# Замок лорда Валентина

Роберт Силверберг

## Благодарность

За помощь в технических аспектах жонглирования в этом романе я очень признателен Кэтрин Кроуэлл из Сан-Франциско и замечательным исполнителям – Летающим Братьям Карамазовым, которые до этого времени, вероятно, и не подозревали, какую большую помощь они мне оказали. Однако концепции теории и практики жонглирования, приведенные здесь, в основном мои собственные, особенно взгляды на способности четвероруких жонглеров, так что ни миссис Кроуэлл, ни Карамазовы не несут ответственности за неправдоподобное или невероятное на этих страницах.

Неоценимую помощь в других аспектах написания этой книги оказала Марта Рэндалл. Вкладом миссис Рэндалл явились тексты несколько приведенных здесь песен.

За дополнительную критику рукописи на ее мучительно ранней стадии я благодарен Барбаре Силверберг и Сьюзен Л. Хауфик, и благодарю Тэда Чичака из Литературного агентства «Скотт Мередит» за его поддержку и профессиональную проницательность.

## КНИГА ПЕРВАЯ

### ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КНИГА КОРОЛЯ СНОВ

#### 1

После долгого дня пути в золотой дымке влажного тепла, что собирался над ним, как легкая мокрая шерсть, Валентин пришел к большому выступу обнажившегося белого камня, который возвышался над городом Пидруд. Пидруд был провинциальной столицей, расползшейся, пышной. Это был самый большой город, который Валентин увидел с… Ну, самый большой город за долгое время странствий, во всяком случае.

Здесь он остановился, сел на край мягкого, крошащегося белого гребня, погрузив обутые в сапоги ноги в хлопья осыпавшегося камня, и глядел вниз, на Пидруд, моргая, словно только что проснулся в этот летний день до сумерек оставалось еще несколько часов, и солнце висело высоко на юго-западе за Пидрудом, над Великим Морем. Отдохну здесь некоторое время, думал Валентин, а потом спущусь в Пидруд и найду место для ночлега.

Отдыхая, он услышал, что позади, с более высокой части гребня, катятся камешки. Он неторопливо оглянулся. Появился погонщик, мальчик с соломенного цвета волосами и веснушчатым лицом. Он вел вереницу из пятнадцати или двадцати верховых животных вниз по горной тропе. Это были откормленные, лоснящиеся пурпурные животные, явно ухоженные. Животное, на котором ехал мальчик, выглядело старше других, менее толстым, умным и строгим.

– Эй! – окликнул мальчика Валентин. – Куда направляешься?

– В Пидруд. А ты?

– Тоже.

– Веду этих животных на рынок, а эта работа вызывает жажду. У тебя есть вино?

– Немного, – ответил Валентин и похлопал по фляжке на бедре, где более воинственный человек носил бы оружие. – Хорошее красное вино. Жаль, что лишь остатки.

– Дай мне выпить, и я позволю тебе въехать верхом в город со мной.

– Договорились, – сказал Валентин.

Когда мальчик спешился и спустился по выступу, Валентин предложил ему фляжку. Мальчику было не более четырнадцати-пятнадцати лет, он был мал ростом для своего возраста, но широкогруд и мускулист. Он едва доставал до локтя Валентина, высокого, но не чрезмерно, крепкого мужчины среднего веса, с широкими плечами и большими руками.

Мальчик покрутил фляжку, принюхался со знанием дела, одобрительно кивнул, сделал большой глоток и вздохнул:

– Глотал всю пыль по дороге от Фалкинкипа! и Жара чертовская – прямо душит! Еще один сухой час – и я стал бы покойником. – Он вернул фляжку Валентину. – Ты живешь в городе?

Валентин нахмурился.

– Нет.

– Значит пришел на фестиваль?

– Какой фестиваль?

– А ты не знаешь?

Валентин покачал головой. Он чувствовал нажим светлых насмешливых глаз мальчика и это его смущало.

– Я путешествовал и не следил за новостями. Сейчас в Пидруде фестивальное время?

– На этой неделе, – подтвердил мальчик, – Начало и Звездный День. Большой парад, цирк, Королевское торжество. Разве не видишь даже отсюда, как он входит в город?

Валентин проследил за вытянутой рукой мальчика, указывающей на южный угол Пидруда, но увидел только скопление зеленых кирпичных крыш и лабиринт древних улиц, созданных безо всякого плана. Он снова покачал головой.

– Да вон, – нетерпеливо сказал мальчик, – внизу, у гавани. Видишь корабли. Пять потрясающих кораблей с его знаменем на мачтах? А вон процессия, идущая через ворота Дракона, чтобы выйти на Черное Шоссе. Наверное, это его колесница идет теперь мимо Арки Снов. Неужели не видишь? Может, у тебя неладно с глазами?

– Я не знаю города, – мягко сказал Валентин. – Ну да, я вижу гавань и пять кораблей.

– Хорошо. Теперь смотри чуть в глубь города – видишь большие каменные ворота? И широкое шоссе, проходящее через них? А это – церемониальная арка.

– Да, теперь я вижу ее.

– И его знамя над колесницей?

– Чье знамя? Ты прости, что я бестолковый, но…

– Чье? Как чье? Знамя Лорда Валентина! По улицам Пидруда идут телохранители Лорда Валентина! Колесница Лорда Валентина! Разве ты не знаешь, что прибыл Корональ?

– Нет.

– А фестиваль-то? С чего бы ему быть летом, как не для того, чтобы приветствовать Короналя?

Валентин улыбнулся.

– Я же уже сказал, что путешествовал и не следил за новостями. Хочешь еще вина?

– Там мало осталось.

– Пей. Заканчивай его. В Пидруде я куплю еще.

Он протянул мальчику фляжку и снова повернулся к городу, пробежав глазами по склону через лесные окрестности к перенаселенному городу и в другую сторону, к воде и к большим кораблям, к знамени, марширующим воинам, к колеснице Короналя. Наверное, это великий момент в истории Пидруда, потому что Корональ правит из далекого горного замка на другой стороне мира, так далеко, что и он, и замок стали почти легендарными в мире Маджипура. Коронали Маджипура не часто бывали на западном континенте. Но Валентина почему-то не затрагивало сознание присутствия здесь его сиятельного тезки. Я здесь и Корональ здесь, – думал он, – и он будет ночевать в каком-нибудь дворце хозяев Пидруда, а я – в какой-нибудь копне сена, а потом будет большой фестиваль, а мне-то что? Ему было почти стыдно, что он так спокоен перед возбуждением мальчика. Это было невежливо. И он сказал:

– Прости меня, я так мало знаю о том, что произошло в мире за эти несколько месяцев. Почему Корональ здесь?

– Он делает большое шествие по всему королевству, чтобы отметить свой приход к власти. Понимаешь, это новая власть. Лорд Валентин всего два года на троне. Он брат умершего Лорда Вориакса. Ты знаешь, что Лорд Вориакс умер и что Лорд Валентин стал нашим Короналем?

– Я слышал, – неопределенно ответил Валентин.

– Ну, так вот, он в Пидруде. Обходит королевство с того времени, как получил замок. Он был целый месяц на юге, в лесных провинциях, а третьего дня приплыл к берегу Пидруда, и ночью он войдет в город, и несколько дней здесь будет фестиваль, еда и выпивка для всех, игры, танцы, удовольствия, большой рынок, где я продам этих животных за хорошую цену. А потом он поедет через весь континент Зимрол, от столицы к столице, столько тысяч миль, что у меня голова болит думать об этом, а с восточного берега он поплывет обратно в Алханрол, в Горный Замок, и никто из нас в Зимроле не увидит его еще лет двадцать, а то и больше. Хорошее наверное дело – быть Короналем! – мальчик засмеялся. – Хорошее было вино. Меня зовут Шанамир. А тебя?

– Валентин.

– Валентин? Знаменательное имя!

– Обычное, по-моему.

– Поставь впереди «Лорд» – и будешь Короналем!

– Это не так просто. Да и зачем мне быть Короналем?

– Власть, – сказал Шанамир, широко раскрыв глаза. – Хорошая одежда, еда, вино, драгоценности, дворцы, женщины.

– Ответственность, – сумрачно сказал Валентин. – Бремя. Ты думаешь, Короналю нечего больше делать, кроме как пить золотое вино и ходить в процессиях? Ты думаешь, он пришел сюда для своего удовольствия?

Мальчик задумался.

– Может, и нет.

– Он правит миллиардом миллиардов людей на территории такой огромной, какую мы даже представить не можем. На его плечах лежит все. Проводить декреты Понтификса, поддерживать порядок и справедливость на всей планете

– мне даже подумать об этом страшно, мальчик. Он следит, чтобы мир не скатился в хаос. Я не завидую ему. Пусть делает свое дело.

Шанамир, помолчав, сказал:

– А ты не так глуп, Валентин, как я сначала подумал.

– Значит, ты думал, что я дурак?

– Ну… простоватый, легкого ума. Ты взрослый мужчина, а о некоторых вещах знаешь так мало, что я вдвое моложе тебя, должен тебе объяснять. Но я, как видно, недооценил тебя. Ну, поехали в Пидруд?

#### 2

Валентин мог сесть на любое животное из тех, что мальчик вел на рынок; но все они казались ему одинаковыми, так что он только сделал вид, что выбирает и, взяв одного наугад, легко углубился в естественное седло животного. Сидеть было удобно, потому что эти животные специально выводились в течение тысячелетий из древних искусственных животных, созданных с помощью магии. Они были сильны, неутомимы, терпеливы, могли есть что угодно. Искусство изготовлять их было давно утрачено, но теперь они размножались сами, как настоящие животные, и без них передвигаться по Маджипуру было бы весьма медленным делом.

Дорога на Пидруд примерно с милю шла вдоль высокого гребня, а затем внезапно резко спускалась на прибрежную равнину. Валентин дал мальчику полную возможность болтать, и Шанамир рассказывал, что до округа, где он живет, два с половиною дня пути к северо-востоку. Там он, его отец и братья выращивают животных для продажи на рынке Пидруда и прилично живут на это; что ему тринадцать лет и он о себе высокого мнения; что он никогда не бывал за пределами провинции, столицей которой является Пидруд, но когда-нибудь он пройдет по всему Маджипуру, совершит паломничество на Остров Сна и преклонит колени перед Леди, пересечет Внутреннее Море до Алханрола, дойдет до подъема к Горному Замку, пойдет на юг, может быть даже за парящие тропки в сожженную голую область Короля Снов, ибо что пользы быть молодым и здоровым в мире, наполненным чудесами, если не ходишь по всем сторонам его?

– А ты, Валентин, – спросил он вдруг, – кто ты, откуда и куда идешь?

Валентин был захвачен врасплох: убаюканный болтовней мальчика и мерным, приятным ходом животного, когда оно спускалось по извилистой тропе, он не был готов к взрыву вопросов. Он сказал только:

– Я из восточных провинций. Дальше Пидруда пока не планировал ничего. Останусь здесь, пока не будет причины уйти.

– А зачем ты идешь?

– А почему мне не идти?

– Ах, – сказал Шанамир, – ладно. Я узнаю уклончивый ответ, когда слышу его. Ты младший сон какого-то герцога в Ни-мойе или Пилиплоке, ты навел на кого-то нехороший сон, тебя поймали на этом, и твой отец дал тебе кошелек с деньгами и отправил в дальнюю часть континента. Правильно?

– Точно, – сказал Валентин, подмигнув.

– И ты нагружен реалами и кронами и устроишься в Пидруде, как принц, и будешь петь и плясать, пока не истратишь последнюю монету, а затем наймешь морской корабль и поплывешь в Алханрол, и возьмешь с собой меня, как своего оруженосца. Так или нет?

– Точно, мой друг. За исключением денег. Эту часть твоей фантазии я не предусмотрел.

– Но хоть какие-то деньги у тебя есть? – спросил Шанамир уже более серьезно. – Ты ведь не нищий? В Пидруде очень строги к нищим. Там не разрешают никакого бродяжничества.

– У меня есть несколько монет, успокоил его Валентин. – Хватит, чтобы прожить время фестиваля и еще немного. А там увидим.

– Если ты пойдешь в море, возьми меня с собой, Валентин.

– Если пойду – возьму.

Теперь они уже наполовину спустились со склона. Пидруд лежал в глубокой чаше вдоль берега, окруженный низкими холмами с внутренней стороны и по большей части берега; лишь в одном месте холмы прерывались, пропуская океан, который образовал здесь бухту, и у Пидруда была великолепная гавань. И когда поздним вечером Валентин и Шанамир спустились к морю, они почувствовали береговой ветер, холодный, снимающий жару. Белый туман тянулся к берегу с запада воздух имел резкий привкус соли и был сейчас насыщен водой, всего несколько часов назад омывавшей рыб и морских драконов. Валентин был потрясен размерами города, лежащего перед ним; он не мог вспомнить, видел ли он когда-нибудь город больше этого. Но он, в сущности, не только это, а очень многое не мог вспомнить.

Это был край континента. Весь Зимрол лежал за спиной Валентина, и он знал только, что прошел из конца в конец его от одного из восточных портов

– Ни-мойи или Пилиплока. Но он знал, что он достаточно молод, и сомневался, можно ли пройти такой путь пешком за целую жизнь, и не помнил были ли у него какое-нибудь верховое животное, если не считать того, на котором он ехал сейчас. С другой стороны, он вроде бы умел ездить верхом и уверенно сел в широкое седло животного, и это доказывало, что он, как видно, проезжал часть пути и раньше. Но все это неважно. Он здесь и не чувствует усталости. Раз уж он каким-то образом прибыл в Пидруд, в Пидруде он и останется пока не будет причин идти еще куда-то. У него не было жажды Шанамира к путешествию. Мир был так велик – подумать страшно, три больших континента, два огромных океана, пространство, которое можно полностью понять лишь во сне, да и то при пробуждении не особенно поверить. Говорят, Лорд Валентин Корональ жил в замке, построенном восемь тысяч лет назад, и комнат в нем строилось по пять за каждый год его существования, и стоял этот замок на такой высокой горе, что она пронзала небо; ее колоссальные пики имели тридцать миль в высоту, и на ее склонах было пять-десять городов, таких же больших, как Пидруд. Такое просто не вмещалось в сознании. Мир был слишком огромен, слишком стар, слишком населен, чтобы человек мог себе это представить. Я буду жить в этом городе Пидруду, думал Валентин, найду способ заплатить за пищу и ночлег и буду счастлив.

– У тебя, естественно, не заказано постели в гостинице? – спросил Шанамир.

– Конечно, нет.

– Об этом стоило бы подумать. В городе сейчас все забито, потому что фестиваль, и Корональ здесь. Где ты будешь спать, Валентин?

– Где-нибудь. Под деревом. На куче песка. В общественном парке. Вон напротив, кажется, парк с высокими деревьями.

– Ты помнишь, что я тебе говорил насчет бродяг в Пидруде? Тебя найдут и посадят под замок на месяц, а затем ты будешь подметать навоз до тех пор, пока не выплатишь штраф, а плата подметальщику навоза такова, что ты будешь заниматься этим до конца дней.

– Во всяком случае, подметание навоза – работа постоянная, сказал Валентин.

Но Шанамир не засмеялся.

– Есть гостиницы, где останавливаются продавцы верховых животных. Мы как-нибудь устроим тебя туда. Ну, что бы ты делал без меня?

– Полагаю, стал бы подметальщиком навоза.

– Ты так говоришь, будто по-настоящему не думаешь. – Мальчик коснулся уха животного, остановил его и пристально взглянул на Валентина. – Есть ли тебе до чего-нибудь дело, Валентин? Я тебя не понимаю. То ли ты дурак, то ли просто самый беспечный человек на Маджипуре.

– Я и сам хотел бы знать, – сказал Валентин.

У подножия гребня дорога соединялась с шоссе, которое шло вниз с севера и поворачивало на запад к Пидруду. Новая дорога, широкая и прямая, шла по цветущей долине, и по бокам ее стояли низкие белые мемориальные доски с двойным гербом Понтификса и Короналя – Лабиринтом и горящей звездой. Дорога была вымощена гладким голубовато-серым материалом, слегка пружинящим, без единого изъяна; она, наверное, была великой древности, как множество других прекрасных вещей в этом мире. Животные шли без признаков усталости. Поскольку они были синтетическими, они почти не чувствовали усталости и могли пройти от Пидруда до Пилиплока без отдыха и без жалоб. Время от времени Шанамир оглядывался назад, проверяя, не отстал ли кто, поскольку животные не были связаны, но они все шли точно на своих местах, друг за другом, почти уткнув морды в хвосты передних, вдоль края шоссе.

