Мартти Ларни. Четвертый позвонок, или Мошенник поневоле

– Пер. с финск. – В.Богачов OCR & spellcheck by HarryFan, 3 Jul 2000

–

Друг мой! Друг мой!
Не пытайся достоверно изобразить нас!
Лучше говори, преувеличивая.
Джером К.Джером

1. КАК ГЕРОЙ НАШЕЙ ПОВЕСТИ ИЕРЕМИЯ СУОМАЛАЙНЕН [Суомалайнен —

финн (от Suomi – Финляндия)] СДЕЛАЛСЯ ГРАЖДАНИНОМ ВСЕЛЕННОЙ

Родителям нашего героя следовало бы хорошенько подумать, прежде чем дать имя своему ребенку. Ему досталось имя Иеремия Иоукахайнен, и вот при каких обстоятельствах. Накануне крестин молодой отец крепко гульнул с приятелями. Наутро ему пришлось безропотно выслушать от жены целый поток слов, низводивших неопытного супруга до уровня последнего ничтожества. Поэтому, когда родители несли крестить ясноглазого мальчика, они мрачно глядели в разные стороны. Над супружеской жизнью, начавшейся год назад, нависли первые тучи. Это заметил только священник – ребенок, по счастью, был еще как бы в стороне от жизни, мир для него ограничивался пеленкой да руками матери. Когда священник, готовый совершить обряд, осведомился у родителей о том, как они хотят назвать сына, губы матери напоминали плотно сжатые тиски, и отвечать пришлось ее супругу, хотя он был к тому не более расположен:

– Что, если назвать его по отцу? Иеремия Иоукахайнен… – произнес он через силу. – Впрочем, второе имя можно и опустить…

Поскольку иных предложение не поступило, первый сын коммерсанта Иеремии Иоукахайнена Суомалайнена получил имя своего отца. Это произошло «в городе Виипури, сентября четвертого дня, в лето господа нашего 1908-е».

Семь лет спустя крупнейшее в Виипури предприятие по переделке детей в отъявленных сорванцов – городская народная школа – перекрестило мальчугана в Йере Суомалайнена.

Мальчик много выстрадал из-за своего имени; вероятно, по этой причине он и вырос грамотным человеком. Он захотел стать педагогом и поступил в университет. В наказание за это его по окончании послали учительствовать чуть ли не в самую Лапландию на целых четыре года.

Являясь обыкновенным, заурядным человеком, он сумел это понять, что само по себе весьма большая редкость, так как обычно никто по собственной воле не желает признавать себя посредственностью. Йере признал. И продолжал учиться. Четыре года спустя он уже был обладателем трех дипломов. К этому времени его неотъемлемыми признаками стали выпуклые очки, тросточка и неодолимое желание говорить по-английски. Он занимался языками и литературой до тех пор, пока не обанкротился отец.

К этому времени Йере уже вступил в тот возраст, когда человек начинает терять волосы, зубы и иллюзии. Однако он сохранил все эти атрибуты молодости и сделался журналистом. После смерти матери отец его попал в дом призрения, а Йере все еще не помышлял о женитьбе: слишком часто ему случалось видеть, как пылкий молодой человек приходил просить нежной руки девушки, а встречал крепкое колено ее отца.

Йере Суомалайнен работал в иностранном отделе газеты «Новости дня». Хотя он питал склонность к наукам, а вовсе не стремился воевать, ему довелось принять участие в двух войнах. Честно, как и все ученые люди, исполнял он воинский долг в батальонной кухне, а потом на посту ротного писаря и за неделю до демобилизации получил звание капрала. После войны «Новости дня» послали его своим корреспондентом в Лондон. Через год его отозвали, потому что из Лондона он не писал ничего, кроме писем своим немногочисленным знакомым. Как журналист он долго оставался неизвестным, подобно тому как оставались неизвестными многие писатели, впоследствии ставшие знаменитыми. Но потом его «открыли». Некий профессор права, полагавший, что правдой можно заработать столько же, сколько и ложью, назначил Йере Суомалайнена главным редактором своей газеты «Правдивое слово». Отныне его жизненным кредо и единственной целью стало говорить правду. «Правдивое слово» упивалось разоблачениями и страдало от цензуры. Разоблачениями занимался Йере, а борьбой с цензурными запретами и штрафами владелец – издатель газеты. Обоих многие ненавидели и побаивались.

Популярность «Правдивого слова» была велика, ибо люди относились к правде с живым интересом. Девизом газеты была крылатая фраза Шопенгауэра: «Правда – не потаскушка, которая вешается на шею каждому, даже тому, кто не желает ее знать», а также собственное изречение профессора права Колунова: «Без правды я готов выть волком».

Имя Йере Суомалайнена окружил светлый ореол славы. Какой-то проповедник из Куусамо назвал его «самым правдивым газетчиком на свете», хотя в городском суде склонялись к тому мнению, что магистра Суомалайнена следует безотлагательно лишить свободы, как «величайшего на свете лжеца».

«Правдивое слово» высказывалось то за, то против – по большей части за Финляндию и против некоторых других стран. При этом газета так обнажала собственную спину, как ни одна из дам на балу в Адлоне. Редакция забыла, что газета не может состязаться с нынешними дамами в самообнажении, не рискуя попасть под суд. Правдолюбие Йере Суомалайнена постепенно превратилось в петлю, затягивающуюся вокруг его шеи: его заклеймили как антипатриота, как опасного фантазера, для которого самым разумным было бы помалкивать, а еще лучше – расстаться с родиной.

Но Йере хотелось сказать еще многое. У него было больше невысказанных мыслей, чем у трудолюбивого крестьянина – зерна, а у лодыря – сора.

И он говорил неутомимо. Говорил до тех пор, пока его не заставили отдохнуть в Катаянокской тюрьме. Восемь месяцев Йере молчал. Когда он снова получил возможность пользоваться гражданскими правами, его «открыли» вторично.

На сей раз «открывателем» был некий гостящий в Финляндии американский финн, с которым Йере случайно встретился за одним столиком в ресторане «Алко». Это был господин по имени Исаак Риверс, по профессии массажист, по званию «врач-физиотерапевт», по внешности сангвиник, а по природной склонности большой любитель пива, привыкший заботиться о том, чтобы горло его всегда было смочено, так же как волосы напомажены. Знакомство состоялось после третьей кружки пива, и они сразу же перешли на «ты».

– Ты живешь вовсе не в той стране, в какой следует, мистер Суомалайнен,

– сказал физиотерапевт, бегло ознакомившись с биографией Йере. – Я бы с твоими способностями давно переехал в Америку, где сосредоточено все, что есть величайшего в мире.

– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – отвечал Йере. – Я ведь по профессии преподаватель иностранных языков и журналист, а в Америке, кажется, нет недостатка ни в тех, ни в других.

– О, конечно, недостатка нет. Это верно. Но я же сказал, что Америка держит во всем мировое первенство, и поскольку ты, как я узнаю, величайший на свете правдолюбец, дядюшка Сэм наверняка примет тебя с распростертыми объятиями.

Йере на минуту отдался размышлениям, а затем задумчиво произнес:

– Я душой и телом финн – об этом говорит даже мое имя. Не могу я бросить родину.

Мистер Риверс снисходительно улыбнулся:

– Родина для человека там, где он может свободно говорить правду. Из тебя быстро получится гражданин вселенной, только тебе надо переменить имя на… Джерри Финн! Да, но говоришь ли ты по-английски?

– Почти так же хорошо, как англичане, и лучше, чем американские финны,

– отвечал Йере с некоторой гордостью, потому что в его крови накапливались градусы и он достиг той степени опьянения, когда у человека на кончике языка скачет маленький хвастунишка.

– Ну вот, о'кэй! – воскликнул мистер Риверс, который сорок два года назад мальчишкой батрачил в здешних краях и которого в водной деревне Илмойла звали когда-то Ийсакки Иокинен.

И случилось так, что судьба поплевала на палец и перевернула страницу,

– как сказал бы наш писатель Хенрикки Юутилайнен. Мистер Исаак Риверс и журналист Йере Суомалайнен стали хорошими друзьями. Йере всерьез решил сделаться гражданином вселенной, и мистер Риверс сам предложил быть его поручителем.

На другой день они отправились в консульство Соединенных Штатов. Мистер Риверс излагал консулу суть дела, а Йере служил им переводчиком. Йере сделал решительный шаг: подал в консульство заявление со всеми нужными бумагами и предупредил профессора Колунова о своем уходе с поста редактора газеты, – как только будет получено иммиграционное разрешение.

Профессор права, толстяк, обладавший званием почетного доктора одиннадцати иностранных университетов и маленькими живыми глазками, пронзил Йере взглядом и с удивлением спросил:

– Зачем это?

– Мне нужно переменить климат, – отвечал Йере.

– Неправда! Вы величайший на свете лжец! Вы обманываете даже тогда, когда говорите правду.

– Главное – быть хоть в каком-нибудь отношении величайшим в мире, – не без скромности заметил Йере.

– Вы вечно чем-то недовольны, – продолжал одиннадцатикратный почетный доктор. – Вам нужен райский климат и избранное общество преисподней, иначе вам все не по душе. Так, стало быть, перемена климата?

– Вот именно. Особенно не по душе мне пришелся климат тюрьмы.

– А как же идеалы? Год назад вы обещали посвятить всю свою жизнь правде и только правде. Эмиль Золя говорил: «Правда отправилась в далекий путь…»

– Я тоже отправляюсь, – перебил Йере.

Правдолюбивый юрист двинулся на Йере, словно танк, глядя ему прямо в глаза и подавляя всякую попытку захватить инициативу в разговоре.

– Господин магистр, – проговорил он не без иронии, – у французов была поговорка: «Лучшее лекарство от перхоти – гильотина». А я вам скажу: лучшее отрешение от правды – покинуть редакцию «Правдивого слова» немедленно, не дожидаясь иммиграционного разрешения.

В жизни Йере это был шестнадцатый случай, когда ему давали полный расчет. Он поспешил в гостиницу «Хельсинки», чтобы повидать мистера Риверса, но тот испарился, точно эфир. Лишь в книге записи приезжающих появилась лаконичная отметка: «Уехал обратно в США». Йере снова оказался носителем свободы мысли и частной инициативы. Поскольку в результате правдолюбивой газетной деятельности у него не оставалось ни малейших шансов вернуться к учительству, он стал давать частные уроки тупоголовым второгодникам и едущим за границу коммерсантам; знание языков у тех и других было примерно равноценное. Некоторым приходилось придерживать пальцами челюсть, чтобы с грехом пополам выговорить два-три английских слова. А иные оптимисты надеялись овладеть иностранным языком, таская учебник в кармане. Йере не пытался поколебать в них этой уверенности, поскольку ему надо было как-то жить.

Через полгода Йере получил от мистера Риверса следующее письмо:

Бруклин енваря шезтово 1952 Мр Джерри Финн Привет отсюда с большого мира нью Йорка уже ли ты готов приехать следовало бы расширять бизнес и нуждаюсь твоей помощи и писал туда в Консульство в Хельсинки и просил их ускорить и так дела ол райт по возможности лучше полный сеанс делать деньги напару, полагаю потом будешь иметь большой Саксесс как говорили итак Пиши сразу как едешь.

Тебя приветствуя Мр Исаак Риверс Doctor 881-41 Ст.Бруклин Н.Й.

Йере ответил doctor'y Риверсу, что ждет своей очереди. С этого момента он сделался грустным, ушел в себя и начал читать Шопенгауэра. Ему доставило бы удовольствие написать doctor'y Риверсу несколько правдивых слов, но он испытывал невольное почтение к человеку, который прожил на свете шестьдесят четыре года. Впрочем, он теперь отлично понимал тех, кто уважает только возраст вин да коньяков.

Чтобы не замедлять течения нашей повести, опустим целый ряд важных подробностей, перешагнем через психологические обоснования и перенесемся из января прямо в июнь. Незадолго до Иванова дня Йере Суомалайнен свято поклялся, что не собирается свергать правительство Соединенных Штатов силой оружия, что на его репутации нет политических пятен и что им движет искреннее желание стать гражданином вселенной, обе ноги которого твердо стоят на земле, а обе руки воздеты к небу.

После долгих перекрестных допросов чиновники подвергли исследованию его воинский билет, отпечатки пальцев, легкие, сердце, мочу, кровяное давление и семейное положение. Установили, что Йере Суомалайнен не находился под опекой, что у него не было внебрачных детей и алиментных обязательств, что в его роду никогда не замечалось умопомешательства, алкоголизма, многоженства, шестопалости, клептомании, боязни темноты.

Для читателе, может быть, важно сразу же узнать и приметы Йере Суомалайнена. Рост – шесть фунтов и два дюйма; вес – сто восемьдесят три американских фунта; раса – белая; цвет глаз – при электрическом освещении серо-стальной, при дневном – голубой; цвет волос – довольно светлый шатен, в напомаженном состоянии беличье-рыжеватый; форма лица – довольно продолговатая; нос – прямой и обыкновенный; зубы – собственные. Прочие приметы: бороды не носит, фон ногтей относительно светлый; на голенях и предплечьях обыкновенный волосяной покров; говорит по-фински, по шведски и по-английски; носит очки и не видит в темноте; по натуре неагрессивен, несколько застенчив, а иногда склонен к широким жестам: дал без пререканий отпечатки пальцев, дюжину фотографий и назвал размер ботинок; без сопротивления согласился на прививку оспы и сыпного тифа и поклялся честью и совестью, что все данные им сведения верны.

Итак, Йере Суомалайнен превратился в гражданина вселенной. До отъезда из Финляндии он сменил имя и фамилию на Джерри Финн, о чем в «Официальном вестнике» и в «Новостях дня» были даны соответствующие объявления. В силу этого читателю придется отныне распроститься с господином Иеремией Суомалайненом. И мы ничего не добавим к его доброй и славной родословной. Ибо мы ведь отлично знаем, что большая часть каждой родословной всегда находиться под землей, тогда как мистер Джерри Финн поныне ходит по земле.

2. ДЖЕРРИ ФИНН СТАНОВИТСЯ АССИСТЕНТОМ ХИРОПРАКТИКА

И ПРИОБРЕТАЕТ МОЛОТОК

В жизни человека, впервые пересекающего океан, наиболее запоминающимся моментом является прибытие корабля в нью-йоркскую гавань. Но поскольку на эту тему до нас уже написано более шестидесяти тысяч книг воспоминаний и столько же рекламных проспектов туристских бюро, мы ограничимся тем, что покажем мистера Джерри Финна уже в тот момент, когда он, выдержав строгий четырехчасовой перекрестный допрос и обыск, сошел наконец с корабля на берег. Ко всем мелким формальностям он отнесся по возможности добродушно, понимая, что в подобных случаях известная подозрительность властей естественна и уместна. Вначале его подозревали в том, что он злостный контрабандист, тайно перевозящий драгоценные камни и наркотики; затем его принимали за политического эмигранта, шпиона, распространителя порнографической литературы, физика-атомщика, за повсеместно разыскиваемого убийцу… пока наконец не поняли, что он всего лишь один из множества невинных искателей счастья, которые, возможно, и не попадут в рай, но по крайней мере вполне могут заседать в церковном совете.

Подозрение вызвала его фамилия, потому что в картотеках тайной полиции Соединенных Штатов числилось более двух тысяч мужчин, носящих имя Финн. Но если бы Йере сохранил свою прежнюю фамилию, его сразу же отсеяли бы, так как подобные имена, по мнению иммиграционных властей, никто, кроме финнов, не может произнести.

И все-таки на душе у Джерри было удивительно легко, когда он в одном нижнем белье расхаживал по следственной комнате, где полицейские и таможенные чиновники вели свои дознания и из окон которой открывалась внушительная панорама нью-йоркских небоскребов. Следователи тоже были в веселом настроении. Их, вероятно, развлекал вид этого нового переселенца в кальсонах, сильно потертых ниже спины, что ясно свидетельствовало о принадлежности нашего героя к классу сидячих тружеников.

Окончив милые формальности, чиновники поздравили Джерри со вступлением на американскую землю и, пожелав удачи, сдали его с рук на руки ожидавшему на берегу Исааку Риверсу.

Мистер Риверс был рожден оптимистом: он всегда видел в человеческих невзгодах светлые стороны.

– Радуйся, ты очень легко отделался. Многие попадают на остров Эллис-Айленд и там ожидают решения своей судьбы. Но где же твой багаж?

– Со мной, – ответил Джерри с безмятежной улыбкой, помахивая небольшим портфелем.

– Это все?

– Все.

– Понятно, почему ты навлек на себя подозрения полиции. Переселенцы обычно везут с собой горы всякого барахла. Конечно, дорогие воспоминания…

– Мои воспоминания – в сердце, – сказал Джерри, продираясь вслед за приятелем сквозь человеческие джунгли.

– Сегодня мы не будем осматривать город, а поедем прямо в Бруклин, – сказал Исаак Риверс, когда они, усиленно работая локтями, выбрались с территории порта и достигли автомобильной стоянки.

