальмы.

– Ты смеешься, Добрая Гагара? Смеялись и наши люди. Они сказали: «Какой это бог? Наши воины прибили его к столбу пыток, и он умер!» Поп начал говорить громким голосом и уехал, прокляв наш народ именем своего бога…

Красное Облако опять замолчал надолго. В лесу, за стенами бараборы, гулко выстрелило от мороза дерево. Молодая жена вождя, заснувшая сидя с ребенком на руках, проснулась и начала укачивать его, напевая тихим гортанным голосом.

– Потом приехали торгованы, – заговорил Красное Облако. – Они положили на снег бисер, блестящие пуговицы, ситец и бочонки ерошки. А Большому Томагавку, анкау нашего вороньего рода, они сказали: «Великий тойон касяков, тот, что живет в стойбище Питибур, хочет дружить с тобой, тойоном ттынехов-воронов. Он хочет быть твоим родным братом. А чтобы об этом знали все племена, он посылает тебе, Большому Томагавку, свою парку, свою шапку и большую пуговицу, которая называется медаль… » Смотри, Добрая Гагара.

Красное Облако раскрыл берестяный короб, из которого раньше вытащил лубочную икону, и разложил на нарах ливрею алого сукна, обшитую по бортам золотым галуном, огромную треуголку с плюмажем и булаву с золоченым шаром. Полный наряд швейцара из богатого барского дома. Последней он вытащил большую, с чайное блюдце, медную медаль с русским орлом и вензелем Николая I на одной стороне и с надписью «Союзные России» на другой. Такие медали колониальные власти выдавали ими же поставленным тойонам племен и отдельных стойбищ. Андрей, глядя на ливрею, прикрыл ладонью рот. Он боялся расхохотаться.

– Но Большой Томагавк был мудр, – продолжал Красное Облако. – Он знал, что начать торговать с косяками – сунуть ногу в капкан. Он знал: позволить торгованам приезжать в наши стойбища – это привести врага в наши бараборы и посадить их у наших костров. Он поднял копье, поднял томагавк, который был в два раза больше боевых топоров других атаутлов, и сказал торгованам: «Уходите! Мои воины сейчас начнут вас убивать!» Торгованы поехали от нас во всю собачью прыть. Но, уезжая, они тоже говорили громким голосом и грозили прислать своих воинов, которые сожгут наши стойбища и перебьют наших людей. Они так спешили уехать, что оставили эту красную парку, шапку с перьями и большую пуговицу. А зачем она Большому Томагавку? Он никогда их не надевал. Он не тойон, слуга касяков, он анкау, выбранный всем народом, даже женщинами!

– Приезжали к вам воины касяков? – спросил Андрей.

Красное Облако медленно покачал головой.

– Этого никто не знает. Большой Томагавк приказал сжечь все наши стойбища на старом кочевье и увел народ сюда, на Юну. Мы спрятались от касяков на берегах отца рек. Разве можно жить лосям, хотя у них могучие рога, на тропе волков? Разве положит женщина при кочевке в один мешок тяжелый топор и хрупкую посуду из раковины? Горе лосям, горе раковине! Мы положили между нашими стойбищами и редутами касяков многие реки, болота и горы. Мы не хотим ни вашей ласки, ни ваших ударов. К нам не приходил ни один касяк с тех пор, как Большой Томагавк увел вороньих людей сюда, на Юну. Ты пришел первый. Но пусть приходят касяки-охотники, такие, как ты. Мы им скажем: «Стреляйте и ловите наших птиц и зверей. Вам тоже надо каждый день есть и надо кормить ваших жен и детей». Но пусть не приходят попы. Они наши тотемы называют богами и бросают их в костер. Это позор всему племени! Они отнимают жен, если у ттынеха две или три жены. Это горе и позор мужу! Я правильно говорю, Добрая Гагара?

– Ты говоришь правильно, анкау.

– И пусть не приходят к нам торгованы! Для торгованов у нас только пули, стрелы, копья и ножи. Нам не надо их побрякушек и ерошки.

– Касяки запретили привозить ерошку в стойбища племен, – сказал Андрей.

– Уг. Знаю. Это хорошо. У касяков не совсем черное сердце. Они умеют делать и добрые дела. Но торгованы привезут к нам то, что страшнее ерошки. Они привезут торговлю. А у торговли жадное, холодное и злое сердце. Торговля – это как белая западня. Смерть от нее идет во все стороны… А теперь давай собираться на охоту, Добрая Гагара. Ночь кончилась. Наступает день охоты.

С улицы донесся утренний стоголосый лай собак стойбища, требовавших кормежки.

– А вечером приходи сюда. У нас опять будет ночь большого разговора, – добавил Красное Облако, когда они поднялись с нар.

### ВТОРАЯ НОЧЬ БОЛЬШОГО РАЗГОВОРА

Когда женщины убрали пустую посуду, а вокруг жирника сели Красное Облако, Андрей и Громовая Стрела, вождь Вороньего рода сказал:

– Скажи, Добрая Гагара, у вашего великого тойона из Питибури [19] много атаутлов?

– Мы, касяки, называем его царь. Да, анкау, у царя воинов как мошкары летом!


– Твой язык, касяк, длиннее чем язык нюника! [20] – сказал насмешливо Громовая Стрела.

А Красное Облако изумленно ударил себя ладонью по губам.

– Тогда мой ум запутался, как заяц в силках. У касяцкого царя атаутлов, как мошкары летом, а он не может защитить свои земли и свой народ. Он продает их другому племени.

– Царь продает свои земли и своих людей? Я не понимаю тебя, анкау.

– Царь продал Алаешку и весь ее народ нувукам. Тебя он тоже продал, Добрая Гагара.

– Помолчи, анкау! – вскочил с нар Андрей. – Это неправда. Кто принес тебе эти вести?

– Это правда, Добрая Гагара, – поднял Красное Облако на русского печальные глаза. – Когда ты ушел с редута?

– В мае, по-нашему, – по-вашему, в месяце Светлых Ночей. В ноябре, в месяце Лыж, я хотел вернуться на редут, но встретил тебя и пошел по твоему следу.

– Уг. Ты олень, отбившийся от своего стада. Эти черные вести не дошли до твоих ушей. Кто принес нам эти вести? К нам приходят верные люди с красной кожей оттуда, из-за Небесного Белого Пояса, [21] – указал вождь на восток, потом указал на запад. – А с берегов Ледяного моря приходят такаяксы. Их языку не всегда верь, они торгованы. Но нам они говорят правду. За правду мы им платим, за ложь бьем собачьей плетью. Теперь слушай совсем последние вести, Добрая Гагара. В месяц Первых Буранов [22] в ваше большое стойбище Ситку [23] придут тойоны нувуков, и там ваши тойоны передадут им Алаешку из рук в руки, как мы передаем ремень проданной собаки.

Андрей опустил голову. Давно уже говорили в Ново-Архангельске и на редутах о продаже Аляски то англичанам, то американцам. Но все считали, что эти слухи распускают агенты английской Компании Гудзонова залива и американской Сент-Луиской меховой Компании, конкурентов Российско-Американской Компании по добыче и торговле мехами. Этими слухами они хотели напугать русскую Компанию, заставить ее отказаться от расширения деятельности на не освоенных еще просторах Аляски. И вот зловещие слухи подтвердились! Полтора миллиона квадратных верст земли, политой русской кровью и потом, жестокий и ничтожный самодержец продает, как свое романовское поместье, и, как скот, продает тысячи людей! Какая поистине царская подлость! У людей отнимают родину. Ведь многие из русских родились здесь, Аляска – их родина.

Андрей поднял голову и увидел добрый, жалеющий взгляд Красного Облака. Индейцы молчали в знак сочувствия горю касяка

– До ушей дошло, а в голову не входит, – горько улыбнулся Андрей. В синих глазах его были боль и гнев.

– Ваш царь – плохой тойон, – осуждающе качнул головой Красное Облако. – Он не любит свой народ.

– Очень плохой! – с ненавистью вырвалось у Андрея.

– Тогда обломайте ему рога! – гневно крикнул Громовая Стрела.

Андрей непонимающе посмотрел на него.

– Когда ттынехи выбирают себе анкау, они говорят: «Надеваем тебе рога», – начал горячо объяснять молодой вождь. – Анкау оказался плохой, глупый, трусливый, злой – народ говорит: «Обломать ему рога!»

– Анкау по-ттынехски значит «советник народа», – тихо добавил Красное Облако. – А глупец или трус, какой же это советник?

Ему никто не ответил, и все надолго замолчали. Лепетал только разгулявшийся, не хотевший засыпать ребенок, и мать шепотом уговаривала его, совсем как бабы в русских избах: «Спи, а то медведю отдам!»

– Дай нож мертвого нувука. Добрая Гагара, – сказал вдруг Красное Облако. Очищенный Андреем от ржавчины, он блеснул сталью и золотом, когда русский протянул его вождю. Красное Облако положил палец на золотой доллар. – Ты сказал, Добрая Гагара, что этот орел – тотем нувуков? Это неправда! На большой пуговице тоже тотем касяков. Тоже орел. Тоже неправда.

– Почему?

– Тотем нувуков не орел, а росомаха. Это будет правда. Скажи, Добрая Гагара, сколько раз бешенство туманило твои глаза, когда ты видел свои западни и капканы обкраденными росомахой? В росомахе сидит джиби, злой дух лесов. Росомаха грабитель капканов, злой дух – вот тотем нувуков! Я верно сказал, Добрая Гагара?

– Ты неправ, анкау! – горячо возразил Андрей. – Не все нувуки похожи на росомаху. Я встречал и храбрых, и честных, и добрых нувуков, с сердцем орла и голубя в одной груди.

– Значит, мои слова, как дождь в лесу, падают на все деревья без разбору? – задумчиво спросил Красное Облако. – Не знаю, кто прав, я или ты. Я не слыхал о добрых делах нувуков, но я много слыхал об их черных, кровавых делах. А тотем касяков – медведь. Он сильный, храбрый, но не злой. Медведь не нападает из засады, а идет на врага открыто, поднявшись во весь рост. Скажи, Добрая Гагара, кого ты хотел бы иметь соседом – медведя или росомаху?

– Лучше бы ни того, ни другого, – улыбнулся Андрей.

– Ты прав. Но в лесу нельзя без зверей. Касяки уходят, нувуки придут, а ттынехам надо много и хорошо думать, как дальше жить?

Вождь сделал глубокую затяжку и передал трубку Андрею.

– Кури из моей трубки. Ты наш друг. И я спрашиваю нашего друга, а он пусть отвечает и умом и сердцем, – как-то особенно торжественно заговорил Красное Облако. – Отвечай, ттынех – человек?