Солнце уже приняло бронзовый вечерний оттенок, и город был совсем близко. Эта часть дороги сама по себе представляла потрясающее зрелище: с обеих сторон ее росли благородные деревья, в тридцать раз превышающие рост человека с гладкими стволами в томной синеватой коре и мощными кронами блестящих черно-зеленых листьев, острых, как кинжалы. Из этих крон выходили ошеломляющие гроздья цветов, красные с желтыми; они сияли, как маяки.

– Что это за деревья?

– Огненные пальмы, – пояснил Шанамир – Они растут только вблизи побережья и цветут всего одну неделю в году. Пидруд славится ими. Зимой с них падают кислые ягоды, из них делают крепкое вино. Вечером попробуешь.

– Корональ выбрал подходящее время для своего прибытия.

– Я думаю, не случайно.

Двойной ряд блестящим деревьев продолжался, и они шли вдоль него до открытых полей, за которыми находились первые загородные виллы. Дальше шла грубая пригородная дорога с более скромными домами, затем пыльная зона маленьких фабрик и, наконец, древняя стена самого Пидруда, высотой в два раза меньше огненных пальм, продырявленная остроконечной аркой с архаически выглядевшими строениями.

– Ворота Фалкинкипа, – возвестил Шанамир, – восточный вход в Пидруд. Мы входим в столицу. Одиннадцать миллионов душ, Валентин. здесь можно найти все расы Маджипура, не только людей, а всех. Скандары, хьорты, лимены и все прочие. Говорят, есть даже небольшая группа Меняющих Форму.

– Кто это?

– Древняя раса. Первоначальная.

– Мы называем их еще как-то, неуверенно сказал Валентин. – Метаморфы, кажется?

– Да. Это то же самое. Я слышал, что на востоке их называют именно так. У тебя странный акцент, ты знаешь об этом?

– Не страннее твоего, дружище.

Шанамир рассмеялся.

– Мне твой акцент кажется странным. А у меня его вообще нет. Ты как-то чудно выговариваешь слова. «Мы зовем их метаморфы», – передразнил он. – Вот как это у тебя звучит. Так говорят в Ни-мойе?

Валентин молча пожал плечами в ответ.

– Я боюсь этих Изменяющих Форму, – сказал Шанамир. – Метаморфов – без них планета, наверное, была бы счастливее. Шныряют вокруг, имитируют других, делают зло. Я бы хотел, чтобы они оставались на своей территории.

– Их много или не очень?

– Много. Но говорят, что их понемногу в каждом нашем городе. Замышляют неведомо какие неприятности для всех нас.

– Шанамир наклонился к Валентину, схватил его за руку и серьезно посмотрел ему в лицо. – Их можно встретить где угодно. Скажем, сидящих на гребне горы в жаркий полдень и глядящих на Пидруд.

– Значит, ты считаешь меня метаморфом в другом обличье?

Мальчик хихикнул.

– Докажи, что ты не метаморф!

Валентин поискал какой-нибудь способ продемонстрировать свою собственную сущность, не нашел, скорчил страшную гримасу, растянул щеки, словно они были резиновые, свернул рот в сторону и выкатил глаза.

– Вот мое настоящее лицо, – сказал он. – Ты разоблачил меня.

За воротами все казалось еще более старинным. Дома были выстроены в любопытном угловатом стиле, горбатые стены направлены наружу и выше крытых черепицей крыш, и сама черепица растрескавшаяся, расколотая, усеянная тяжелыми клочьями низкой травы с мясистыми корнями растущей в трещинах. Над городом висел тяжелый слой тумана, под ним было темно и холодно. Почти в каждом окне горел свет.

Главное шоссе все уже и уже становилось, пока наконец, Шанамир не повел своих животных по очень узкой, но все еще идеально прямой улице: множество улиц отходило от нее во все стороны.

Улицы были полны народа. Всякая толпа была чем-то неприятна Валентину: он не мог вспомнить, бывало ли когда-нибудь вокруг него так много людей, почти вплотную проходящих мимо его верхового животного, толкающихся, пробивающих дорогу локтями, носильщиков, торговцев, моряков, мелких разносчиков, людей с холмов, вроде Шанамира, привез их на рынок животных или продукты, туристов в нарядных плащах с яркими вышивками и вездесущих ребятишек под ногами. Фестиваль в Пидруде! С верхних этажей зданий через улицу тянулись ярко-алые флаги с гербом горящей звезды и ярко-зеленой надписью, приветствующей Лорда Валентина Короналя и его приезд в самую большую западную метрополию.

– Далеко ли еще до твоей гостиницы? – спросил Валентин.

– На полпути через город. Ты проголодался?

– Чуточку. Может, даже больше чем чуточку.

Шанамир подал сигнал своим животным и они послушно отправились в тупичок между двумя арками, где Шанамир их и оставил. Затем он указал на крошечный грязный ларек на другой стороне улицы. Над горящими углями висели нанизанные на вертел сосиски. Продавец был лимен, приземистый, с молотообразной головой, с рябой черно-серой кожей и тремя глазами, сверкающими, как угли. Мальчик объяснил жестами, и лимен подал им два вертела с сосисками и налил светло-янтарного пива. Валентин достал монету и положил ее на стойку. Это была толстая яркая, блестящая монета, но лимен посмотрел на нее, так, словно Валентин предложил ему скорпиона. Шанамир поспешно схватил монету, вернул ее Валентину и положил на стойку свою – четырехугольную, медную, с треугольной дыркой в середине. Затем они пошли со своим обедом в тупичок.

– Я сделал что-то не так? – спросил Валентин.

– За эту твою монету можно купить самого лимена со всеми его сосисками и месячным запасом пива! Где ты ее взял?

– Из своего кошелька.

– В нем есть еще такие?

– Наверное, сказал Валентин. Он осмотрел монету. На одной стороне ее было изображение старика, худого и морщинистого, а на другой – лицо молодое и сильное. Достоинство монеты – пятьдесят реалов. – Значит, она слишком ценная, чтобы давать ее где попало? Что можно на нее купить?

– Пять моих животных, – сказал Шанамир. – Жить целый год как принц. Съездить в Алханрол и обратно. Любое из этого. А может, и еще больше. Многим из нас надо работать за нее несколько месяцев. Ты совершенно не представляешь ценности вещей?

– Похоже, что так, – сказал Валентин, глядя вниз.

– Эти сосиски стоят десять весовых единиц. Сто весовых единиц – крона, десять крон – реал. А эта монета – пятьдесят реалов. Теперь понял? Я разменяю ее для тебя на рынке. А пока держи ее при себе. Это честный город, здесь более или менее безопасно, но с кошельком, набитым такими монетами, ты искушаешь судьбу. почему ты мне не сказал, что у тебя целое состояние? – Шанамир развел руками. – Потому что не знал, я полагаю. Странная какая-то простота у тебя, Валентин. Я чувствую себя перед тобой мужчиной, хотя я еще мальчик. Ты вообще что-нибудь знаешь? Знаешь, хоть сколько тебе лет? Допивай пиво и поедем дальше.

Валентин кивнул. Сто весовых единиц – крона, десять крон – реал. И он задумался, что ответить Шанамиру насчет его возраста. Двадцать восемь? Тридцать два. Он не имел представления. Что сказать? Тридцать два, решил он. Это хорошо звучит. Да, мне тридцать два года, и десять крон – реал, а блестящая монета, где изображены старик и юноша, ценится в пятьдесят реалов.

#### 3

Дорога в гостиницу Шанамира шла напрямик через центр Пидруда, через кварталы, где даже в этот поздний час было полно возбужденного народа. Валентин спросил, не по поводу ли это визита Короналя, н Шанамир ответил, что нет, что город всегда такой, поскольку он главный порт на западном побережье Зимрола. Отсюда корабли уходят во все главные порты Маджипура, не только в обе стороны вдоль побережья, но и через Внутреннее Море в далекое путешествие к Алханролу, занимающее большую часть года, и есть даже небольшая торговля со слабо населенным южным континентом Суврейлом, сожженной солнцем берлогой Короля Снов. Когда Валентин думал о всем Маджипуре целиком, он чувствовал, как его придавливает тяжесть мира, его абсолютная масса, хотя он сознавал, что это глупость, потому что Маджипур

– свет и воздушное пространство, гигантский пузырь на планете, огромный, но без видимой субстанции, и человек всегда чувствует себя на поверхности, всегда плавает. Откуда же это чувство давления на спину, откуда эти моменты необоснованного страха? Он быстро привел себя в более хорошее настроение. Скоро он ляжет спать, а утром будут новые чудеса.

– Пересечем Золотую площадь, – сказал Шанамир, – и поедем по Портовой Дороге, ведущей к пирсам, а наша гостиница в десяти минутах ходьбы от этой дороги. Площадь тебя ошеломит.

Так оно и было, насколько Валентин мог видеть: громадное четырехугольное пространство, на котором могли бы проводить учение две армии, со всех сторон застроенное громадными зданиями, широкие плоские фасады которых были инкрустированы потрясающими узорами из золотых листьев, так что при вечернем освещении громадные башни сверкали и отражали свет более ярко, чем горели огненные пальмы. Но оказалось, что сегодня пересечь площадь нельзя: в сотне шагов от восточного входа она была перегорожена толстым витым шнуром из красного плюща, а за ним стояли отряды в униформе телохранителей Короналя, чопорные, бесстрастные, сложившие руки на груди зеленых с золотом камзолов. Шанамир спрыгнул со спины животного и быстро заговорил с торговцем-разносчиком.

Вернувшись он угрюмо сказал Валентину:

– Все полностью загорожено. Да пошлет им Король Снов мучительный сон в эту ночь!

– Что случилось?

– Корональ поместился в главном дворце – это самое большое здание с зубчатыми золотыми завитками на стенах, на той стороне площади, и никто не должен проходить близко от него. Мы не сможем обогнуть площадь по внутреннему краю, потому там сгрудилась куча народа, желающего хоть мельком увидеть Лорда Валентина. Так что обходить придется далеко, времени займет с час, если не больше. Ну ладно, спать – это не главное, я думаю. Смотри вот он!

Шанамир показал на высокий балкон на фасаде главного дворца. На нем появились фигуры. На таком расстоянии они казались не больше мышей, но мышей с достоинством и значительностью, одетых в роскошные одежды. Фигур было пять, и центральная была наверняка Короналем. Шанамир вытянулся и встал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Валентин сумел разглядеть немногое, темноволосый человек кажется с бородой, в тяжелом белом меховом плаще поверх зеленого или светло-синего камзола. Корональ стоял у перил балкона, протянув руки к толпе, которая изображала растопыренными пальцами символ горящей звезды и снова и снова выкрикивала его имя.

– Валентин! Валентин! Лорд Валентин!

Валентин почувствовал дрожь отвращения.

– Подумать только, – бормотал он. – Вопят, будто само божество спустилось пообедать в Пидруде. Он же только человек, не так ли? Когда его кишки полны, он опорожняет их, верно?

Шанамир шокированно заморгал.

– Он Корональ!

– Он для меня ничто, как и я для него – меньше, чем ничто.

– Он правит. Он следит за справедливостью. Он отгоняет хаос. Ты сам говорил это. Разве все это не заслуживает уважения?

– Уважения – да. Но не поклонения.

– В поклонении королю нет ничего нового. Мой отец рассказывал мне о старых временах. Короли были давным-давно, еще на Старой Земле, и я готов держать пари, что им поклонялись куда более диким образом, чем сегодня.

– И одни были утоплены собственными рабами, другие отравлены своими министрами, третьи задушены своими женами, и свергнутые народом, которому они якобы служили, и всякого последнего короля зарывали и забывали. – Валентин почувствовал в себе странный жар злости и с отвращением сплюнул.

– А множество стран на Старой Земле обходились вообще без королей. Зачем они нам на Маджипуре, эти экспансивные Коронали, страшный старый Понтификс, прячущийся в своем Лабиринте, посланец скверных снов с Суврейла? Нет, Шанамир, может, я слишком глуп для понимания этого, но для меня это не имеет смысла. Это безумие! Эти восторженные вопли! Спорю, что никаких восторгов нет, когда по улицам проезжает мэр Пидруда!

– Нам нужны короли, – настаивал Шанамир. – Этот мир слишком велик, чтобы управляться одними мэрами. Нам нужны великие и могучие символы, монархи, почти равные богам, чтобы держать все вместе. Смотри, смотри, – мальчик указывал на балкон. – Видишь маленькую фигурку в белом плаще: это Корональ Маджипура. Неужели ты не чувствуешь никакого трепета, когда я говорю это?

– Никакого.

– И ты не взволнован, зная, что в этом мире столько миллиардов людей и только один Корональ и что сегодня ты видишь его собственными глазами, а больше никогда не увидишь? Ты не чувствуешь благоговения?

– Нет.

– Странный ты человек, Валентин. Я никогда не встречал другого такого. Как может быть, чтобы человека не трогало лицезрение Короналя?

– Я, – сказал Валентин, пожав плечами, – и сам слегка запутался с этим. Давай пойдем отсюда. Я устал от этой толпы. Давай найдем гостиницу.

Обходить площадь было долгим делом, потому что все улицы вели к ней, а параллельных ей было очень мало. Валентин и Шанамир шли все расширяющимися кругами, в то же время пытаясь держаться западного направления, а цепочка животных безмятежно постукивала копытами вслед за ними. Наконец они вышли из квартала отелей и богатых магазинов в район складов и дошли до захудалой гостиницы с покосившимися черными балками и обтрепанной соломенной крышей, со стойлами на заднем дворе. Шанамир устроил своих животных и пошел через двор к жилью хозяина гостиницы, оставив Валентина одного. Валентин ждал довольно долго. Ему показалось, что он даже здесь слышит приглушенные расстоянием крики: «Валентин… Лорд Валентин!» Но эти многочисленные выкрикивания его имени для него ничего не означали, потому что это было имя другого человека.

Шанамир вернулся, легко и быстро пробежав через двор.

– Все устроено. дай мне какую нибудь монету.

– Пятьдесят?

– Мельче. Много мельче. Что-нибудь вроде полкроны.

Валентин достал монеты, рассортировал их при тусклом свете лампы и протянул несколько потертых монет Шанамиру.

– За ночлег? – спросил он.

– Взятка сторожу, – и ответил Шанамир – Спальные места сегодня трудно найти. Появление лишнего человека означает уменьшение места для остальных, и если кто-нибудь сосчитает головы и пожалуется, сторож нас выкинет. Иди за мной и помалкивай.

Они вошли внутрь дома. Там пахло соленым воздухом и плесенью. За столом сидел жирный хьорт с серым лицом, похожий на огромную жабу, и складывал узоры из игральных шнуров. Он только поднял глаза. Шанамир положил перед ним монеты, и хьорт чуть заметно кивнул головой. Дальше шла длинная узкая комната без окон, освещенная красноватым светом трех висящих в разных местах ламп. Во всю длину комнаты на полу рядами лежали матрацы, и почти все они были заняты.

– Сюда, – сказал Шанамир, слегка подтолкнув один матрац носком сапога. Он быстро снял верхнюю одежду и лег, оставив место Валентину.

– Приятного сна, – сказал он.

– И тебе тоже, – сказал Валентин, разделся и лег рядом. Отдаленные крики все еще звучали у него в ушах, а может и в мозгу, и это его удивило: это могло относиться к ночному сну, а за ним следовало внимательно следить, чтобы понять его значение, но сначала должен быть глубокий сон, сон полного изнеможения. А утром? Новый день. Ничего не случится. Ничего.

#### 4

Сон, конечно, был где-то среди ночи Валентин поместил себя на некотором расстоянии от сна и следил за его развитием, как его учили с детства. Сны имели большое значение: они были посланиями Сил, правящих миром, и направляли жизнь человека. Они отклоняли опасность, потому что были выражением глубочайшей истины. Валентин увидел себя идущим по обширной пурпурной равнине под зловещим пурпурным небом и раздутым янтарным солнцем. Он был один, лицо его было истощенным, с валившимися глазами. Он шел, а земля перед ним растрескивалась, зияющие щели были внутри ярко-оранжевыми, и из них выскакивали какие-то существа, как детские игрушки из коробки, визгливо смеялись над ним и быстро отступали в трещины, когда те закрывались.

Вот и все. Неполный сон, поскольку он ни о чем не рассказывал, не имел рисунка конфликтов и решения. Это был только образ, странная сцена, кусочек большой картины, которая еще не явилась ему. Валентин даже не мог сказать кем послан этот сон: благословенной Леди с Острова Снов или злобным Королем Снов. Он лежал, наполовину проснувшись, обдумывая некоторое время сон и наконец решил не придавать ему большого значения. Он чувствовал себя как-то странно отдаленным от своего внутреннего «я»: будто он вообще не существовал до вчерашнего дня. И даже мудрость сна теперь от него скрыта.