Джерри, без сил, вполз в машину и уселся на переднем сиденье рядом со своим будущим компаньоном. Через минуту они уже лопали в самую сутолоку нью-йоркского движения. Манхэттен – деловая часть Нью-Йорка, а Бруклин – его спальня. Они направились в эту спальню гигантского города, где четыре миллиона человек спали и шумели круглые сутки и где финн по рождению доктор Риверс вот уже почти три десятка лет занимался частной практикой.

У Джерри была склонность к пессимизму. В самом деле, сколько раз он из двух зол выбирал оба, сколько раз ему доставалась от бублика одна дырка, а от ореха – пустая скорлупа! И теперь, сидя рядом с доктором-самоучкой и слушая его лекцию относительно хиропрактики, Джерри начал скатываться к самому мрачному пессимизму. Он не знал даже азов этой самой хиропрактики, а нынче вдруг оказался компаньоном и ассистентом «доктора»!

Они счастливо проскочили на Бруклинскую сторону и уже приближались к Сорок первой улице. Но тут внезапно движение остановилось. Началась перекличка автомобильных гудков, переходящая в сплошной болезненный вопль. Аккомпанементом к нарастающему трубному реву служили свистки и крики. Джерри бросил встревоженный взгляд на товарища и спросил:

– Случилось несчастье?

Мистер Риверс покачал головой:

– Не думаю. Готов держать пари, что это просто какое-то шествие, которому мы должны дать дорогу. Закурим.

Он угостил Джерри сигаретой и спокойно продолжал:

– К этому надо привыкать. Здесь тебе не Старый свет.

Среди общего шума послышались приближающиеся звуки фанфар и барабанная дробь. Вот показалась и голова шествия. Впереди двигался торжественным маршем отряд из полусотни красавиц в купальных костюмах. Поднося к губам длинные медные трубы, они покачивали в такт марша своими красивыми бедрами. Мистер Риверс многозначительно откашлялся:

– Когда женщина одевается таким манером, она особенно нравится мужчинам и комарам. Я подозреваю, что это шествие связано с забастовкой портовых рабочих.

Но когда показались первые плакаты, мистер Риверс поспешил рассеять недоразумение:

– Я, кажется, ошибся. Это всего лишь обыкновенная реклама.

Джерри сидел согнувшись, как в церкви, и пытался сквозь окошко автомобиля разглядеть девиц в купальных костюмах и плакаты над их головами. Мистер Риверс рассмеялся:

– Теперь мне становится ясной вся затея. Это просто сионская музыка, возня смиренных грешников, понимаешь ли, новое религиозное направление, которое вот уже недели две бьет во все барабаны.

– Значит, церковная реклама? – удивился Джерри.

– Да, что-то в этом роде. Ерунда, не стоит смотреть.

Но Джерри смотрел. Прекрасная блондинка, на обнаженной спине которой не было видно ни единого позвонка, держала над головой громадный плакат со следующим многозначительным текстом:

«Миллионы людей придут сегодня в Хагар-сквер, где всемирно известный пастор Гин Петерсен будет говорить о новом христианстве. Приходи и ты! Вступи в наше братство и оставь ему свое завещание!»

На другом плакате красовалась еще более сильная фраза:

«Наше братство гарантирует вечное блаженство».

Мистер Риверс достал из кармана пилочку и занялся своими ногтями, а Джерри продолжал читать призывы дня:

«Приходите слушать могучую проповедь пастора Петерсена. Он отец одиннадцати детей и недавно вернулся на родину после успешной миссии в Африке. – Всемирно известная кинозвезда Лилиан Тутти вступила в наше братство. Вступай и ты! – Мы боремся за новое христианство и нам не страшны угрозы инаковерующих…»

Джерри тер глаза и тряс головой. Ему казалось, будто он когда-то видел нечто подобное во сне. Он попытался говорить, но не смог. Мистер Риверс усмехнулся:

– К этому надо привыкать…

Шествие красивых девушек в купальных костюмах продолжалось. Мало-помалу Джерри сделал интересное открытие: все девицы были как две капли воды похожи друг на друга. Мистер Риверс мудро пояснил, что единообразие определяется всеобщим стандартом, отступать от которого не может никто.

Процессия текла и текла, и вот с ними уже поравнялся второй оркестр. Он играл в бодром темпе какую-то грустную мелодию Шопена. Следом за оркестром двигался обитый черным сатином грузовик, на платформе которого помещалась колоссальных размеров библия. По борту машины была выведена серебряными буквами надпись:

«Сатана приходит в ярость, узнав, что мы теперь за полцены продаем новый перевод библии».

Джерри закрыл глаза. Ему пришли на память слова матери: «Множество людей верит в бога, но немного находится таких, которым верит бог».

Видимо, процессия заканчивалась, потому что стали громче слышны аплодисменты и свистки сопровождавшей ее публики. Замыкала шествие шеренга из десяти сестер, как одна крашеных блондинок, несших над головами плакат:

«Эту рекламную процессию организовали и финансировали следующие фирмы и компании…»

Следовал длинный перечень имен, названий, фирменных знаков, и наконец все завершалось красивым финалом:

«Покупайте товары у тех фирм, которые поддерживают новое христианство!»

Автомобильный хвост длиной в добрых две мили медленно двинулся и стал набирать скорость. Мистер Риверс повторил уже в девятый раз:

– К этому надо привыкать. Здесь тебе не Старый свет. А? Ты что-то неразговорчив.

– Да, это точно… Совсем наоборот… Я подумал об этой небесной ярмарке… – выжал из себя Джерри.

– Туда многие торопятся, да вот беда – оттуда никто не возвращается, – сказал мистер Риверс. – Да что об этом толковать.

– Во всяком случае, немного странно… – вздохнул Джерри.

– Ничего странного тут нет. Пора бы тебе знать, что христианин – это человек, сердечно любящий всех тех, к кому не испытывает ненависти.

Наконец мистер Риверс остановил свой купленный в рассрочку «понтиак» у пятиэтажного дома и сказал:

– Вот и прибыли. Это наш Бруклин.

Мистер Риверс занимал квартиру на втором этаже. На дверях красовалась металлическая дощечка: «Доктор Исаак Риверс, хиропрактик. Прием ежедневно». Рядом была приколота бумажка: «Сегодня приема нет». Мистер Риверс снял бумажку и сказал мистеру Финну:

– Из-за тебя сегодня прогулял. Несколько долларов, конечно, пропали, ну да ничего: попытаемся вернуть их общими силами.

Джерри почувствовал глубокую симпатию к человеку, который ради него пожертвовал целым днем, да еще и долларами. Джерри знал, что деньги работают и наращивают проценты как в будни, так и в праздники. Люди не зарабатывают деньги, а «делают» их.

Докторское жилище мистера Риверса явилось приятным сюрпризом для мистера Финна. В пятикомнатной квартире, обставленной по хорошему стандарту, было просторно и очень чисто. Кухня выглядела, как маленькая лаборатория, а приемная была точь-в-точь как приемная настоящего врача.

Мистер Риверс уступил Джерри собственную спальню с обычной деловой оговоркой:

– До тех пор, пока ты не станешь на ноги и не обзаведешься своей квартирой.

После этого конструктивного замечания, наметившего определенную перспективу, компаньоны уселись в уютном холле и, потягивая пиво из больших кружек, начали составлять соглашение о совместной работе и взаимной помощи. Будущие функции гражданина вселенной Джерри Финна строились вне всякой связи с его прошлой деятельностью. Джерри раньше всегда относился скептически к избитой фразе современных романов: »…отныне он начал жизнь сначала». Но вот он сам попал в такую ситуацию, когда все, решительно все надо было начинать с самого начала. Какими удивительными провидцами, оказывается, бывают писатели!

Мужчины особенно интересны, когда у них есть будущее, женщины же – наоборот, когда у них имеется прошлое. Джерри опасался, что для него теперь нет ни прошлого, ни будущего. Его прошлое оборвалось в тот момент, когда у него сняли отпечатки пальцев, а будущее упиралось в хиропрактику. Мистер Риверс выработал для него новый житейский устав. Отныне на Джерри Финна ложились заботы о кухне и приготовлении пищи, уборке комнат и респектабельности приемной, а главное – о рекламе совместного предприятия.

– Я буду платить тебе тридцать долларов в неделю – это оклад, плюс по доллару за каждого нового пациента, – закончил мистер Риверс получасовое наставление, в продолжение которого Джерри чувствовал себя так, словно его приперли к стене скамейкой. Он соглашался на любые работы по хозяйству, но, когда мистер Риверс заговорил о рекламе, тут небо показалось ему с овчинку.

– Я, пожалуй, не гожусь для рекламы, – пролепетал он почти в отчаянии, расстегивая ворот рубашки.

Для мистера Риверса это было прямо-таки сюрпризом.

– Не годишься? Но ведь только на этом и основано расширение нашего бизнеса. Ты добываешь больных – я их лечу. В этом все дело! А попутно я обучу тебя профессии. За два года сделаю тебя доктором.

– Доктором?

– Ну да! Современным доктором, физиотерапевтом.

Джерри зажмурил глаза, как девушка, рука которой нечаянно коснулась руки юноши. Но мистер Риверс не забывался ни на миг. Он достал из холодильника еще пару бутылок пива, пожевал соленых земляных орешков и повторил уже в пятнадцатый раз:

– К этому надо привыкать. Здесь тебе не Старый свет.

Джерри покачал головой.

– Как же я сумею рекламировать хиропрактику?

– Как угодно. Ты ведь учился чему-то там, в Старом свете.

– Да, но у нас хиропрактика не преподавалась.

– Я думаю. Там ведь во всем ужасная отсталость. Удивительно, как они еще раздобыли хоть несколько подержанных автомобилей.

Джерри хотел было обидеться, но потом вспомнил, что он ведь гражданин вселенной и не к лицу ему национальные предрассудки. Он встал и подошел к окну, за которым открывался бруклинский пейзаж. Непрерывным студенистым потоком двигались автомобили, на тротуарах кишела толпа. Казалось, все куда-то спешат. Люди дорожили временем, полагая, что время – деньги. Тем не менее у большинства времени было гораздо больше, чем денег.

– Если хочешь, можешь прогуляться на свежем воздухе, – предложил мистер Риверс после минутного молчания. – Только не ходи далеко, а то заблудишься.

Мистер Риверс говорил отеческим тоном, подобно старым холостякам, которые с удовольствием дают молодежи благие советы, если уж не могут более служить ей дурным примером.

Джерри одобрил предложение мистера Риверса и начал собираться. Хиропрактик проводил его до порога, продолжая свои добрые наставления:

– Чрез час наступит темнота, и тогда надо быть осторожным. Видишь ли, тут тебе не старое тихое захолустье. Тут вечно что-нибудь случается. Я никогда не хожу без оружия.

– Оружие? – повторил в изумлении Джерри.

– Конечно! У меня всегда пистолет в кармане. На случай нападения грабителей. Не мешало бы и тебе завести оружие.

Джерри усмехнулся с чувством определенного превосходства.

– У меня пока нет врагов… в этой стране.

– У тебя, но не у твоих денег. Лучше обзавестись оружием заблаговременно.

Джерри сообщил своему компаньону, что в карманах у него лишь три долларовых билета да несколько монеток мелочи, и храбро устремился на улицу, где все старались обогнать друг друга.

Душный августовский вечер был пропитан запахом асфальта. Люди торопливо возвращались с работы домой, чтобы заняться воспитанием детей. Джерри остановился было у витрины, но тотчас получил тумака и справа и слева. В спальне Нью-Йорка было людно и тесно.

Он свернул в тихий переулок, где на тротуарах сидели негры, занятые болтовней. Цвет их кожи сливался с чернотой окружающего пейзажа. Бродячие собаки, роясь в кучах набросанного повсюду бумажного сора, искали чего-нибудь съедобного и поочередно подбегали к маленькому киоску, чтобы поднять около него ту или другую заднюю лапу. В киоске продавались фрукты и газеты, духи и открытки. Джерри продолжал путь, полагаясь на свою память и способность ориентироваться. В какой-то подворотне заливался горькими слезами мальчик лет двух. Джерри нагнулся и дал ребенку цент. Когда мальчишка увидел, что монета медная, он швырнул ее с презрением на мостовую и заревел пуще прежнего.

Джерри был в глубине души чувствительным человеком. Он любил птиц и детей. Голуби означают мир, а дети приносят своим родителям снижение налогов. Джерри погладил плачущего ребенка по плечу и спросил о причинах его горя. Мальчик оказался откровенным. Он прекратил на минутку плач и ответил:

– Отец обманул меня. Он сволочь.

– Ну, деточка, не надо так говорить об отце.

– Конечно, он обманул меня… – продолжал мальчик упрямо.

– Что же он сделал? – допытывался Джерри.

– Купил мне воздушный шар и сказал, что это самый большой в мире.

– И ты не рад?

– Нет, у Томми шар еще больше.

Джерри одобрительно улыбнулся и пошел дальше.

Мальчишка повалился на спину и заорал еще громче. Казалось, у него были величайшие в мире детские легкие.

Обитатель какого-то подъезда вышел и загородил дорогу Джерри, требуя сигарету. Джерри полез в карман и невольно вспомнил мудрый совет мистера Риверса: заведи себе оружие, ибо тут ежедневно что-нибудь случается. Джерри не любил оружия и даже как-то побаивался его. Он умудрился и действительную военную службу пройти невооруженным. Но ведь то было в Старом свете, где прогресс идет такими медленными шагами…

Начало смеркаться. Джерри повернул назад и старался идти по самому краю тротуара, держась подальше от домов. Вскоре его внимание привлекла витрина маленького игрушечного магазина. И вот замечательная находка! На витрине среди всякой мелочи лежал хорошенький молоточек. Джерри живо вспомнил сапожника Ионаса Сухонена, имевшего мастерскую на окраине города Куопио. Маленький тщедушный человечек – полтора метра росту, – Ионас Сухонен всегда носил в нагрудном кармане молоток как средство самозащиты. Джерри зашел в магазин и спросил, сколько стоит молоточек. Торговец внимательно осмотрел игрушку и очень любезно ответил:

– Цена молоточка пятнадцать центов, но ради рекламы я вам продам его за десять.

– Заверните.

Лавочник был человек пожилой, худощавый, с морщинистым лицом. Нетрудно было заметить, что он мастер своего дела. Он проявлял исключительную вежливость и безропотность при необыкновенной разговорчивости. Его лицо напоминало высушенную сливу, давным-давно не видавшую солнечных дней.

– Это отличная игрушка для ребенка, – произнес он радостным голосом, заворачивая молоток в бумагу. – Превосходная игрушка, лишь бы дети не разбили им окна или не стали колотить друг друга по голове. У вас много детей?

– Нет, не очень много, – ответил Джерри, почему-то краснея.

– Двое или больше?

– Собственно говоря, ни одного.

– Прекрасно! Я понимаю. Ваша супруга в ожидании… Это очень разумно: купить игрушки заблаговременно. Только бы родился мальчик! Хотя и девочка ничуть не хуже. И с теми и с другими одинаково много забот. Пока дети малы, у родителей от них вечно болит голова. А когда они вырастают, у родителей начинает болеть сердце. Нет, сам-то я не могу ни на что пожаловаться, – нет! У меня два сына и дочь…

– Прошу вас, – перебил Джерри, давая лавочнику десять центов.

– Спасибо, сэр. Вы говорите так культурно. Вероятно, вы учились где-нибудь?

– Да, в какой-то мере.

– Может быть, и в университете, сэр?

– Несколько лет и в университете.

– Вы, наверно, учитель, сэр?

– Да, сэр, вы угадали.

– Вот видите, сэр, – продолжал старик бодро, – я встречаю так много людей, что научился распознавать профессию каждого по движениям рук и по манере говорить. У вас руки и речь учителя. Не так ли? Мои сыновья тоже в университете. Фрэнк уже на третьем, а Эдвин на втором курсе. Фрэнк делает отличные успехи, просто великолепные. Его портрет даже помещали раза два в газетах. У него есть будущее. Заметьте: будущее.

– Что он изучает?

– Изучает? Я не знаю, но он уже сейчас капитан футбольной команды. Ах, сэр, какая это радость для родителей! Конечно, и у Эдвина тоже есть возможности. Он играет в баскетбол.

– Так, значит, они ничему не учатся?

– О чем вы говорите, сэр? Я же вам только что ясно сказал, что они в университете.

– Но неужели они не имеют в виду изучить какую-нибудь профессию?

Теперь торговец игрушками счел своим долгом изумиться. Он глядел то на руки, то на лицо Джерри, словно недоумевая, как на этой глупой голове еще держатся волосы. Он бросил десятицентовую монету в кассу и подошел поближе к Джерри.

– Сударь мой, – проговорил он, стараясь придать своему голосу наиболее вразумительное звучание. – Ну, может ли быть у молодого человека более блестящее будущее? А если мои ребята уже не смогут с успехом играть в футбол, они всегда будут иметь возможность сдать какой-нибудь экзамен. Эдвин подумывал о том, чтобы экзаменоваться на врача.