– Да, анкау. Ттынех – человек! – невольно подчиняясь тону индейца, также торжественно ответил Андрей.

– Настоящий человек?

– Да, анкау. Настоящий человек!

С мягкостью и быстротой рыси Красное Облако спрыгнул с нар, подбежал к огнищу и бросил в костер охапку сухих еловых дров. Взлетел сноп искр, потом вспыхнуло яркое пламя, и по стенам бараборы заплясали желтые и алые отсветы. Вождь вернулся на нары и долго, пытливо и молча глядел в ярко освещенное лицо русского. Андрей заметил, как все напряглось в этот миг в индейце. Наконец он облегченно вздохнул и откинулся устало к стене.

– Я увидел по твоему лицу, что ты ответил мне и умом и сердцем. Вот слова правды! Так говорил Белый Горностай, так сказал и ты, Добрая Гагара. А нувуки говорят: краснокожий – собака, хуже собаки! Индейцу нужен кнут, а если он оскалит зубы – пуля!

В голосе вождя звучала уязвленная гордость.

– Я воин, Добрая Гагара, и язык мой не знает лжи. Между нашими народами лежит кровь. Атаутлы ттынехов убивали касяков, а касяки посылали наших юношей на охоту в вечные поля. Старики наши рассказывали у вечерних костров о великой битве на Сушитне, когда трое касяков убили двадцать воинов кенай-ттынехов из рода Лосося. Но это было давно, с тех пор по Юне прошло тридцать ледоходов.

Красное Облако помолчал, потом сказал, покачав головой:

– Великая битва!.. Убито двадцать воинов!.. Теперь слушай, Добрая Гагара, другой рассказ, о других битвах… Краснокожее племя вампаногов погибло целиком под пулями и ножами нувуков. Даже женщины и дети! Вождю вампаногов Митакоме, нувуки называли его «король Филипп», отрубили голову и надели на кол. «А Митакома спас нувуков от смерти в голодную зиму… Слушай дальше. У нас жил и умер воин из племени черноногих. Он прибежал к нам с Белого Небесного Пояса. Там, в горах, жило их племя. Нувуки загнали черноногих в безводное ущелье и порохом взорвали скалу. Она упала и завалила выход. Черноногие потеряли ум от жажды, начали убивать друг друга и пить кровь убитых. Черноногие были могучим племенем. Лебеди, пролетая над их стойбищем, чернели от дыма костров. Теперь черноногих нет на земле. Последний черноногий умер у нас. Ты охотник, Добрая Гагара, ты знаешь лес, и ты видел. Растут вместе дуб, лиственница, ель, клен и немного черной сосны. Приходи на это место через десять зим – одна черная сосна. А где другие деревья? Погибли, задушены. Черная сосна быстро бежит по земле, быстро губит. Зло, которое принесли нам вы, касяки, – костер; зло, которое принесут нувуки, – лесной пожар. В его огне погибнут люди, звери, птицы, деревья. Они захватят наши земли, построят на них свои стойбища из камня и железа, они будут продавать наших зверей, нашу рыбу, наши леса, а мы будем бродить голодные и голые по голой земле! Торговля, торговля, торговля! Горе нам! В сердцах наших сидит страх. Черный, глазастый, ушастый страх! У него цепкие лапы, он вцепился в наши сердца! Нашу добрую, нашу ласковую землю отнимут у нас враги! – крикнул Красное Облако.

На лице вождя было отчаяние. Испуганные его криком, поднялись на меховых постелях жены. Заплакал ребенок. Тогда закричал что-то дикое, яростное Громовая Стрела, спрыгнул с нар и так взмахнул томагавком, что свистнул воздух. В костре взметнулось пламя, осветив его искажённое ненавистью лицо. Андрей нащупал локтем лежавший в куртке револьвер.

Потом все надолго стихло. Красное Облако был снова спокоен, лицо его опять стало «немым», но в широко раскрытых гордых глазах вождя был унизительный для индейца страх. Он видел, как женщины его народа, задыхаясь от слез, катаются по земле и цепляются за нее, родную, ласковую землю, избитыми, растоптанными, окровавленными пальцами. Напрасно! Их выгонят прикладами и плетьми. Вспыхнут родные стойбища, где у входов в бараборы лежат убитые мужчины, и, опьянев от жгучей тоски и ненависти, они побредут неведомо куда, выброшенные, избитые, ограбленные и обездоленные.

– А когда нувуки узнают, что в нашей земле много золота, они бросятся сюда, как мыши в год «мышиной напасти», – услышал Андрей тихий голос Красного Облака. – Они покроют всю нашу землю!

– У вас много золота? – удивленно посмотрел на вождя Андрей. – Значит, вы очень богаты!

– Богатство лисы – ее шкурка. За шкурку она погибает, – горько ответил вождь – Богатство и несчастье ттынехов – их золото. Смотри, Добрая Гагара!

Из-за отворота своей кожаной рубахи он вытащил замшевый мешочек, развязал его, и на нары тяжело хлынул золотой песок и маленькие, с пшеничное зерно, самородочки.

– Вот шкурка ттынехов, – сказал Красное Облако. – Эта шкурка дороже черно-бурой лисы. Так говорят. Это правда, Добрая Гагара?

– Дороже двадцати черно-бурых лисиц!

– И дороже мешка соли? Что может быть дороже мешка соли?

– Дороже ста мешков самой лучшей сибирской соли!

– Тогда гибель ттынехов близка. Я вижу ее. Она У порога наших барабор! – заговорил глухо вождь, глядя широко раскрытыми глазами в темноту, залегшую в углах жилья. – Она пришла по реке Атна, наша гибель. Их было двое. Мы думали, это касяки, теперь знаем, это были нувуки. Они несли нам гибель. Что другое могут принести нувуки людям красной кожи? С Атны они перешли на Каменистую реку и попали в земли ттынехов. По Каменистой нельзя плыть: много больших камней. Нувуки привязали себя к бревнам. Так плыли. Их било о камни. Мы подобрали их чуть живыми. Их ружья утонули. Все утонуло. Остались только ножи. У одного нож был этот, с золотым орлом, – дотронулся Красное Облако до рукоятки ножа, лежавшего около Андрея. – С тех пор мы зовем Каменистую рекой Дураков.

– Когда это было, анкау?

– Юна три раза сбрасывала лед в море… Они жили у нас лето и осень Они ходили по ручьям и мыли песок. В ручьях песок чистый, зачем его мыть? Мы поняли: белые люди потеряли разум от страха, когда их било о камни реки Дураков. Потом наши юноши выследили: они доставали из ручьев золото. Наше золото! Они были воры, а ворам мы жжем на ладони бересту и отрубаем два пальца. Ты знаешь, какие. Так мы сделали. Когда руки их зажили, мы дали им немного еды и сказали: «Уходите!» Мы вернули им ножи, пусть перережут себе горло, когда не будет сил жить.

– И они ушли?

– Один, кости которого ты нашел, не хотел уходить и плакал, как женщина. Второй, ростом с мальчика, но с черной бородой до пояса, сказал нам тихим голосом, в котором слышалось шипение рыси: «Я вернусь сюда, выпущу вам кишки и удавлю вас этими кишками!» Потом он начал кричать на второго, бить его ногами. И они ушли.

– Они, конечно, погибли, – вздохнул русский.

– Один погиб, ты видел его кости.

– Он убит своим же ножом. Вот этим, – поднял нож Андрей.

– Его убил маленький с черной бородой до пояса. Атна-ттынехи видели его два лета подряд на Медной и ее ручьях. С ним было еще пять белых. Они опять мыли речной песок. Искали наше золото, но не нашли. И не найдут! Кто скажет им, где золото ттынехов? Скалы, реки, ручьи – немые. Говорить может эта тряпка. Она без языка, но она говорит.

Снова из-за ворота ровдужьей рубахи Красное Облако вытащил скатанный в трубку небольшой, с носовой платок, кусок материи и протянул его Андрею. Это был лоскут ровендука – толстой парусины для больших морских парусов. На парусине были нанесены красной татуировальной краской индейцев кроки какой-то местности. В правом нижнем углу была изображена большая гора с белой конусообразной вершиной, каких много встречается в хребтах Аляски. По диагонали от нее – вторая гора с дымящейся вершиной – вулкан. Но и вулканы не редкость на Аляске. Между двумя горами прихотливо извивались реки, ручьи, поднимались невысокие горные хребты и залегали долины с причудливыми изгибами. В конце одной из долин с протекавшим по ней ручьем был нарисован доллар с одноглавым орлом. Рисовал план, видимо, моряк, так как страны света обозначались компасной картушкой, со всеми тридцатью двумя румбами. Карга была немая, без названий местных предметов.

– Ты отобрал эту карту у нувуков, Красное Облако?

– У нувука с длинной черной бородой. Он смеялся, когда мы взяли у него этот мешочек с золотом, но за эту тряпку он дрался руками, ногами, даже грыз нас зубами. Громовая Стрела совсем тихо стукнул его по голове обухом томагавка.

Вождь склонился над картой, разглядывая ее.

– Велика мудрость белого человека! Словно на крыльях поднялся он к облакам и оттуда нарисовал землю ттынехов.

Красное Облако скатал парусину, сунул за пазуху и долго молчал, закрыв глаза. Андрей знал, что так индеец думает о важном и трудном. Но вот веки его приподнялись, и взгляд, острый, как осока, остановился на русском.

– Ты хочешь видеть, где растет золото ттынехов?

– Не хочу, – просто ответил Андрей. – Белый человек жаден до золота. Я боюсь его соблазнов,

– Хорошо сказал, – довольно кивнул головой Красное Облако. Губы его дрогнули было в улыбке, но он не выпустил улыбку наружу и, поднимаясь с нар, сказал:

– И большой тропе, и большому разговору бывает конец. И ночь кончилась.

Он первый пошел к выходу. Андрей вышел за ним.

Небо посветлело, но солнце еще не взошло. Горы стояли в нежно-голубых тенях. В лесу проснулся и застучал дятел. По стойбищу раздавались женские злые крики и глухие удары. Женщины запрягали собак ехать в лес за хворостом для костров. «В лес по дрова, совсем как в наших деревнях, – подумал Андрей. – Боже, как похожи все люди друг на друга!»

– Я сказал: ты олень, отбившийся от своего стада, – легко прикоснулся Красное Облако к плечу русского длинными изящными пальцами – И ты не скоро прибьешься к своему стаду. Ты пойдешь со мной на реку Дураков. Я покажу тебе золото ттынехов.