Он снова уснул, и ничто не тревожило его сна, кроме недолгого, но шумного дождя и снов он больше не видел. Его разбудил свет, теплый золотисто-зеленый свет, льющийся с дальнего конца узкого длинного холла. Дверь была открыта. Шанамира не было. Кроме Валентина, в комнате спали еще двое.

Валентин встал, потянулся, размял руки и ноги и вышел во двор, чувствуя себя бодрым, энергичным, готовым ко всему, что принес ему день. Утренний воздух был плотным и влажным, но теплым и ярким, и ночной туман исчез. С чистого неба шел жар летнего солнца. Во дворе росли три больших вьющихся лозы, по одной на каждой стене; их искривленные стволы были шире человеческой талии, глянцевитые лопатообразные листья имели глубокий бронзовый оттенок, а молодая поросль – светло-красный. Лозы были усыпаны ярко-розовыми цветами, похожими на маленькие трубы, но кроме цветов, на них были также и созревающие плоды – тяжелые бело-голубые ягоды, блестящие от влаги. Валентин сорвал одну ягоду и съел сладкая, с привкусом молодого вина. Он съел вторую, потянулся за третьей, но передумал.

Обойдя двор, он заглянул в стойла и увидел животных Шанамира, спокойно жующих солому, но самого Шанамира не было. Наверное, убежал по делам. До Валентина донесся запах жаренной рыбы, и он сразу почувствовал голод. Он открыл расшатанную дверь и оказался на кухне, где маленький усталый человек готовил завтрак для дюжины постояльцев различных рас. Он без интереса взглянул на Валентина.

– Я опоздал к завтраку? – мягко спросил Валентин.

– Садись. Рыба и пиво. Тридцать весовых единиц.

Валентин нашел монету в полкроны и положил на плиту. Повар дал ему несколько медяков сдачи и бросил второй кусок рыбного филе на сковородку. Валентин сел у стены. Несколько завтракавших собрались уходить. Стройная гибкая женщина задержалась перед Валентином.

– Пиво в этом кувшине, – сказала она. – Обслуживай себя сам.

– Спасибо, – сказал Валентин, но она уже вышла.

Он налил полную кружку. Пиво было грубое, с резким привкусом. Через минуту он получил рыбу, зажаренную до хруста, вкусную. Он быстро съел ее.

– Еще, – сказал он повару, который мрачно посмотрел на него, но уступил.

Валентин заметил, что сидящий за соседним столиком хьорт, толстый, с раздутым лицом, пепельно рябой кожей и большими выпуклыми глазами, внимательно разглядывает его. Это странное наблюдение было неприятно Валентину. Через некоторое время он быстро взглянул на хьорта. Тот заморгал и отвел глаза.

Через несколько минут хьорт снова повернулся к Валентину и спросил:

– Только что прибыл?

– Ночью.

– Надолго?

– До конца фестиваля, во всяком случае, – ответил Валентин.

В этом хьорте было что-то, что инстинктивно не нравилось Валентину. Может быть, просто его внешний вид, поскольку Валентин находил хьортов непривлекательными, грубыми и надменными созданиями. Конечно, это было нехорошо: ведь хьорты не виноваты, что так выглядят, и люди, наверное, им тоже кажутся неприятными, тонкими существами с отвратительно гладкой кожей.

Еще, возможно, Валентину не нравилось, вторжение в его жизнь – разглядывание, вопросы. А может, и то, что хьорт был слишком размалеван оранжевой краской. Но, так или иначе, он вызывал у Валентина чувство тошноты и беспокойства.

Но ему было стыдно за такие предрассудки и не хотелось казаться необщительным, поэтому он заставил себя улыбнуться и сказал:

– Меня зовут Валентин. Я из Ни-мойи.

– Далеко заехал, – сказал хьорт, шумно прожевывая пищу.

– Ты живешь неподалеку?

– Чуть к югу от Пидруда. Звать Виноркис. – Он нервно резал пищу, а через минуту снова переключил внимание на Валентина, пристально уставившись на него своими рыбьими глазами. – Ты путешествуешь вместе с этим мальчиком?

– Нет. Я встретился с ним по пути в Пидруд.

Хьорт кивнул.

– После фестиваля вернешься в Ни-мойю?

Поток вопросов начал надоедать, но Валентин все же не хотел быть невежливым даже перед такой невежливостью хьорта.

– Еще не знаю, – ответил он.

– Значит, думаешь остаться здесь?

Валентин пожал плечами.

– Я вообще ничего не планирую.

– М-мм, сказал хьорт, – хороший образ жизни.

Из-за гнусавой интонации хьорта трудно было понять, с одобрением это сказано или с саркастическим осуждением. Но Валентина это мало беспокоило. Он уже достаточно выполнил свои общественные обязанности, решил он и замолчал. У хьорта, по-видимому, хватило ума не говорить больше. Он покончил с завтраком, со скрипом отодвинул стул и неуклюже, как все хьорты, поплелся к двери, сказав:

– Иди теперь на рыночную площадь. Оглядись там.

Валентин вышел во двор, где теперь шла странная игра. У дальней стены стояли восемь фигур и перебрасывались кинжалами. Шестеро были скандарами, крупными косматыми существами с четырьмя руками и грубой серой кожей, а двое – людьми. Валентин видел их за завтраком, когда вошел на кухню – стройная, гибкая женщина, с темными волосами и худой мужчина со строгим взглядом удивительно белой кожей и длинными белыми волосами. Кинжалы летели с ошеломляющей быстротой, сверкая в утреннем солнце, все лица были зловеще сосредоточены. Никто ни разу не уронил кинжала, никто не схватился за его острие, и Валентин даже не мог сосчитать, сколько кинжалов носилось взад и вперед: все они, казались, постоянно бросались и хватались, все руки были заняты, и все больше оружия летало в воздухе. Жонглеры, подумал он, тренируются, готовясь к выступлению на фестивале.

Скандары, четверорукие и тяжеловесные, проявляли чудеса координации, но мужчина и женщина не уступали им и жонглировали столь же искусно. Валентин стоял на безопасном расстоянии, зачарованно следя за летающими кинжалами.

Затем один скандар хрюкнул:

– Хоп!

И рисунок сменился: шесть чужаков начали бросать кинжалы только друг другу, удваивая и вновь удваивая интенсивность, с которой они действовали, а двое людей отошли в сторону. Девушка ухмыльнулась Валентину:

– Эй, давай с нами!

– Что?

– Играть с нами! – глаза ее лукаво блеснули.

– Опасная, я бы сказал, игра.

– Все хорошие игры опасны. Лови! – и она без предупреждения бросила ему кинжал. – Как тебя звать, парень?

– Валентин, – выдохнул он и отчаянно схватил кинжал за рукоятку, когда тот пролетел мимо его уха.

– Хорошо схватил, сказал беловолосый. – А ну-ка этот!

Он тоже метнул кинжал. Валентин засмеялся, схватил его чуть менее неуклюже и встал, держа по кинжалу в каждой руке. Скандары, полностью игнорируя эту сцену, методично продолжали посылать каскады кинжалов в обе стороны.

– Верни бросок, – сказала девушка.

Валентин нахмурился и бросил излишне осторожно, глупо боясь задеть ее. Кинжал описал слабую дугу и упал к ногам девушки.

– Ты мог бы бросить лучше, – насмешливо сказала она.

– Прости.

Он бросил другой кинжал с большей силой. Она спокойно поймала его, выхватила еще один у беловолосого и бросила их один за другим Валентину. думать не было времени: цап, цап – и он схватил оба. Пот выступил у него на лбу, но он вошел в ритм.

– Давай, приказала она.

Он бросил ей один, второй, поймал от беловолосого третий и послал его в воздух, но к нему уже летели один и другой. Хорошо бы это были игровые тупые кинжалы, но он знал, что это не так, и стоял, волнуясь. Это занятие вызывало у человека автоматизм, заставило тело сосредоточиться и, все время глядя на подлетающий кинжал, уметь согласованно отправлять другой. Валентин двигался равномерно, ловил, бросал, ловил, бросал, и все время один кинжал летел к нему, а другой отправлялся. Валентин понял, что настоящий жонглер должен пользоваться обеими руками одновременно, но он не был жонглером, так что ухитрялся только скоординировать хватку и бросок. И делал это хорошо. Он подумал, скоро ли произойдет неизбежный промах и он будет ранен. А жонглеры смеялись и ускоряли темп. Он тоже смеялся вместе с ними и бросал и ловил еще добрых три минуты, пока не почувствовал, что его рефлексы слабеют от напряжения. Пора остановиться. Он хватал и намеренно ронял каждый из кинжалов, пока все три не легли у его ног, а затем он наклонился над ними, хлопая себя по бедрам и тяжело дыша.

Оба жонглера-человека зааплодировали. Скандары не прекращали чудовищное кружение кинжалов. Но вот один из них снова крикнул: «Хоп», и секстет чужаков двинулся прочь, не сказав ни слова в направлении спальных помещений.

Молодая женщина подошла к Валентину.

– Я – Карабелла, – представилась она.

Она была ростом с Шанамира и совсем молода. В ее маленьком мускулистом теле была неукротимая жизненная сила. На ней был плотно облегающий светло-зеленый камзол и брюки, а на шее тройная нитка полированных раковин. Глаза ее были такие же темные, как и волосы. Она улыбалась тепло и приветливо.

– Ты раньше жонглировал, друг? – спросила она.

– Никогда, – ответил Валентин и вытер лоб. – Хитрый спорт. Удивляюсь, как я не порезался.

– Никогда? – воскликнул беловолосый – Никогда не жонглировал? Только природная ловкость, и больше ничего?

– Полагаю, что именно так, – сказал Валентин, пожав плечами.

– Можно ли в это поверить? – спросил беловолосый.

– Думаю, что можно, – сказала Карабелла. – Он хорош, Слит, но он не в форме. Ты же видел, как его руки двигаются то туда, то сюда за кинжалами, чуточку нервно, чуточку жадно, а не ждут, пока рукоятка окажется в нужном месте. А его броски? Поспешные, дикие. Ни один из тренированных не мог бы так легко имитировать неуклюжесть, да и зачем бы? У этого Валентина хороший глаз, Слит, но он сказал правду. Он никогда не бросал.

– Глаз у него более чем хороший, – пробурчал Слит, – а его проворству можно позавидовать. У него дар.

– Откуда ты? – спросила Карабелла.

– С востока, – уклончиво ответил Валентин.

– Я так и подумала. Ты говоришь как-то странно. Ты из Пилатиса? Или, быть может, из Кинтора?

– Из тех краев.

Отсутствие уточнений не ускользнуло от Карабеллы и Слита. Они переглянулись Валентин задался вопросом, не отец ли это с дочерью. Пожалуй, нет. Слит вовсе не так стар, как это казалось с первого взгляда. Средних лет, вряд ли старше. Белизна кожи и волос преувеличивала возраст. Он был крепким подтянутым, с тонкими губами и короткой остроконечной бородкой. От уха до подбородка шел рубец, теперь уже бледный.

– А мы с юга, – сказала Карабелла. – Я из Тил-омона, а Слит из Нарабала.

– Приехали выступать на фестивале Короналя?

– Именно. Только что наняты труппой Залзана Кавола, скандара, чтобы помочь им выполнить недавний указ Короналя насчет найма людей. А ты? Что привело тебя в Пидруд?

– Фестиваль, – ответил Валентин.

– Найти работу?

– Просто посмотреть на игры и парад.

Слит понимающе засмеялся.

– Не стесняйся перед нами, друг. Нет никакого бесчестья в том, чтобы продавать животных на рынке. Мы видели, как ты приехал с ними и с мальчиком прошлой ночью.

– Нет, я только вчера встретился с молодым погонщиком, когда подходил к городу. Это его животные. Я просто пришел с ним в гостиницу, потому что я здесь чужой. И у меня нет никакого товара.

В дверях показался один из скандаров, гигантского роста, раза в полтора выше Валентина, страшно неуклюжий, с тяжелой жестокой челюстью и узкими желтыми глазами. Его четыре руки свисали до самых колен, кисти походили на громадные корзины.

– Идите в дом! – резко крикнул он.

Слит поклонился и поспешил туда. Карабелла помедлила, улыбаясь Валентину.

– Ты очень необычный, сказала она – Ты не врешь, но и правды не говоришь. Я думаю, ты и сам мало чего знаешь о собственной душе. Но ты мне нравишься. От тебя исходит свет, ты знаешь это, Валентин? Свет невинности, простоты, тепла и еще чего-то – не пойму. – Она почти робко коснулась двумя пальцами его руки. – Да, ты мне нравишься. Может быть, мы опять будем жонглировать. – И она побежала вслед за Слитом.

#### 5

Он был один, Шанамира не было и следа. Он очень хотел провести день с жонглерами, с Карабеллой, но надеяться на это не приходилось. И было еще утро. У него не было никакого плана, и это смущало его, но чрезмерно. Перед ним лежал для осмотра весь Пидруд.

Он пошел по извилистым улицам, полным зелени. Пышные лианы и деревья с толстыми поникшими ветвями росли повсюду, радуясь влажному теплу соленого воздуха. Издалека доносились звуки музыки, если скрипучую и бухающую мелодию можно было считать репетицией к большому параду. Речка пенящейся воды бежала по сточной канаве, и дикая живность Пидруда развилась в ней – линтоны, чесоточные собаки и маленькие шипоносные дроли. Работа, работа, работа, битком набитый город, где все и вся, даже бездомные животные имели какие-то важные дела торопились их сделать. Все кроме Валентина, который шел бесцельно не выбирая дороги. Он останавливался, чтобы заглянуть в какую-нибудь темную лавочку с гирляндами кусков и образчиков ткани, то в какой-то заплесневелый склад пряностей, то в ухоженный элегантный сад с цветами всевозможных оттенков, зажатый между двумя высокими узкими зданиями. Прохожие глядели на него как на чудо, что он мог позволить себе роскошь прогулки.

На одной улице он остановился посмотреть на детей, разыгрывающих что-то вроде пантомимы: мальчик с повязкой из полоски золотого цвета ткани на лбу стоял в центре и делал угрожающие жесты, а остальные танцевали вокруг него, делали вид, что боятся, и пели:

Старый Король Снов Сидит на троне.

Он никогда не спит, Он никогда не бывает один.

Старый Король Снов Приходит ночью.

Если ты плохо себя вел, Он приносит тебе страх.

У старого Короля Снов Каменное сердце.

Он никогда не спит, Он никогда не бывает один.

Когда дети заметили, что Валентин за ними наблюдает, они повернулись к нему, стали делать гротескные жесты, гримасничать, поднимать руки, указывать на него. Он засмеялся и пошел дальше.

В середине утра он оказался в порту. Длинные пирсы тянулись глубоко в гавань и все казались местом лихорадочной активности. Докеры четырех или пяти рас разгружали корабли, пришедшие из двадцати портов всех трех континентов; нанимали временных рабочих, чтобы перетаскивать тюки с товарами на пристань, а оттуда на склады, и все равно здесь было много крика и яростной маневренности, когда проносились огромные тюки. Валентин следил за всем этим с пристани, когда вдруг почувствовал резкий удар между лопаток. Обернувшись он увидел толстомордого холерического хьорта, размахивающего руками и показывающего на пирс.

– Давай туда, – сказал он. – Нам нужно еще шестерых для работы на Суврейльском корабле!

– Но я не…

– Быстро! Пошевеливайся!

Ладно, Валентин не был расположен спорить. Он пошел на пирс и присоединился к группе грузчиков, которые ревели и рычали, спуская вниз груз скота. Валентин тоже ревел и рычал с ними до тех пор, пока длинномордые годовалые блавы не оказались на пути к скотным дворам и бойням. Затем он быстро ускользнул и пошел по набережной до пустынного пирса.