– Это долгий путь, – заметил Джерри.

– Да, по-видимому. Эдвин полагал, что на это может уйти года два.

– Вероятно, он хотел сказать два десятка лет?

– Нет, нет. Сын моей родной сестры сдал на врача в течение одного года. Кстати, меня зовут Кроникопелос. Я родился в Греции. А ваша фамилия?

– Финн. Я рад познакомиться с вами, мистер Кроникопелос.

– Так вы, значит. Финн. Я знаю несколько Финнов здесь, в Бруклине. Альберт Финн, между прочим, исключительно похож на вас. Сейчас он сидит в тюрьме Синг-Синг. Он ваш родственник, сэр?

– Нет, сэр…

– Потом я знаю еще Ивана Финна. Красивый парень. Попался год назад, за похищение человека. Он, вероятно, родня вам?

– Нет, сэр…

– И еще Джерри Финн, тоже довольно похож на вас. Пожалуй, чуть-чуть повыше. Парню здорово не повезло на прошлой неделе: попробовал ограбить банк и сразу попался. Может быть, он вам родственник?

– Да… Конечно…

Джерри почувствовал, что краска заливает его щеки. Он засунул игрушечный молоток в карман и продолжал, коверкая слова:

– Мистер Кроникопелос, мне было чрезвычайно приятно познакомиться с вами. Возможно, это не последняя наша встреча. Я Джерри Финн.

Торговец игрушками отпрянул от собеседника, перекрестился и, широко раскинув руки, бросился загораживать кассу своим телом. Его гладкие, быстро катившиеся слова понеслись еще быстрее, наталкиваясь друг на друга, а мысли закружились каруселью, точно воображение женщины, которое начинает действовать сразу и неудержимо, стоит только мужу поздно явиться домой.

Джерри поспешил выбежать на улицу, где ярко раскрашенный рекламный автомобиль в два громкоговорителя расхваливал лучшую в мире зубную пасту.

Дойдя до сорок первой улицы, он почувствовал себя почти как дома. Но пейзаж изменился. Ослепительные огни рекламы создавали потрясающе красивое впечатление пожара. Августовское небо, черное с красным отливом, точно задняя стена ада, нависало над пропастью улицы. Нью-йоркская спальня зажигала свои светильники, люди готовились ко сну.

Джерри взглянул на часы. Было без четверти семь. Он замедлил шаги и стал разглядывать витрины. Вдруг до него донесся странный шум, ропот толпы; пешеходы остановились. С десяток полицейских автомобилей прокладывал дорогу для рекламного шествия. Через минуту на горизонте появилась украшенная розами открытая машина, стоя в которой толпу приветствовал молодой человек в белом смокинге, окруженный четырьмя девушками-манекенами. Публика была в восторге. Она любит зрелища, как сумасшедший любит отплясывать польку. Но гражданин вселенной Джерри Финн недоумевал. Он никак не мог понять, в чем тут дело. Когда какой-то молодой верзила больно наступил ему сразу на все пальцы левой ноги, Джерри осмелился спросить:

– Простите, что здесь происходит?

Верзила сошел с ноги Джерри и посмотрел на нашего героя сверху вниз. Рекламный автомобиль был уже совсем близко. От одобрительных возгласов публики едва не лопались барабанные перепонки. Джерри заметил рядом в толпе старенького господина и попытался получить разъяснение от него. Господин ответил сухо:

– Разве у вас плохое зрение?

В разговор включились двое подростков с ломающимися голосами. Они окинули гражданина вселенной оценивающим взглядом и прыснули со смеху. Один из них сказал:

– Держу пари, что этот парень только что явился из Техаса или из Алабамы и никак не разберет, что творится в Нью-Йорке.

Второй поддержал:

– Да, должно быть, он из глухой дыры, раз даже Билли Бэнкса не знает.

Джерри показалось, что он родился где-то на краю света. Он хотел было сказать этим юнцам два-три цивилизованных слова, но тут к нему обратился давешний господин:

– У вас, вероятно, неудачное место. Неужели вы не видите нашего парня Билли, радость и гордость всего Бруклина?

– Простите, пожалуйста, мою неосведомленность, – смиренно заметил Джерри, – но я, к сожалению, не знаю, кто такой Билли Банке и чем он знаменит.

По лицу господина расползлась блаженная улыбка человека, получившего возможность кого-то просветить. Он небрежно закурил сигарету и принялся рассеивать тьму невежества:

– Билли Бэнкс – один из парней Бруклина. На днях он установил мировой рекорд: прошел от Бостона до Нью-Йорка на руках за две недели. На это не каждый способен. Нужна хорошая закалка. У Билли она есть. И вот парень разбогател. Сегодня опять ему отвалили сто тысяч!

– За что же? – наивно недоумевал Джерри.

– За то, что он теперь будет служить рекламой всемирно известного шпината «Пеп-Пеп». Перед мальчиком открылось будущее. Радио и телевидение дерутся за него, а Голливуд уговаривает сниматься в фильме.

Толпа стала рассеиваться, поскольку большая часть публики поспешила вдогонку за Билли Бэнксом, героем Бруклина, открывшим путь к славе и богатству. Джерри был чрезвычайно благодарен незнакомцу за полученную информацию.

– Благодарю вас, сэр, – произнес он любезно, – разрешите только задать еще один вопрос.

– Пожалуйста.

– Вероятно, этот Билли Бэнкс больной или инвалид?

– Почему же?

– Я подумал, что, может быть, у него ноги парализованы или что-нибудь в этом роде.

– Нет, насколько мне известно – нет. Он – воплощение здоровья. Вы же только что видели сами, как он встал на сиденье машины и приветствовал нас!

– Совершенно верно, – согласился Джерри как-то рассеянно. – Однако я никак не могу понять: зачем нужно человеку ходить на руках, если у него здоровые ноги?

Светоч познания швырнул сигарету и сердито посмотрел на Джерри. Затем, отвернувшись, он пошел прочь, повторяя про себя:

– Невежда! Не понимает, что значит делать деньги…

Джерри чувствовал себя ничтожно маленьким, когда наконец остановился у двери, на которой красовалась шикарная дощечка: «Доктор Исаак Риверс, хиропрактик».

3. ДЖЕРРИ ФИНН ЗНАКОМИТСЯ С ХИРОПРАКТИКОЙ

И ПРОИЗНОСИТ ЗНАМЕНАТЕЛЬНУЮ РЕЧЬ

Через два дня, когда доктор Риверс и гражданин вселенной Джерри Финн завтракали в своей уютной кухне, почтенный хиропрактик сказал:

– До сих пор все шло хорошо. Но теперь необходимо взяться за расширение бизнеса. У меня имеется лишь полсотни постоянных пациентов, да и те начинают просачиваться сквозь пальцы, один за другим. По доброму десятку из них уже скучает могила, а остальные, по-видимому, выздоравливают.

Джерри ничего не ответил, ожидая продолжения. И мистер Риверс продолжал:

– Если мы получим сотню новых больных, это будет означать увеличение доходов на двести долларов в неделю. Я полагаю, что тебе следует сегодня же вечером начать заниматься своим основным делом. Что ты об этом думаешь?

– Каким делом?

– Добыванием больных.

Кусок пищи застрял у Джерри во рту словно горошина в ботинке, не находя никакого выхода. Волна пессимизма унесла вдруг и аппетит и радость жизни. Казалось, будто и ботинки жмут и ворот тесен. У других людей хотя бы находится смелость признаться в своей робости. Но Джерри молчал. Однако мистер Риверс был убежденным оптимистом, оптимистом до мозга костей. Плотно набив рот салатом, он стал развивать свои аргументы.

– Двести долларов дополнительной выручки в неделю – приличная сумма. И, как мы уже раньше договорились, ты получаешь доллар за каждого нового больного. Сегодня мы устроим рекламный митинг на углу Лэйк-авеню и Хагар-сквера. Ты выступишь с речью.

– Я?

– Именно.

– На какую тему?

– О хиропрактике, разумеется, или, собственно говоря, обо мне.

– Но ведь я еще вовсе на знаю твоего дела.

– Тем лучше. Чем меньше ораторы знают о своем предмете, тем охотнее их слушают.

Мистер Риверс аккуратно вытер губы салфеткой и провел рукой по своим напомаженным волосам. Выпив кружку пива и ощутив себя наполненным до краев, он закурил сигарету и, пыхтя, встал из-за стола.

– Итак, сегодня в семь вечера, – сказал он решительно.

Мистер Риверс, похлопывая себя по животу, направился в свою комнату, а его новоиспеченный ассистент с мрачным видом пошел на кухню. Запихнув грязную посуду в моечную машину, он достал из холодильника бутылку виски и налил себе рюмку для укрепления духа. В это время раздался звонок.

– Открой же! – закричал мистер Риверс из своей комнаты.

Джерри, быстро опорожнив еще одну рюмку, поспешил в переднюю.

– Пришел больной! – доложил он через минуту.

– Проведи его в кабинет, – ответил хиропрактик и стал, зевая, натягивать белый докторский халат.

Больной явился на прием к доктору Риверсу впервые. Джерри смотрел на тщедушного старичка, в красноватых глазках которого поблескивал лучик тоскливого страха.

– Снимите рубашку! – велел хиропрактик новичку, а затем обратился к Джерри:

– Заполняй историю болезни.

Джерри внес в карточку личные данные больного и остался наблюдать за происходящим.

– На что жалуетесь? – поинтересовался доктор, когда старичок обнажил верхнюю половину своего туловища, напоминающего вяленую рыбу.

– С ногами худо. Сильная ломота. Насилу хожу.

– Посмотрим, – сказал хиропрактик, помогая старичку лечь на стол.

Диагноз был поставлен в два счета. Выстукивая крючковатыми пальцами хребет больного, мистер Риверс тут же указал своему ассистенту на очаг болезни:

– Пятый позвонок снизу сдвинут. С правой стороны – скверный хрящ, который давит на нерв. Необходим электромассаж и тепло. А теперь сделаем небольшую разминочку.

Крепкими пальцами массажиста мистер Риверс начал обрабатывать позвонки больного. Старичок то и дело вскрикивал от боли и старался соскользнуть со стола. Но чудо-целитель не выпускал своей жертвы, ловко повертывал ее всякий раз обратно на живот и продолжал свою лечебную «разминочку».

– Ой, больно… больно!.. – стонал пациент. – Оставьте, милый доктор, отпустите!..

Но доктор не отпускал. Он знал, что от состояния позвоночника зависит здоровье тела и души человека. И он безжалостно вонзал свои пальцы в каждую межпозвоночную выемку, продолжая это истязание с довольной ухмылкой. Вскоре он пересчитал все позвонки больного от затылка до копчика и обратно – от копчика до затылка и проехался большим пальцем по всему позвоночнику, словно по струнам арфы, не переставая одновременно говорить что-то мудреное о клетках, нервах, обмене веществ и хрящевых затвердениях. Стоны больного перешли уже в громкий вой, но доктор успокаивал:

– Чудо еще, что вы до сих пор живы. Весь позвоночник у вас деформирован и сдвинут на целый дюйм влево! И под каждым позвонком образовался хрящ. Вот, например, здесь. И здесь!

Он нажал пальцем на один из шейных позвонков, а потом заиграл на хребте старика, точно на ксилофоне.

– Довольно… Довольно… – стонал больной. – Нет сил больше… Умираю…

– Еще бы! Посмотрели бы вы, что за комок хряща вот хотя бы под этим позвонком! О черт! Целая репа! А этот? – Он работал ловко, как вязальщица спицами; пальцы его увлекались все новыми и новыми поисками. Больной извивался от боли и умолял о пощаде:

– Я заплачу десять долларов, только избавьте меня от этой пытки.

– У меня такса: два доллара – ни больше, ни меньше, – сказал доктор голосом бесчувственного тюленя.

Несчастный страдалец, с отчаянием напрягая силы, попытался вырваться, но доктор Риверс предвидел коварное поползновение своей жертвы и пресек самую возможность попытки к бегству: он вскочил верхом на спину больного, подражая скачке на диком мустанге. Джерри больше не мог наблюдать это зрелище и повернулся к экзекутору спиной. Через минуту все стихло. Доктор спешился и вытер со лба пот. Затем он поднял бесчувственное тело пациента, перенес его с одра мучений на кровать и совершенно спокойно сказал Джерри:

– Дай старикашке глоток виски.

Минуты через две больной начал приходить в сознание. Он одним духом опорожнил стаканчик виски, поднялся с кровати и стал поспешно одеваться.

– Два доллара. Послезавтра приходите снова, – сказал доктор.

Больной сунул в руку мистера Риверса две долларовые бумажки, проводив их тем колючим взглядом, какой описан в тысяче уголовных романов. Мистер Риверс хотел было помочь пациенту надеть пиджак, но старичок сделал отвергающий жест и только буркнул:

– Довольно с меня вашей помощи.

– Вы уже уходите? – поспешил вдогонку энергичный доктор, схватив со стола несколько рекламок, на которых был напечатан его портрет, снятый в пору молодости, сопутствуемый целым рядом прекрасных изречений о целебной силе хиропрактики.

– Может быть, вы пожелаете раздать это вашим друзьям, чтобы и они тоже получили здесь помощь и облегчение? – проговорил он жизнерадостным тоном, протягивая больному собрание своих печатных трудов.

Больной, не удостаивая взглядом красиво отпечатанный текст, бросил на пол всю пачку и воскликнул:

– Стыдились бы!

Затем он опрометью кинулся к дверям и скрылся, не прощаясь.

– И так бывает, – беспечно заметил мистер Риверс своему ассистенту, который молча наблюдал за ходом событий. Иные пугаются первичной процедуры, но потом все-таки приходят снова.

Не успел он договорить, как в прихожей раздался нетерпеливый звонок.

– Иди же отвори, – сказал мистер Риверс, – и проси в кабинет.

Джерри даже попятился, не веря глазам своим, когда в дверях появился тот же больной, решительно направившийся в приемную.

– Я забыл здесь мои костыли, – сказал он почти мирным тоном.

– Простите, я тоже не заметил, – отвечал доктор. – Вот они, пожалуйста! Так смотрите же – как я сказал: послезавтра снова.

Посетитель ничего не ответил, но, дойдя до дверей, спросил, как будто немного стыдясь:

– В котором часу?

– В два часа, сэр…

– Спасибо, доктор.

Мистер Риверс поднял с полу разбросанные рекламки.

– Не забудьте и это.

Посетитель взял листки, сунул в карман и сказал:

– Я раздам их всем знакомым сегодня же. А что? Есть много людей, которым необходимо лечение… Еще раз благодарю вас, господин доктор.

Старый, измученный болезнями человек, худой и усохший, словно он жил только по воскресеньям, забыл у врача свои костыли. Он знал о боге лишь понаслышке, но тем не менее он благодарил бога за то, что еще жив. Когда он ушел, мистер Риверс и гражданин вселенной Джерри Финн, выпив по глотку виски, приступили к составлению программы на вечер. Бизнес необходимо было расширять. Надо было нести в народ чудеса хиропрактики. На роль апостола этого благородного знахарства был избран мистер Джерри Финн, которого некогда Старый свет назвал величайшим в мире правдолюбцем; теперь он готовился стать лекарским ремонтером, вербовщиком пациентов.

Хагар-сквер – это «публичная» часть Бруклина, где свободные граждане свободной страны могут открыто проявлять свободу слова: каждый имеет право превозносить свое и порицать чужое. Здесь зашли настолько далеко по линии свободомыслия, что даже позволили выступить в парке негритянской певице Мариан Андерсон, хотя ее место было в Гарлеме.

Вечер выдался ласково-теплый, почти жаркий. Погода исключительно благоприятствовала торговле мороженым и кока-колой, а также деятельности всемирно известного картеля «Транспирант», организовавшего на днях массированную рекламную атаку против докучливой потливости: «Зачем вы терзаете ближних своих противным запахом, когда несколько капель „Айседоры“ могут ликвидировать вашу потливость?»

Часовая стрелка приближалась к семи. Одетый в белый смокинг, Джерри Финн прохаживался по боковой дорожке парка вместе с доктором Риверсом и старался держаться так, как подобает мужчине. Им овладела мучительная, безликая тупость, и он все более терялся. Но доктор был оптимистом, как мы уже и раньше неоднократно упоминали, и любая ситуация казалась ему ясной. Он напряженно вглядывался в шумный поток Лэйк-авеню, ожидая что вот-вот наступит великий взлет его жизни, за который заплачено восемьсот долларов. Организацию этого взлета он поручил заботам всемирно известной рекламной фирмы «Стерлинг и сын».