Андрей быстро и удивленно обернулся к вождю. Но тот смотрел на небо, горы, лес, спрашивал их, каким будет наступающий день? Не помешают ли охоте буран, снегопад или предвесенняя оттепель?

### ОГНЕННОЕ ПОГРЕБЕНИЕ

Племя снова кочевало Одной тропой шли два рода – вороньих и волчьих людей. Путь кочевки обычно определяли гаданием по брошенной оленьей лопатке. Куда ляжет лопатка острым концом, в ту сторону и тянуть кочевую тропу. А на этот раз тропу указал умерший. Старший брат Красного Облака, Хромой Медведь, перед смертью назвал место своего погребения. Туда и шло сейчас племя.

Хромой Медведь на охоте провалился в полынью и, обледенев, долго не мог развести костер. На другой день он лежал в бреду и никого не узнавал. Лечивший его тунгак сказал, что спасти больного может только соединившаяся с ним в браке молодая, здоровая девушка. Ее молодость и здоровье отгонят смерть По сговору между Красным Облаком и Громовой Стрелой было решено в жены умирающему Хромому Медведю отдать шестнадцатилетнюю Айвику, Летящую Зорянку, сестру Громовой Стрелы.

Но с браком опоздали. Айвика послала соседям ветви ивы, приглашение на веселое свадебное обжорство, но когда гости собрались, жених лежал уже головой к стене бараборы. Так лежат мертвые

Хромой Медведь умер месяц назад, но прежде всего охота, пища и теплые меха для людей. Труп, зашитый в кожух, ттынехи таскали с собой. Днем около покойника ставили мальчишек отгонять голодных собак, а ночью его клали под голову И безопасно для покойника, и живым спать удобнее. А сейчас апрель, месяц Линьки, и охоты нет. Теперь можно заняться похоронами Хромого Медведя.

Племя шло на юг, а навстречу племени шла весна. Под снежными сугробами забормотали ручьи, снег, словно облизанный оттепелями, отражая солнце, блестел нестерпимо, и люди одели на глаза очки из волосяного сита; на вершинах, на угревах, линяющие лисы оставляли на лежках рыжую ость, а с высокого весеннего неба падали, медленно кружась, перья прилетевших на гнездовья птиц. А когда племя подошло к вставшим мрачной стеной великим лесам, подала свой веселый голосок пуночка и запорхали суетливо пестрые американские дрозды. Наступил май, месяц Светлых Ночей.

Племя остановилось на большой поляне на берегу лесного озера. Здесь просил Хромой Медведь похоронить его. Летние шатры-яххи ттынехи не ставили. Племя задержится здесь на один только день, для похорон.

Андрей сидел одиноко у своего костра и тоскливо думал, что вот уже ровно год, как он слышал в последний раз русскую речь и видел родные русские лица. Тоску нагнало похоронное пение женщин, тонкие завывающие рыдания и вопли. Встревоженные этими криками, собаки рвались с привязей и тоже выли, протяжно, тоскливо, на разные голоса.

Пение женщин вырвалось неистовым взрывом горестных воплей. И тотчас в глубине леса вспыхнуло пламя, дымно-красное, косматое, какое-то угрюмое и дикое. Это зажгли погребальный костер. Мужчины первые двинулись к лесу, за ними пошли, приплясывая и вопя, женщины. На фоне освещенного леса они казались демонами. Убежали в лес и ребятишки Русский остался один.

На поляне, освещенной двигающимися, шевелящимися отсветами погребального костра, было мрачно и тихо. Глухие вопли, доносившиеся из глубины леса, были как крики о помощи людей, которых душат. Все вокруг чуждо, неясно, обманчиво, угрожающе. Андрей вздрогнул от пронзившего его чувства одиночества и бессознательного страха. Все в нем напряглось, задрожало, как от нестерпимой боли, от нестерпимого желания увидеть то простое, привычное, понятное и милое сердцу, что мы называем родным.

– Господи, боже, где я? Зачем я здесь? Как сюда я попал?..

Он зажег трубку и жадно выкурил ее. Затем поднялся и пошел в лес.

Огромный погребальный костер горел так ярко, что видны были верхушки гигантских сосен и расплывшийся над ними в неподвижную тучу синий дым. Посередине костра, на связках сухого лапника, лежал Хромой Медведь, зашитый в шкуры, а поверх их одетый сразу в две парки – беличью и оленью. Пламя уже подбиралось к нему, и мужчины племени торопились проститься с умершим. Они подходили к костру и коротко, но пышно говорили о военных и охотничьих доблестях умершего. И если верить их речам, то оказывалось, что немолодой, тщедушный и колченогий Хромой Медведь затмил своими доблестями всех охотников и воинов племени. Закончив речь, мужчины клали на костер кто лук, кто копье, томагавк, ножи, взгромоздили нарту и пяток убитых собак. В огненную могилу было отправлено все необходимое для странствий покойника по стране теней. Но самое важное, самое нужное должна положить его невеста, так и не ставшая женой.

Выступив из толпы женщин, Айвика подошла к костру. Одетая в лучшие свадебные наряды, тоненькая и гибкая, скорее девочка, а не девушка-невеста, она начала подниматься на костер, выкрикивая: «Я иду!.. Я иду!.. »

Пламя, будто преграждая девушке путь, выбросило навстречу ей клуб черного дыма и сноп искр, взлетевших высоко над лесом. Летящая Зорянка протянула руку в дым, в искры, в пламя и оставила в ногах покойника мешочек с кремнем, огнивом, сухой берестой и трутом, выпаренным из древесного гриба, чтобы Хромой Медведь мог на полях Счастливой Охоты зажечь свой костер, а не стоять за спинами других греющихся, ранее умерших. На плечах и груди девушки затлелась ее ровдужная парка. Девушка откинула назад голову от тянувшихся к ней огненных языков и, закрыв одной рукой лицо, другой волосы, сделала еще шаг вперед. Из связок сухого лапника вымахнула со свистом струя белого пламени и ударила в ноги девушке. Ярко вспыхнул подол ее парки.

Андрей оттолкнул стоявшего впереди мужчину и бросился к костру. Но чья-то цепкая рука ухватила его плечо, из глаз его посыпались искры, такие же яркие, как и в костре, а рот наполнился горячей соленой кровью. Мужчина, которого он оттолкнул, ударил его головой в лицо. Это был Громовая Стрела. Вождь Волков кричал:

– Убью и за волосы в чащу уволоку! На приманку зверям!

Крикнув еще что-то, Громовая Стрела выдернул из ножен длинный охотничий нож Жаркий туман бешенства застлал Андрею глаза. Он тоже выдернул нож и услышал жесткий и повелительный голос Красного Облака:

– Уходи, касяк! Ттынехи убьют тебя… Уходи!

Андрей, будто просыпаясь, глубоко вздохнул и медленно отер тыльной стороной ладони кровь сочившуюся изо рта на подбородок. Громовая Стрела все еще стоял перед ним, не отводя от лица касяка бешеных, немигающих глаз. Он закрывал Андрею костер. Русский властно отстранил его и поискал глазами Айвику. Девушка стояла уже у подножия костра. Женщины срывали с нее клочья тлеющей парки.

Андрей улыбнулся чему-то и пошел от костра медленным спокойным шагом. В небрежной его походке был вызов. Не утерпев, он оглянулся. Громовая Стрела стоял спиной к нему, глядя на полыхавший костер.


На ночь он положил рядом с собой Молчана. Неизвестно, что затаили против него индейцы. Может быть, он, сам того не зная, совершил кощунство, святотатство, желая спасти Айвику от огня. И когда Молчан привалился к его груди теплой спиной, он крепко и ласково обнял пса. Ведь это русская собака, выращенная русскими людьми в «Сибирской России».

Глубокой ночью его разбудил женский вопль. Он вскочил, нащупывая штуцер. Но Молчан был спокоен, не поднял даже головы, лежавшей на вытянутых лапах. Андрей прислушался. Вопли и причитания доносились из леса, и он узнал голос Айвики. Она оплакивала жениха, горестно выкрикивая его имя. Андрею показалось, что в криках Летящей Зорянки нет искреннего горя.

Утром на месте погребального костра были вбиты четыре невысоких столба и на них повешен берестяной ящик, выкрашенный красной краской, с пеплом Хромого Медведя. А племя, круто повернув, опять пошло к юконским равнинам. Андрей знал, что индейцы идут к Сидящему Быку – так называлась одинокая вершина на берегу Юкона. Но зачем понадобился племени Сидящий Бык, тогда Андрей еще не знал.

Во время этой кочевки он не раз ловил себя на том, что ищет глазами Айвику. Но увидеть девушку ему так и не удалось.

### „НА ХОЛМАХ ГРУЗИИ…"

На холмах Грузии лежит ночная мгла,
Шумит Арагва предо мною…

Андрей опустил на колени пушкинский томик в самодельном переплете из мягкой лосиной замши. Этот драгоценный томик он привез из Петербурга, а здесь не расставался с ним даже во время самых дальних своих бродяжеств. Недаром же на многих страницах красно-бурые пятна раздавленной мошкары и комаров или дырки, прожженные искрами походных костров.

Он поднял глаза от книги.

Не Арагва шумела перед ним, а широкий, как море, Юкон могуче и свободно мчался к океану. Противоположный гористый его берег проступал на горизонте узенькой чертой. И не холмы Грузии, а великая равнина, радостная, по-весеннему молодая, в пышном уборе майских трав и цветов, зеленым морем окружила одинокого Сидящего Быка, куда Андрей уходил, спасаясь от проклятого гнуса. И не ночная мгла стояла в этом цветущем, ликующем мире, а северная ночь негасимых зорь с голубыми нежными тенями и серебристой дымкой. В ней и неясная тревога, и покой, и грусть.

Он снова опустил глаза на страницы книги.

Мне грустно и легко, печаль моя светла,
Печаль моя полна тобою…

Печаль моя светла… Нет! Черной тенью лежит на душе подозрение и, как отрава, жжет и гложет. Это, как заноза, с годами она притупилась, но бывает вдруг, вот как сейчас, снова вонзится в душу острой, разрывающей болью.

Нельзя жить с вечной занозой в душе. Ему не будет покоя, пока он не очистит душу от отравы подозрения. Пять лет он не мог решиться на это, но теперь решил. Теперь он не отступит! Он наберется мужества и в молчаливом спокойствии вспомнит и оценит по справедливости те далекие дни. Все спит в этом сияющем ночном мире, один он будет говорить со своим прошлым. И пусть либо вернется к нему во всей чистоте ее Лизина любовь и ее верность, либо – страшное падение в черную бездну отчаяния.