Там он постоял несколько минут, глядя через гавань на море, бронзово-зеленое море, и прищуривался, словно пытался разглядеть за горизонтом Алханрол и его Горный Замок, поднявшийся к небесам. Но, разумеется, Алханрол не был виден отсюда, за десятки тысяч миль океана, такого широкого, что между берегами двух континентов могла бы запросто разместиться какая-нибудь планета. Валентин взглянул под ноги и задумался что лежит на той стороне планеты, если считать по прямой. Наверное, западная половина Алханрола, подумал он. География была для него туманной и запутанной. Ему казалось, что он забыл очень многое из того, что учил в школе, и старался вспомнить кое-что. Возможно, он теперь находится как раз напротив – по диаметру через планету – убежища Понтификса, ужасного Лабиринта старого и скрытого великого монарха. А может быть, и это вполне вероятно, прямо под ногами Валентина лежит Остров Сна, где живут ласковая Леди, ее жрецы и жрицы вечно поют, посылая благословенные послания всем спящим мира. Валентин с трудом мог поверить, что такие места существуют, что в мире есть такие персонажи и такие Силы, как Понтификс, Леди Острова, Король Снов и даже Корональ, хотя он, Валентин, лишь несколько часов назад видел Короналя своими глазами. Эти властелины казались нереальными. Реальностью были доки Пидруда, гостиница, где Валентин спал, жаренная рыба, жонглеры, мальчик Шанамир и его животные. А все остальное было фантазией, миражем.

Стало жарко, влажность увеличилась, хотя с моря дул приятный ветерок. Валентин опять проголодался. На краю набережной он купил за пару медяков полоски голубой рыбы, маринованной в горячем пряном соусе и поданной на лучинках. Он запил ее чашей пальмового вина поразительного золотого цвета и на вкус более обжигающего, чем соус. Затем он решил вернуться в гостиницу, но сообразил, что не знает ни названия гостиницы, ни улицы, знает лишь, что она недалеко от портового квартала. Не велика потеря, если он и не найдет гостиницы: все его имущество было при нем. Но он никого не знал в Пидруде, кроме Шанамира и жонглеров, и ему не хотелось так скоро расставаться с ними.

Он пошел обратно и быстро запутался в лабиринте одинаковых улочек и переулков. Он три раза находил гостиницы, но все они оказывались не той, когда он подходил ближе. Время шло, было уже наверное, часа два дня. Валентин понял, что так и не найдет гостиницу, и ему стало грустно, когда он подумал о Карабелле, о прикосновении ее пальцев к его руке, о быстроте ее рук, когда она бросала ножи, о блеске ее темных глаз. Но что пропало, то пропало, и что пользы оплакивать потерянное. Придется искать новую гостиницу и новых друзей, пока не стемнело.

Он повернул за угол и оказался на рынке.

Это было обширное пространство, почти столь же громадное, как и Золотая Площадь, только здесь не было дворцов с башнями и отелей с золотыми фасадами, а лишь бесконечные ряды крытых черепицей навесов, открытых скотных дворов и лавчонок. Здесь были все ароматы и все зловония мира и выставлена для продажи половина мировой продукции. Валентин очарованно окунулся в это. Под навесами на громадных крюках висели туши мяса. Другие навесы занимали мешки с пряностями. В одном загоне были поразительные птицы-прядильщицы, поднимающиеся выше скандаров на своих несуразно ярких ногах; они клевали и лягали друг друга. В другом были цистерны с блестящими змеями, свивающимися и изгибающимися, как потоки злобного пламени. Вот место для общественных писцов, которые писали за неграмотных, а тут – менялы, быстро обменивающие деньги дюжины миров, а здесь ряд совершенно одинаковых ларьков с сосисками, в каждом – вроде бы одинаковые лимены крутили вертела над дымящимися углями.

Тут и предсказатели судьбы, и колдуны, и жонглеры, только не те, кого знал Валентин, и сидящие на корточках рассказчики, повествующие за несколько медяков о сложных и малопонятных приключениях Лорда Стиамота, знаменитого Короналя, жившего восемь тысяч лет назад, деяния которого уже стали мифом. Валентин послушал минут пять, но не уловил смысла рассказа, который приводил в такое восхищение пятнадцать или двадцать бездельников. Он прошел дальше, мимо балаганчика, где золотоглазый вруон наигрывал на серебряной флейте несложную мелодию, чтобы очаровать какое-то трехголовое существо в плетеной корзинке, мимо ухмыляющегося мальчишки лет десяти, зазывающего его играть в раковины и бусы, мимо ряда разносчиков, продающих флаги с изображением горящей звезды Короналя, мимо факира, подвешенного над чаном с каким-то мерзким горящим маслом, мимо ряда толкователей снов и перехода забитого продавцами лекарств, мимо моста переводчиков, мимо продавцов драгоценностей и, наконец, повернув за угол, где торговали всевозможной одеждой, дошел до скотного двора, где продавались верховые животные.

Сильные пурпурные животные стояли бок о бок с сотнями, если не тысячами, стояли спокойно и равнодушно смотрели на все, что происходило перед их мордами. Здесь что-то вроде аукциона, но Валентин нашел, что разобраться в нем так же трудно, как и в легенде о Лорде Стиамоте. Продавцы и покупатели стояли двумя длинными рядами лицом друг к другу и делали рубящие жесты по запястьям, гримасничали, постукивали сжатыми кулаками и делали внезапный рывок локтем назад. Не произносилось ни одного слова, однако общение было явно на высоте потому что писцы, стоящие позади рядов, все время записывали акты продажи и запись подтверждалась отпечатками пальца, окунутого в зеленые чернила, а торопливые писцы привязывали то к одному, то к другому животному бирку со штампом Лабиринта Понтификса к бедрам. Идя вдоль линии аукциона, Валентин наконец нашел Шанамира, который с полной яростью стучал кулаками, дергал локтями и рубил покупателя по запястью. Через минуту все было кончено, и мальчик выскочил из ряда с радостными воплями. Он схватил Валентина за руку и в восторге завертелся вокруг него.

– Все продал! Все продал! И за высшую цену! – Он держал пачку расписок, которые дал ему писец. – Пойдем со мной в казначейство, а потом нам останется только играть. Ты поздно встал?

– Наверное, поздно. Гостиница была почти пуста.

– Я пожалел тебя будить. Ты храпел, как блав. Что ты делал?

– Главным образом, осматривал порт. Я пытался вернуться в гостиницу и случайно наткнулся на рыночную площадь. Мне повезло, что я набрел на тебя.

– Еще десять минут – и ты потерял бы меня навеки, – сказал Шанамир. – Вот сюда. – Он сжал запястье Валентина и потянул его в длинную светлую аркаду, где писцы за решеткой меняли расписки на деньги. – Давай твои полсотни, – шепнул он. – Я здесь ее тебе разменяю.

Валентин отдал толстую блестящую монету и отошел в сторону, в то время как мальчик встал в очередь. Через несколько минут Шанамир вернулся.

– Это твои, – сказал он, высыпая в раскрытый кошелек Валентина целый денежный ливень – несколько монет по пять реалов и множество крон. – А это мои, – добавил он, лукаво улыбаясь и показывая три большие монеты по пятьдесят реалов, вроде той, которую он только что разменял для Валентина. Он положил их в пояс под камзолом. – Выгодное путешествие оказалось! Во время фестиваля все быстро тратят свои деньги. А теперь пошли назад в гостиницу и отпразднуем это фляжкой пальмового вина, а? За мой счет!

Гостиница, как оказалось, была всего в пятнадцати минутах ходьбы от рынка. Как только они вышли на ту улицу, Валентин сразу узнал ее. Он подозревал что в своих бесплодных поисках прошел мимо нее. Он подозревал, что вообще, теперь это неважно: он здесь, и вместе с Шанамиром. Мальчик свободно вздохнул, избавившись от своих животных, и радовался цене, полученной за них. Он болтал насчет того, что будет делать в Пидруде, прежде чем вернется домой: танцы, игры, выпивка, представления.

Когда они сидели в таверне гостиницы за вином Шанамира, появились Слит и Карабелла.

– Можно подсесть к вам? – спросил Слит.

Валентин сказал Шанамиру:

– Это жонглеры из труппы скандаров, которая будет участвовать в параде. Я познакомился с ними утром.

Он представил их друг другу. Жонглеры сели, и Шанамир предложил им вина.

– Ты был на рынке? – спросил Слит.

– Был и все сделал. И за хорошую цену.

– А теперь что? – спросила Карабелла.

– Побуду несколько дней на фестивале, – ответил мальчик, – а потом, наверное, домой, в Фалкинкип. – Он чуточку приуныл, подумав об этом.

– А ты? – Карабелла глянула на Валентина. – Какие у тебя планы?

– Посмотреть фестиваль.

– А потом?

– Там видно будет.

Вино прикончили. Слит резко махнул рукой, и появилась вторая фляжка. Ее щедро разлили по кругу. Валентин чувствовал покалывание в языке от жгучей жидкости и легкое головокружение

– А ты не хотел бы стать жонглером и войти в нашу труппу? – спросила Карабелла.

Валентин даже испугался:

– Я не умею!

– У тебя природные способности, – сказал Слит, – только нет тренировки. Это мы с Карабеллой тебе устроим. Ты быстро научишься, могу поклясться.

– И я буду путешествовать вместе с вами, вести жизнь бродячего артиста и ходить из города в город?

– Точно.

Валентин взглянул через стол на Шанамира. Глаза мальчика просто сияли. Валентин почти физически ощутил его возбуждение и зависть.

– Но с какой стати? – спросил он. – Зачем вам приглашать чужеземца, новичка, ничего не знающего?

Карабелла сделала знак Слиту, и тот быстро вышел из-за стола.

– Залзан Кавол объяснит, – сказала она. – Это не каприз, а необходимость. Нам не хватает рук, Валентин, и ты нам нужен. К тому же тебе больше нечего делать. Ты, кажется, в этом городе случайно. Мы предлагаем теме сотрудничество и заработок.

Через минуту Слит вернулся с гигантом-скандаром. Залзан Кавол был внушающей почтение фигурой, массивной, высоченной. Он с трудом сел на сидение за их столом: оно угрожающее затрещало под его весом. Скандары пришли из какого-то далекого и продуваемого ветром ледяного мира, и, хотя они жили на Маджипуре уже тысячи лет, работая на тяжелых работах, требующих большой силы и необычайной быстроты глаза, они всегда выглядели злобными и недовольными теплым климатом Маджипура. Может быть, дело было просто в природных чертах их лиц, подумал Валентин, но считал скандаров неприятным и унылым племенем.

Скандар налил себе выпивки двумя внутренними руками, а другую пару рук раскинул через стол, словно захотел захватить его в собственность. Грубым грохочущим голосом он сказал:

– Я видел, как ты утром кидал ножи со Слитом и Карабеллой. Ты можешь нам пригодиться.

– Чем?

– Мне нужен третий жонглер-человек, и быстро. Ты знаешь, что новый Корональ приказал недавно относительно выступающих на публике?

Валентин улыбнулся и пожал плечами.

– Это глупо и бессмысленно, – сказал Залзан Кавол, – но Корональ молод и, я думаю, пускает стрелы куда попало. Был приказ, что во всех артистических труппах, состоящих более чем из трех индивидуумов, одна треть должна быть из граждан Маджипура человеческой расы и этот приказ вступает в силу в этом месяце.

– Такой указ, – пояснила Карабелла, – не даст ничего, кроме межрасовой розни на планете, где множество рас тысячелетиями жило мирно.

Залзан Кавол нахмурился.

– Тем не менее указ существует. Наверное, какие-то шакалы напели в Замке этому Лорду Валентину, что другие расы слишком многочисленны, что люди Маджипура голодают, когда мы работаем. Глупость, и глупость опасная. В обычное время никто и внимания бы не обратил на такой указ, но тут фестиваль в честь Короналя, и если мы хотим получить разрешение на выступление, мы должны повиноваться правилам, пусть даже идиотским. Я и мои братья много лет зарабатываем хлеб жонглерством, и это не вредило ни одному человеку, но теперь мы должны пополнить труппу. Я нашел в Пидруде Слита и Карабеллу и включил их в нашу программу. Через четыре дня мы выступаем в параде, и мне нужен третий человек. Хочешь стать нашим учеником, Валентин?

– Но разве я научусь жонглировать за четыре дня?

– Ты будешь просто учеником, – пояснил скандар. – Мы найдем тебе какое-нибудь жонглерское дело на параде, чтобы ты не осрамил ни себя, ни нас. Насколько я понимаю, закон не требует, чтобы все члены труппы имели равную ответственность и умение. Главное – чтобы трое были людьми!

– А после фестиваля?

– Пойдешь с нами их города в город.

– Вы обо мне ничего не знаете, а приглашаете меня разделить вашу жизнь?

– Я ничего о тебе не знаю и не хочу знать. Мне нужен жонглер твоей расы. Я буду оплачивать твое помещение и стол там, куда мы придем и, кроме того, платить тебе десять крон в неделю. Согласен?

Глаза Карабеллы странно вспыхнули, словно она говорила ему: «Ты можешь просить вдвое больше и получить, Валентин». Но деньги для него мало значили. Ему достаточно было иметь пищу и место где спать, и он будет со Слитом и Карабеллой, с двумя из трех людей, которых он знал в этом городе и – как он понял с некоторым смущением – во всем мире. Потому что прошлое было для него пустым местом. У него были какие-то смутные представления о родителях, о кузенах и сестрах, о детстве где-то на востоке Зимрола, о школе и путешествиях, но ничто из этого не казалось ему реальным, ничто не имело плотности и сути. И насчет будущего тоже была пустота. Эти жонглеры обещали наполнить ее. Но только…

– Одно условие, – сказал он.

– Какое? – с недовольным видом спросил Залзан Кавол.

Валентин взглянул на Шанамира.

– Я думаю, тому парнишке надоело разводить животных в Фалкинкипе, и он наверное, хочет путешествовать. Я прошу, чтобы ты принял его в свою труппу как…

– Валентин! – вскричал мальчик.

– …грума или слугу или даже как жонглера, если он сможет, – продолжал Валентин. – И если он пожелает быть с нами, прими его вместе со мной. Примешь?

Залзан Кавол помолчал, как бы прикидывая, и откуда-то из глубин его громоздкого тела вырвался рычащий звук. Затем он спросил Шанамира:

– Тебе сколько-нибудь интересует присоединиться к нам, парень?

– Меня-то! Еще бы!

– Этого я и боялся, угрюмо сказал скандар. – Значит, решено. Мы нанимаем вас обоих за тринадцать крон в неделю плюс ночлег и питание. Идет?

– Идет? – крикнул Шанамир.

Залзан Кавол одолел остатки пальмового вина.

– Слит, Карабелла, возьмите этого иноземца во двор и начинайте делать из него жонглера. А ты, парень, пойдешь со мной. Я хочу, чтобы посмотрел наших животных.

#### 6

Они вышли. Карабелла побежала за снаряжением. Валентин любовался ее изысканными движениями и представлял, как играют гибкие мышцы под одеждой. Слит сорвал с дворовой лозы голубовато-белую ягоду и кинул в рот.

– Что это? – спросил Валентин.

Слит бросил ему ягоду.

– Токка. В Нарабале, откуда я родом, лозы токки прорастают за одно утро и к вечеру достигают высоты дома. Правда, в Нарабале благодатная почва и на заре каждый день дожди. Еще?

– Пожалуйста.

Быстрым движением кисти Слит бросил ягоду. Жест был еще заметным, но эффективным. Слит был человеком экономичным без единой унции лишней плоти, с точными жестами, с сухим, хорошо поставленным голосом.

– Жуй семена, – посоветовал он. – Они усиливают мужественность. – Он слегка усмехнулся.

Карабелла вернулась с многоцветными резиновыми мячами, которыми она по дороге жонглировала. Не сбиваясь с шага, она бросила один мяч Валентину, три – Слиту, а три оставила себе.

– Не ножи? – спросил Валентин.

– Ножи для выступления. А сегодня мы займемся основами, – сказал Слит. – Философией искусства. Ножи будут отвлекать.

– Как это – философией?

– Ты думаешь, что жонглирование – просто трюк? – обиженно спросил маленький человек. – Развлечение для зевак? Средство выколотить пару крон на провинциальном карнавале? Все это так, но прежде всего это образ жизни, друг, кредо, образец для поклонения.

– И род поэзии, – добавила Карабелла.

Слит кивнул.

– Да, и поэзия тоже. И математика. Жонглирование учит расчету, контролю, равновесию, чувству места вещей и основной структуре движения. Тут беззвучная музыка. Но превыше всего – дисциплина. Я говорю вычурно?

– Может, звучит и вычурно, – сказала Карабелла, озорно блеснув глазами, – но все, что он сказал – правда. Ты готов начать?

Валентин кивнул.

– Сначала успокойся, сказал Слит. – Очисти мозг от всех ненужных мыслей и расчетов. Войди в центр своего существа и держи себя там.

Валентин прочно стал на земле, сделал три глубоких вздоха, расслабил плечи, чтобы не чувствовать своих болтающихся рук, и ждал.

– Я думаю, – сказала Карабелла, – что этот человек живет большую часть времени в центре своего «я». А может, он без центра и потому не может отойти далеко.

– Ты готов? – спросил Слит.

– Да.