В семь часов без одной минуты раздались первые фанфары, и на улицу из каких-то ворот выкатился радиоавтомобиль. Из громкоговорителя неслись популярнейшие мелодии, а в промежутках между ними – краткие сообщения: «Болезни побеждены! – Человеческая жизнь продлена! – Это факт, а не реклама! Абсолютно правдивая информация. Выступает всемирно известный профессор Джерри Финн…»

Джерри охватила дрожь. Его белый смокинг потемнел под мышками от пота, а стекла очков застлал густой туман. Но доктор Риверс был оживлен, как лентяй в субботу. Он прищелкивал пальцами, подталкивал Джерри в бок и восторженно вскрикивал:

– Джерри, друг! Смотри, смотри-ка! Нет, не зря они все-таки содрали с меня восемьсот долларов.

Джерри смотрел вперед, как пьяный, видя перед собой один лишь колеблющийся туман.

Медленно двигавшийся радиавтомобиль свернул на центральную аллею парка, распространяя вокруг фимиам рекламы. За машиной шли девять полуголых красавиц с большими плакатами. Все девушки были разительно похожи на Мэрилин Монро. Выросший на краю света Джерри Финн и не подозревал, что характерный женский тип, представительницей которого была Мэрилин Монро, вот уже два месяца как утвержден в качестве стандарта женской красоты. Мэрилин Монро стала нормой.

Радиоавтомобиль остановился в центре парка, и все Мэрилин выстроились вокруг, точно ангельская стража. Они и впрямь походили на ангелов: их очаровательные тела не были обременены земными одеждами.

В несколько минут весь Хагар-сквер наполнился до краев.

За публикой неотступно следовали мороженое и кока-кола, сборщики милостыни – посланцы различных благотворительных обществ, и, наконец, самые ловкие в мире воры-карманники. Прозвучал национальный гимн, после чего диктор попросил тишины:

– Речь идет о сбережении миллионов долларов.

Когда говорит мистер доллар, все обращаются в слух. Так и тут моментально наступила тишина, и диктор беспрепятственно продолжал:

– Народ Америки в течение прошлого года истратил на больницы и на оплату докторских счетов более восьми миллиардов долларов. Подумайте, сколько тут придется на душу! Эту цифру можно значительно уменьшить, если последовать мудрым советам профессора Джерри Финна. Мы горды тем, что имеем возможность сегодня представить публике всемирно известного профессора Джерри Финна. Прошу вас, мистер Финн!

Профессор Финн нетвердыми шагами поднялся на трибуну. Мэрилин встали почетным караулом вокруг помоста, в то время как из радиоавтомобиля троекратно прозвучали торжественные фанфары. Публика захлопала в ладоши и стала тесниться поближе к трибуне, поближе к девяти грациям нового времени. Обстановка напоминала клуб нудистов, где человеку не смотрят в лицо.

Величайший в мире правдолюбец, гражданин вселенной Джерри Финн начал речь:

– Дорогие граждане! У каждого имеется позвоночник или спинной хребет. Хребты бывают весьма различные. У одних индивидуумов позвоночник прямой, как струна, а у других – скрюченный. Бывают люди и вовсе без хребта. Таковы, в частности, многие государственные деятели, члены конгресса, а также некоторые мужья. Им зачастую довольно туго приходится в жизни, поскольку бесхребетного человека никто не уважает.

Бурные возгласы одобрения прервали Джерри на полуслове. Стиснутый в толпе, задыхающийся от радости доктор Риверс вытер со лба крупные капли пота. Прожекторы вонзали в небо острые лезвия своих лучей. Джерри достал из кармана шпаргалку, на которой была написана его речь, и продолжал:

– Вы слишком хорошо знаете, чего стоят болезни. У каждого школьника имеются очки, вставные зубы, катар желудка и табачный кашель, а у каждого взрослого непременно найдется какая-нибудь тяжелая болезнь. И все почему? Только потому, что люди не интересуются своими спинными хребтами. Когда всемирно известный американский врач, доктор Пальмер, основал школу хиропрактиков, над ним смеялись. Но теперь уже не смеются. Теперь доказано, что неправильное положение позвонков вызывает ущемление нервного ствола, что влечет за собой тысячи болезней. Итак, позвонки необходимо поставить на место – и они будут поставлены на место, если вы своевременно прибегнете к помощи хиропрактики. Бруклин может гордиться тем, что здесь живет лучший в мире хиропрактик, доктор Исаак Риверс, который поднимает на ноги калек и заставляет плясать увечных.

При этих словах одна из Мэрилин подняла над головой, так чтобы видела публика, плакат, на котором было лишь одно слово: «Хлопайте», – и публика захлопала. Из радиоавтомобиля опять прозвучали фанфары, после чего профессор Финн продолжал:

– Вы видите здесь, рядом со мною, девять самых красивых в мире женщин…

Ему опять пришлось остановиться на полуслове, потому что в публике некоторые женщины подняли ужасный свист, на что мужчины, в свою очередь, ответили громкими криками «ура».

Диктор из автомобиля попросил тишины, и мистер Финн заговорил:

– Взгляните на спины этих женщин, открытые взорам публики вплоть до четвертого позвонка, считая снизу (тут Мэрилин повернулись на сто восемьдесят градусов). Они – точно изящные произведения искусства. Вы не найдете на этих спинах ни одного дефектного позвонка. Такую спину может иметь каждый, кто своевременно обратится к доктору Исааку Риверсу. Запомните: доктор Исаак Риверс! Сорок первая улица, дом восемьсот восемьдесят один. Лучше всего записаться на прием заранее, чтобы избежать несчастных случаев, неминуемых в давке, которая начнется потом. Исаак Риверс излечит вас от всех болезней. Старики вернут себе молодость, а похоронные бюро обанкротятся. Запомните: Исаак Риверс! С помощью хиропрактики мы покорим весь мир. Все церкви будут когда-нибудь благословлять Исаака Риверса. Запомните: мы живем благодаря нашим позвоночникам. Продемонстрируем же всему миру, что у нас в Америке лучшие в мире позвоночники…

Джерри кончил свою речь, после чего из радиоавтомобиля понеслось непрерывной лентой: «Исаак Риверс, Исаак Риверс, Исаак Риверс…»

Спектакль, стоивший восемьсот долларов, был увенчан достойным финалом: все Мэрилин как одна исполнили популярную песенку «Люблю твою спину, мой милый».

Доктор Риверс стал пробираться к трибуне, напевая куплеты, выученные когда-то давно еще на родине:

В Америке достаточно кнопочку нажать – И завертятся колеса, все пойдет плясать.

Вот король американский весело живет:

Он сидит у этой кнопки, апельсин жует…

Джерри Финн больше не верил собственным устам. Он произнес речь на тему, о которой имел минимальное представление. Однако он утешал себя мыслью, что ведь и на старой его родине люди тоже иногда так поступали. Он вспомнил одного специалиста по народному хозяйству, который даже защитил докторскую диссертацию, причем использовал в качестве источников для нее телефонную книгу да несколько старинных народных песен. Он, видно, тоже не слишком задумывался над своей профессией.

4. ДЖЕРРИ НАЧИНАЕТ ЗАНИМАТЬСЯ ХИРОПРАКТИКОЙ

И ВПЕРВЫЕ ПУСКАЕТ В ХОД СВОЙ МОЛОТОК

Реклама обладает чудодейственной силой: она заставляет людей нуждаться в том, о чем они раньше даже и не слыхали.

Мысли тысяч бруклинцев завертелись теперь вокруг их позвоночников. Женщинам хотелось иметь безупречную спину Мэрилин, которую можно обнажить, не стесняясь, вплоть до четвертого позвонка. Позвоночник взбудоражил общественное мнение. Какие-то циники, правда, утверждали, будто бы общественное мнение есть лишь чье-то частное мнение, послужившее началом эпидемии. Но зачем нам говорить о циниках, которые вечно стараются заразить окружающих сомнением, замечают во всем только стоимость, цену, но не видят достоинства, и – кто знает? – стали циниками, возможно, только потому, что женились по первой любви!.. Поговорим лучше о практике доктора Риверса, внезапно ставшей предметом разговоров и отличным источником доходов.

Еще только светало, когда начала выстраиваться внушительная очередь на прием к доктору Исааку Риверсу. К половине десятого хвост вытянулся уже на четверть мили, ввиду чего полицейские власти начали раздавать больным порядковые номерки. В одиннадцать часов доктор Риверс повысил таксу до трех долларов, но и после этого из очереди ушло только два человека: один был скряга, который и о двух долларах еще собирался поторговаться, а другой – профессор-экономист, за несколько дней до того выпустивший книгу о губительной роли инфляции.

Первый час приема прошел под знаком небольшой паники, но потом доктор Риверс и его помощник профессор Финн вспомнили о серийно-поточном методе, который так хорошо зарекомендовал себя на производстве, давая возможность быстро удовлетворять повышенный спрос. В просторной жилой комнате моментально был устроен второй кабинет, где начал принимать больных профессор Финн. Вопрос относительно пола больных решили по жребию. Судьба послала Джерри Финну женщин.

Он начал принимать пациенток по четыре и рационализировал свой труд таким образом, что пока он осматривал позвонки одной больной, другая принимала горное солнце, третья одевалась, а четвертая раздевалась. Благодаря такому методу он смог пропускать по восьми человек в течение часа, и его брутто-доход поднялся до двадцати четырех долларов в час. Однако, несмотря на это, доктор Риверс не был доволен им. Когда Джерри зашел в кабинет шефа разменять деньги, доктор Риверс заявил ему, что принимает уже по десять больных в час. После полудня он еще ускорил этот бешеный ритм и за час успевал обслужить уже двенадцать человек. Столь высокого результата он добился за счет того, что укладывал своих пациентов на стол по двое и разминал одновременно два хребта. В таком методе было еще одно немаловажное преимущество: оба больных выдерживали лечение без звука, потому что каждый стеснялся другого и ни один не смел роптать:

В час пополудни они объявили восьмиминутный перерыв на обед, в течение которого могли перекусить и больные.

После перерыва авральные работы продолжались с еще большим рвением. К шести часам доктора успели пропустить более трехсот больных, а в восемь они прекратили прием. В течение трех следующих дней наплыв больных не уменьшался, но затем поток пошел на убыль. За первую неделю доктор Риверс покрыл рекламные издержки и увеличил сумму своего вклада в банке на тысячу долларов. Вознаграждение профессора Финна составило восемьсот долларов. Такая материальная база вызвала существенные перемены в мироощущении нашего героя. До сих пор его ближайшим сердечным другом была собственная нательная рубашка, но теперь он испытал чувство великого восхищения и горячей привязанности к деньгам. Бывали, правда, моменты, когда он говорил себе, что деньги ему вовсе никакая не родня, но эти слабые вспышки сентиментальности были очень редкими. Он, сам того не ожидая, сделался позвоночным доктором – каким-то шарлатаном поневоле – и не хотел идти против судьбы. После первых дней «врачебной практики» он плохо спал ночами. Лежа в кровати и мучительно пытаясь заснуть, он считал овец, потому что за день насмотрелся на коров и баранов.

В один прекрасный день на прием к нему явилась дама неопределенного возраста, у которой на пальцах и зубах сверкало золото. Когда Джерри попросил ее раздеться, дама, бросив нерешительный взгляд на других пациенток, сказала:

– Мне бы хотелось поговорить с доктором наедине.

Через полчаса она получила такую возможность. В ее взгляде, устремленном на доктора, смешались восхищение, глубокое почтение и ужас. Все врачи ежедневно встречают такие взгляды пациентов, привыкших видеть в докторе какого-то сверхчеловека. Джерри достал чистую карточку.

– Имя?

– Агнес Лоусон… Эл-о-у-эс-о-эн, – ответила дама.

– Замужем?

– Да. Разумеется.

– Возраст?

– Мне… Ну, разве это так необходимо?..

Как уже известно читателю, Джерри Финн – человек деликатный. И тут он весьма деликатно обошел щекотливый вопрос, перейдя прямо к делу:

– На что жалуетесь, мадам?

– Собственно… сама я ни на что не жалуюсь, – начала женщина издалека.

– Я чувствую себя превосходно. Но я хотела бы посоветоваться с вами относительно здоровья моего мужа.

– Отчего же он сам не обратится к врачу? Или он не в состоянии передвигаться?

– О, конечно, в состоянии, но… Вы разрешите мне закурить?

– Пожалуйста, пожалуйста, мадам.

Джерри предложил даме огня, стараясь в то же время получше разглядеть ее. Со странным чувством он смотрел на ее лицо, на локоны, окрашенные под светлую блондинку. Перед ним была пятидесятилетняя Мэрилин Монро. Очевидно, миссис Лоусон носила в сердце большую тайну, и Джерри с любопытством приготовился выслушать ее.

– Мы уже три месяца женаты, – начала женщина тихо. – Вернее, уже три с половиной. Все бы, кажется, хорошо, но муж со мною так холоден… Он, конечно, вежлив и предупредителен, но в то же время – совсем как чужой. Он еще ни разу не приблизился ко мне. Вы, доктор, конечно, понимаете?

– Да, да. Продолжайте.

– Я просто не могу понять такой холодности. Муж только похлопывает меня по плечу, и больше – ничего. Но ведь это же невыносимо! Вы меня, конечно, понимаете, доктор?

– Да, конечно. Вы можете говорить во мной вполне откровенно.

– Я уже пятый раз замужем, и мне такая холодность кажется очень странной. И это ведь оскорбляет чувства женщины. Так обходиться можно с молодыми девчонками, но не с женщиной. Я хочу, чтобы вы, доктор, внимательно исследовали моего мужа. Я слыхала, что холодность у мужчин бывает от позвоночника…

Джерри вглядывался в ее лицо, черты которого были покрыты плотным слоем краски, непроницаемым, как маска разбойника. Он видел женщину, прекрасный романс которой – опус номер пятый – прозвучал до конца в день свадьбы. Ее пятый брак был поистине потрясающей драмой, герой которой совершил самоубийство еще до начала первого акта. Джерри прошелся по комнате, потирая виски и стараясь произвести на пациентку хорошее впечатление.

– Простите, миссис Лоусон, – сказал он тихо. – Я должен знать ваш возраст. Видите ли, нам, докторам, можно свободно рассказывать все.

– В ноябре мне исполнится восемьдесят два года, – ответила она бесхитростно.

– Ни за что бы не поверил! – воскликнул Джерри. – Вы чудесно сохранились!

Возле глаз у дамы появились довольные морщинки. Откинув волосы, она показала шрам у себя за ухом и сказала:

– Две операции: мне подтягивали кожу. Между прочим, оба раза в Европе. И, кроме того, я получила несколько инъекций гормонов.

– И все-таки это необычайно, – изумился Джерри. – Без лести, я все время думал, что вы моложе меня. А вашему нынешнему супругу тоже за восемьдесят?

– Н-нет… не совсем… Он несколько моложе…

– На сколько лет? Пожалуйста, не стесняйтесь, миссис Лоусон. Мне, как доктору, вы можете открыться вполне.

Несколько мгновений миссис Лоусон молчала. Наконец она медленно проговорила:

– Теперешнему моему супругу недавно исполнилось двадцать шесть лет.

– Двадцать шесть?!

– Да. И если в этом возрасте мужчина уже холоден – очевидно, у него что-нибудь не в порядке. Я никогда еще не встречала ничего подобного. Правда, мои родственники утверждают, что Чарльз Лоусон женился на мне только из-за денег, но это просто низкая зависть. Когда я первый раз выходила замуж, родственники моего мужа говорили то же самое обо мне. Тогда мне было семнадцать лет, а мужу – немного более семидесяти. И все у нас было хорошо. А сейчас!

Миссис Лоусон заплакала, – надо отдать ей справедливость, глаза источали слезы безотказно. Джерри обещал ей поговорить с мистером Лоусоном и заверил, что холодность мужчины, если только она связана с позвоночником, легко излечима.

– Сколько я вам должна, доктор? – спросила миссис Лоусон дрожащим голосом.

– Два доллара, – ответил Джерри машинально.

– Два доллара? – переспросила она. – Не смейтесь надо мной, милый доктор. Возьмите пока хотя бы это.

Она дала Джерри билет в сто долларов и продолжала:

– Если Чарльз победит свою холодность и будет обходиться со мной так, как настоящему мужу следует обходиться с женой, – вы, конечно, понимаете, доктор? – я заплачу вам сколько угодно. Но если Чарльз неизлечим – я потребую развода. Об этом я уже советовалась со своим адвокатом, и он уверяет, что для развода имеются все основания. Но, может быть, вы, доктор, попробуете как-нибудь подействовать своими средствами. А то мои родственники могут, пожалуй, назвать меня легкомысленной, если после такого короткого замужества я начну хлопотать о разводе.

– Я сделаю все, что только в возможностях хиропрактика, – ответил Джерри. – Прежде всего я бы хотел побеседовать с вашим супругом.

– Может быть, вы примете его сейчас? Муж ожидает меня в машине.

Лицо профессора Джерри Финна стало белым, как цинковые белила. Но он не хотел сознаться, что трусит.