Он кончиками пальцев провел по глазам. Неожиданная горячая слеза обожгла их, и перед затуманенным взором встал старинный дом, подпертый по фронтону жиденькими колоннами, выкрашенный крепостным маляром в нелепый пегий цвет. Знали эти покосившиеся хоромы и лучшие времена, видел старый дом и буйные утехи, и праздную лень многих помещичьих поколений. Но прожиты, прогуляны, выброшены на ветер дедовские богатства, и теперь в ветхом родовом гнезде скромно живет помещик средней руки, отставной секунд-майор Гагарин.

Дряхл и хил гагаринский дом, но вечно юн, вечно прекрасен большой помещичий сад. Липовые его аллеи всю жизнь будут памятны Андрею. Здесь он впервые увидел Лизаньку Лаганскую, дочь соседа по имению. Они не знали, что отцы их, оба вдовые, обсудив однажды за чаркой домашней медовухи все pro и contra, ударили по рукам: должно Андрюше и Лизаньке соединиться узами Гименея, когда Лизанька кончит Смольный. Тогда и поместья их сольются воедино, тогда при общем сундуке смогут их дети жить в достатке, не краснея за бедность своих старинных дворянских родов.

Андрей и Лиза не знали о сговоре отцов. Они поладили и без помощи стариков. Корнет, хотя и столичного, но скромного армейского полка, и смолянка, готовившаяся выпорхнуть из надоевших институтских стен, и днем и вечерами встречались в запущенном, разросшемся, как лес, гагаринском саду. Они слушали соловьев, вздыхали от переполнявших их томительных чувств, читали тютчевские стихи и однажды, душным июльским вечером, полыхавшим беззвучными зарницами, поклялись друг другу в вечной любви. Андрей был искренен и в чувстве, и в клятве. Он полюбил Лизаньку глубоко и крепко, на всю жизнь. А Лиза?..

На юконских отмелях тучей поднялись напуганные чем-то утки. Крики их долетели до вершин Сидящего Быка, но Андрей слышал не кряканье их, а скрип снега под лакированными санями петербургского лихача. Гусарский корнет Андрей Гагарин мчится в Смольный. Сегодня в институте большой святочный бал. Он весел, на душе его светло и радостно. Улыбаясь чему-то, он тихо напевает:

Трубят голубые гусары,
В ворота въезжают толпой,
И завтра мою дорогую
Гусар уведет голубой… [24]

А вот и сияющий огнями Смольный. Дверь перед ним распахивает огромный швейцар, отставной гвардеец в парадной ливрее малинового цвета, обшитой золотым галуном, в треуголке с плюмажем, с длинной тростью, сияющей медным набалдашником. Точно такая же парадная швейцарская ливрея лежит и в берестяном коробе Красного Облака. Корнет сбрасывает шинель на руки институтского служителя, а сердце его замирает от нежно-вкрадчивого шопеновского вальса, льющегося сверху, из бального зала, и от радостного предчувствия встречи с Лизой.

По мраморным ступеням, устланным бархатной малиновой дорожкой, он нетерпеливо взбегает на второй этаж. Сияющий огнями гигантских люстр, блещущий полированным мрамором колонн, бальный зал Смольного, огромный, как площадь, очаровывает красотой и пропорциональностью линий. По блестящему, отражающему, как зеркало, паркету, скользят бесчисленные танцующие пары, и все же Андрей сразу находит глазами Лизу. Она тоже заметила Андрея и с бессознательным кокетством подняла руку поправить волосы. В этом простом жесте столько изящества и грации, что сердце Андрея опахивает восторженный холодок, будто от трепетания крылышек бабочки.

Андрей подходит к ней размеренной светской походкой, с трудом сдерживая желание подбежать. Ему хочется протянуть ей обе руки, почувствовать в них ее руки и целовать маленькие теплые ладони, целовать, зарываясь в них лицом, как это было летом, в старом саду. Но вместо этого он отвешивает ей церемонный бальный поклон: плавный перелом в поясе, не сгибая спины, руки свободно опущены. И, не выдержав всей этой церемонности, говорит горячим шепотом:

– Лизанька, вы слышите? Ваш любимый вальс! Скорее!..

Она, улыбаясь, протягивает ему руку, и они несутся по залу. Бальное светское правило требует, чтобы кавалер во время танца занимал даму легкой causerie, пустозвонной болтовней. Но на этот раз первой заговорила Лиза и заговорила раздраженно, возмущенно:

– Зачем ты дал мне эти гнусные листы? Я умирала от страха, когда читала ужасное «Письмо из провинции». Кто его автор?

– Там написано – «Русский человек». Честный, любящий Россию человек.

– Неправда! «К топору зовите Русь!» Это пишет преступник, нигилист, вроде отвратительного Базарова. А что написано там о нашем добром, великодушном, обожаемом государе!

– Я согласен с «Русским человеком» Я тоже считаю, что народ обманут царем. Старое крепостное право заменено новым.

Лиза смотрит на него испуганно и удивленно.

– Андрей, ты столбовой дворянин, помещик, офицер!

– Прежде всего, Лиза, я честный человек! Я много думал… Ах, Лизанька, сейчас в России все, кто честен, думают так же, как и я. У всех, наделенных душой честной и смелой, у всех, способных мыслить глубоко и пытливо, те же чувства в душе, что и у меня, и те же мысли в голове.

– Это не твои мысли, Андрюша! Это тоже из твоего ужасного «Колокола». Чего ты хочешь, скажи?

– Хочу не я один. Все честные люди хотят дать человеческую жизнь мужику, перед которым мы грешили столетиями!

Это вырвалось у Андрея так горячо, что танцевавшая визави пара с удивлением посмотрела на него.

– Андрей, ради бога, спокойнее! – зло шепнула Лиза.

– Да, да, конечно. Извини, – понизил голос Андрей. – Мы хотим свободы нашей рабской Родине. Только совершенное уничтожение позорного самодержавия создаст в России жизнь новую, прекрасную, чистую!

– Андрюша, ты на краю гибели!

Так говорили они, делая изящные па под звуки придворного оркестра. Оба очень волновались. На глазах Лизы показались слезы.

– Мне надоела эта теснота и толкотня! – раздраженно сказала она, прекращая танец. – Посади меня.

Он поклонился и повел ее к креслам, стоявшим по кругу зала меж колоннами. Лиза выбрала одно из самых дальних кресел, почти у окон, закрытых тяжелыми голубыми шторами Андрей встал за спинкой кресла и, глядя с нежностью на пушок, вившийся на тоненькой девичьей шее, сказал горько:

– Мы любим друг друга, а думаем по-разному.

– Mais non [25], думать по-твоему я не буду, – холодно, не оборачиваясь, ответила Лиза.

Андрей тоскливо вздохнул. Да, они перестали понимать друг друга! В последнее время он начал замечать в глазах Лизы, обращенных на него, раздражение и даже унизительный стыд. Но Андрей объяснял эти чувства любимой девушки, заставлявшие его страдать, просто завистью, просто ложным стыдом бедности перед богатством. Лиза стыдилась его скромного армейского мундира, она со злой завистью смотрела на блестящие гвардейские мундиры поклонников и родственников ее институтских, подруг.

И среди разговора совсем на другую тему она вдруг говорила тихо и горько: «Боже, как мне хочется быть богатой-богатой, как Аннет Юсупова или как Мери Шихматова! Отвратительно быть бедной! И это на всю жизнь! N'est ce pas, Андрей?» [26]

Они, и Лиза и он, не были бедны, но и богатыми их нельзя было назвать. Все их состояние заключалось в небольших имениях, плохо и вяло управляемых одряхлевшими отцами А в голосе Лизы звучали в эти минуты беспросветное отчаяние и жадная, жгучая зависть. Но разве можно сурово судить за это неопытную девушку, широко раскрытые глаза которой каждый день видят чужую роскошь и чужое ослепляющее богатство?

И тогда он решил освободить душу любимого человека из плена низких, низменных чувств, увлечь Лизу иными, высокими и благородными чувствами и стремлениями. Эту решительную борьбу за душу любимой девушки нельзя было откладывать, и в одно из воскресений, на церемонном институтском приеме, когда под недреманным оком всевидящих «синюх» институтки встречаются с родственниками и знакомыми, Андрей передал Лизе роскошную атласную бонбоньерку. А в коробке под слоем конфет лежали тоненькая тетрадка «Полярной Звезды» и листы «Колокола».

О, эти тоненькие книжечки альманаха с силуэтами повешенных Николаем I декабристов! Эти листы мятежной газеты с боевым девизом: «Живых призываю!»! За одну прочитанную из них строку грозила красная шапка или Сибирь, и все же тысячи людей тянулись к ним, искали их. Эти листы, тайно присланные из Лондона, читали не только студенты, офицеры, профессора, адвокаты, купцы, писатели, читали действительные и тайные советники, генерал-губернаторы и министры, читали их и во дворце. Читали конечно, с разными чувствами.

Андрей прочитав впервые герценовский альманах, со слезами восторга и благодарности поцеловал его обложку. И тогда же у него появилась мысль познакомить и Лизу с полными огня и страсти правдивыми словами Искандера. Он беззаветно любил Лизу, а кто из любящих не стремится разделить с любимой девушкой сокровища, которые он вдруг нашел? И он верил в Лизаньку, верил, что женщина пойдет куда угодно за тем, кого она любит, пойдет и на радость, и на горе, и на труд, а может быть, и на подвиг и страдания.

И здесь, на балу, была их первая встреча после того рокового воскресенья. Но не восторг, не жажду борьбы и подвига вызвал в Лизе набатный призыв «Кококола», а злобу и открытую враждебность. Однако и тогда Андрей пытался оправдать Лизу. Она ведь смолянка, а у Смольного постоянные связи с дворцом, царь часто приезжал запросто в институт, смолянки воспитывались в духе обожания царя, у многих из них это обожание доходило до экзальтации, а мятежная газета смело говорила, что обожаемый Лизой государь – ограниченный и злой человек, тупой самодур и мучитель народа. Сначала Лиза, наверное, испугалась, затем возмутилась, и, наконец, появилась злоба и враждебность к человеку с чужими и ненавистными ей идеалами.