– Мы будем учить тебя основам. По одной маленькой вещи зараз. Жонглирование – это серия отдельных мелких движений в быстрой последовательности, что создает впечатление постоянного и одновременного потока. Одновременность – иллюзия, когда ты жонглируешь и даже когда не жонглируешь. Все события происходят по одному зараз. – Слит улыбнулся. Он, казалось, говорил с расстояния во много тысяч миль. – Закрой глаза Валентин. Ориентация в пространстве и времени очень важна. Думай, где ты и где находишься по отношению к миру.

Валентин представил себе Маджипур, могучий шар, висящий в пространстве; половина его, если не больше, поглощена Великим Океаном. Валентин видел себя, крепко стоящего на краю Зимрола; море было позади, а континент развернулся перед ним, а на Внутреннем Море была точка – Остров Сна, а дальше – Алханрол и громадная выпуклость Горного Замка, и солнце, желтое, с бронзово-зеленым оттенком, посылающее обжигающие лучи на пыльный Суврейл и на тропинки и греющие все дальше – звезды и другие миры те миры, откуда пришли скандары, хьорты, лимены и все прочие, и даже тот мир, откуда эмигрировал народ Валентина четырнадцать тысяч лет назад – Старая Земля, маленькая голубая планета, абсолютно крохотная по сравнению с Маджипуром; она очень далеко, почти забыта где-то в другом конце Вселенной. Валентин вернулся через звезды обратно в этот мир, на этот континент, в эту гостиницу, на этот двор, на этот маленький клочок влажной плодородной земли, в который вросли его сапоги, и сказал Слиту, что он готов.

Слит и Карабелла стояли, согнув руки, прижав локти к бокам, раскрыв ладони, в правой – мяч. Валентин встал в ту же позу.

– Представь, сказал Слит, – у тебя на руках поднос с драгоценными камнями. Если ты будешь двигать плечами или локтями, поднимать или опускать кисти рук – камни рассыпятся. Понятно? Секрет жонглирования состоит в том, чтобы тело двигалось как можно меньше. Двигаются вещи; ты управляешь ими, но сам остаешься неподвижным.

Мяч Слита неожиданно перелетел из правой руки в левую, хотя в теле Слита не было даже намека на движение. Мяч Карабеллы проделал то же. Валентин, подражая им, перебросил мяч из одной руки в другую, чувствуя усилие и движение.

Карабелла заметила:

– Слишком много пользуешься запястьем, слишком много – локтем. Раскрой ладонь. Расставь пальцы. Ты выпускаешь пойманную птицу. Так. Рука раскрыта, птица летит вверх.

– Совсем без запястья? – спросил Валентин.

– Чуть-чуть, и незаметно. Толчок исходит от ладони. Вот так.

Валентин попробовал. Минимальные движения предплечья вверх, мимолетное сжатие запястья; толчок из центра ладони и из центра самого существа Валентина. Мяч перелетел в согнутую ладонь.

– Так, – сказал Слит. – Еще раз.

Еще раз. И еще. И еще. Пятнадцать минут все трое перекидывали мяч из одной руки в другую. Они заставили Валентина посылать мяч по почти неизменяемой дуге перед лицом и не позволяли ни поднимать, ни поворачивать голову, чтобы следить за мячом. Руки ждут, мяч летает. Через какое-то время Валентин стал это делать автоматически. Из стойла вышел Шанамир и растерянно уставился на целеустремленные броски, а затем поплелся прочь. Валентин не останавливался. Пусть это жонглирование одним мячом мало походило на жонглирование, но в данный момент это было событие, и он целиком отдался ему.

Потом он заметил, что Слит и Карабелла перестали перекидывать мяч, что он один действует, как машина.

– Лови, – сказал Слит и бросил ему только что сорванную ягоду токки.

Валентин поймал ее в промежутке между бросками мяча и держал, как бы думая, не следует жонглировать и ею, но Слит жестом пояснил, что ягоду нужно съесть: это его награда, премия.

Карабелла бросила ему второй мяч в левую руку, а третий – в правую, рядом с первым.

– У тебя большие руки, – сказала она, – тебе это будет легко. Следи за мной и делай так же.

Она стала перебрасывать мяч из руки в руку, ловя его в корзинку, составленную из трех пальцев, а два других мяча держала на каждой ладони. Валентин стал подражать ей. Хватать мяч с полной ладонью было труднее, чем с пустой, но ненамного, и скоро он стал действовать безошибочно.

– Теперь, – сказал Слит, – пойдет начало искусства. Мы делаем обмен. Так.

Один мяч пролетел по дуге на уровне лица из провой руки Слита в левую. Пока мяч летел, Слит приготовил ему место в левой руке, бросив мяч, который был в ней, по более низкой дуге, под летящим мячом, в правую руку. Маневр казался довольно простым – быстрый взаимный переброс – но когда Валентин попытался это сделать, мячи столкнулись и отлетели в сторону. Карабелла с улыбкой показала ему, как бросить первый мяч, чтобы он упал на дальнюю сторону левой ладони, в то время как другой мяч пройдет внутри траектории первого, когда Валентин бросит его вправо. Валентин сделал несколько попыток, чтобы усвоить это. Он несколько раз промахнулся, хватая мяч, а глаза его метались во всех направлениях сразу. Слит тем временем выполнял обмен за обменом, а Карабелла натаскивала Валентина в двойном броске. Казалось, это длилось часами – а может, так оно и было.

Когда Валентину удалось это сделать он сначала почувствовал усталость, но прошел через нее к состоянию полной гармонии и осознал, что мог бы бросать мячи таким образом целый месяц подряд, не уставая и не роняя ни одного мяча.

Вдруг он заметил, что Слит жонглирует всеми тремя мячами одновременно.

– Давай и ты, – сказала Карабелла. – Это только кажется невозможным.

Легкость, с которой он проделал бросок, удивила не только его самого, но и Слита с Карабеллой: она захлопала в ладоши, а Слит одобрительно хмыкнул. Валентин интуитивно бросил третий мяч пока второй летел из левой руки в правую; он схватил второй и снова бросил, а дальше так и пошло: бросок, бросок, бросок, захват, бросок и захват, бросок и захват, и мяч все время был в воздухе, другой падал в ожидающую его руку, а третий ждал когда его бросят. Валентин сделал три, четыре, пять чередований, прежде чем осознал трудность того, что делал, и нарушил синхронность мячи столкнулись и покатились по двору.

– У тебя талант, – пробормотал Слит – явный талант.

Валентин был смущен столкновением мячей, но это почти не имело значения по сравнению с тем фактом, что он сумел с первой попытки жонглировать тремя мячами. Он подобрал их и начал снова, а Слит стоял против него и продолжал серию бросков, которую так и не прерывал. Подражая стойке и синхронности Слита, Валентин начал бросать, уронил два мяча, поднял, бормоча извинения, начал снова и на этот раз уже не останавливался. Пять, шесть, семь чередований, десять… а затем он потерял счет, потому что это уже не выглядело чередованием, а шло бесконечным процессом. Его сознание как бы расщепилось: одна часть следила за точностью и аккуратностью бросков и захватов, а другая управляла взлетом и падением мячей и быстро рассчитывала скорость, угол и темп спуска. Сканирующая часть его мозга тут же передавала информацию другой части, управляющей бросками и захватами. Время, казалось, делилось на бесконечно малые отрезки, Однако же, как ни парадоксально, он не чувствовал их последовательности; три мяча как бы зафиксировались на своих местах, один все время в воздухе, два других в руках, и хотя в каждый момент эти положения занимали разные мячи, это было уже несущественным. Каждый мяч был всеми. Время – безвременьем. Валентин не двигался, не бросал, не ловил, он только наблюдал за потоком, а поток этот застыл вне времени и пространства. Теперь Валентин понял секрет искусства. Он вступил в бесконечность своим расщепленным сознанием, он объединил ее. Он шел к внутренней природе движения и понял, что движение – иллюзия, а последовательность – ошибка восприятия. Руки его действовали в настоящем, глаза изучали будущее, и не было больше ничего, кроме этого мига настоящего.

И когда дух Валентина пошел к высотам экзальтации, Валентин почувствовал еле заметное вспышкой своего разделившегося сознания, что он более не стоит на месте, а каким-то образом движется вперед, магически притягиваемый вращающимися по орбите мячами, которые чуть отдалились от него. Они отступали через двор с каждой серией бросков, и он теперь снова ощущал, что это серийность, а не бесконечный, безостановочный континуум, и ему приходилось двигаться все быстрее, чтобы держать шаг с ними, и в конце концов он буквально бежал, пошатываясь и кренясь, вокруг двора. Слит и Карабелла отскочили в стороны. Наконец мячи совершенно отошли от него, Хотя он сделал последний отчаянный рывок к ним, и запрыгали по двору в разных направлениях.

Валентин, задохнувшись, упал на колени. Он услышал смех своих инструкторов и тоже засмеялся.

– Что случилось? – спросил он наконец. – Я начал так хорошо, а затем… затем…

– Мелкие ошибки накапливаются, – объяснила Карабелла. – Ты увлекся и бросил мяч чуть-чуть неправильно; ты потянулся вперед, чтобы поймать его, и в результате следующий бросок был еще более неправильным, и так шло до тех пор, пока мячи окончательно не отошли от тебя. Ты стал охотиться за ними, но в конце концов преследование стало невозможным. Такое случается вначале со всеми. Не думай об этом.

– Подними мячи, – сказал Слит. – Через четыре дня ты будешь жонглировать перед Короналем.

#### 7

Он тренировался целыми часами, работая всего с тремя мячами, но делая это до тех пор, пока раз десять не проник в бесконечность, переходя от скуки к экстазу и обратно к скуке, так что сама скука стала экстазом. Одежда его промокла от пота и прилипла к телу. Даже когда пошел обычный для Пидруда короткий летний дождь, Валентин продолжал перекидывать мячи. Дождь кончился и уступил место сумеркам. Вечернее солнце закрылось легким туманом. Валентин продолжал жонглировать. Бездумная интенсивность переполнила его. Он смутно видел фигуры, идущие по двору – Слита, Карабеллы, скандаров, Шанамира, незнакомцев, приходящих и уходящих, но не обращал на них внимания. Он был пустым сосудом, который наполнился этим искусством, этой тайной, и не смел остановиться, боясь, что потеряет это и снова будет выжатым и пустым.

Затем кто-то подошел к нему, и он вдруг оказался с пустыми руками. Это Слит перехватил мячи один за другим, когда они пролетали в воздухе. Какое-то время руки Валентина еще продолжали двигаться в заданном ритме. Глаза были сфокусированы только на плоскости, через которую пролетели мячи.

– Выпей это, – мягко сказала Карабелла, поднося к его губам стакан. Пальмовое вино. Он выпил его, как воду. Карабелла подала второй.

– У тебя изумительный дар, – сказала она. – Не только координации, но и сосредоточенности. Ты прямо испугал нас, Валентин, когда не мог остановиться.

– В Звездный День ты будешь лучшим из нас, – сказал Слит. – Сам Корональ выберет тебя, чтобы похвалить. Эй, Залзан Кавол, что скажешь?

– Скажу, что он весь мокрый и ему надо переодеться, – прогромыхал скандар и протянул Слиту несколько монет. – Сходи на базар, купи ему подходящую одежду, пока ларьки не закрылись. Карабелла, отведи его в очиститель. Через полчаса будем ужинать.

– Пойдем, – сказала Карабелла.

Она провела все еще ошалевшего Валентина через двор, в спальный и дальше. К боковой стене здания был пристроен грубый, открытый сверху очиститель.

– Животное! – сердито сказала она, – не сказал тебе ни словечка похвалы. Но, думаю, хвалить вообще не в его привычках. Но ты произвел на него впечатление.

– На Залзана Кавола?

– Да. Он был поражен. Но разве он может хвалить человека? У тебя всего две руки! Ну, и вообще хвалить не в его стиле. Сюда. Раздевайся.

Она первая быстро разделась, и он сделал то же самое, бросил мокрую одежду на землю. В ярком лунном свете он видел наготу Карабеллы и восхищался. Тело ее было стройным, гибким, почти мальчишеским, если не считать маленьких круглых грудей и неожиданной выпуклости бедер ниже узкой талии. Под кожей играли хорошо развитые мускулы. На крепкой ягодице был вытатуирован цветок, красный и зеленый.

Она подвела Валентина под очиститель, и они стояли рядом, пока вибрация снимала с них пот и грязь. Затем они голые вернулись в спальни, где Карабелла достала для себя чистые брюки из мягкой серой ткани и камзол. Вскоре вернулся Слит с базара и принес Валентину новую одежду: темно-зеленый камзол с алой отделкой, плотные красные брюки и темно-синий, почти черный легкий плащ. Этот костюм был куда более элегантным, чем тот, который Валентин скинул. Надев его, он почувствовал себя как бы выше рангом и нарочито-высокомерно пошел за Слитом и Карабеллой в кухню.

На обед было тушеное мясо, обильно смоченное пальмовым вином. Шесть скандаров сели за один конец стола, а четыре человека – за другой. Разговоров почти не было. Поев, Залзан Кавол и его братья встали, не говоря ни слова, и вышли.

– Мы их чем-нибудь обидели? – спросил Валентин.

– Это их обычная вежливость, – ответила Карабелла.

Хьорт, заговоривший с Валентином за завтраком, Виноркис, перешел комнату и навис над плечом Валентина, пристально глядя вниз своими рыбьими глазами; очевидно, у него была такая привычка. Валентин неохотно улыбнулся.

– Видел, как ты жонглировал во дворе. Очень хорошо.

– Спасибо.

– Твое хобби?

– Именно. Никогда раньше этим не занимался. Но скандары, похоже. взяли меня в свою труппу.

На хьорта это, кажется, произвело впечатление.

– Вот как? И ты пойдешь с ними дальше?

– Похоже на то.

– А куда?

– Не имею представления. Это еще не решено. Но куда бы они ни пошли – для меня одинаково хорошо.

– Ах, свободная жизнь! – сказал Виноркис. – Я и сам хотел бы. Может, скандары наймут и меня тоже.

– Ты умеешь жонглировать?

– Я могу вести счета. Я жонглирую цифрами. – Виноркис захохотал и сердечно хлопнул Валентина по спине. – Я жонглирую цифрами! Тебе это нравится? Ну, спокойной ночи!

– Кто это? – спросила Карабелла, когда хьорт ушел.

– Я встретился с ним сегодня утром за завтраком. Местный торговец, кажется.

Она сделала гримасу.

– Мне он что-то не нравится. Впрочем, хьортов мало кто любит. Безобразные существа. – Она грациозно поднялась. – Пошли?

В эту ночь он опять спал крепко. Казалось бы, после событий дня ему должно было присниться жонглирование, но нет: он снова оказался на пурпурной равнине – смущающий признак, ибо маджипурцы с детства знали, что повторяющиеся сны имеют исключительное значение, чаще всего плохое. Леди редко посылает повторные сны, но Король часто практикует это. И опять сон был фрагментарным. В небе парили насмехающиеся лица. Водовороты пурпурного песка кружились на тропе. Из земли вырастали шипы. Все содержало угрозу, дурное предзнаменование. Но сон не имел ни действующих лиц, ни событий. Он только предвещал зловещее.

Мир сна уступил место миру рассвета. На этот раз Валентин проснулся первым. Шанамир рядом блаженно посапывал. Слит свернулся, как змея, в дальнем конце. Рядом с ним Карабелла улыбалась во сне. Скандары, видимо, спали в другой комнате; из чужаков здесь были только два глыбообразных хьорта и трио вруонов, свернувшихся в трудно различимый клубок рук и ног. Валентин достал из чемоданчика Карабеллы три жонглерских мяча и вышел в туманный рассвет заострить свою расцветающую ловкость.

Слит, появившийся часом позже, застал его за этим занятием и всплеснул руками:

– У тебя прямо-таки страсть, друг! Ты жонглируешь, как одержимый. Но не утомляйся чрезмерно. Сегодня мы будем учить тебя более сложным вещам.

Утренний урок состоял из вариаций основного положения. Теперь Валентин упражнялся в воздухе в трюке как бросать мячи, чтобы один все время был в пространстве, и он овладел им, добившись за полдня контроля над техникой, хотя Карабелла говорила, что это требует многих дней практики – его заставляли ходить, бегать, поворачиваться и даже прыгать. Он жонглировал тремя мячами, поднимаясь и спускаясь по лестнице. Жонглировал, присев на корточки, жонглировал, стоя на одной ноге, как важная чихорн-птица с болот Зимра. Он жонглировал, опускаясь на колени. Теперь он был абсолютно уверен в гармонии глаза и руки, а все то, что делало остальное его тело, никак не влияло на жонглирование.