– Приму, – ответил он заикаясь. – Я готов…

Женщина вышла из комнаты; Джерри скрестил руки на груди, подобно Лютеру, окончательно доказавшему несостоятельность католической церкви. Он поспешил в кабинет мистера Риверса, чтобы посоветоваться с коллегой, но у того было трое пациентов на процедуре, четвертый собирался уходить, а пятый раздевался, и доктор не мог уделить сколько-нибудь внимания Джерри. Он ответил машинально:

– Не думаю, чтобы разминка помогла, но тем не менее попытайся.

Мистер Лоусон принадлежал к числу мужчин, до позвоночника которых не так-то легко добраться. Он был выше Джерри на полголовы и в плечах широк, как мамонт.

– Чего тебе от меня надо? – спросил он профессора Финна, перекатывая губами сигарету и многозначительно надвинув шляпу на самые глаза.

Джерри обратил свой взгляд на миссис Лоусон и заметил:

– Мадам, я хотел бы поговорить с вашим мужем с глазу на глаз. Не угодно ли вам на минуточку пройти в комнату для ожидания?

Женщина вышла, полная надежд, ибо она верила в чудеса, и Джерри остался наедине с мистером Чарльзом Лоусоном. Ситуация складывалась напряженная. Чарльз Лоусон был характерным представителем известного типа людей, которых можно видеть на экране кино и которые описаны во множестве уголовных романов. Он был, что называется, круто сварен и весьма неудобоварим. На нем был роскошный костюм, дорогие ботинки и шляпа. Будучи расточительным в одежде, он, по-видимому, экономил на разговоре: употреблял слова исключительно дешевые и низкопробные.

– Какого дьявола ты от меня хочешь?

Джерри инстинктивно ощупал свой карман и убедился, что молоток под рукой.

– Мистер Лоусон, – сказал он с деланной любезностью, – я надеюсь, что вы в разговоре со мной будете пользоваться иным языком.

– Я говорю настоящим языком, а ты сюсюкаешь черт знает по-каковски. Ну ладно, давай выкладывай, что ты имеешь мне сказать.

– Ваша супруга открыла мне свою тревогу и…

– Моя супруга? – перебил мистер Лоусон. – Ага-а-а, ты хлопочешь об этой старой хрычовке! Ну, что же ей нужно? Она уже и тут ныла, что я чересчур много транжирю? Сама она, черт бы ее взял, высохла настолько, что ей и мотовство уже не доставляет удовольствия!

Мистер Лоусон засунул руки в карманы, выплюнул сигарету и погасил ее ногой. Джерри заметил, что положение становится угрожающим, но сотня долларов обязывала его продолжать.

– Дело серьезное, мистер Лоусон. Вы пренебрегаете своей женой. Вы не исполняете супружеских обязанностей…

Мистер Лоусон выпятил грудь и начал наступать на Джерри.

– Слушай ты, лекарь! Какого черта ты суешь свой поганый нос в мою семейную жизнь? Я тут узнал, что ты недавно прибыл в Америку из Старого света. Ты, что же, собираешься учить нас, как надо жить, а?

– Если будет такая необходимость, я могу взяться и за это, – ответил Джерри.

– Нет, ошибаешься, здесь европейских учителей не требуется. Мы сами справляемся с нашими делами. Без вас. Скажи на милость, чего тебе тут надо?

Джерри до боли прикусил губу. Но сотенная бумажка вынуждала его говорить дальше.

– Любезнейший мистер Лоусон, я не имел намерения обидеть вас, но поскольку ваша супруга обратилась ко мне за помощью, я счел своим долгом поговорить с вами.

– Супруга?! Эта мумия уже три месяца бегает по докторам за лечением для меня, тогда как ей самой надо бы полечить свою голову.

– Но почему же вы не выполняете своих обязанностей?

Мистер Лоусон вынул руки из карманов и поднес кулачище к самому носу Джерри:

– Заткнись ты! Женился бы сам на восьмидесятидвухлетней карге, тогда бы и говорил!

– Мистер Лоусон, я еще раз прошу вас употреблять в этом доме более пристойные выражения.

– Пошел ты, знахарь, подальше! В Европу свою проваливай!

Джерри не мог больше сдержать свой гнев. Указав широким жестом на дверь, он вдруг воскликнул:

– Вон! Я не привык иметь дело с таким негодяями. Уходите!

Мистер Лоусон еще больше надвинул шляпу на глаза и прошипел сквозь зубы:

– Бывают на свете люди сроду слепые, а некоторые слепнут оттого, что глаз не уберегли.

И, как бы ставя точку в конце фразы, он припечатал свой кулачище прямо в бровь Джерри. Незадачливый хиропрактик ударился затылком о стол, и перед глазами его заплясали такие звезды, каких и в кино не увидишь. Но мозг его работал лихорадочно быстро. Выхватив из кармана маленький игрушечный молоточек, Джерри неожиданно сделал стремительный выпад и нанес верные резкие удары по обеим коленям противника. Рефлексы мистера Лоусона действовали отлично: колени его подкосились, он упал ничком и не смог подняться.

Мистер Риверс, услыхав небольшую перепалку, поспешил на место происшествия. Видя пациента в молитвенной позе, он ворчливо заметил своему компаньону:

– Мы ведь условились, что мужчин принимаю я.

Тут он подхватил мистера Лоусона под руки, произнося на ходу привычные слова утешения:

– Слабость в коленках и отнятие ног происходят от позвоночника. Вам следовало прийти раньше. Давным-давно надо было…

Когда через минуту Джерри заглянул в кабинет доктора Риверса, глазам его представилось великолепное зрелище: мистер Лоусон без сознания лежал на полу, раздетый по пояс, а доктор Риверс восседал на нем верхом, разминая и выстукивая позвоночник молодого супруга своими крепкими пальцами.

Джерри тихонько приоткрыл дверь и пошел в ванную делать примочки к распухшей брови. Он свято поклялся, что никогда больше не станет вмешиваться в супружеские отношения.

Как бы там ни было, но он был доволен тем, что недолго длившаяся эротическая трагикомедия принесла ему сто долларов чистоганом, – эту прибыль он не собирался включать в свои расчеты с мистером Риверсом.

Женщина знает смысл любви, а мужчина – ее цену.

5. ДЖЕРРИ ФИНН СТАНОВИТСЯ АГЕНТОМ ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНОГО

ДОКТОРА АЛЬБЕРТА ХИНСЕЯ И ВСТУПАЕТ НА ПУТЬ ИСКУШЕНИЙ

Дня через два в самой распространенной бульварной газете Нью-Йорка появилось сообщение о том, что миссис Чарльз Лоусон возбудила дело о разводе со своим пятым мужем. «Колоссально богатая нефтяная королева, – писала газета, – пробыла замужем на этот раз всего лишь сто четырнадцать дней. Миссис Лоусон обвиняет своего мужа в душевной грубости и в неисполнении супружеских обязанностей. Мистер Чарльз Лоусон ранее привлекался к суду и отбывал наказание за неоднократный шантаж и изнасилования. Следует отметить, что знаменитой нефтяной королеве исполнилось 82 года, а ее нынешнему супругу – 26 лет».

В качестве концовки было напечатано жирным шрифтом следующее изречение: «Антикварная вещь такова, что цена ее возрастает по мере того, как потребительная стоимость падает».

Джерри прочел заметку вслух, но мистер Риверс не нашел в ней ничего увлекательного. Он только усмехнулся:

– Я всегда говорил, что лучшее средство сократить число разводов – не жениться.

– Ты, вероятно, помнишь мистера Лоусона? – спросил Джерри.

– Нет.

– Это тот хулиган, который украсил меня синяком.

– Тот самый мерзавец, который ушел тогда, не заплатив ни цента? А я еще потратил добрых десять минут на борьбу с ним, пока сумел уложить его на живот.

Доктор Риверс взял из рук Джерри газету, прочел заметку сам и закончил высказыванием следующего собственного афоризма:

– Супружество – это игра двоих, в которой оба проигрывают.

Рабочий день снова закончился более чем двумястами долларов чистой прибыли. Прошло уже около получаса после того, как ушел последний пациент, и хиропрактики сидели в кабинете доктора Риверса, приводя в порядок карточки больных. Личность Исаака Риверса оставалась для Джерри такой же загадкой, как и две недели назад, когда наш герой, теперь поднявшийся до профессора, стал помощником хиропрактика. Этот массажист сам домассировался до доктора и теперь всей пятерней греб доллары из человеческих позвонков. Временами Риверс производил впечатление вечно юного, забывшего свой возраст американского финна-полубродяги, который научился читать и писать, переезжая с места на место; а порой он казался замкнутым отшельником, скрывающим все, что могло бы его выдать. Он никогда не был склонен рассказывать о своей жизни и о родственниках. В этом отношении он был похож на мула, который не видит оснований гордиться своими родителями.

Бывали минуты, когда Джерри восхищался безграничной энергией, трудоспособностью своего шефа и его оптимистической душой, в которой отовсюду сияло солнце. Но бывало и так, что Джерри раздражала умственная ограниченность коллеги. Порой к Исааку Риверсу так и просилась одна чисто американская пословица: чем глупее фермер, тем крупнее картофель. Он был из числа тех людей, которые проходят счастливыми по узенькой дорожке между простотой и посредственностью и всегда с довольным видом глядятся в зеркало.

Мистер Риверс напевал песенку. Он был доволен собой и своими успехами! Пятьсот девяносто новых больных за одну неделю! Он уже мог тягаться с модными врачами Нью-Йорка, которые ставят диагноз, судя не столько по состоянию больного, сколько по его состоятельности.

Звонок в передней прервал работу компаньонов. Мистер Риверс поглядел на часы.

– Без четверти девять. Кто это стремится на прием так поздно?

– Открыть? – спросил Джерри.

– Пойди посмотри.

Джерри чуть приоткрыл дверь, но посетитель распахнул ее и быстро шагнул в переднюю.

– Вы доктор Риверс? – спросил вошедший – коротенький человек с быстрыми красноватыми глазками.

– Нет, мое имя Финн.

– Отлично. Я доктор Попкин, сотрудник всемирно известного доктора Хинсея. Наверно, вы меня знаете?

– Я помню ваше имя, – ответил Джерри, хотя слышал его впервые.

Доктор Риверс выглянул из кабинета и, видя под мышкой вошедшего кожаный портфель, казалось, догадался о цели этого визита.

– Я не нуждаюсь в страхова…

– Страхование? – переспросил вошедший.

– Да, именно. Я уже застраховал свою жизнь, автомобиль, здоровье, сбережения и даже все мои будущие путешествия.

– Это просто великолепно! – воскликнул посетитель восхищенно и обнажил свой голый череп. – И мне следовало бы поступить так же. Мое имя – доктор Роберт Попкин. Разумеется, вы знаете меня?

– Нет, не знаю, – ответил мистер Риверс, отрицательно качнув головой. – Я Исаак Риверс.

Доктор Попкин протянул свою маленькую мягкую руку, и его тонкие пальцы врача-гинеколога хрустнули в огромной, сильной лапе массажиста.

Они прошли в комнату, и доктор Попкин привычным взглядом пробежал по развешанным на стенах таблицам, показывающим различные положения и формы позвоночников. Доктор Попкин обладал благословенным даром речи и не давал словам заржаветь.

– Я пришел к вам с очень интересным предложением, – начал он без запинки, в то же время ловко поглаживая свою голову, на которой прическа делается с помощью бритвы.

– С чрезвычайно интересным предложением, уважаемые господа! Среди ваших пациентов имеется громадное количество женщин, не правда ли? У вас бывают женщины всех возрастов.

Мистер Риверс, бросив строгий взгляд на Джерри, подумал: «Если ты, голубчик, явился, чтобы сцапать меня и Джерри за знахарство, так ты ошибаешься: у меня есть законное разрешение заниматься хиропрактикой и держать учеников».

Гость ожидал ответа.

– Я не хочу касаться ваших профессиональных тайн, господа, – поспешил он рассеять возможные опасения, – но, видите ли, коллеги, дело в следующем: я сотрудник доктора Альберта Хинсея, и…

– А кто он такой? – перебил мистер Риверс.

– Как, неужели вы не знаете доктора Хинсея? Я назову имя по буквам: Ха

– хилый, и – икота, эн – невинность, эс – свинья, е – езда, «и» краткое – Хинсей, Альберт Хинсей. Он является автором лучшего бестселлера прошлого года «Женщина хочет мужа», а теперь…

– Я не покупаю книг! – воскликнул мистер Риверс решительно.

– Конечно, вы не покупаете, дорогой доктор. Но сейчас речь идет не о покупке книг, а о сотрудничестве.

– Я не вступаю ни в какое сотрудничество, – парировал мистер Риверс еще решительнее.

Но доктор Попкин нисколько не смутился и продолжал свое:

– Позвольте мне объяснить, господа, о чем идет речь. Мой друг Альберт Хинсей теперь готовит новый бестселлер, предварительная реклама которого начинается с завтрашнего дня. Книга будет называться «Институт любви, или Половое поведение современной женщины дома и вне дома, в свете новейших исследований методом научного анкетирования».

Мистер Риверс перекрестился, но Джерри Финн почувствовал интерес к предмету и заметил:

– Тема книги вызывает любопытство.

– Нет, дорогой мой, гораздо больше: она вызовет революцию, – ответил доктор Попкин. – Широкую публику интересуют три вещи: деньги, любовь и преступление. Те, кто не способен научно рассматривать любовь, пишут о деньгах и преступлениях. Специальной областью доктора Хинсея является любовь в широком смысле слова. Один голландский врач попытался было тоже взяться за этот вопрос, но описанный им идеальный брак не соответствует нашему жизненному ритму, основанному на сенсациях. У доктора Хинсея гениальный метод: он создает свой новый бестселлер на основе научно составленных анкет. Предстоит опросить по крайней мере десяток тысяч женщин и узнать их мнение о половой жизни. Агенты, проводящие опрос, должны рассеяться по всем тем местам, куда сходятся женщины. Доктор Хинсей может научно подтвердить, что женщина охотнее всего поверяет свои деликатные дела попу, врачу и любовнику. Из представителей этих категорий в настоящее время уже отобрано более четырехсот агентов для проведения анкетирования, но теперь, для полноты картины, нам нужен еще хиропрактик.

Доктор Попкин поглядел вопрошающе на спинохребетных докторов и сказал:

– Желаете ли вы оказать услугу медицинской науке?

– Вы имеете в виду – услугу доктору Хинсею? – заметил мистер Риверс.

– Совершенно верно. Это по существу одно и то же. Я знаю, что у вас обширная практика среди женщин и вы легко могли бы задать своим пациенткам несколько деликатных вопросов.

– Например? – поинтересовался Джерри.

Доктор Попкин раскрыл портфель и достал оттуда пачку анкетных бланков.

– Вот они, вы легко разберетесь во всем. Если, например, больная не желает отвечать на какой-либо вопрос, вы делаете пометку в графе «Не сумела ответить» или «Не знает». Имена больных записывать не нужно, достаточно лишь указать их возраст и семейное положение. За каждую анкету вам будет уплачено по три доллара – после того, как труд будет опубликован и распродан в «количестве полумиллиона экземпляров. Доктор Хинсей полагает, что католическая церковь запретит всем католикам читать и покупать эту книгу, благодаря чему тираж может увеличиться в течение двух недель по крайней мере до миллиона экземпляров. Но вот, господа, теперь я хотел бы услышать ваше мнение.

Мистер Риверс пожал плечами.

– У меня нет никакого мнения, поскольку в настоящее время я принимаю исключительно мужчин. Женщинами занимается мистер Финн.

Доктор Попкин обратился к Джерри:

– В самом деле! Ведь вы же тот, кто так блестяще выступал в Хагар-сквере. Я лично не слыхал, но моя давнишняя постоянная пациентка миссис Лоусон рассказывала мне о вас. Вы недавно прибыли из Европы?

– Да.

– Вы имели там хорошую практику?

Джерри вспомнил свои неудачи на газетном поприще и ответил уклончиво:

– Так себе.

– Да, конечно. Ведь ничего хорошего в Европе и не может быть, поскольку там нет свободы. В каждой стране государство устанавливает, что должен делать врач. Здесь иное: здесь врачи устанавливают, что должно делать государство. Но вернемся к делу. Итак, вы согласны быть агентом по анкетированию? Имейте в виду: задача эта необычайно далекого прицела, ибо подобное исследование содействует социальному прогрессу во всем мире.

Джерри взглянул было на мистера Риверса в надежде получить совет, но старый хиропрактик только буркнул:

– Решай сам, дело твое.

Подумав немного, Джерри Финн решил оказать услугу науке и социальному прогрессу во всем мире.

В восемь часов следующего утра на прием явилась дама неопределенных лет, с прострелом, мучившим ее уже две недели. Дама начала освобождать себя от одежды, а Джерри сел к столу и, достав анкетный бланк, приступил к опросу.

– На этот вопрос я не отвечаю, – резко заявила дама.

– Ну… хоть примерно?

– Меньше сорока.

– Давно ли вы замужем?

– Немного более месяца.