…Андрей сбросил шапку и подставил горячий лоб теплому весеннему ветерку, тянувшему снизу со спящей равнины. Чайки, сидевшие в нескольких шагах от него по краю Сидящего Быка, как по команде, повернули головы в его сторону. В их черных глазах-смородинках не было страха, а только любопытство. Он упер локти в колени и положил на ладони голову, сразу точно отяжелевшую от безжалостных мыслей…

…И тогда же на этом веселом балу Андрея озарила догадка, от которой сжалось его сердце: они с Лизой идут разными дорогами, и никогда дороги их не сойдутся. Но он со своего пути не сойдет! И сознавая, что сам роет пропасть между собою и любимой девушкой, Андрей, стоя за ее креслом, воскликнул отчаянно и восторженно:

– Пусть я на краю гибели, как сказала ты! Пусть каторга, виселица. Мой выбор сделан! Отдам жизнь борьбе против царя-деспота!

Лиза взволнованно поднялась. Она хотела что-то ответить, но сзади них нежно зазвенели шпоры.

### ЭТО КАТОРГОЙ ПАХНЕТ!…

Андрей оглянулся. К ним подходил барон Штакельдорф, гвардейский ротмистр и царский флигель-адъютант. Барон кивнул небрежно Андрею и склонился перед Лизой в почтительном поклоне. Потом встал рядом с ее креслом, весь воплощенная победоносность и неотразимость: голова величественно закинута, грудь выпячена, плечи вздернуты.

…Андрей жгуче, всей душой ненавидел Штакельдорфа. И не потому, что видел в нем счастливого соперника. Андрей знал, что барон серьезно ухаживает за Лизой, а вместе со своим сердцем он положит к ногам девушки не только баронский титул, не только флигель-адъютантские аксельбанты и блестящий мундир (а как важно это для Лизы!) офицера аристократического полка гвардейской кавалерии, но и добрый пяток имений в Прибалтике. Что по сравнению с этими титулами, чинами и богатствами Андрей Гагарин, помещик средней руки и корнет ничем не замечательного гусарского полка? Но ревность Андрей считал чувством пошлым, низменным, и ненавидел он барона за новенькие аксельбанты флигеля и за новенький орден Владимира с мечами, украшавшие баронский мундир. Весь Петербург знал, что эти высокие отличия барон получил за то, что в Казанской губернии он штыками и розгами «уговаривал» мужиков признать царский февральский «освободительный» манифест, освободивший крестьян от земли.

«Не может Лиза ответить на чувства этого народного палача. Это невозможно!» – думал Андрей, стоя за креслом Лизы. И вдруг он увидел, как покраснели уши девушки и ее шея. Этот румянец радости вызвал барон, склонившийся к Лизе и негромко что-то говоривший ей…

…Андрей поднял голову и крепко провел ладонью по глазам. И опять чайки, как по команде, повернули головы в его сторону. Белая ночь шла к концу. С Юкона потянула зорька – острый предрассветный ветерок. Подставив его освежающим струям разгоряченное, взволнованное лицо, Андрей сказал вслух:

– Я любил сильно, но не умно!..

И снова перед его глазами встал Штакельдорф, склонившийся к счастливо разрумянившейся Лизе.

– Весьма сожалительно, Lise, что вы не хотите танцевать, – сказал он с немецким акцентом. – Тогда не угодно ли полюбоваться жутким, но величественным зрелищем? Пожары снова начались.


Ротмистр подошел к окну и резко раздернул шторы. За окном, на черном ночном небе, стояло высокое яркое зарево. Освещенный им шпиль Петропавловской крепости пламенел, как раскаленный. В том году по Петербургу прокатилась огненная волна громадных пожаров. Они вспыхивали с необъяснимой яростью то за рекой, на Выборгской стороне и на Васильевском острове, то перекидывались в центр столицы. Сгорел даже Апраксин рынок на центральной Садовой улице. Полиция и жандармерия распускали слухи, что виновники пожаров – нигилисты, социалисты и студенты, враги царя и православной веры. На улицах были уже случаи расправы озлобленных погорельцев со студентами. На пожаре Апраксина рынка разъяренные обманутые люди пытались бросить в огонь ни в чем не повинного студента.

– Вот плоды политического разврата! – сказал торжественно барон. – Плоды злонамеренной деятельности так называемых нигилистов!

Андрей молчал, облизывая внезапно пересохшие губы.

– Но, слава богу, там, – многозначительно поднял барон указательный палец на уровень уха, – там решено принять крутые меры. Самые крутые! И, повторяю, слава богу! Это спасет Россию

– Она уже спасена, мне кажется, – с деланным спокойствием сказал Андрей – Говорят, в Петропавловской крепости нет уже мест для арестованных студентов. Пришлось отправить их в Кронштадтские казармы [27].

– О, студиозы – мелочь, мелкая рыбка, – махнул барон небрежно рукой. – С ними расправляется народ на улицах. Но имею сведения, что в Петропавловскую крепость, наконец-то, посажен сам вождь нигилистов и эманципаторов, господин Чернышевский!

– Чернышевский арестован?! – вскрикнул Андрей. – Лучший и честнейший человек России посажен в Петропавловскую крепость!

– Мне удивительна, корнет, в ваших устах эта чрезмерная апофеза государственного преступника Чернышевского, – уставился барон в Андрея тяжелым взглядом. Затем повернулся к окну и указал на яркое зарево. – Вот плоды лондонских пропагандистов во главе с Герценом и внутренних пропагандистов во главе с Чернышевским. Вот к чему призывает их «Колокол»! К новой пугачевщине!

– У вас очень свежие и точные сведения, барон! Почерпнули их в «Полицейских ведомостях»? – со злой насмешливостью спросил Андрей. – А в газете Герцена нет призыва к поджогам столицы Это ложь! В каком номере «Колокола» вы это прочитали?

Барон искоса остро взглянул на Андрея.

– Вы, корнет, видимо, весьма осведомлены о содержаниях лондонских изданий. А я «Колокол» не читал и не собираюсь читать. Gott sei dank! [28] – брезгливо ответил он.

– А так ли? – ядовито прищурился Андрей. – В Петербурге говорят, что и во дворце кое-кто усиленно читает «Колокол». Без удовольствия, конечно. А если читает барин, то почему бы не читать и челяди?

– Тшелядь? – раздумывая, барон опустил тяжелые коричневые веки. – Что это такое?

– Андрей! – быстро поднялась с кресла Лиза и встала между ними. – Ради бога!..

– Погоди, Лиза, – мягко отстранил ее Андрей и обернулся к барону. – Не понимаете? Ну… valet… laguais, – объяснил он по-французски.

– Лакей? Кто лакей? – угрожающе сдвинул брови барон.

Андрей сжал кулаки с такой силой, что на правой руке лопнула белая бальная перчатка. Рукой в лопнувшей перчатке указывая на грудь ротмистра, он сказал громко и отчетливо.

– Я вижу на вас славный боевой орден Владимира с мечами. В боях с какими врагами России заслужили вы сию регалию? В осажденном, кровью истекающем Севастополе? В боях с Шамилем, с персами, с бухарцами? Нет, нет и нет! По мужикам пальба шеренгами! Рота, пли!.. Вот ваши подвиги, господин барон!

На них начали уже оглядываться и прислушиваться. Подруга Лизы, княжна Шихматова, крикнула от соседнего окна:

– Lise, у вас весело? Такой оживленный разговор!

– О, да, мы не скучаем! – беззаботно и весело бросила в ответ Лиза и, тиская руки, бледная от волнения, шептала умоляюще: – Господа… Барон… Andre… Ради бога!.. Такой скандал!..

– Успокойтесь, mademoisell, скандала не будет, – учтиво поклонился ей барон. И, выпятив грудь, вздернув плечи, он шагнул к Андрею. – Вы ответите мне за это, Гагарин!

– Извольте, хоть сейчас! – рванул Андрей с руки лопнувшую перчатку. Он хотел бросить ее барону, но в этот момент в зале кто-то крикнул:

– Карета у главного подъезда!

У главного подъезда имели право останавливаться только экипажи царской фамилии, а приезжал в Смольный обычно царь.

– Приехал государь. Простите, Lise, я обязан быть при особе императора, – поклонился Лизе барон и поспешно отошел, не взглянув на Андрея.

– Бог мой, что ты наделал! Ты грубый, невоспитанный человек! Милый барон был так фраппирован! – Лиза отчаянно приложила к вискам кончики пальцев. И тотчас же деловито и озабоченно спросила: – Как у меня лицо? Пудра нужна? Dieu [29], пудра в дортуаре! А какое ужасное у тебя лицо. Успокойся, и идем встречать государя, – протянула она руку Андрею.

– А я не пойду встречать его, – сказал Андрей. И, отчетливо выговаривая каждое слово, он добавил: – Не хочу видеть этого деспота, мучителя и обманщика народа! Я могу залепить ему пощечину!

– Хорошо. Давайте объяснимся, – с лицом спокойным, холодным и чужим ответила Лиза. – Мне надоели ваши фарсы. Мы разные люди, а с этого часа и чужие люди. – Она помолчала и сказала медленно, раздумывая и что-то для себя решая: – Да. Это конец. Избавьте меня от ваших посещений, писем и прочих знаков внимания. Noti'z bien [30], господин Гагарин.

Она внезапно побледнела, но отошла спокойно, гордая, надменная, неприступная. Андрей долго смотрел ей вслед, пока она не смешалась с толпой институток, взволнованно ожидавших царя. Он не знал тогда, что видит Лизу в последний раз…

…Молчан, лежавший за спиной Андрея, зашевелился, встал и подошел к обрыву, вспугнув чаек, поднявшихся тучей. Они покружились с негодующим писком над Сидящим Быком и улетели к Юкону. А Молчан, стоя на краю обрыва, начал внимательно глядеть вниз, забавно наклоняя голову то в ту, го в другую сторону, будто любуясь открывавшейся перед ним картиной.

Много раз видел Андрей летние стойбища индейцев, и всегда они волновали его своей дикой поэзией. Конические шатры-яххи ттынехов, крытые оленьими шкурами и берестой, отражались в водах Юкона. Здесь же, между яххами, стояли поднятые на шесты легкие берестяные каноэ и многочисленные юкольники – вешала и решетки для провяливания рыбы. Позади яхх нежно зеленел небольшой лесок. Стойбище просыпалось. Засинели уже дымки первых костров, залаяла первая собака. Молчан насторожил уши и, повернувшись к хозяину, припав на передние лапы, прошипел, прося о чем то.

– Хочется дать ей трепку? – слабо улыбнулся Андрей собаке. – Потерпи, сейчас пойдем вниз. Немного нам осталось вспоминать Эх, Молчан, и лучше бы не вспоминать!..

…Вечером следующего дня в полковом офицерском собрании Андрея отозвал в сторону однополчанин и задушевный друг, штаб-ротмистр Талызин. Понизив голос, он спросил:

– Что произошло у тебя вчера на балу в Смольном?