Днем Слит учил его новым хитростям: бросать мяч из-за спины, из-под ноги, жонглировать со скрещенными руками. Карабелла учила его бросать мяч в стенку и мягко переводить его возвращение в полет, и как посылать мяч из одной руки в другую и тут же отправлять его обратно тыльной стороной кисти, вместо того, чтобы ловить и бросать. Все это он быстро усвоил. Карабелла и Слит не осыпали его комплиментами – постоянно хвалить не годится – но он замечал, как часто они изумленно переглядывались, и это было ему приятно.

Скандары жонглировали в другой части двора, репетируя то, что они покажут на параде, – чудеса с серпами, ножами и горящими факелами. Валентин мельком взглянул на них и восхитился работой этих четвероруких существ. Но в основном он был сосредоточен на собственной тренировке.

Так прошел Морской День. На четвертый день его стали учить жонглировать дубинками вместо мячей. Это было сложно, потому что, хотя принципы были в основном теми же, дубинки были больше и менее удобны, и Валентину приходилось бросать их выше, чтобы иметь время сделать захват. Он начал с одной дубинки, перебрасывая ее из руки в руку. Карабелла указывала, как держать дубинку, как бросать и как ловить, и он делал, как она говорила и скоро освоил.

– Теперь возьми, – сказала она, – в левую руку два мяча, а в правую – дубинку.

Сначала его смущала разница в массе и скорости, но не надолго, и после этого были две дубинки в правой руке и один мяч в левой, а к вечеру четвертого дня он уже работал с тремя дубинками, и, хотя запястья болели и глаза стягивало от напряжения, работал и работал, не желая и почти не имея возможности остановиться.

Вечером он спросил:

– Когда я научусь перебрасываться дубинками с другими жонглерами?

Карабелла улыбнулась.

– Позже. После парада, когда мы пойдем на восток через деревни.

– Я мог бы сделать это и сейчас.

– Сейчас не время. Ты показал чудеса, но есть границы тому, что ты можешь усвоить за три дня. Если бы мы стали жонглировать на параде с новичком, нам пришлось бы опуститься до твоего уровня, и Короналю будет от этого мало радости.

Он признал справедливость ее слов, однако мечтал о том времени, когда он примет участие во взаимной игре жонглеров, будет перебрасываться с ними дубинками, ножами и факелами, как член единого общества из многих душ.

Ночью Четвертого дня шел дождь, необычно затяжной для субтропического лета Пидруда, где короткие ливни были правилом, и утром Пятого дня двор был мокрым, как губка, и трудным для ног. Но небо было чистое, солнце жаркое и яркое.

Шанамир, болтавшийся по городу во время тренировок Валентина, рассказывал, что подготовка к великолепному параду идет полным ходом.

– Повсюду ленты и флаги, – говорил он, стоя на безопасном расстоянии, когда Валентин с утра начал разминку с тремя дубинками, – и знамена с горящей звездой, их выставили вдоль дороги от ворот Фалкинкипа до Ворот Дракона, а от Дракона вдоль всего порта, как я слышал, на много миль украшений, даже золотые ткани и зеленая роспись по дороге. Говорят, все это стоит не одну тысячу реалов.

– А кто платит? – спросил Валентин.

– Как кто? Народ Пидруда, – сказал удивленный мальчик. – Кто же еще? Ни-мойя? Велатис?

– Я бы сказал – пусть Корональ платит за свой фестиваль.

– А чьими деньгами он будет платить. Налогом со всего мира? Зачем бы городам Алханрола платить за фестиваль в Зимроле? Кроме того, это честь – принимать Короналя! Пидруд охотно платит. Послушай, как ты умудряешься бросать дубинку и хватать ее в то же самое время и той же рукой?

– Бросок раньше, дружище. Но только чуть-чуть раньше. Смотри внимательно.

– Смотрю. И все-таки не могу представить себе этого.

– Когда у нас будет время – как кончится парад – я покажу тебе, как это делается.

– Куда мы пойдем отсюда?

– Не знаю. На восток, говорила Карабелла. Мы пойдем в любое место, где ярмарка, карнавал или фестиваль и где наймут жонглеров.

– А я тоже стану жонглером, Валентин?

– Если захочешь. Я думал, ты хочешь идти в море.

– Я и в самом деле хочу путешествовать, – сказал Шанамир, – но не обязательно по морю. Я не хочу возвращаться в Фалкинкип. Восемнадцать часов в день в стойлах, в заботе о животных – нет, это не для меня, хватит уж! Ты знаешь, в ту ночь, как я покинул дом, я видел во сне, что научился летать. Это был сон от Леди, Валентин, я сразу понял, а полет означает, что я пойду туда, куда надеялся. Когда ты сказал Залзану Каволу, чтобы он взял меня, если хочет иметь тебя, я затрясся. Я думал… я чувствовал все… – Он овладел собой. – Валентин, я хочу быть таким же хорошим жонглером, как ты.

– Я еще не хороший. Я только начинающий.

Однако самоуверенность Валентина возросла, и он стал бросать дубинку по более низким дугам, в какой-то мере рисуясь.

– Не могу поверить, что ты научился этому за два дня.

– Слит и Карабелла хорошие инструкторы.

– Я никогда не видел, чтобы кто-то чему-то научился так быстро, – сказал Шанамир. – У тебя, наверное мозг особенный. Бьюсь об заклад, что ты был какой-то важной особой, пока не стал бродяжничать. Ты выглядишь таким добродушным, таким… простым, однако же…

– Скрытые глубины, дружелюбно сказал Валентин. Он попытался бросить дубинку из-за спины, и она с треском ударила его по левому локтю. Все три дубинки упали на мокрую землю, а он морщился и потирал ушиб. – Мастер-жонглер – сказал он. – Видал? Обычно требуется несколько недель, чтобы научиться так бить свои локти.

– Ты это сделал, чтобы сменить тему разговора, – более чем наполовину серьезно сказал Шанамир.

#### 8

Утром Звездного Дня, дня парада, дня Короналя, первый день великого фестиваля Пидруда, а Валентин спал, свернувшись, и видел спокойный сон: пышная зелень холмов, прозрачные озера с голубыми и желтыми водяными цветами. Его разбудили пальцы, воткнувшиеся в его ребра. Он сел, моргая и бормоча что-то Темно. До рассвета еще далеко. Над ним нагнулась Карабелла, он ощущал ее кошачью грацию, запах крема от ее кожи, слышал ее легкий смех.

– Почему так рано? – спросил он.

– Занять хорошее место, когда Корональ пройдет мимо. Поторопись? Все уже готовы.

Он нехотя встал. Запястья ныли от жонглирования дубинками. Он раскинул руки и потряс расслабленными кистями. Карабелла усмехнулась, взяла его руки в свои и посмотрела на него.

– Ты будешь великолепно жонглировать сегодня, – тихо сказал она.

– Надеюсь.

– В этом нет никаких сомнений, Валентин. Что бы ты ни делал, все у тебя выходит отлично. Это соответствует твоей личности.

– А ты знаешь, что я за личность?

– Конечно, знаю. Наверное, даже лучше, чем знаешь ты. Валентин, ты можешь сказать, какая разница между сном и явью?

Он нахмурился.

– Не понял.

– Я иногда думаю, что для тебя то и другое одинаково, что ты живешь во сне или спишь в жизни. Но вообще-то я так не думаю, и Слит тоже. Ты околдовал его, а Слита околдовать не просто. Он везде бывал, многое видел, однако он постоянно говорит о тебе, пытается понять тебя, заглянуть в твой мозг.

– Не думал, что я так интересен. По-моему, я скучный.

– По мнению других – нет. – Ее глаза блеснули. – Ну, давай одевайся и поешь перед парадом. Утром мы будем смотреть, как проедет Корональ, днем у нас представление, а ночью… ночью…

– Да? Что ночью?

– Ночью мы празднуем фестиваль! – крикнула она и выскочила за дверь.

Туманным утром труппа жонглеров направилась к забронированному для них Залзаном Каволом месту на Главном шоссе. Путь Короналя начинался от Золотой Площади, где он остановился на ночь, шел к востоку по изогнутому бульвару, ведущему к одним из второстепенных городских ворот, и кругом к главному шоссе, по которому Валентин и Шанамир въехали в Пидруд и где стояли в два ряда огненные пальмы в цвету, а оттуда через Ворота Фалкинкипа обратно в город, через него по Портовой Дороге к Арке Снов и из Ворот Дракона в порт, где на краю бухты был построен главный стадион Пидруда. Так что парад, в сущности, был двойной: сначала Корональ проходит мимо народа, а потом народ проходит мимо Короналя. Парад будет продолжаться весь день и ночь, вероятно, до зари Солнечного дня.

Поскольку жонглеры были частью королевского развлечения, им необходимо было занять место где-нибудь вблизи конца порта, иначе они не смогут вовремя пройти через переполненный город и попасть на стадион для выступления. Залзан Кавол сумел выбрать для них место возле Арки Снов, но это означало, что они потратят большую часть дня и в ожидании, когда парад подойдет к ним. Но тут уж ничего не поделаешь. Они шли пешком по диагонали через окраинные улицы и наконец появились в нижнем конце Портовой Дороги. Как и говорил Шанамир город был обильно украшен, загроможден орнаментами, знаменами и свисающими из всех домов светильниками. Сама дорога была заново раскрашена в цвета Короналя – в блестящий ярко-зеленый с золотой окантовкой.

В этот ранний час дорога была уже забита зрителями, но в толпе быстро образовалось место, когда появились скандарские жонглеры и Залзан Кавол показал пачку билетов. Люди Маджипура, как правило вежливы, миролюбивы и сговорчивы. К тому же кое-кто здесь остерегался связываться с шестью угрюмыми скандарами.

И вот – ожидание. Утро было теплое, скоро стало жарко. Валентину ничего не оставалось, кроме как стоять и ждать, пялясь на пустое шоссе и на богато украшенный черный полированный камень Арки Снов. Карабелла была прижата к Валентину слева, Шанамир – справа. Время тянулось бесконечно долго. Разговоры быстро засыхали. Минутную передышку доставила удивительная фраза, которую Валентин выхватил из разговора позади себя:

– Не понимаю всех этих приветствий. Я ему ни капли не верю.

Валентин прислушался. Двое зрителей-гейрогов, судя по голосам, говорили о новом Коронале, и отнюдь не благожелательно.

– …издает слишком много указов, если хочешь знать мое мнение. То одно регулирует, то другое, тычет пальцами туда-сюда. Этого вовсе не нужно!

– Он хочет показать, что он работает, – примирительно ответил другой.

– Не нужно! Не нужно! При Лорде Вориаксе, а до него при Лорде Малиборе все шло хорошо и без этих дурацких правил. Признак неуверенности, я считаю.

– Тихо! Сегодня особенный день, об этом говорить не следует.

– Если хочешь знать, парень еще не уверен, что он действительно Корональ, вот он и обращает наше внимание на себя. Вот как я тебе скажу.

– А я тебе не спрашиваю, – раздраженно ответил второй.

– И еще одно. Имперские надзиратели все внезапно слетели с мест. Чего он хочет? Насадить свою полицию? Чтобы шпионили для Короналя? А зачем? Что он хочет найти?

– Если он найдет что-то, то тебе первого притянут. Заткнешься ты или нет?

– Я никакого вреда не делаю, – возразил первый гейрог. – Видишь, я держу знамя с горящей звездой, как и все прочие. Разве я не лояльный гражданин? Но мне не нравится, как идут дела. Граждане имеют право заботиться о благе государства, нет? Если нам что-то не нравится, мы должны об этом говорить. Это же в наших традициях, нет? Если мы сейчас позволим хоть мелкое злоупотребление, кто знает, как обернется дело через пять лет?

Интересно, подумал Валентин, при всех этих диких приветствиях и размахиваниях руками отнюдь не все обожают нового Короналя и восхищаются им. Хотелось бы знать, много ли таких, что высказывают энтузиазм просто из страха или личного интереса?

Гейроги замолчали. Валентин прислушался к другим разговорам, но ничего интересного не услышал. Время снова еле ползло. Валентин перевел внимание на Арку и осмотрел ее, пока не запомнил всех ее украшений, резных изображений древних Сил Маджипура, героев далекого туманного прошлого, генералов давнишней войны с метаморфами, Короналей, предшествующих легендарному Стиамоту, древних Понтификсов, Благословенных Леди. Эта Арка, по словам Шанамира, была древнейшей и самой святой в Пидруде, ей было девять тысяч лет, она была вырезана из блоков велатисского мрамора и противостояла всем климатическим воздействиям. Пройти под ней означало встать под защиту Леди и в течение месяца получать полезные сны.

Утро оживляли слухи о продвижении Короналя через Пидруд. Корональ, как и говорили, вышел с Золотой Площади; направился к воротам Фалкинкипа; останавливался, чтобы разбросать две пригоршни пятикроновых монет в кварталах, населенных преимущественно хьортами и вруонами; остановился утешить плачущего ребенка; остановился помолиться у гробницы своего брата Лорда Вориакса; нашел, что слишком жарко, и отдыхал несколько часов днем; сделал то, сделал это. Корональ, Корональ, Корональ! Сегодня все внимание было обращено на Короналя. Валентин размышлял: что это за жизнь – все время делать такие громадные объезды, улыбаться, махать рукой, раздавать монеты, участвовать в бесконечном безвкусном спектакле, показывать себя в вечном параде то в одном, то в другом городе, демонстрировать в одном физическом теле всю правительственную власть, принимать весь этот почет, это шумное общественное возбуждение, и при всем этом еще ухитриться держать бразды правления. А вообще-то надо ли их держать? Система была такой древней, что наверное, шла сама собой Понтификс, старый и по традиции закрытый в таинственном лабиринте где-то в центральной части Алханрола, издавал декреты, которыми управлялась планета, а его наследник и приемный сын Корональ правил как исполнитель и первый министр с вершины Горного Замка в то время, когда не предпринимал церемониальных походов вроде теперешнего. И не были ли они оба только символами величия? Мир был спокойный, приветливый, веселый, как казалось Валентину, хотя нельзя сомневаться, что у него есть и теневые стороны, спрятанные где-то – иначе почему Король Снов бросает вызов авторитету Благословенной Леди. Эти правители, эта конституционная помпезность, эта экспансия и смятение чувств – нет, думал Валентин, это не имеет значения, это пережиток далекой эры, когда все это, возможно, было необходимым. А что имеет значение сейчас? Жить, дышать свежим воздухом, есть, пить, спокойно спать. А остальное – пустяки.

– Корональ едет! – закричал кто-то.

Так уже кричали десять раз в течение прошлого часа, но Короналя все не было. Но сейчас, как раз в полдень, похоже было, что он и в самом деле близок.

Ему предшествовали приветственные крики – далекий рев, похожий на морской прибой. Когда рев стал громче, на шоссе появились гарольцы на быстрых животных. Они неслись почти в галоп, время от времени издавая губами трубные звуки; наверное, губы их потом будут болеть от усталости. А затем появились на низкой, быстро плывущей моторизованной платформе несколько сот личных телохранителей Короналя в зеленой с золотом униформе

– специально отобранный отряд мужчин и женщин разных рас, сливки Маджипура; они стояли навытяжку на борту своей платформы и выглядели, по мнению Валентина, весьма достойной и чуточку глупо.

И вот показалась колесница Короналя. Она тоже была моторизованная и плыла на высоте нескольких футов над мостовой. Щедро украшенная блестящей тканью и толстыми белыми квадратами из чего-то вроде меха редких животных, она выглядела величественно и богато. На ней стояли с полдюжины высших чинов Пидруда и провинции – мэры, герцоги и тому подобные, все в парадных мантиях, и среди них на возвышении стоял, благосклонно протягивая руки к зрителям по обе стороны шоссе, Лорд Валентин Корональ, второй сиятельный властелин Маджипура и поскольку его приемный отец Понтификс держался отчужденно и простые смертные никогда его не видели – может быть истиннейшее воплощение авторитета, какое только могло быть на этой планете.

– Валентин! – кричали вокруг. – Лорд Валентин!

Валентин рассматривал своего королевского тезку так же внимательно, как перед этим изображения на древней черной Арке Снов. Этот Корональ был импозантной фигурой: человек роста выше среднего, с властным видом, с сильными плечами и длинными крепкими руками. Кожа имела оливковый оттенок, черные волосы закрывали уши, подбородок окаймляла коротко подстриженная борода.