– Это ваш первый брак?

– Нет, уже пятый.

– В каком возрасте вы впервые вышли замуж?

– Кажется, мне было лет шестнадцать.

– Вы были тогда еще невинной девушкой?

Женщина перестала раздеваться.

– На этот вопрос я не отвечаю.

Джерри сделал пометку в графе «Не знает» и продолжал допрос:

– Каким образом вы впервые отдались мужчине: а) в порыве страсти; б) из чувства жалости к партнеру или в) с намерением иметь ребенка?

Дама ничего не ответила и начала поспешно одеваться. Джерри сделал пометку в графе «Не сумела ответить» и продолжал:

– Были ли вы неверны в браке: а) однажды, б) изредка, в) постоянно?

Ответа не последовало. Джерри оторвал глаза от анкеты и невольно отшатнулся: больная, подойдя на вытянутую руку к честному служителю социологической науки, воскликнула:

– Мерзавец! Вот каких типов привозят из Европы! Из этой несчастной, растленной Европы!

Возражать было бесполезно, потому что женщина, выплюнув эту гневную тираду, повернулась и ушла вместе со своим прострелом.

Путь искусства тернист, но путь науки оказался еще хуже: к половине дня Джерри удалось заполнить только три анкеты, да и то с пробелами. Зато одиннадцать больных он потерял навсегда. Женщины Бруклина как-то странно отнеслись к научному исследованию ради социального прогресса: некоторые, по-видимому, были настолько нравственными, что хотели бы надеть брюки даже на лошадей, другие же просто считали доктора Хинсея дурачком, который хотел найти еще больших дураков, чтобы полюбоваться на них.

Психологическая смекалка и умение разбираться в людях были у Джерри Финна всегда не выше, чем на тройку. Он не понимал, что заполнение анкет Хинсея требовало особой ловкости и деликатного нахальства и что при таком опросе женщина с чистой душой может показаться испорченной, и наоборот. Неуспех Джерри явился неизбежным следствием его искренности и любви к правде. Он забыл, что женщина подобна оружию: с нею нельзя играть.

Мистер Риверс был не на шутку обеспокоен. Некоторые из его постоянных пациенток стали жаловаться ему на «европейского профессора» за неслыханное оскорбление их достоинства и за то, что чистую женскую честь он пытается втянуть в болото социальных исследований. Когда в довершение всего ему пришлось вынести несколько анонимных телефонных разговоров, причем его почтенная практика поносилась самыми ужасными словами американского языка, мистер Риверс решил поговорить со своим компаньоном серьезно.

– Ты должен немедленно прекратить оскорбление больных, – строго сказал он Джерри.

– Я никого не оскорблял. Я только задавал некоторые вопросы, – ответил Джерри с наивностью бравого солдата Швейка.

– Но с этого дня я запрещаю тебе задавать им пустые вопросы, не относящиеся к лечению. Доктор Хинсей лишит нас практики, ты понимаешь? От нас уйдут все женщины. И это теперь, когда я истратил восемьсот долларов на рекламу! Объяви доктору Попкину, что ты прекращаешь анкетирование.

Джерри промолчал. Он теперь и сам убедился, что деликатных вопросов лучше не касаться. Он признал свою ошибку:

– Женщины – непонятный народ… Я это знаю по своему опыту…

– Опыт – хороший учитель. Потому-то он так плохо оплачивается, – сказал мистер Риверс. – С женщинами надо обращаться осторожно. Каждая из них желает знать, как живут другие женщины, но при этом ни одна не хочет обнажать себя, то есть я имею в виду – раскрывать свои секреты.

Мистер Риверс продолжал бы говорить еще и еще, но он не мог заставлять больных ждать приема.

– Итак, я полагаю, вопрос ясен? – сказал он и поспешил в свой кабинет, где три голые спины ждали его помощи.

Джерри остался в обществе своего собственного «я». Скоро ему наскучил беззвучный монолог, и он начал просматривать пособие по хиропрактике, совершенно забыв об американском авторе бестселлеров Альберте Хинсее, которого в утренней рекламной радиопередаче назвали Сократом современной половой жизни.

Вторая половина дня выдалась тихая: между часом и шестью побывало лишь девятнадцать больных, в том числе две первичные. Случаи были легкие: все больные ходили без посторонней помощи и платили по счету сразу. Профессор Финн использовал теперь новую тактику: он говорил мало, но хорошо. Иными словами, он повторял больным наставления, только что вычитанные из учебника.

«…Худшие хрящевые узлы появляются обычно в области крестца. В обыденной жизни хребет человека слишком легко склоняется вперед. Его надо отклонить назад, вернуть в прежнее нормальное положение. В тяжелых случаях полезно деформированный участок облучать током ультравысокой частоты».

За время своей короткой врачебной деятельности профессор Финн заметил, что самое больное место у женщин находится в нижней части спины, у поясницы – там, где миловидные мышцы образуют пару приятно улыбающихся ямочек. Боли в спине появляются вследствие ношения слишком больших тяжестей. Зная, каким тяжелым бременем для миллионов женщин является муж, не приходится удивляться тому, что у женщин часто болит поясница.

Хиропрактика раскрыла Джерри Финну совершенно новые горизонты: сотни различных спинных хребтов. Хотя в Америке, согласно какой-то ученой статистике, имелось миллион девятьсот тысяч женщин типа Мэрилин Монро, на столе хиропрактика это все были совершенно различные случаи. Спина каждой имела свои собственные, индивидуальные черты, подобно отпечаткам пальцев, которые снимает уголовная полиция.

Окончив прием, профессор Финн уже расстегнул было свой докторский халат, как вдруг в комнату вошла молодая женщина. По осторожной оценке ей было что-нибудь между двадцатью двумя и сорока годами.

Темная шатенка с зелеными глазами, ростом в 5 футов 8 дюймов, она была хорошо одета и особенно искусно накрашена.

– Я, кажется, немного опоздала. Доктор еще принимает? – спросил она, улыбаясь и стряхивая пепел папироски на абажур торшера.

– Да, конечно, опоздали, – ответил профессор Финн, однако сел к столу и открыл карточку. – Имя?

– Джоан Лоуфорд…

Джерри записал имя и снова взглянул на посетительницу.

– Вы, безусловно, замечаете во мне что-то знакомое, не правда ли, доктор?

– Пожалуй… Может быть.

– Это оттого, что я удивительно похожа на Джоан Кроуфорд. Я и сама это знаю. Только мисс Кроуфорд намного старше меня. Она родилась в Сан-Антонио, в Техасе, в тысяча девятьсот восьмом году. Я тоже родом из Техаса, и Джоан Кроуфорд даже родня мне, только очень дальняя. Поэтому в нас так много общего с виду. Правда, у мисс Кроуфорд рот несколько крупнее и ноги гораздо больше моих…

Профессор Финн покашлял и, нахмурясь, уставился в историю болезни.

– Могу ли я узнать, сколько вам лет, миссис Лоуфорд?

– Разумеется. Мне еще нет тридцати.

– Вы замужем?

– В настоящий момент – нет. Мой второй муж умер полгода назад. О-ох, это было ужасное время! Но, к счастью, его жизнь была очень прилично застрахована.

– Что беспокоит вас?

– Меня? Ничего. Ах да, конечно… У меня часто бывают сильные головные боли. В последнее время я совсем не могу не спать. Нынче ночью немного не поспала – и вот целый день глотала аспирин. Мой брат говорит, что я слишком много курю, но ведь это, кажется, не должно действовать на голову. Я курю, даже не затягиваясь, и вот…

– А боли в пояснице у вас бывают? – перебил Джерри.

– Иногда.

Джерри встал.

– Будьте добры, обнажите вашу спину и ложитесь сюда на стол, лицом вниз.

Миссис Лоуфорд была поражена.

– Что? Я должна раздеться?

– Откройте только спину, чтобы я мог осмотреть ее.

– Но, доктор… Я не могу… На мне нет… То есть… на мне лишь это облегающее платье да пояс с чулками…

Лицо профессора Финна покрылось жарким румянцем. Впервые за время своей короткой практики Джерри увидел в своей пациентке не просто больную, а молодую женщину, у которой красивое лицо отлично заменяет мозги. Правда, ее подбородок был очень мал, свидетельствуя о недостатке воли, но в целом лицо безошибочно напоминало лицо Джоан Кроуфорд. Джерри на мгновение забыл о хиропрактике и подумал, что вполне способен понять тех мужчин, которые целуют красавиц в шею, восхищаясь их стройными ножками.

– Миссис Лоуфорд, – проговорил он, чуть-чуть заикаясь, – угодно ли вам будет лечь на стол, чтобы я смог поставить диагноз?

– Диагноз? А что это такое? – спросила женщина с любопытством.

– Определение болезни.

– У меня нет никакой болезни. Я всегда жила скромно и прилично…

– О конечно, миссис Лоуфорд! Но в вашем позвоночнике, вероятно, имеются какие-нибудь повреждения, которые и вызывают головную боль.

Миссис Лоуфорд устремила на профессора Финна взгляд, заученный по кинофильмам, и спросила:

– Доктор, что вы хотите со мною делать?

– Осмотрю вашу спину.

– А вы дадите честное слово, что не коснетесь меня?

Джерри Финн лишился дара речи. Он был по натуре несколько застенчив, еще с детства привыкнув сидеть у дверей. Теперь он в душе поблагодарил судьбу за то, что по крайней мере не стал помощником врача по женским болезням. Но постепенно сила воли вернулась к нему, и он сказал почти деревянным голосом:

– Миссис Лоуфорд, вы ведь знаете, что хиропрактика сосредоточивает внимание на изучении позвоночника человека. Стало быть, если вы ожидаете помощи от хиропрактики, вы должны подчиниться осмотру. Извольте лечь на стол.

– Я все время думала, что хиропрактика – это что-то другое, – ответила миссис Лоуфорд. – Я, конечно, не имею ничего против осмотра спины, но… Я просто ужасно боюсь щекотки…

Руки профессора Финна сами сжались в кулаки, и он не удержался от восклицания:

– Миссис Лоуфорд! Вы хотите превратить меня в шута?!

Затем он сел к столу, закурил и добавил сухо:

– Прием окончен.

Миссис Лоуфорд вынула из сумочки сигарету и спокойно подошла к Джерри:

– Разрешите прикурить, доктор? Спасибо.

Она положила руку на плечо хиропрактика и произнесла извиняющим тоном:

– Вы меня неверно поняли. Я вовсе не лгу: в самом деле, я ужасно боюсь щекотки. И, кроме того, я немного стыдлива. Даже чересчур стыдлива. Сколько раз мне приходилось из-за этого страдать…

В душе у профессора Финна был какой-то хаос. Он снял руку женщины со своего плеча и произнес бесцветным голосом:

– Миссис Лоуфорд, чего вы ждете?

– Ничего. Ах да, конечно. У меня есть предложение. Не можете ли вы, доктор, прийти ко мне домой? Дома я чувствую себя как-то свободнее. Я живу очень близко: всего два квартала отсюда к северу.

– Нет, – отрезал Джерри. – Мы не ходим к больным на дом.

– Хорошо. Сколько я вам должна?

– Нисколько. Можете идти.

Женщина бросила окурок в пепельницу и, пожав плечами, чуть-чуть насмешливо попрощалась:

– Простите, что побеспокоила европейского доктора.

Джерри молчал. Казалось, женщина не глядя увидела что-то, чего он не видел, хотя смотрел во все глаза. Внезапно в мозгу его блеснула какая-то мысль. Он вскочил и поспешил за посетительницей. Догнав ее на лестнице, он спросил:

– Миссис Лоуфорд, когда можно к вам прийти?

– Завтра. В девять вечера.

Она достала из сумочки визитную карточку.

– Вот мой адрес. Я очень рада, что познакомилась с вами, господин доктор. Надеюсь, вы не обиделись на меня. Видите ли, доктор, мы, люди искусства, несколько необычный народ.

Миссис Лоуфорд ушла, а Джерри, охваченный раздумьем, вернулся в кабинет, где его ждал сияющий мистер Риверс.

– Сегодня тебе не придется готовить ужин, – сказал хозяин добродушно. – Мы идем с тобой в ресторан «Саратога». Я вспомнил, что сегодня день моего рождения: утром мне исполнилось шестьдесят пять.

Джерри поздравил коллегу, в пожилом теле которого превосходно жилось душе младенца.

Выйдя через несколько минут из дому, они залюбовались полной луной, взлетевшей над небоскребами Манхэттена.

– Что за чудо! Вроде бы не время полнолунию, – заметил мистер Риверс.

– В этой стране все возможно, – сказал профессор Финн с легкой иронией, так как последняя сегодняшняя пациентка нарушила покой его души.

Едва оба доктора сели в машину, как вдруг полнолуние Манхэттена взорвалось и рассыпалось по небу светящимися буквами: «Употребляйте зубную пасту Коло-Нол…»

– Вечно эта реклама, – утомленно вздохнул Джерри.

– Что же тут плохого? – спросил мистер Риверс, включая передачу. – Без рекламы ты не сделал бы в эту неделю трехсот долларов чистыми.

Джерри не стал спорить. Он лишь подумал про себя об одной мелочи: для чего вырабатывают и рекламируют зубную пасту, когда почти у каждого взрослого – вставные зубы, которые ночью покоятся в стакане с водой?

Несколько минут назад, наблюдая красиво накрашенный ротик миссис Лоуфорд, он неожиданно узнал ее прелестные, сверкающие зубы: такие зубы в серийном производстве выпускает знаменитейшая фирма пластмасс – «Арнольд Д.Эттвуд и Ко».

Мистер Риверс остановил машину у ресторана «Саратога» и сказал с пафосом:

– Сегодня плачу я.

6. ДЖЕРРИ ФИНН ВТОРИЧНО ПУСКАЕТ В ХОД СВОЙ МОЛОТОК,

НО ТЕМ НЕ МЕНЕЕ ТЕРЯЕТ СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ

– Сегодня вечером в Хагар-сквере большой митинг, – сказал мистер Риверс своему ассистенту, когда они на другой день, поужинав, курили. – Ты не хочешь туда съездить?

Джерри ответил с усталым видом:

– Не могу… мне нужно пойти в другое место.

– Тебе нужно в другое место?

– Да, я получил приглашение. Нужно повидать одного знакомого.

Мистер Риверс изумился:

– Но у тебя здесь нет никаких знакомых!

Не рискуя лишиться доверия своего шефа, Джерри не мог сказать, что занимается практикой в неурочное время. Поэтому он ухватился за первую попавшуюся мысль и соврал так, что даже не успел покраснеть.

– Один мой родственник прибыл в Америку туристом, и я должен повидать его.

– Так, может быть, и мне пойти с тобой? – спросил доктор Риверс трогательно наивно.

– Не стоит… Во всяком случае, не в этот раз.

Джерри попытался отвлечь внимание мистера Риверса.

– А кто выступает сегодня в Хагар-сквере?

Мистер Риверс раскрыл вечернюю газету и стал просматривать страницы объявлений.

– Основным оратором на митинге будет миссис Роберт Попкин.

– Роберт Попкин, – повторил Джерри, вспомнив вкрадчивого сотрудника доктора Хинсея, который вербовал агентов по анкетированию полового поведения женщин дома и вне дома. – Роберт Попкин. Не тот ли самый, что вовлек меня в дело доктора Хинсея?

– Нет, – ответил мистер Риверс. – Это его жена.

Джерри подошел и стал через плечо мистера Риверса читать объявление о митинге. Объявление, стоившее по меньшей мере долларов пятьсот, содержало следующую радостную весть:

«Женщины Америки! Вам грозит великий позор. Писатель Альберт Хинсей, который в прошлом году опубликовал свое безнравственное сочинение „Женщина хочет мужа“, готовит к изданию новую позорную книгу – „Институт любви“, которая уже рекламируется. Что же останется от женской чести, если ее обнажить на глазах у всего народа? В Америке имеется 14 тысяч женских обществ, которые насчитывают свыше 15 миллионов членов. Все они должны сейчас развернуть энергичную деятельность ради того, чтобы новый труд доктора Хинсея не попал в руки ни в чем не повинных читателей. Бруклинское отделение Союза спасения женщин от мужского гнета (ССЖМГ) организует сегодня в 8 часов вечера митинг протеста в Хагар-сквере. На митинге выступит миссис Роберт Попкин, председательница ССЖМГ и член сорока восьми различных женских объединений, королева красоты 1928 года и четырехкратная мисс Бруклин.

Присутствие всех женщин обязательно. Митинг будет транслироваться по радио.

Бруклинское местное отделение ССЖМГ.

Лючия Чэдвик – почетный председатель.

Лола Макдауэлл – секретарь и казначей.»

– Миром правят женщины, – сказал мистер Риверс, швырнув газету в сторону. – Слава богу, что ты вовремя бросил эти анкеты. В противном случае мы потеряли бы сначала всех женщин, а потом и мужчин.

– А ты не мог бы слушать этот митинг по радио? – заметил профессор Финн.