– Не понимаю твоего вопроса. Танцевал с Лизой, комплименты ей говорил. Что я мог еще делать?

– А похуже что-нибудь не говорил?

– Послушай, Вася… Ты, видимо, уже знаешь о моей ссоре с Лизой. Но даже тебе, другу моему…

– Погоди, Андрей. Какая там ссора с Лизой, тут бедой пахнет! А ты не называл Чернышевского лучшим человеком России? Герцена и его «Колокол» не защищал?

Андрей растерянно глядел на друга.

Талызин невесело вздохнул:

– И где? В Смольном! Эх, Андрюша!.. Слушай дальше. Я встретился сегодня с однокашником по юнкерскому училищу. Не больно я его жалую за голубой мундир, он старший адъютант корпуса жандармов, но, сам понимаешь, для нас выгодно иметь знакомого человека в стане врагов, как говорится. И начал он мне такое рассказывать, что пришлось тащить его в ресторацию Излера и мозельвейном накачивать, чтобы окончательно развязать ему язык. А когда накачался, рассказал, что у них в штабе сегодня утром был разговор о тебе. Там все это уже известно. И будто ты признался, что «Колокол» читаешь.

– Этого я не говорил. Я лишь возмутился, когда один негодяй начал клеветать на Чернышевского, на Герцена и на «Колокол».

– Экий ты неосторожный, брат! Сам знаешь, какое сейчас время. Чернышевский в крепости, студенты в матросских казармах под арестом сидят, жандармы остервенели, как собаки на гоне. Нам сейчас надо быть особенно осторожными… А кто этот негодяй?

– Барон Штакельдорф.

– Конногвардеец и флигель? Знаю. По казанской расправе с мужиками знаю.

– Я ему в глаза сказал правду о его Владимире с мечами.

– Ну и прыткий же ты, Андрюша! За один вечер сколько натворил!

– Э-э, ерунда все это! – беззаботно махнул рукой Андрей, но было заметно, что он взволнован.

– Едва ли ерунда. За вчерашний вечер ты нажил двух смертельных врагов: барона и царя. Царек-то наш злопамятен. Не простит он тебе Герцена и Чернышевского.

Андрей обнял друга.

– Вася, мне одно душу гнетет!..

– Знаю, что тебя гнетет, – сказал Талызин, отводя взгляд в сторону. – При разговорах этих и Лаганская была. Но помочь тебе ничем не могу. И дай мне слово – никаких объяснений с нею, пока мы тебе это не разрешим. Надо быть очень осторожным. Сиди смирненько дома и жди от меня известий. Я небесный мундир еще раз прощупаю.

Известия Андрей получил через три дня. Поздно вечером к нему на квартиру явились Талызин и еще три члена их кружка: два офицера артиллериста и чиновник министерства иностранных дел. Все трое были очень молоды, со свежими, розовыми, но серьезными лицами. Судя по строгой осанке, удивившей Андрея, они явились с важным делом.

– Живо одевайся, Андрей, едем! – еще от дверей крикнул Талызин.

– Куда?

Штаб-ротмистр подвел его к окну и, откинув штору, показал две стоявшие у крыльца тройки в наборной сбруе, с медными бляхами и кистями, с колокольчиком под дугой коренников, с бубенцами и лентами на шлейках пристяжных.

– Святки ведь на дворе. Кататься поедем, а потом в Стрельну, к цыганам

– Нашли время! Не шути, Вася!

– Я не шучу, Андрюша. А как иначе проскочить заставу? Полицмейстер поди, отдал уже приказание не выпускать тебя из Петербурга.

– Значит…

– Да. Дело твое доложено шефу жандармов, и пахнет оно каторгой. Ты обвиняешься в сношениях с лондонскими пропагандистами и в распространении в обществе их печатных изданий. В штаб жандармов доставлены «Полярная Звезда» и «Колокол». Те самые, которые ты давал кому-то читать.

Андрей побледнел. Он схватил Талызина за руку, увел в угол и горячо зашептал:

– Вася, «Колокол» я давал Лизе. Этот дьявол Штакельдорф, наверное, запутал ее, и она призналась во всем. Лиза теперь погибла! Я погубил ее! Она арестована?

– Не только не арестована, но даже имя ее не упоминается в следственных материалах, – хмуро ответил Талызин.

– Ты хочешь сказать, что она… – задыхаясь, прошептал Андрей.

– Успокойся, ничего я не хочу сказать. Преждевременно делать какие-либо выводы.

Один из артиллеристов встал с дивана и подошел к Андрею:

– Во всем этом деле есть подозрительные странности. Объясниться по этому поводу мы и приехали к вам, Гагарин. Вы передавали нумера «Колокола» и «Полярной Звезды» кому-либо, помимо лиц, рекомендованных кружком?

– Передавал, – опустил голову Андрей.

– Вы плохой конфидент, Гагарин, – сказал назидательно тоном старшего молоденький чиновник. – Вы навлекаете опасность на всех нас.

Андрей вспыхнул, но промолчал.

– Потрудитесь сообщить, кому вы передали лондонские издания? – строго спросил второй артиллерист. – Мы должны принять свои меры.

Андрей молчал и смотрел умоляюще на Талызина. Штаб-ротмистр понял все.

– Господа, я знаю, кому корнет передал герценовские издания, – решительно вступился он. – Но имени этого человека корнет назвать не может. Это женщина. И если вы, господа, верите чести корнета и моей чести…

– Талызин!.. Дорогой друг!.. Что за вопрос?.. – крикнули в один голос все три гостя.

– Тогда все хорошо! – успокоенно закончил ротмистр. – А нам надо спешить, друзья. Не хотите же вы, чтобы лазоревые мундиры накрыли нас здесь, как перепелов. Андрюша, собирайся живее в дальнюю дорогу. А это тебе индульгенция. С нею ты чист, как голубь, перед жандармами Заплачено за нее властям предержащим ровно тысячу серебром.

Талызин положил на стол лист бумаги с двуглавым орлом в верхнем левом углу. Это был паспорт на имя Онуфрия Мартыновича Бокитько, нежинского помещика и титулярного советника, заседателя земского суда.

– Обрати внимание на эту аттестацию. Это же прелесть! – провел Талызин пальцем по строке паспорта и прочел: «Уволен со службы по третьему пункту». Иначе говоря – за взяточничество. Высшая аттестация благогонамеренности! Жандармы с тобой в банчок будут играть. А это твоя подорожная, – положил штаб-ротмистр на стол второй лист. – И за нее немало отсыпано крапивному семени.

– Как? Я еду в Иркутск? – взглянув на подорожную, удивленно и огорченно воскликнул Андрей.

– Сразу все концы в воду! Даже жандармы не догадаются искать в Сибири человека, которого они в Сибирь же и намерены сослать. Иркутск не обязательно, выбери любой город, но из Сибири пока что носа не кажи. Собирайся живее, Андрюша!

Полчаса спустя по столице пронеслись две тройки, звеня бубенцами и развевая ленты. Талызин, пьяно развалившись в санях, удало пел:

Какая была передряга!
Гусары – народец лихой!
Пришлось и твое мне сердечко
Гусарам отдать на постой…

Заставный солдат отдал честь, не задерживая саней, Сразу видно, мчатся господа офицеры кутить к цыганам в Стрельну. Но не кутили они в Стрельне, а выпили в горьком и печальном молчании по одному лишь прощальному бокалу. Здесь ждала Андрея не святочная, а настоящая дорожная тройка На ней поскачет он в Ярославль, а оттуда в объезд Москвы, по убитой арестантскими котами и облитой горючими слезами «Владимирке» прямехонько в Сибирь.

Штаб-ротмистр хлопнул об пол разлетевшийся хрустальными брызгами выпитый бокал и со слезами на глазах и в усах обнял Андрея.

– Христос с тобой, голубчик… Держись! Мы тебя не забудем, связь наладим, как только получим от тебя весточку.

Он посмотрел в молящие, страдающие глаза Андрея и зашептал, успокаивая:

– Хорошо, хорошо, обещаю!

– Ради нашей дружбы, Вася, – стиснул его руки Андрей. – Этого не может быть! Ее запутали, возможно, запугали. Я уверен, что все это дело баронских рук.

– Я тоже так думаю Ужасно подумать, что юность, невинность, девичья чистота способны на такую подлость, на донос! Дружбой нашей клянусь, Андрюша, все досконально выясню, все узнаю и при первом случае сообщу тебе.

Они крепко обнялись еще раз, затем обняли Андрея трое провожавших, и он, как на эшафот, пошел к кошевке. Ямщик разобрал вожжи, свистнул, и полозья завизжали. Но он услышал все же голос Талызина, крикнувшего вслед:

– До встречи в парламенте, Андрей!..

При выезде на тракт стояла первая на его долгом пути полосатая верста. Он смотрел на нее сквозь слезы…

…Андрей порывисто встал. С коленей его упал пушкинский томик. Он поднял книгу. Она была раскрыта на много раз читанной странице, на строках, всегда звучавших в его душе. Вот и сейчас они звучат, бередя сердце:

…Тобой, одной тобой. Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит…

«Ничто не мучит, не тревожит». Ах, если бы так!.. » – горько подумал он.

Что-то давило душу, хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он знал, что его гнетет, но заставил себя думать о другом,

Бережно закрыв книгу, он начал спускаться с Сидящего Быка. Молчан обрадованно кинулся вперед.

### ЛЕТЯЩАЯ ЗОРЯНКА

Стойбище проснулось.

Всюду горели костры, и в дыму их пронзительно перебранивались женщины. На берегу Юкона слышны были мужские голоса. Мужчины снимали с шестов и опускали на воду каноэ. Начался ход лосося. Только мужчины и приветствовали касяка коротким, но добрым «Уг!» А женщины пугливо, исподтишка, наивно закрывшись ладонью, смотрели на русые волосы и синие глаза русского. Разве могут быть у человека такие глаза, теплые и синие, как летнее небо? Одна из женщин все же прикрыла лицо своего младенца, чтобы не упал на него взгляд касяка. Но если бы могли индианки заглянуть поглубже в пугающие и странно влекущие их синие глаза, они увидели бы в них тупую, глухую тоску.


Палатка его была раскинута в лесу, подальше от шума и непереносимых для русского запахов стойбища. На поляне он спугнул ребятишек, охотившихся с маленькими детскими луками на кроликов и лесных голубей. Полуголые, чумазые охотники прыснули от него в кусты, и русский улыбнулся, увидев их глазенки, блестевшие в листве нестерпимым любопытством.