В ответ на гром приветствий Лорд Валентин грациозно поворачивался в одну и в другую стороны, слегка склоняясь и простирая руки в воздух. Платформа быстро проплыла мимо того места, где стояли жонглеры, и как раз в это время Корональ повернулся к ним, и на миг глаза Валентина и Лорда Валентина встретились. Между ними как бы возник контакт, проскочила искра, Корональ улыбался сияющей улыбкой, темные глаза таили ослепительные вспышки, парадная одежда, казалось, имела собственную жизнь, власть и цель, а Валентин стоял прикованный к месту, захваченный колдовством имперского могущества. На секунду он понял благоговение Шанамира, благоговение всех присутствующих здесь перед их принцем. Да, Лорд Валентин был всего лишь человеком, ему нужно было опорожнять мочевой пузырь и наполнять брюхо, он спал ночью и просыпался утром, зевая, как и всякий другой, он пачкал пеленки, когда был младенцем, но все-таки, все-таки он был в священных кругах, он жил в Горном Замке, он был Сыном Леди Острова и приемным сыном Понтификса Тивераса, как и его брат, покойный Вориакс, он прожил большую часть жизни у основ власти, ему была тяжесть управления всем этим колоссальным миром с великим множеством жителей. Такое существование, думал Валентин, меняет человека, ставит его отдельно от других, дает ему ауру и чуждость. И когда колесница проплыла мимо, Валентин почувствовал эту ауру и она смирила его.

Затем колесница прошла, этот миг исчез, и Лорд Валентин отодвинулся, все еще улыбаясь, простирая руки, грациозно кивая и глядя своим вспыхивающим взглядом на горожан, но Валентин уже не ощущал присутствия мощи. Наоборот, неизвестно почему он почувствовал себя обманутым и замаранным.

– Пошли скорее, – проворчал Залзан Кавол. – Нам пора быть на стадионе.

Это было нетрудно. Весь Пидруд, кроме больных и заключенных, стоял вдоль линии парада. Прилегающие улицы были пусты. Через пятнадцать минут жонглеры были в порту, а еще через десять минут подошли к стадиону. Здесь уже начала собираться толпа. Тысячи людей давились на пристанях позади стадиона, чтобы еще раз увидеть Короналя, когда он прибудет.

Скандары построились клином и врезались в толпу; Валентин, Слит, Карабелла и Шанамир шли в кильватере. Участники представления должны были собраться в отгороженной задней части стадиона, у самой воды, и здесь уже толкались сотни артистов. Тут были гиганты-гладиаторы с Квейна, перед которым даже скандары выглядели хрупкими, труппы акробатов, в нетерпение лезших друг другу на плечи, абсолютно нагая балетная труппа, три оркестра странных инопланетных инструментов, дрессировщики, удерживающие на привязи морских зверей невероятных размеров и ярости, женщина одиннадцати футов ростом и тонкая, как палка, двухголовый вруон, три близнеца-лимена, соединенные в талии полосой страшной сине-серой плоти, кто-то, чье лицо походило на топор, а нижняя часть тела – на колесо, и много всяких других. У Валентина закружилась голова от вида, звуков и запахов этого неприятного скопления.

Обезумевшие писцы с муниципальными бляхами старались установить всех этих выступающих в правильную процессию. Какой-то порядок марша в самом деле существовал; Залзан Кавол отдал писцу документы и взамен получил номер, указывающий место его труппы в строю, но найти соседей по ряду было уже их заботой и дело это оказалось непростым, поскольку все в огороженном пространстве находились в непрерывном движении, и найти номера было все равно что навесить ярлыки на морские волны.

Но все-таки жонглеры нашли свое место между труппой акробатов и оркестром. После этого уже не было движения, и они несколько часов стояли на месте. Артистам предлагалось освежающее: слуги ходили по рядам, разнося кусочки жаренного на вертеле мяса и стаканчики зеленого и золотого вина, не требуя платы. Но от жаркого и душного воздуха от испарений стольких тел многих рас и метаболизмов Валентин чувствовал дурноту. Через час, думал он, я буду жонглировать перед Короналем. Как странно это звучит! Хорошо, что Карабелла была рядом, веселая жизнерадостная, всегда улыбающаяся, неутомимо энергичная.

– Да избавит нас Божество от повторения этого в будущем, – шепнула она.

Наконец у ворот стадиона началось какое-то движение, словно повернули кран, и вихревой поток вытянул первых артистов из огороженного участка. Валентин встал на цыпочки, но так и не увидел, что случилось. Прошел почти час, прежде чем волна движения дошла до их места. Теперь вся линия плавно двинулась вперед.

Из стадиона доносились звуки музыки рев животных, смех аплодисменты. Оркестр, стоящий перед труппой Залзана Кавола, уже готовился войти. Он состоял из двадцати музыкантов трех нечеловеческих рас. Их инструменты были незнакомы Валентину; все они были очень изящных линий, но звук их был крайне неприятным. Но вот последний музыкант исчез за большими двойными воротами стадиона, и официальный распорядитель важно шагнул вперед, загородив проход жонглерам.

– Залзан Кавол и его труппа! – объявил он.

– Мы здесь, – сказал Залзан Кавол.

– Ждите сигнала. Когда выйдете, последуете за музыкантами в процессии слева направо вокруг стадиона. не начинайте представления до тех пор, пока не пройдете мимо большого зеленого флага с эмблемой Короналя. Дойдя до павильона Короналя, сделайте почтительный поклон и стойте на месте шестьдесят секунд, демонстрируя свое искусство, а потом двинетесь дальше. Дойдете до дальних ворот и сразу же выходите из стадиона. При выходе получите свое вознаграждение. Все понятно?

– Вполне, – сказал Залзан Кавол.

Скандар повернулся к своей труппе. До сих пор он был резким и грубым, а тут вдруг обернулся другой стороной: он протянул три руки своим братьям и обменялся с ними рукопожатием, и на его грубом лице появилась почти любовная улыбка. Затем он притянул к себе Валентина и сказал так ласково, насколько это было возможно для скандара:

– Ты быстро научился и показываешь признаки мастерства. Я взял тебя только для удобства, но теперь рад, что ты с нами.

– Благодарю тебя, – торжественно ответил Валентин.

– Не каждый день мы жонглируем для Власти Маджипура, – продолжал Залзан Кавол, обнимая Слита и Карабеллу. – Пусть это будет нашим лучшим выступлением.

– Жонглеры! – пролаял распорядитель.

Слит и Карабелла шли впереди, жонглируя пятью ножами; они обменивались ими в быстром, постоянно варьирующемся рисунке. За ними, несколько поодаль, шел Валентин, жонглируя тремя дубинками с напряженной интенсивностью; за ним шесть братьев-скандаров пользовались двадцатью четырьмя руками, чтобы наполнить воздух самой несообразной смесью летающих предметов. Шанамир замыкал шествие, как господин: он ничего не делал, просто служил человеком-точкой.

Карабелла была энергична, неуемна: она подпрыгивала, щелкала каблуками, хлопала в ладоши, но ни разу не сбила такт, а рядом с ней Слит, быстрый, как удар кнута, собранный, динамичный, представлял собой прямо источник энергии, когда выхватывал ножи из воздуха и возвращал их партнерше. Всегда спокойный экономящий движения, Слит позволил себе немыслимый прыжок, пока мягкий воздух Маджипура держал ножи наверху необходимую долю секунды.

Они обошли вокруг стадиона, держа ритм по скрипучему визгу флейт и труб идущего перед ними оркестра. Обширная толпа уже устала от чередования выступлений и едва реагировала, но это не имело значения: жонглеры были преданы своему искусству, а не потным лицам, едва видимым на далеких сидениях.

Валентин придумал номер вчера, практиковался сам и фантастически преуспел в этом деле. Об этом никто не знал, потому что это было рискованно, а королевское представление – не место для риска. Однако, думал он, королевское представление – самое подходящее место для того, чтобы человек сделал все, что может.

Итак, он взял две дубинки в правую руку и швырнул их вверх. Он тут же услышал удивленное ворчание Кавола: «Эй! но думать над этим у Валентина не было времени, поскольку дубинки опускались, и он бросил дубинку из левой руки между ними на двойную высоту. Он ловко поймал падающие дубинки в каждую руку, бросил из правой вверх и поймал ту, что вернулась из двойного полета, а потом с полной уверенностью занялся знакомым каскадом дубинок, не глядя по сторонам и следуя за Карабеллой и Слитом по периметру громадного стадиона.

Оркестры, акробаты, танцоры, дрессированные животные, жонглеры впереди и позади, тысячи пустых лиц на сидениях, украшенные лентами аркады вельмож – ничего этого Валентин не видел, разве что подсознательно. Бросок, бросок и захват, вперед и вперед, пока не увидел краем глаза блестящие, зеленые с золотым флаги по бокам королевского павильона. Он повернул лицо к Короналю. Это был трудный момент, потому что пришлось делить внимание: следить за положением дубинок и искать Лорда Валентина. И он нашел его в середине павильона. Он жаждал второго толчка обмена энергией, второй искры контакта с ищущими глазами Короналя. Он бросал дубинки автоматически точно, каждая взлетала на определенную высоту и по дуге спускалась между большим пальцем и остальными, пока он искал лицо Короналя. Но в этот раз толчка энергии не было, потому что Корональ был рассеян и вообще не видел жонглера; он скучал смотрел через стадион на какое-то другое действие то ли на животных, то ли на голые зады танцоров, то ли вообще ни на что. Валентин настойчиво отсчитывал положенные ему шестьдесят секунд, и в конце этой минуты ему показалось, что Корональ действительно мельком взглянул на него, но и только.

Валентин двинулся дальше. Карабелла и Слит уже подходили к выходу. Валентин обернулся и сердечно улыбнулся скандарам, которые шли под танцующим балдахином из топоров, горящих факелов, серпов, молотков и фруктов, добавляя один предмет к тому множеству, что кружилось над ними.

Валентин шел вперед по своей одиночной орбите. Вперед и через ворота. Проходя во внешний мир, он держал свои дубинки в руках. И снова, отойдя от Короналя, он почувствовал упадок, усталость и пустоту, словно Лорд Валентин не излучал энергию, а вытягивал ее из других, создавая иллюзию яркой, блистающей ауры, а когда люди отходили от него, они ощущали только потерю. К тому же представление кончилось; момент славы Валентина пришел и ушел, и никто его, похоже, не заметил.

Кроме Залзана Кавола, который смотрел на него угрюмо и раздраженно.

– Кто научил тебя этому двойному броску? – спросил он, едва выйдя за ворота.

– Никто, ответил Валентин. – Я сам это придумал.

– А если бы ты уронил дубинки?

– Так ведь не уронил же.

– Нашел место придумывать трюки, – пробормотал скандар, но несколько смягчился. – Но я должен признать, что ты держался хорошо.

От другого распорядителя, он получил кошелек с деньгами, высыпал их в две внешние руки и быстро пересчитал. Большую часть сложил в карман, но по одной монете бросил братьям, потому – Слиту и Карабелле и, после некоторого раздумья, по меньшей монетке Валентину и Шанамиру.

Валентин заметил, что он и Шанамир получили по полукроне, а остальные по кроне. Но какая важность? В его кошельке еще звенело несколько крон, а премия, пусть и небольшая, была неожиданной. Он истратит ее сегодня на крепкое вино и пряную рыбу.

Долгий день почти кончился. С поря поднялся туман и принес в Пидруд ранние сумерки. На стадионе все еще шло представление. Бедный Корональ, подумал Валентин, ему придется сидеть там до ночи.

Карабелла стиснула его запястье.

– Пошли, – шепнула она весьма повелительно. – Наша работа кончена, теперь мы будем праздновать!

#### 9

Она выскочила из толпы, и Валентин после некоторого замешательства последовал за ней. Его три дубинки, подвешенные к поясу, колотили его по бедрам. Он подумал было, что потерял Карабеллу, но она снова появилась на виду. Она бежала широкими прыжками, время от времени оборачиваясь и маня его за собой. Валентин догнал ее на спуске к бухте. Буксиры привели в гавань баржи с тонкими бревнами, уложенными замысловатыми кострами. Хотя ночь еще не наступила, некоторые костры были уже подожжены и горели холодным зеленым огнем, почти не давая дыма.

В течение дня весь город обратился в игровую площадку. Карнавальные ларьки выросли, как поганки после дождя; гуляки в странных костюмах мотались по набережным. Со всех сторон музыка, смех, лихорадочное возбуждение. По мере усиления темноты зажигались все новые огни, и бухта стала морем разноцветного света. С востока появилось нечто вроде фейерверка: высоко вверх взлетела сверкающая ракета и рассыпалась с слепящими потоками над крышами самых высоких зданий Пидруда.

Ажиотаж Карабеллы захватила и Валентина. Взявшись за руки, они без устали шли через город, от ларька к ларьку, разбрасывая монеты, как камешки, на игру. Много было игорных ларьков, где сбивали шарами кукол или нарушали какую-нибудь тщательно сбалансированную конструкцию. Карабелла, с ее глазом и рукой жонглера почти в каждой такой игре, а Валентин, хотя и менее ловкий, тоже брал свою долю призов.

В некоторых ларьках призами были кружки вина и куски мяса; в других они получали ненужных животных или знамена с эмблемой Короналя; это они тут же оставляли. Но мясо они ели, глотали вино и по мере приближения ночи становились все более возбужденными и дикими.

– Сюда! – Крикнула Карабелла, и они присоединились к танцу вруонов, гейрогов и пьяных хьортов – скачущий хоровой танец, в котором, казалось, нет никаких правил. Они прыгали с чужаками довольно долго. Когда хьорт обнял Карабеллу, она в ответ обняла его так крепко, что ее маленькие сильные пальцы глубоко вошли в его жирную кожу, а когда женщина-гейрог, вся в змеиных локонах и с множеством болтающихся грудей, прижалась к Валентину, он принял ее поцелуй и вернул его ей с большим энтузиазмом, чем сам предполагал.

Затем они пошли дальше, в открытый театр, где угловатые куклы в стилизованно резких движениях разыгрывали драму, потом на арену, где за несколько весовых единиц посмотрели на морских драконов, плавающих кругами в сияющей цистерне, а оттуда в сад одушевленных растений с южного побережья Алханрола, существ со щупальцами и высоких дрожащих резиноподобных колонн с удивительными глазами на вершине.

– Время кормления через полчаса, – сказал сторож, но Карабелла не захотела остаться и с Валентином на буксире нырнула в сгущающуюся темноту.

Снова взрывались фейерверки, теперь уже куда более эффектные на фоне ночи. Это была тройная горящая звезда, а за ней – изображение Лорда Валентина на половину неба, а потом ослепительный блеск зеленого, красного и голубого, рисующий форму Лабиринта, заслоненного лицом старого Понтификса Тивераса, а через минуту цвета пропали, новый взрыв бросил простыню огня через все небо, и из нее проступили любимые всеми черты великой королевской матери, Леди Острова Снов, с любовью глядящей на Пидруд. Вид ее так глубоко подействовал на Валентина, что он готов был преклонить колени и заплакать. Но в толпе не было для этого места. Леди растаяла в темноте. Валентин взял руку Карабеллы и крепко сжал.

– Мне нужно еще вина, – прошептал он.

– Подожди. Сейчас будет еще одно изображение.

И правда. Еще ракета, еще взрыв красок, на этот раз грубых желтых и красных, и на них лицо с тяжелой нижней челюстью и угрюмыми глазами, лицо четвертой Силы Маджипура, самой темной и самой надменной фигуры в иерархии

– Короля Снов, Симонана Барджазеда. Толпа затихла, потому что Король Снов не был другом никому, хотя все признавали его власть, поскольку он приносил несчастье и страшную кару.

Затем они пошли за вином. Рука Валентина дрожала, когда он быстро опрокинул две кружки. Карабелла смотрела на него сосредоточенно. Пальцы ее играли на его крепком запястье, но она ни о чем не спрашивала и свое вино оставила почти нетронутым.

Следующая дверь, открывшаяся перед ними ради фестиваля, была дверью в музей восковых фигур. Он был сделан в форме Лабиринта; войдя внутрь, нелегко было выйти, и они дали служителю три медяка, чтобы он сопровождал их. Из тьмы выступали герои королевства. Они были как живые, они двигались и даже говорили на архаических диалектах. Один высокий воин назвал себя Лордом Стиамотом, победителем метаморфов. Здесь была легендарная Леди Тиин, его мать, леди-воин, которая лично вела защиту Острова Снов, когда его осадили аборигены. Затем появилась фигура, назвавшаяся Дворцом, первым Понтификсом; он был так же далек по времени от Стиамота, как сам Стиамот от теперешнего Короналя. Рядом с ним стоял Дипитак Барджазед, первый Король Снов, персонаж куда более древний. Чем глубже проникали в Лабиринт Карабелла и Валентин тем больше насчитывалось Хозяев Власти разумно подобранный ассортимент Понтификсов, Леди и Короналей: великие правители Конфалум и Престимион, Понтификс Ариок и наконец последняя фигура – румяный мужчина лет сорока, черноволосый и темноглазый, в туго облегающей черной одежде. Ему не было нужды называть себя, потому что это был Лорд Вориакс, последний Корональ, брат Лорда Валентина, погибший два года от глупой случайности на охоте, он правил всего восемь лет. Изображение поклонилось, протянуло руки и воскликнуло:

– Оплакивайте меня, братья и сестры потому что я погиб раньше времени, и мое падение было тем сильнее, что я упал с такой высоты. Я был Лордом Вориаксом. Задумайтесь о моей судьбе!