– Вот это верно, – вдохновился мистер Риверс. – В самом деле, присутствовать на сборище, где так накалены страсти, небезопасно.

Через шестнадцать минут мистер Риверс включил радио, отыскал нужную станцию и уселся на тахте. Возмущенная мораль заставила трепетать эфир:

«…Передача ведется через студии Бруклин, Манхэттен и Бронкс. Наши микрофоны установлены в центре Хагар-сквера, куда собрались на митинг около ста тысяч женщин и несколько десятков мужчин, а также стянуты значительные силы полиции.

От имени Бруклинского отделения ССЖМГ митинг откроет миссис Элен Батлер. Пожалуйста, миссис Батлер.

– Благодарю вас, мистер Кэйн. Уважаемые слушатели! Чем была бы Америка без женщин? Это мы создали Америку. А теперь нас толкают в грязь наиомерзительнейшей аморальности. Доктор Альберт Хинсей своею книжонкой «Женщина хочет мужа» нанес женскому полу тягчайшее в нашем столетии оскорбление. И вот теперь доктор Хинсей подготовил издание нового труда, еще более безнравственного. Доктор Роберт Попкин предоставил мне возможность ознакомиться с несколькими анкетами, и я просто в ужас пришла. Доктор Хинсей говорит, что своим ученым исследованием он содействует развитию науки и социальному прогрессу, но в то же время он оскорбляет матерей, жен, сестер и дочерей во всем мире. Нет, он нисколько не содействует науке, а только разоблачает перед всем светом нашу безнравственность и показывает наши грехи до и после вступления в брак. ССЖМГ требует, чтобы этим делом занялся Конгресс, в котором у нас в настоящее время заседают лучшие люди, каких только можно купить за деньги. Разрешите мне на этом открыть настоящий митинг, покровительницей которого любезно пожелала быть председательница Центрального комитета Национального объединения женщин миссис Алва Риттер. Спасибо вам, женщины!

– Спасибо, миссис Бетлер.

Дорогие слушательницы и слушатели! Вы пробовали «Блитц»? Известно ли вам, что «Блитц» приготовляется из лучшего в мире солода? «Блитц» – это лучшее в мире пиво. Оно утоляет жажду, и от него не полнеют. Так не тратьте же ни одной драгоценной минуты без «Блитца»!

Продолжаем нашу передачу из Хагар-сквера. Сейчас в воздухе необычайное безветрие, термометр показывает 80 градусов по Фаренгейту в тени.

Эй! Эгей! Эге-ге-гей!! Кури сигареты «Филипп Моррис» – самый ходкий сорт сигарет в мире. Все врачи рекомендуют сигареты «Филипп Моррис». Эти сигареты не раздражают горло, и от них не возникает рак легких. «Филипп Моррис»! «Филипп Моррис»! «Филипп Моррис»! Эй? Эгей! Эге-ге-ге-гей…

Уважаемые слушатели! Говорит УДФС по станциям Бруклин, Манхэттен и Бронкс. Выступает миссис Роберт Попкин.

– Дорогие слушатели! Дорогие женщины! Мы понимаем шутки, но мы не терпим порнографии. Каждый взрослый мужчина знает о женщинах не меньше доктора Хинсея, но знает про себя и помалкивает и не тратит на печатание подобных книг тысячи тонн бумаги, которые можно было бы продать за границу. Я сама могла бы рассказать миру о половом поведении женщин гораздо более захватывающие истории, чем сотни агентов доктора Хинсея, но я не сделаю этого по моральным соображениям. Я не желаю привлекать всеобщее внимание, крича во все горло: «Смотрите, вот я какая – с ног до головы и с головы до пят!» Если новая книга доктора Хинсея увидит свет и почта начнет рассылать ее, тогда мы, женщины, должны объявить бойкот этой книге. Мы не купим ни одного экземпляра – и даже у друзей и знакомых не станем брать ее, чтобы прочесть. Литературное творчество доктора Хинсея таит в себе огромную опасность для всей нации. Оно может привести к возникновению жарких столкновений между обоими полами. Тогда Союз спасения женщин от мужского гнета покажет свою силу. Теперь, после моей речи, будет проведен сбор пожертвований в пользу нашего Союза. Сборщицами будут кандидатки на предстоящий в октябре Всеамериканский конкурс красоты. Вы легко узнаете их по узеньким набедренным повязкам и лифчикам из настоящей леопардовой шкуры…

– Дорогие слушатели! Вы чувствуете усталость? Стакан пива «Буггенхейм» поможет вам. Оно прекрасно освежает, придает силы, и от него не полнеют!

Большая распродажа готового платья по сниженным ценам. «Диггельс и братья» распродают остатки своих запасов. Цены безжалостно урезаны. Нам даже самим совестно продавать так дешево, но мы не можем поступить иначе, так как мы ненавидим большие запасы. Запомните: «Диггельс и братья»…

– …Когда эти девушки-сборщицы подойдут к вам, вы уж не скупитесь, а жертвуйте, во всяком случае, не меньше одного доллара. В будущем нам потребуется все больше средств, ибо впереди тот час, когда мы, женщины, возьмем наконец в свои руки всю полноту власти. Медицина уже теперь зашла так далеко, что мужчины постепенно становятся ненужными, а вскоре потребность в них совсем отпадет. Я испытываю чувство глубокой жалости к тем девочкам-школьницам, которые, бросив своих кукол и книжки, начинают думать о мужчинах. Хотя они видят, как их старшие подруги, выйдя замуж, становятся бледными, худыми, вялыми, лохматыми женщинами, у которых искусственные зубы лежат в стакане с водой чуть ли не до полудня, они все-таки мечтают о замужестве. Мне жаль тех молодых женщин, которые боятся дотронуться пальчиком до маленькой рыбешки или рака, но у которых хватает смелости, броситься на шею какому-нибудь старому кутиле, едва лишь он их поманит. Мне жалки те женщины, которые тратят по два дня на покупки подходящего лифчика, но на выбор мужа не хотят потратить и минуты. Правда, выбор мужей в нынешнее, послевоенное время гораздо более ограничен, чем выбор лифчиков, но зато и возвышающее влияние их тоже относительно гораздо меньше.

Я сожалею о тех женщинах, которые, покупая платья, желают получить точные сведения о качестве и прочности материи, но при выборе мужа не спросят совета даже у своей матери. И все-таки мы знаем, что мужчина – это характер только в темноте. В мире есть миллионы мужчин, ставших мужьями лишь оттого, что существуют женщины, ненавидящие одиночество. Четырнадцать тысяч наших женских объединений упорно трудятся ради устранения этой нелепости. Когда женщины вовлечены в общественную деятельность, они забывают об одиночестве, и тогда их не заманить замуж никаким ухаживанием.

Противоречия между полами за последние годы обострились, и они станут еще острее, если люди, подобные доктору Хинсею, смогут нас безнаказанно позорить. Правда, что проститутки – женщины, но правда также и то, что не все женщины – проститутки, не все, даже в Париже.

Становясь невестой, женщина получает большие привилегии, но в браке она их фактически теряет, потому что муж – точно автомобиль: если его не беречь постоянно как зеницу ока, его приходится заменять. Если бы все женщины были достаточно умны, они бы только обручались и становились невестами, но решительно отвергали бы затем все предложения о браке.

Есть миллионы примеров того, как женщина превращает своего мужа в идола, которому она поклоняется и служит; но имеются также миллионы случаев, когда женщина воспитывает из своего мужа неразумного отпоенного теленка, которому не годится уже ни молоко, ни фруктовый сок…

– Дорогие слушатели! Красота еще недавно была природным даром, который доставался на долю немногим. Теперь каждая женщина может стать очаровательно красивой, употребляя «Диамант» – мыло красоты. «Диамант» – секрет нетленной красоты прекраснейших женщин. Запомните: лучшее в мире мыло красоты – это «Диамант». «Диамант»!

– …Уважаемые женщины! Современная психология различает множество женских типов. Бывают женщины атлетические, лептосомные, пикнические и косметические; есть женщины добродетельные и злобные, горячие и холодные, болтливые и молчаливые, вспыльчивые, умные, подвижные. Но в одном они все совершенно одинаковы: они требуют уважения, больше уважения! Доктор Хинсей хочет отнять честь у всех женщин. Как же мы после этого посмотрим в глаза нашим детям? Сможем ли мы тогда восхищенно взглянуть хотя бы на одного-единственного мужчину? Нет, тысячу раз нет! Мы должны показать мужчинам, что не нуждаемся в них. Счастливы женщины, которые всю жизнь остаются свободными. В тысячу раз счастливее те, которые оставляют мужчин в дураках! Уважаемые женщины! Говорю вам: счастлива та женщина, которая вместо мужа выбирает себе в друзья собаку. Хотя бы спаниеля. Черного или рыжего.

Если женщина изберет себе собаку, то это может стать ее первой любовью. А если она будет хорошо ухаживать за животным, платить собачий налог, возить своего четвероногого друга на выставки и, наконец, опубликует его портрет в журнале «Лайф», это может остаться и последней ее любовью. Никогда нельзя быть настолько же уверенной в мужчине, у которого непременно наступает пора бегов. Мужья увиваются вокруг чужих женщин и лают на своих жен, а хорошо воспитанная собака поступает как раз наоборот. Маленький спаниель всегда ходит на четырех лапах, а супруг – только когда возвращается усталый с собрания. Но и при этом он ведет себя не так, как настоящая собака, которая тихо ползет себе под стол, – нет, он переворачивает стол, утверждая, что пол покат, а жену называет собакой. Когда настоящая собака получает кость, она спокойно отправляется в свой угол; но когда мужу подают обед – он капризничает, как ребенок! Старая собака не может больше грызть кости, но чем муж становится старше, тем злее грызет он свою жену. Когда собака умирает, ее хозяйка легко находит себе новую, которая будет лизать руку старухи с той же нежностью, что и руку молодой девушки. Другое дело, если женщина в конце концов освободиться от мужа: к тому времени обычно он уже замучает свою жену настолько, что бедняжка не сможет раздобыть себе нового мужа никакими силами. И все сбережения, сколоченные совместно, уходят на похороны и на могильный камень, который непременно должен быть тяжелым, как характер усопшего…

Уважаемые слушатели, дорогие женщины! Мы с вами прослушали первую часть выступления миссис Роберт Попкин. Публика – в восторге. Вы слышите возгласы одобрения и аплодисменты? Да, дорогие слушатели, митинг проходит с большим успехом. Но никакой успех не может быть полным без виски «Сани Брук». «Сани Брук» освежает и порождает благородные мысли. «Сани Брук» – это наиболее ходовое, наиболее распространенное, наиболее широко продаваемое виски в мире. Это – король виски, которым всегда может по праву гордиться наша страна. Не тратьте времени на выбор сорта виски. «Сани Брук» – это ваше виски, виски специально для вас!..

Итак, дорогие слушатели, мы вновь предоставляем слово миссис Попкин. Пожалуйста, миссис Попк…»

Джерри выключил радио, так как было уже без четверти девять. Мистер Риверс уснул и во сне насмешливо улыбался. Эта натянутая улыбка была вызвана вовсе не высокомерным отношением к сновидению, а всего лишь вставными зубами доктора. Крепости его сна можно было позавидовать.

Надев пиджак, Джерри сунул в нагрудный карман грелку и прибор для электромассажа. Затем он бесшумно вышел из комнаты и крадущимися шагами стал спускаться в полутемный подъезд, где в это время какой-то паренек и девочка-школьница занимались немым объяснением в любви. Воспитанники свободной системы обучения, они нисколько не стеснялись окружающих, давая простор любопытству своей молодой страсти. Джерри деликатно обошел юную пару, долгий поцелуй которой прервать было невозможно; поспешив к выходу, он столкнулся с человеком, вошедшим с улицы. Это был доктор Попкин, со своим неизменным кожаным портфелем.

– Вот удача! – воскликнул коротышка. – Я шел именно к вам.

Джерри хотел было сказать, что у него срочное дело, но талантливый деятель медицины не слушал ничего, кроме собственной быстрой речи.

– Профессор Финн, почему вы перестали работать по анкетированию? Разве вы не знаете, что всякая ценная услуга, которую вы нам окажете, может облегчить ваш прием в американское гражданство?

– Это я прекрасно знаю, но мои больные думают иначе. Ваши анкеты мешают моей практике. Да и вообще настроение женщин сейчас так накалено, что, пожалуй, лучше на дразнить их.

– Накалено? О чем вы говорите?

– Я только что слушал передачу из Хагар-сквера. Там большой митинг протеста, на который собралось сто тысяч женщин и…

– Сто тысяч! – перебил изумленный доктор Попкин. – Это превосходит все наши расчеты! Друг мой, да ведь это великолепно! Какая досада, что я не успел на митинг… Так вы говорите – сто тысяч!..

– Да, и атмосфера чрезвычайно накалена, – повторил Джерри. – И я не могу понять вашей радости, доктор, когда даже ваша… Простите. доктор, но ваша супруга…

– Произнесла речь, – доктор Попкин пришел на помощь нерешительному Джерри. – Досадно, что я не успел послушать. Шерли иногда так робеет перед выступлением. Кстати, как вам понравился ее голос?

– Красивый голос… Но содержание речи было очень резким и осуждающим.

– Не критикуйте речь: она написана мною.

– Вами?..

– Ну да. Я всегда пишу речи для моей жены. Зато и она мне помогает кое в чем.

Джерри затряс головой:

– Я что-то перестаю понимать. Мне казалось, весь митинг был организован против доктора Хинсея и его новой книги.

– Совершенно верно. Между нами, все это было организовано на деньги и по инициативе доктора Хинсея.

– Возможно ли?

Доктор Попкин похлопал Джерри по плечу и сказал:

– Это может показаться для вас неожиданным, поскольку вы только недавно прибыли из нудно традиционной, старомодной Европы. Видите ли, дорогой профессор, у нас нужно все рекламировать. Нельзя пренебрегать никакими средствами. Если о товаре не говорить – его никто не купит. Все равно, что говорить, – лишь бы только не молчать. Молчанием можно погубить и хорошее предприятие. Я искренне рад, что на митинг пришло так много народу. Если по радио назвали сто тысяч, значит, в парке было наверняка тысяч пятьдесят, а это даст по крайней мере двадцать тысяч подписчиков на книгу доктора Хинсея.

Джерри стало грустно. До чего же наивны писатели, которые не умеют сами рекламировать свои произведения! Ибо книги пишет кто угодно, а вот чтобы продать их – для этого требуется деловой гений. Прав был Исаак Риверс, который говорил: «К этому надо привыкать. Здесь тебе не Старый свет».

Джерри заторопился.

– Извините, доктор, но мне надо идти.

Доктор Попкин схватил его за руку:

– Так вы будете продолжать анкетирование? Я так и знал! Если когда-нибудь напишут историю медицины, прокладывающей новые пути, ваше имя попадет в ее анналы, рядом с именем доктора Хинсея!

Джерри вырвался на свободу и зашагал по тротуару, но доктор Попкин нагнал его. Джерри прибавил шагу, а потом пустился бежать. Покосившись опасливо глазом, он увидел коротышку доктора, бежавшего рядом с ним, – тот не отставал.

– Так, значит, вы будете продолжать анкетирование, – пыхтя, прокричал энтузиаст науки о половом поведении. – Я вас очень высоко ценю, мистер Финн. Вы – незаменимая индивидуальность.

Джерри прибавил скорость, боднул с разбегу в бок нескольких встречных и, внезапно свернув в черный двор какого-то большого дома, закружил там своего преследователя между мусорными ящиками и автомобильным хламом. Затем он выскочил на улицу и, взглянув на карточку с адресом, быстро сориентировался и с разбегу влетел в парадный подъезд. На втором этаже он отыскал дверь с маленькой дощечкой: «Джоан Лоуфорд».

Сердце Джерри усиленно билось, в ногах он ощущал удивительную усталость. Он опоздал на пять минут, хотя несся всю дорогу галопом. Прежде чем позвонить, он поправил галстук, проверил нагрудный карман, где покоились грелка и электромассажер, и удостоверился, что молоточек был на месте – в заднем кармане брюк. Впрочем, все это были движения, невольно выдававшие его нервное состояние.

Однако для этого, по-видимому, не имелось никаких оснований. Джоан Лоуфорд вышла к нему в новейшем купальном костюме, сияюще прекрасная.

– Я заранее оделась и приготовилась, чтобы вам, доктор, не ждать меня,

– сказала миссис Лоуфорд сердечно.

Джерри сказал бы, что больная скорее разделась, но, памятуя о серьезности своей задачи, хиропрактик смотрел хладнокровно на второстепенные обстоятельства. Он достал свою аппаратуру – электромассажер и грелку, спросил хозяйку дома о местонахождении штепселя и о подходящей кушетке, снял пиджак и стал засучивать рукава сорочки.

– Можем начинать, – сказал он официальным тоном.

– Не хотите ли, доктор, сначала рюмочку вина? – спросила вежливо миссис Лоуфорд.