Весенний лес встретил его горьковатыми запахами отогревшейся коры, клейкими ароматами лопающихся почек и еще какими-то по-весеннему острыми и волнующими запахами. Он остановился около черемухи и, подняв глаза, поискал цветы на ее ветвях. Он каждый день ждал, когда черемуха расцветет, но и сегодня не распустились еще ее белоснежные ароматные гроздья.

Здесь, под черемухой, он и увидел Айвику.

Девушка сидела на упавшем дереве. Поблескивая на солнце ножом, она снимала шкурки с бобров. Она низко склонилась над работой и не заметила подошедшего русского. Андрей в нерешительности остановился, глядя на Айвику. Ее нельзя было назвать в полном смысле краснокожей. Орехово-смуглое лицо Айвики нежно круглилось, без обычных для индейцев резких и жестких линий. Не безобразила девушку и так называемая «борода шита» – татуировка, перенятая у эскимосов. На подбородке продергивалась иглой под кожей в несколько рядов вымазанная сажей нитка. Получалась безобразная и нелепая на женском лице эспаньолка. Татуировка Айвики была очень легкой – две синие тонкие продольные линии на переносице. Если бы не многочисленные косички, она, в легкой летней камлейке [31] из рыбьей кожи и ровдужных, украшенных вышивкой штанах сошла бы за мальчишку-подростка.

Андрей решился и шагнул к девушке, зашумев кустами. Айвика подняла голову, вглядываясь, а когда узнала касяка, густой вишневый румянец залил ее лицо. Андрей сел на упавшее дерево, по ттынехскому обычаю молча, без приветствий. Девушка так низко склонилась над работой, что он видел теперь только тонкий ровный пробор на ее черноволосой головке. Она снимала мездру с изнанки шкурки, соскребая ее пеколкой – тонким серповидным ножом. Индейцы зовут пеколку «женским ножом», а женщины кроят им шкуры быстрее и безошибочнее, чем русские портнихи ножницами. Кончив мездрить шкурку, она отбросила ее и, подняв нового бобра из лежавших у ее ног, начала обдирать его.

Андрей, пошевелив ногой лежавших на земле бобров, выбрал крупного самца и тоже начал шкурить его. Работая, он заметил, что Айвика смотрит на него искоса, сторожким взглядом. Так смотрит с ветки на идущего внизу охотника не пуганная, но все же осторожная белочка. Он невольно улыбнулся: в ней было много от хорошенького милого зверька. Когда Андрей встряхнул ободранную шкурку, она сказала одобрительно:

– Ты обдираешь бобра, как ттынех.

Андрей обдирал бобров на индейский манер, от головы к хвосту.

– Так удобнее, шкурка не рвется, – ответил он и поднял голову.

Теперь она глядела на него, не таясь, сначала смущенно, а потом с бесхитростным женским любопытством. Глаза ее, лукавые, живые и веселые, были глазами ребенка, но в строгих губах маленького рта было что-то настойчивое и по-взрослому серьезное. Они одновременно опустили глаза, оба чем-то смущенные.

– Ты смелая. Зачем ты пошла на костер? – спросил Андрей, и в голосе его звучало уважение.

– Положить на грудь Хромого Медведя мешочек с огнивом. И дотронуться до его сердца. Я дотронулась.

Она переложила нож в левую руку и показала правую в черных ранах ожога. А потом на лбу ее, над синими черточками татуировки, появились две недобрые морщинки.

– Зачем ты хотел вытащить меня из огня? Ты хотел, чтобы Айвика покраснела от стыда, как лиса?

– Я не знал, что это стыд для тебя, – смущенно ответил он.

– Громовая Стрела, мой брат, хотел убить тебя за это.

– Теперь мне стыдно и перед Громовой Стрелой. Я буду просить у него прощения. – Андрей посмотрел ей прямо в глаза и добавил с грустным спокойствием: – Знаю, ты хочешь, чтобы твой брат убил меня.

Айвика не ответила, опустила глаза и снова залилась вишневым румянцем.

Можно было подумать, что Громовая Стрела услышал разговор о нем и потому появился бесшумно, выйдя из лесных зарослей. Он молча бросил к ногам сестры еще двух пойманных бобров и, не садясь, по-прежнему молча вытащил трубку и начал набивать ее. Но глядел он не на трубку, а исподлобья уставился угрюмым взглядом на касяка. Андрей отбросил шкурку, с которой счищал мездру, и тоже начал глядеть в упор на индейца. Он заметил недоброе во взгляде Громовой Стрелы но сам не почувствовал к нему ни вражды, ни страха. Молодой вождь по-простому, по-хорошему нравился Андрею. Высокий и стройный, как все индейцы, с гибкой и тонкой талией, широкой голой грудью, переплетенной жесткими могучими мускулами, с косопоставленными рысьими бровями и крупным орлиным носом, он был очень красив мощной и ловкой красотой мужчины.

Трубка его раскурилась, он отвел глаза от русского и сказал строго сестре:

– Трещишь, как сорока. Помни, из какого ты рода. И кто твой брат.


Громовая Стрела потрогал висевшее на его голой груди ожерелье из волчьих клыков и орлиное перо на голове. Затем снова перевел взгляд на русского.

– Я хотел убить тебя, касяк, – глухо сказал он Андрей начал медленно подниматься с дерева, не отводя глаз от индейца. Но Айвика вскочила прежде его, выдернула из губ брата горящую трубку и поднесла к губам русского. Андрей отвел рукой трубку и вопросительно посмотрел на вождя.

– Не хочешь курить, потому что ее касались мои губы? – тихо спросил индеец и выставил подбородок.

Андрей улыбнулся, взял трубку из рук девушки и сунул в рот. Сделав несколько затяжек, он выбил из трубки кепик-кепик, набил ее прошкой, раскурил и протянул Громовой Стреле. Индеец сделал глубокую затяжку и, глядя в землю, сказал в раздумье:

– Для удара томагавком или копьем нужна злоба. А ее сейчас нет у меня Клянусь сердцем Волка, я не знаю, почему ее нет, – с недоумением закончил он и, снова затянувшись, с удовольствием сплюнул под ноги касяка.

Айвика вдруг засмеялась, но брат недовольно остановил ее. Они собрали содранные шкурки и пошли к озеру прополоскать их в воде. Андрей грустно почему-то вздохнул и пошел к своей палатке.

Через щели ее неплотно сдвинутых полотнищ ложились на землю солнечные пятна. Кончилась белая ночь с ее ранящими, язвящими душу воспоминаниями, а печаль по-прежнему не уходила из души. Он измученно кинулся на нарту, заменявшую кровать, и вдруг вспомнил:

– А там сейчас тоже белые ночи…

### СОБСТВЕННОЙ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА РУКОЙ

Там белая ночь только начиналась. Но она уже мучила тревогой и страхом человека, ходившего по огромному, как плац-парад, кабинету. Он после выстрела в Летнем саду [32] ненавидел ночи, ему мерещились неотвратимые опасности, крадущиеся к нему в ночном мраке и тиши, и он в страхе и тревоге ждал наступления дня. Сейчас, правда, в Петербурге белые ночи, но все же ночи, проклятые ночи!

Он подошел к окну. За окном бледно голубело, а в кабинете горели многорожковые канделябры. Желтый их свет грубо гасил сочившуюся из-за штор бледную голубизну. Так и должно быть! Пусть не обманывает этот неверный предательский свет! Сейчас ночь с ее подкрадывающейся неведомой угрозой.

Прежде его кабинет выходил окнами на Неву, на Петропавловскую крепость. Вид ее низких гранитных бастионов успокаивал, вселял уверенность. Там, за стеной Алексеевского равелина, стоит «секретный дом». Дед Павел построил его как собственную «цареву тюрьму». Дед умно сделал! «Секретный дом» не пустует. В его каменных мешках сидели декабристы петрашевцы, писатель Достоевский, опаснейший из опасных Чернышевский, сидел в прошлом году студент Каракозов, стрелявший в него в Летнем саду, откуда отправился на виселицу.

После выстрела Каракозова он и во дворце не чувствовал себя в безопасности. Могут бросить с набережной бомбу в дворцовые окна. Это теперь у революционеров модно. Пример показали французы, Фиески и Орсини, бросившие «адские машины» в короля Луи Филиппа и в императора Наполеона III. А русские падки на все французское, начиная с дамских мод и кончая «адскими машинами», губительными идеями анархического безначалия и революционных мятежей. Кабинет был перенесен в другую комнату, низкую, сводчатую, с подслеповатыми окнами, похожую на тюрьму или казарму. Но окно ее выходило на внутренний дворцовый дворик.

Он чуть откинул штору и заглянул в щель. На гранитных плитах дворика стояли парные часовые Ветерок колыхал султаны на высоких киверах гвардейцев-преображенцев. Они стоят и по всему дворцу, по всем комнатам, залам, переходам и лестницам. Целый гвардейский полк! И все же на душе смутно и беспокойно.

Трусливый, подозрительный и мелочный, как все Романовы, он не верил никому, даже своим генералам и министрам. Он редко решал важные дела на министерских докладах, он подозревал, что министры хотят склонить его к какому-то неверному, опасному решению, он и здесь видел западню. Важные дела он решал наедине, в тишине ночного кабинета, в часы тревожной бессонницы.

Он покосился на письменный стол. Посередине его лежала сафьяновая папка с оттиснутыми золотом на переплете двуглавым орлом и надписью: «К докладу Его Императорскому Величеству».

Он отошел от окна к столу. Все равно не заснуть!

В папке лежал договор об уступке Россией американских колоний Соединенным Штатам Америки. Договор, подписанный русскими министрами и американским послом в Петербурге, требовал только его высочайшей ратификации.

Да, это затянувшееся дело надо, наконец, решить! Министр иностранных дел докладывал, что американский посол Клейн торопит ратификацию. Янки давно тянуг руки к Аляске. Еще восемь лет назад, в 1859 году, Америка предлагала купить Аляску. Давали янки в то время пять миллионов долларов. Цена хорошая, если вспомнить, что казна была тогда пуста, а империя ослабела после неудачной Крымской войны. Но не улеглось еще возмущение России позорной войной, сдачей Севастополя, и продавать русские владения значило признаться в бессилии верховной императорской власти.

Откинувшись на спинку кресла, он задумался.