– Спасибо, вы очень любезны.

После четвертого бокала миссис Лоуфорд предложила:

– Не подать ли теперь виски, для перемены?

Джерри сделал отрицательный жест и поглядел на часы. Было без четверти десять. Время – деньги, и похоже, что на сей раз единственной платой для него будет проведенное время. Смакуя вино, Джерри делал беглые наблюдения. Квартира миссис Лоуфорд была обставлена очень мило.

– Сколько у вас комнат?

– Пять.

– И вы живете одна?

– Да. В настоящее время. Иногда у меня гостит мой брат. Так налить вам немного виски?

– Нет, спасибо.

Джерри смутно соображал, что ему надо было делать, а от чего воздержаться. Наконец он сказал сдержанно-дружелюбно:

– Прошу вас лечь на кушетку, чтобы я мог осмотреть вашу спину.

Миссис Лоуфорд охотно исполнила указание, но, видимо, поняла его не совсем точно, в силу чего профессор Финн был вынужден еще вежливее заметить ей:

– Пожалуйста, на живот, миссис Лоуфорд.

Больная со вздохом повернула хиропрактику спину, и Джерри принялся искать порочные позвонки. Его любопытные пальцы успешно исполнили резвый танец. Через минуту он радостно воскликнул:

– Четвертый позвонок снизу! Тут небольшой узелок. Вы, наверно, когда-нибудь натрудили спину?

– Не помню…

– Возможно, это было несколько лет назад. А теперь этот хрящ давит на нерв, отчего боль распространяется к ногам и к голове.

В этот момент больная перевернулась на спину и задала неожиданный вопрос:

– Доктор, вы женаты?

– Нет… не женат, – ответил Джерри не сразу, вспоминая доморощенное изречение Исаака Риверса: «Не все мужчины безумны – некоторые остаются старыми холостяками. Старый холостяк всегда знает женщин лучше женатого, иначе он не был бы старым холостяком. Он также знает предел, у которого надо остановиться».

– Так вы свободны? – радостно воскликнула миссис Лоуфорд.

– Да, конечно… но какое это имеет отношение к вашему четвертому позвонку?

– Не знаю. А что мне надо делать теперь?

Поскольку у старого холостяка нет ни жены, на которую можно жаловаться, ни детей, о которых можно рассказывать небылицы, он говорит о своей работе. Джерри говорил о хиропрактике. Он вышел на середину комнаты и начал наставлять больную.

– Делайте три раза в день так. Во-первых, примите исходное положение, – вот так. Затем – руки на бедра, большими пальцами назад. Потом изо всех сил нажимайте на бедра, поднимая плечи вверх, вот так. После этого – ноги на ширину плеч, а руки – горизонтально в стороны, и начинайте выбрасывать руки вперед и назад, в то же время сгибая туловище вот таким движением…

Хиропрактический рецепт вызвал на лбу Джерри крупные жемчужины пота и покрыл нежным томатным румянцем все его лицо и шею.

– И вы уверены, что причина именно в четвертом позвонке? – спросила миссис Лоуфорд немного недоверчиво.

– Я не возьму платы, если окажется, что я ошибся.

Скептицизм пациентки оказался настоящим искушением для Джерри, и его пальцы снова потянулись в увлекательное путешествие по красивой спине женщины – к четвертому позвонку. Он погрузил концы пальцев в межпозвоночные выемки, но на этот раз даже не успел и нажать по-настоящему, как больная вдруг закричала благим матом и стала звать на помощь. Растерявшийся Джерри тотчас отнял руки и почувствовал, что его бросает в дрожь. Крики больной стали еще громче, она растрепала волосы и вдруг, разорвав свой модный узенький лифчик, швырнула его на пол. В это время Джерри услышал, как в наружной двери поворачивается ключ. Дверь распахнулась, и в комнату ворвался… Чарльз Лоусон! Тот самый Чарльз Лоусон, с которым у Джерри на днях было столкновение. Миссис Лоуфорд перестала стонать и терла заплаканные глаза. В дверях показались любопытные соседи и дворник. Чарльз бросился к несчастной, спрашивая раздраженным тоном:

– Чего этот гад хотел от тебя?

– Не могу сказать, не могу… – простонала она жалобно.

– Все и без того ясно, – многозначительно сказал Чарльз.

Он посмотрел на Джерри липким взглядом, затем повернулся к дверям и обратился к публике, в особенности к дворнику:

– Вы видите, в чем дело? Вы слышали крики? Моя сестра звала на помощь, когда этот типчик пытался совершить над нею насилие. Если теперь заварится дело, вы расскажете суду все как есть.

Десяток пар любопытных глаз с интересом наблюдали бы этот спектакль и дальше, но Чарльз выпроводил всех и захлопнул дверь, оставив публику на лестничной площадке обсуждать происшествие. Затем, подойдя к Джерри, он начал допрос.

– Чего ты пристал к моей сестре?

– Здесь произошло какое-то недоразумение, – пытался защищаться Джерри.

– Я не могу понять…

– А я все понимаю. Ты хотел ее изнасиловать.

– Это неправда! – воскликнул Джерри, умоляющим взглядом призывая на помощь миссис Лоуфорд, которая в это время надевала утренний халат. – Миссис Лоуфорд, объясните же вашему брату, как все было.

– Я не хочу ничего говорить, – ответила женщина, тихонько всхлипывая.

– Вот видишь! – обрадовался Чарльз. – Если бы ты был негр – как пить дать попал бы на электрический стул. А так – отделаешься тюрьмой. Свидетели есть.

Джерри постарался взять себя в руки.

– Я хиропрактик, вы это прекрасно знаете. Миссис Лоуфорд пригласила меня на дом, чтобы я посмотрел, что происходит у нее со спиной. Разве не так было, миссис Лоуфорд?

– Я не хочу ничего говорить, – повторила женщина сухо.

Чарльз кинул на Джерри победоносный взгляд.

– Брось ты, лекарь, выкручиваться и врать. Ты опозорил мою сестру. За это надо платить.

– Платить?

– Да. Или гони монету, или женись.

Джерри бросился к виновнице событий, спрашивая, Почти умоляя:

– Миссис Лоуфорд, что вы думаете о подобном вымогательстве?

– Если это по-вашему вымогательство, то мне остается только молчать.

Чарльз надвинул шляпу на глаза. Джерри угадал его намерение, но поздно.

– Чарли! Не бей его слишком сильно! Побереги лицо! – закричала женщина.

Джерри плюхнулся к ногам Чарльза, утирая окровавленные губы. Тут он вспомнил о своем легком оружии и, прежде чем Чарльз успел пережить торжество победы, Джерри – цок, цок! – поразил его своим молоточком в оба колена. Рука Чарльза направилась было в карман, но тотчас отдернулась и повисла как плеть, ибо Джерри успел тюкнуть еще и в локоть. Затем он на всякий случай ударил и по другому локтю, чтобы усыпить все конечности своего врага. Продолжая действовать последовательно, Джерри взял распростертое тело под мышки и вытащил его на лестницу. Затем он вернулся и стал требовать объяснений:

– Это нечестная игра, миссис Лоуфорд. Я попрошу разобраться в этом деле полицию. Со мною такие шутки не пройдут.

Устремив на Джерри удивленно-вопрошающий взгляд, она сказала:

– Успокойтесь, профессор. Чарли такой вспыльчивый. Он только хотел защитить меня.

– И шантажировать меня! – воскликнул Джерри.

– Нет, нет. Нисколько. Но ведь вы понимаете, что я теперь выставлена в очень дурном свете. Все жильцы дома начнут судить да пересуживать. Таковы люди. Нынче в большой моде нравственность.

– Меня пересуды нисколько не волнуют.

– А меня волнуют. Ведь речь идет о чести женщины. О моей честя! Вы понимаете?

– Нет.

Миссис Лоуфорд вынула платочек и стерла кровь с подбородка Джерри. Все-таки у нее была, по-видимому, широкая натура. А еще шире были ее бедра. Она поглядела Джерри прямо в глаза и тихо спросила:

– Неужели это шантаж, если бы вам предложили на мне жениться?

Джерри был похож в этот момент на молоденькую простушку, которая отвечает сватам знаменитым фарсовым восклицанием: «Ах, это вышло так неожиданно!» Оказывается, путь к сердцу женщины шел через спинной хребет.

Однако Джерри был человеком, который думает, прежде чем действовать, а решив – не изменяет решения. Он только холодно спросил:

– Миссис Лоуфорд, зачем вы делаете из меня шута?

– «Миссис Лоуфорд, миссис Лоуфорд»! – воскликнула она обиженно. – Я не выношу, когда ты называешь меня «миссис Лоуфорд». Для тебя я Джоан. А как твое имя?

Джерри не успел что-нибудь ответить, как снова внезапно распахнулась дверь и в комнату вошел, слегка хромая, Чарльз в сопровождении полицейского.

– Что здесь происходит? – осведомился представитель власти.

Джоан молча устранилась, предоставляя Джерри давать объяснения.

– Ничего противозаконного, – сказал Джерри спокойно.

– Ничего? А знаете вы, что за такие дела выдворяют с территории Соединенных Штатов? Сначала вы пристаете к женщинам, а потом начинаете избивать мужчин!

– Это неправда, – так же спокойно ответил Джерри.

– Он, видимо, решил все отрицать, – заметил Чарльз. – Он из тех европейских бродяг, от которых надо избавиться. Всякие переселенцы…

– Говорить буду я! – строго перебил полицейский и снова обратился к Джерри: – Покажите ваше оружие!

– У меня никакого оружия нет, – ответил Джерри невинно.

– У вас имеется какое-то ударное оружие, – настаивал полицейский, – какая-то дубинка или молоток.

Джерри вынул молоток из кармана.

– Это мой инструмент.

– Вы что же, столяр или слесарь?

– Я хиропрактик.

– Что это за профессия?

– Я врач, лечу повреждения спины.

Полицейский взял у Джерри молоток и осмотрел его с добродушной улыбкой. Точно таким молотком его сынишка недавно сильно покорежил крылья семейной автомашины.

– Что вы делаете этим молотком? – спросил полицейский, вдруг устремив на Джерри испытующий взгляд.

– Проверяю у больных рефлексы.

– Что проверяете?

– Рефлексы.

– Это какие такие… где они находятся?

– Они имеются у человека повсюду, во всем теле, но хиропрактик легче всего находит их в коленях.

– Не болтайте чепухи. По крайней мере у меня нет никаких этих… лиф… лихрексов.

– Рефлексы есть у каждого. И у вас тоже.

Полицейский подал Джерри молоток и сказал:

– Ну-ка, покажи!

Джерри ударил полицейского по коленям, и строгий блюститель порядка повалился на четвереньки. Он попытался было встать, но тут же снова опустился на пол.

– Мерзавец! – вскричал полисмен, хватаясь за кобуру, но Джерри был теперь на высоте положения: он моментально поразил полисмена в оба локтя и, вдруг обернувшись к стоявшему поблизости Чарльзу, сделал и ему на всякий случай местную анестезию ног и рук. Затем он вытащил их расслабленные тела за дверь и быстро вернулся за своим пиджаком, электромассажером и грелкой. Ему надо было бежать, прежде чем конечности его врагов снова обретут чувствительность. Но бегству его помешала Джоан. Она бросилась ему на шею, повторяя возбужденно:

– Это блестяще, Джерри! Я восхищена тобой! Ты настоящий мужчина…

Она прилипла к нему, как ириска к зубам; на ее горячей груди могла бы испечься даже картошка. Джоан экономила время и потому влюбилась с первого взгляда.

– Иди, я спрячу тебя… – шептала она страстно.

Затем случилось то, что читатель видел в конце множества кинофильмов, и мы не станем распространяться на тему о том, как обыкновенный поцелуй может служить превосходным средством для обуздания старых холостяков.

Когда Джерри выходил из дома этой удивительной пациентки, неся за пазухой грелку и электромассажер, стрелка часов уже заехала на несколько минут в новые сутки. Он еще не потерял свободу, но уже пошел на соглашения, которыми его свобода ограничивалась.

Через два дня миссис Джоан Лоуфорд и хиропрактик Джерри Финн совершили стремительную поездку в соседний штат, где был освящен их официальный брак. После этого Джерри узнал, что женщина утром выглядит иначе, чем вечером…

7. ДЖОАН ФИНН РАССКАЗЫВАЕТ СВОЮ ГРУСТНУЮ ПОВЕСТЬ

И СОВЕТУЕТ МУЖУ ЗАСТРАХОВАТЬ ПОДОРОЖЕ СВОЮ ЖИЗНЬ

– Молодые люди действуют быстро и безрассудно, – сказал мистер Риверс, услыхав, что его коллега женился. Джерри ожидал поздравлений, но мистер Риверс продолжал:

– Надеюсь, жена не будет мешать твоей работе, иначе мы не сможем сотрудничать. Мне, конечно, следовало бы поздравить тебя и купить какой-нибудь подарок, но лучше я делаю это, когда ты разведешься.

Джерри стало грустно. Несколько минут назад он пришел сообщить своему товарищу по работе важное известие, но тот принял это, как горькую пилюлю.

– Ну, теперь ты, конечно, переедешь к ней? – спросил мистер Риверс.

– Да. Сегодня перееду.

– Жаль. Мне было хорошо с тобою весь этот месяц.

– Я очень благодарен тебе за все, – ответил растроганно Джерри. – Когда я немного обживусь, позову тебя в гости, как-нибудь вечерком.

Джерри начал укладывать свои вещи. Имущества у него пока еще набралось не слишком много – все отлично уместилось в один чемодан. Мистер Риверс сам предложил отвезти молодожена домой на машине, но не переставал ворчать:

– Стало быть, ты у нее третья жертва. Женщины действительно непонятный народ. Им непременно надо попасть на венчальную скамеечку, на кухню, в прачечную, в родильный дом и в родительский совет, прежде чем они смогут сказать наконец, что все мужчины негодяи. Затем следует развод, а в большинстве случаев еще и алименты, то есть штраф, который приходится платить одному за ошибку двоих.

– Исаак, отчего ты такой злой? Ты говоришь так, словно сам был когда-то женат.

– Я и был женат.

– Ты?

– Я. Тридцать лет прошло с той поры. Но удовольствие было недолгим. Мы прожили вместе лишь четыре дня.

– Отчего же вы разошлись?

– Оттого, собственно говоря, что мы поженились. У моей жены была склонность к мотовству. Однажды я заметил ей, что следовало бы завести картофелечистку, так как она всегда чистила картофель, снимая кожуру слишком толстым слоем. Тогда она вовсе бросила чистить картошку и переехала к своим родителям.

С тех пор я всегда делаю это сам, не считая последнего месяца, когда мне помогал ты.

Настроение было немного грустное. Проводив Джерри до дверей, мистер Риверс кротко заметил:

– Заведи на утро будильник, чтобы не опоздать на прием. Видишь ли, любовь слепа, но пациенты-то не слепы.

Джерри хотел было что-то сказать, но к нему незаметно уже пристала малоречивость женатого человека, и он лишь произнес рассудительно:

– Спасибо, Исаак. Ты хороший друг.

На что Исаак ответил:

– Если не уживешься в новом доме, перебирайся обратно. У меня по крайности куриного кудахтанья не слышно.

Джерри еще раз промолвил: «Спасибо, Исаак» – и с чемоданом в руке переступил порог нового жилья.

Квартира эта была обставлена, собственно, при помощи одного лишь слова: «Хочу!» Обычный американец покупает сначала дом, а затем автомобиль, на котором можно уехать подальше от этого дома. Джерри Финн еще не знал великого блага покупок в кредит и в рассрочку, и у него еще не было ни дома, ни машины, ни долгов. Была только жена, которая имела все это.

После длительного поцелуя Джерри получил разрешение быть как дома. Ласковый сентябрьский вечер навевал хорошее настроение. Джоан опустила шторы на окнах и погасила раздражающий свет, ибо знала по опыту, что фотоснимки и любовь лучше всего проявляются в темноте. Она была по натуре активна, тогда как Джерри, напротив, всегда страдал недостатком инициативы. Ведь, собственно, именно благодаря активности Джоан они теперь стали мужем и женой, узнали имена и возраст друг друга и получили законное право любить и ссориться. Разумеется, близорукость Джерри была виной тому, что ему пока еще довольно трудно было отличать свою жену от других женщин и сотни девушек на улицах казались ему похожими на Джоан. Он не догадывался, что Джоан была представительницей определенного женского стандарта, образчики которого украшали первые страницы газет, журналов и оберток туалетного мыла.

Джерри был застенчив. Мы это и раньше в нем отмечали. Но теперь застенчивость эта зашла так далеко, что в первый свой супружеский вечер он измучился от голода. Он просто не осмеливался спросить у жены о еде. А Джоан, по-видимому, питалась одной жевательной резинкой. Даже целуясь, она держала резинку во рту. Как ловко она кончиком языка засовывала свою душистую жвачку под губу, готовясь к поцелую.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.