Спустить русский флаг на американском континенте? А не докажет ли это снова бессилие русского царя, торгующего своей империей? Но какая слава лично для него в этих американских колониях? Разве он завоевал Аляску, как завоевал его отец ханства Ериванское, Нахичеванское и пашалык Ахалцыхский? Аляску завоевали, смешно сказать, какие-то «гулящие люди», беглые крестьяне, отбывшие наказание каторжники, дезертиры солдаты и матросы, ремесленники, мастеровые, мещане, мелкие купцы, словом, сброд! И не завоевали, нет, у них не было войска, пушек, военных кораблей, а просто заселили американские берега, построили город, поселки, торговые фактории, и вот живут! Отлично будто бы живут! Сенаторская ревизия докладывала, что живут русские люди на Аляске хорошо, сытно. Носят кафтаны тонкого сукна, плисовые шаровары и шелковые рубашки. Парадиз гиперборейский!

Он начал перелистывать договор.

А что он продает янки? В Аляске отличные меха: бобры, соболя, песцы, черно-бурые лисицы. Шуба его отца из аляскинских голубых песцов была оценена в Лондоне на выставке 1851 года в 30000 рублей серебром. Меха там отличные, это верно. Кроме того, докладывал Первенствующий директор Российско-Американской Компании, в Аляске найдены обильные руды – железные, медные, свинцовые, а также каменный уголь. Ну, этого добра и на Урале, и на Дону много! Это не столь заманчиво. А еще! Ах да, еще золото. Министр финансов говорил на докладе, что об аляскинском золоте пишут и заграничные, и русские газеты.

Он протянул руку к пачке газет, лежащих на левой стороне стола, и взял первую попавшуюся. Это оказался лондонский «Тайме». Начал читать столбец, обведенный для него красным карандашом: «Аляскинская Гора святого Ильи есть начало и глава золотоносной цепи, пролегающей по Калифорнии, Неваде, Мексике. Средней и Южной Америке. Почему бы не предположить, что в ней скрываются прииски, богаче всех прочих, даже калифорнийских?»

Он отложил английскую газету. Игра англичан ему понятна. Англия сама тянется к Аляске, соседке Канады. Они, как огня, боятся продажи ее американцам. Карточный блеф, чтобы сбить партнера с толку! Для этого Лондон и сеет слухи о золотых богатствах Аляски.

Следующей в пачке была солидная парижская газета «Матэн». Французы писали в обычной своей ядовито-критической манере и без всякого пиетета к русскому императору:

«Изумление каждого мудрого государственного деятеля вызовет намерение России продать американцам Аляску. Русские продают поистине курицу, несущую золотые яйца. В окрестностях горы св. Ильи найдены самородки весом, близким к половине килограмма. Еще в 1862 году горный инженер Андреев разрабатывал золотые россыпи на реке Стахин. Немного позже горный инженер Дорошин нашел золото на берегах Кенайского залива, а североамериканец Кеннет Макли-младший обнаружил золото на острове Кадьяк. От русской администрации господин Маклиев, так называли его русские, находку свою скрыл. Золотые знаки обнаружены и близ редута св. Николая, и на реке Сушитне, и на острове Дуглас, то есть буквально под носом высшей аляскинской администрации, в двух шагах от ее резиденции – города Ново-Архангельска. А вот и курьез. Посол Соединенных Штатов в Петербурге мистер Клейн сообщил американскому Конгрессу о распространении золотой полосы Орегона и Британской Колумбии до русских владений в Америке. Не секрет, что эти секретные сведения господин посол почерпнул из русских источников… »

«Вот почему мистер Клейн торопит с ратификацией договора, – раздраженно подумал он. – Но, бог мой, разве угнаться русским увальням за американской энергией!»

Окончание парижской статьи взбесило его. Это был прямой неприличный выпад персонально против него.

«Золотой аляскинский клад отнимают у народа, который ради открытия его предпринял героические путешествия, часто по едва проходимым горам и по ледовым морям, во время таких бурь и снежных вихрей, когда зрение и на несколько шагов не могло достигать. Неограниченная народным представительством монархическая власть России отрекается от своего народа, столь упорно и мужественно открывавшего эти земли. Неблагодарная Россия отрекается от своих сынов, умноживших за океаном ее мощь».

Скомканный «Матэн» полетел на пол.

– Проклятые французишки! Вот истинная язва Европы!

Он был так разозлен концом парижской статьи, что забыл, о чем писалось в начале ее. Раздраженно покосился на не просмотренные еще газеты. На очереди была русская газета. Он прочитал заголовок и поморщился. Это был либеральный «Голос». Но все же взял газету и начал читать столбец, обведенный красным.

«Сегодня слухи: продают Николаевскую железную дорогу, завтра – русские американские колонии. Кто же поручится, что послезавтра не начнут продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками до покупки дело не станет.

Но Русская Америка действительно продается. Это уже не слухи. И продажа совершается тогда, когда в недрах ее открыты весьма многообещающие признаки золота. Мы не можем отнестись к подобному невероятному факту иначе, как к самой злобной шутке над обществом. Неужели трудами самоотверженных для России людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их?»

Холодные, цвета осеннего петербургского неба, глаза царя округлились, как у разъяренной кошки.

– «Злобная шутка над обществом!» – повторил он, больно дергая себя за бакенбарду. – А кто это общество? Поповичи-студенты, мещане-адвокаты, мужицкие сыновья – народные учителя, пехотные поручики, не имеющие калош, чиновники и, конечно, сами господа журналисты.

Parbleu! [33] Распустились газетные писаки! Отец умел держать их в тугой узде! При нем Булгарины да Гречи являлись еженедельно в штаб жандармского корпуса и докладывали о чем и как будут писать. А теперь, voila [34], свобода печати!

Он положил руки на стол, то сжимая, то разжимая кулаки. С каким наслаждением давил бы этих писак, вот так, чтобы сок из них потек! Позволил бы печатать только таксы на мясо и хлеб да объявления о продаже жеребцов и колясок! Пример берут с проклятого «Колокола»! Даже в ящиках его царского стола лежат «Колокол» и «Полярная Звезда». Получил их городской почтой, как простой смертный. Черт с ним, с аляскинским золотом! Золото в Сибири открыли. Не посылать же ради этого мифического золота в Аляску армию и флот. Без оружия американские владения не отстоять. Англичане начали открыто говорить в парламенте и писать в газетах об изгнании русских из Аляски. Англичан поддерживает, тоже открыто, Луи Наполеон, этот quisi-император из адвокатского рода.. Диспозия весьма нехороша! Посылать через всю Сибирь армию, а через два океана флот и получить на далеких аляскинских берегах новый Севастополь, новый позор на всю Европу? Нет, господа журналисты, вашему так называемому обществу нет дела до повелений, исходящих с высоты престола! Аляска будет продана Америке!

Он сморщил нос, будто услышал дурной запах.

С презрением он подумал об этой стране лавочников и менял, об их неотесанных президентах, об их нелепых послах, не умеющих танцевать полонез и напивающихся на придворных куртагах, как армейские штабс-капитаны. А приходится дружить с этой торгашеской страной. Вот именно, приходится!

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Одиночка – скупочный и обменный пункт для торговли с туземцами, зачастую одинокая курная изба Одиночки подчинялись редуту, более крупному русскому населенному пункту на Аляске. То же, что и форт в Канаде и на севере США. Вначале редуты имели оборонное значение.

2

Стихотворение Д. В. Веневитинова, 1805—1927 гг.

3

Путик – линия силков и западней на птицу и мелкого зверя, пастник – выставленный охотником длинный ряд ловушек – пастей на красного зверя.

4

Корнет – первый офицерский чин в царской кавалерии.

5

Смольный институт – в царское время привилегированное закрытое учебное заведение только для дочерей потомственных дворян.

6

Компанейский – принадлежащий Российско-Американской Компании, которая была образована в 1799 г путем объединения многих мелких купеческих компаний В 1821 г. Компании были даны царским правительством очень широкие права Она могла не только монопольно эксплуатировать пушные, рудные, лесные и рыбные богатства Русской Америки, но и осуществлять там административную власть.

7

Поморцы, или приморцы – индейские и самоедские племена Аляски, жившие на морских берегах рядом с русскими и имевшие с русскими тесные и частые связи, главным образом, обменно-торговые Дальновские – кочевые индейцы внутренних, труднодоступных районов материка.

8

Прошка – название русского табака у туземцев Произошло, видимо, от слова «порошок», т. е. накрошенная махорка.

9

Цукли – узкие и длинные раковины морских моллюсков. Были ходким товаром в обменах с индейцами.

10

Тойон – слово якутское, означает – родовой старшина Титул этот из Сибири перенесен русскими на Аляску, где были тойоны и назначенные колониальными властями и выбранные самим народом. Первые, как и старосты в русских деревнях, являлись по сути дела низшей русской администрацией Они носили особые медали.

11

Касяк – искаженное казак. Так коренные жители Аляски называли русских, видимо, потому, что первыми пришли на Аляску сибирские казаки.

12

Ерошка – водка, видимо, от одного из народных русских названий водки – ерофеич.

13

Ттынайцы – русское название многочисленного аляскинского племени индейцев-атапасков, «великого семейства народа ттынай», как пишет о них Л. Загоскин Само название – ттыне.

14

Белый Горностай – индейское прозвание русского исследователя Аляски Лаврентия Загоскина В 1842—1844 гг. он провел важные исследования в районе залива Нортон и в бассейнах рек Юкон и Кускоквим.

15

Тунгак – шаман, колдун.

16

Нувуки – Нью-Йорк в индейском произношении.

17

Кепик-кепик – индейский суррогат табака из коры красной ивы.

18

Редут Святого Михаила на берегу Нортонова залива Теперь форт Сент-Майкл.

19

Питибури – Петербург.

20

Нюник – аляскинский дикобраз.

21

То есть из Канады и Северных Штатов Америки, из-за Скалистых гор.

22

Месяц октябрь.

23

Город Ново-Архангельск. Первоначальное его название Ситка Так и называли его индейцы. Американцы снова переименовали город в Ситку.

24

Стихотворение Генриха Гейне. Было популярной песенкой. Музыка Ц. Кюи.

25

Ну, нет (франц.).

26

Не так ли, Андрей? (франц.).

27

В сентябре и октябре 1862 г. в Петербурге и Москве были антиправительственные студенческие демонстрации и столкновения с полицией. Было арестовано более 300 студентов.

28

Благодарю бога! (нем.)

29

Боже (франц.)

30

Запомните это хорошенько (франц.)

31

Камлейка – летняя глухая рубашка из замши, тюленьих кишок или рыбьей кожи.

32

В апреле 1866 г. в петербургском Летнем саду в Александра II стрелял революционер Д. В. Каракозов, но промахнулся. Каракозов был повешен.

33

Проклятье! (франц.)

34

Извольте! (франц.)