Карабелла вздрогнула.

– Мрачное место и мрачный конец. Уйдем отсюда!

И она снова повела его по праздничным улицам, через игорные холлы и ярко освещенные павильоны, мимо обеденных столов и домов радости, нигде не останавливаясь, перелетая, как птица, с места на место, пока наконец они не свернули за угол и оказались в темноте за пределами всеобщего веселья. Они пошли дальше, в тишину деревьев, в аромат цветов. Это был парк.

– Пошли, прошептала Карабелла, взяв Валентина за руку.

Они вышли на залитую лунным светом поляну, где деревья сплелись вершинами. Рука Валентина мягко скользнула вокруг тонкой талии Карабеллы. Дневное тепло задержалось под этими сплетенными кронами, от влажной земли поднимался сладкий аромат громадных, больше головы скандара, цветов. Фестиваль и все его хаотическое возбуждение, казалось, отодвинулись на десятки тысяч миль.

– Здесь мы и останемся, – заявила Карабелла.

Подчеркнуто рыцарски он расстелил свой плащ. Она села, потянула к себе Валентина и быстро оказалась в его объятиях. Они лежали в укрытии между двумя густыми кустами. Где-то неподалеку журчал ручей.

На бедре Карабеллы висела маленькая карманная арфа искусной работы. Она сняла ее, сыграла короткое мелодичное вступление и запела чистым прозрачным голосом.

Моя любовь прекрасна, как весна, И так же нежна, как ночь.

Моя любовь сладка, как запретный плод, Моя любовь чиста и светла.

Она мне дороже всех богатств мира Всех драгоценных камней моря, Дороже всего Горного Замка.

– Красива песня, – прошептал Валентин. – И у тебя прекрасный голос.

– А ты поешь? – спросила она.

– Ну… наверное.

Она протянула ему арфу.

– Теперь спой ты. Что-нибудь любимое.

Он растерянно повертел в руках маленький инструмент и сказал:

– Я не знаю никаких песен.

– Никаких? Ты должен знать хоть какие-нибудь!

– Похоже, что они все ушли из моей головы.

Она улыбнулась и взяла арфу.

– Я научу тебя. Только, не сейчас.

– Нет, не сейчас.

Он коснулся ее губ своими. Она хихикнула и крепко обняла его. Глаза его привыкли к темноте, и он более ясно видел ее маленькое острое лицо, яркие озорные глаза, блестящие растрепанные волосы. Он было подался назад до того, что могло случиться, смутно опасаясь, что придется брать на себя какие-то обязательства, но потом отбросил эти страхи. Была фестивальная ночь, и они желали друг друга. Он вспомнил как она стояла обнаженная под очистителем: мышцы и кости, кости и мышцы, только и мяса, что на бедрах да на ягодицах. Плотный сгусток энергии. Он видел, что она дрожит не от холода, не от ночной сырости. Он гладил ее руки, лицо, мускулистые плечи, маленькие сферы грудей.

Их тела двигались в нужном ритме, словно они уже несколько месяцев были любовниками и хорошо сработались.

Потом он в полудреме лежал в ее объятиях и слушал, как колотится его сердце.

– Мы останемся ночевать здесь, – прошептала она. – В эту ночь нас никто не потревожит.

Она погладила его лоб, отвела от его глаз мягкие желтые волосы и легонько поцеловала в кончик носа. Она была ласкова и игрива, как котенок. Все ее темное возбуждение ушло, сгорело в пламени страсти. А он был потрясен, оглушен, растерян. Да, для него это был внезапный острый экстаз. Но в момент этого экстаза он смотрел через ворота ярчайшего света в таинственную область без цвета, формы и субстанции и рискованно качался на берегу этого неведомого, прежде чем откатиться обратно в реальный мир.

Он не мог говорить. Не было подходящих слов. Он не предполагал, что акт любви вызовет такую дезориентацию. Карабелла, как видно, чувствовала его беспокойство, потому что ничего не говорила, только обнимала его, нежно покачивала, положив его голову к себе на грудь, и тихонько напевала.

И он постепенной волной ушел в сон.

Пришли сны – образы, грубые, страшные.

Он опять был в знакомой унылой пурпурной равнине. Те же насмешливые лица глазели на него с пурпурного неба, но на этот раз он был не один. Перед ним маячило темное лицо и тяжелое, давящее физическое присутствие, и Валентин знал, что это его брат, хотя в жестоком сиянии янтарного солнца он не мог разглядеть черты его лица. И сон проходил на фоне низкой плачущей ноты мысленной музыки, которая указывала на сон опасный, сон угрожающий, сон смертельный.

Двое мужчин встретились в страшной дуэли, из которой только один мог выйти живым.

– Брат! – закричал Валентин в ужасе и смятении. Он дергался и извивался и как бы плыл по поверхности сна и на миг воспарил было над ней. Но его тренировка была заложена в нем слишком глубоко, и он знал; человек не летит по снам, не отбрасывает их, испугавшись чего-то; он полностью входит в них и принимает их руководство; он встречается во сне с немыслимым, и уклониться от этого означает неминуемую конфронтацию и гибель человека наяву.

Валентин сознательно оттянул себя снова на границу между сном и бодрствованием и снова почувствовал вокруг себя злобное присутствие врага, брата.

Оба они были вооружены, но неодинаково, потому что у Валентина была плохонькая рапира, а у его брата – массивная сабля. Со всей ловкостью и проворством Валентин отчаянно пытался провести свою шпагу мимо парирования брата. Невозможно. Тот все время парировал медленными тяжелыми ударами, и слабое лезвие Валентина отскакивало в сторону и неумолимо тащило его самого назад, по грубой, изрытой территории.

Над головой кружились стервятники. С неба слышалась шипящая песня смерти. Скоро должна пролиться кровь, и жизнь вернется к Источнику.

Шаг за шагом Валентин отступал, зная, что позади него овраг и дальнейшее отступление прекратится. Рука его болела, глаза набрякли от усталости, во рту скрипел песок, силы были на исходе. Назад… назад…

– Брат! – крикнул он в отчаянии. – Во имя Божества…

На его мольбу ответил злобный смех и непристойная ругань. Сабля взвилась и опустилась. Валентин выставил свое лезвие. Тело его онемело и затряслось, когда металл ударил о металл, и его легкое оружие переломилось. В ту же минуту он зацепился ногой о застрявшую в песке корягу и тяжело упал на землю, в переплетение колючих стелющихся веток. Гигантский человек с саблей витал над ним, заслонив солнце, закрыв собой все небо. Песня смерти приняла тембр убийственно-визгливой интенсивности; стервятники устремились вниз.

Спящий Валентин стонал и вздрагивал. Он снова повернулся и прижался к Карабелле, набираясь от нее тепла, потому что его окутал страшный холод смертельного сна. Так легко было бы проснуться теперь, уйти от ужаса и насилия этих образов, выплыть в безопасность на берега сознания. Но нет. Жестокая дисциплина толкала его снова в кошмар. Гигантская фигура захохотала. Сабля поднялась. Мир под упавшим телом Валентина качался и кренился. Он направил свой дух к Леди и ждал смертельного удара.

Но удар сабли оказался неловким и неудачным: оружие с глухим стуком вонзилось глубоко в песок. Текстура и упор сна изменились: Валентин не слышал больше шипящего плача песни смерти и все перевернулось. В него неожиданно влились потоки энергии, и он вскочил на ноги. Брат дергал саблю, пытаясь вытащить ее из земли, а Валентин каблуком загнал ее глубже.

Люто он бросился на противника с голыми руками.

Теперь уже Валентин руководил дуэлью, и струсивший брат, отступая под ливнем ударов, упал на колени и рычал, как раненый медведь, качая окровавленной головой из стороны в сторону. Он принимал удары, не пытаясь защищаться, и только бормотал: «Брат»… брат»… – когда Валентин опрокинул его в песок.

Он лежал неподвижно, а Валентин стоял над ним. Пусть скорее настанет утро и освободит меня от сна, молился он.

Было еще темно. Валентин прижал руки к бокам и вздрогнул. Безумные образы, фрагментарные, но мощные, проплывали в его смятенном мозгу.

Карабелла задумчиво смотрела на него.

– С тобой все в порядке? – спросила она

– Я видел сон.

– Ты трижды кричал. Я подумала, что тебе надо проснуться. Тяжелый сон?

– Да.

– А как ты сейчас?

– Растерян. Ошеломлен.

– Расскажи мне свой сон.

Это уже была интимная просьба. Но разве они не любовники? Разве они не вместе ушли в мир сна, партнеры в ночных поисках?

– Я видел, что дрался со своим братом, – хрипло сказал он. – Мы сражались на шпагах в жаркой голой пустыне. И он уже был готов убить меня, но я в последний момент поднялся с земли и… и… убил его голыми руками.

Ее глаза горели в темноте, как у животного.

– Ты всегда видишь такие яростные сны?

– Не думаю. Но…

– Да?

– Дело не только в насилии. У меня нет брата!

Она засмеялась.

– А ты хочешь, чтобы сон полностью соответствовал реальности? Валентин, Валентин, где ты учился? У снов истина лежит глубже, чем мы знаем в реальности. Брат твоего сна может быть кем угодно: Залзаном Каволом, Слитом, твоим отцом, Лордом Валентином, Понтификсом Тиверасом, даже мной. Ты же знаешь, что сны, за исключением специально посланных, все трансформируют.

– Знаю. Но что означает этот сон, Карабелла? Дуэль с братом, почти убит им, и вдруг убил его…

– Ты хочешь, чтобы я истолковала твой сон за тебя? – удивленно спросила она.

– Для меня он ничего не означает, кроме страха и тайны.

– Да, ты был очень испуган. Ты обливался потом и несколько раз кричал. Но мучительные сны в большинстве своем раскрывающие. Растолкуй его для себя.

– У меня нет брата…

– Я же сказала тебе, что это неважно.

– Что же, я воюю против самого себя. Не понимаю. А врагов у меня нет.

– Может, твой отец? – намекнула она.

Он задумался. Отец? Он старался представить себе лицо, которое можно было бы дать человеку с саблей, но не смог.

– Я не могу вспомнить его.

– Он умер, когда ты был маленьким?

– Наверное, так, – Валентин покачал головой, в которой началась пульсация. – Я не помню. Я вижу высокого человека с темной бородой, темноглазого…

– Как его звали? Когда он умер?

Валентин вновь покачал головой. Карабелла наклонилась, взяла его за руки и тихо спросила:

– Где ты родился?

– На востоке.

– Да, ты говорил, но где, в каком городе, в какой провинции?

– В Ни-мойе? – вопросительно произнес он.

– Ты спрашиваешь или отвечаешь?

– В Ни-мойе, – повторил он. – Большой дом, сад, неподалеку река. Да, я вижу себя там. Купаюсь в реке. Охочусь в герцогском лесу. Может, я видел все это во сне? Или читал что-то такое… Или мне рассказывали.

– Как зовут твою мать?

Он открыл рот, но ничего не сказал.

– Она тоже умерла в молодости?

– Гальяра, – неуверенно сказал он. – Да, Гальяра.

– Приятное имя. Расскажи, какая она.

– Она… она… – он запнулся. – Золотые волосы, как у меня. Гладкая кожа. Глаза… Это так трудно, Карабелла.

– Ты дрожишь.

– Да.

– Иди сюда. – Она притянула его к себе. Она была много меньше его, но казалась гораздо сильнее сейчас, и ему было так уютно от ее близости. – Ты ничего не помнишь, Валентин?

– Ничего.

– Не помнишь, где родился, откуда пришел сюда, как выглядели твои родители, не помнишь даже, где ты был в прошлый Звездный день? Твои сны не могут руководить тобой, потому что ты ничего не можешь объяснить в них.

Ее пальцы осторожно, но твердо начали ощупывать его череп.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Смотрю, не была ли повреждена голова. Удар по голове может отбить память.

– Есть что-нибудь?

– Ничего. Ни рубца, ни шишки. Но это еще ничего не значит. Это могло случиться месяца два назад. Когда взойдет солнце, посмотрим еще раз.

– Мне нравится, когда твои руки касаются меня.

– А мне нравится касаться тебя.

Он спокойно лежал рядом с ней. Слова, сказанные ими, теперь сильно тревожили его. Другие люди, думал он, помнят свое детство и юность, знают имена родителей и место своего рождения, а у него нет ничего, кроме туманного покрывала неопределенных набросков, туман тонких, ненадежных воспоминаний, покрывающий колодец пустоты, и он знал, что там пустота, и не хотел заглядывать в нее. Но Карабелла заставила его сделать это. Почему, думал он, я не похож на других? Почему, думал он, я не похож на других? Почему его воспоминания не имеют субстанции? Может, он и вправду получил удар по голове? Или просто у него такой мозг, тупой, который не способен даже удержать отпечатки опыта, и он, Валентин, бродил годами по Маджипуру, и при каждом новом наступлении дня вчерашний стирался?

Они так и не уснули больше в эту ночь. К утру они снова любили друг друга, молча, как-то целенаправленно, совсем не так, как в предыдущем веселом соединении. Затем они умылись в маленьком холодном ручье и пошли через город в гостиницу. По улицам все еще шатались гуляки с затуманенными глазами, когда над Пидрудом поднялось яркое солнце.

#### 10

По совету Карабеллы Валентин взял в поверенные Слита и рассказал ему про сон и про последовавший за ним разговор. Беловолосый жонглер внимательно слушал, не перебивая, и выглядел невероятно торжественно. Когда Валентин закончил, Слит сказал:

– Тебе надо бы получить руководство от толкователя снов. Послание слишком сильно, чтобы им пренебречь.

– Значит, ты думаешь, что это послание?

– Скорее всего.

– От Короля?

– Возможно. Жди и будь осторожен. Король никогда не посылает единичного послания.

– Оно могло быть и от Леди, – заметила Карабелла. – Жестокость сна не должна обманывать нас. Когда нужно, Леди посылает и такие сны.

– А некоторые сны, – с улыбкой сказал Слит, – приходят не от Леди и не от Короля, а из глубин нашего затуманенного мозга. Но без посторонней помощи ничего сказать нельзя. Иди к толкователю снов, Валентин.

– А может ли толкователь снов помочь мне обрести память?

– Толкователь или колдун могут. Но, если сны не основаны на твоем прошлом, это ничего не даст.

– Кроме того, – сказал Карабелла, – такой сильный сон нельзя оставлять без исследования. Ты отвечаешь за него. Если сон требует действия, а ты его не предпримешь… – Она пожала плечами. – Твой дух ответит за это, и быстро. Ищи толкователя, Валентин.

– Я надеялся, сказал Валентин Слиту, – что ты разбираешься в таких вещах.

– Я жонглер, а не толкователь.

– А можешь ты порекомендовать мне кого-нибудь в Пидруде?

– Мы скоро уйдем из Пидруда. Подожди несколько дней. У тебя будут еще сны, и ты их передашь толкователю.

– Хотел бы я знать, послание ли это – сказал Валентин. – И от кого? Какое дело Королю до такого бродяги, как я? Вряд ли это от Короля. При двадцати миллиардах жителей Маджипура может ли Король найти время для каждого, кроме как по самому важному делу?

– В Суврейле, – сказал Слит, – во дворце Короля Снов есть громадные машины, которые сканируют весь наш мир и каждую ночь посылают послания в мозг миллионов людей. Кто знает, как выбираются эти миллионы? Когда мы были детьми, нам говорили одну вещь, и я знаю что это правда: прежде чем мы оставим этот мир, мы, по крайней мере, один раз ощутим прикосновение Короля Снов к нашему духу – все мы, без исключения. Я знаю, потому что со мной это было.

– С тобой?

– И не один раз. – Слит коснулся своих белых волос. – Ты думаешь, я так и родился беловолосым? Однажды я спал в гамаке в джунглях за Нарабалом. Тогда я еще не был жонглером. Король пришел ко мне во сне и дал приказ моей душе, и когда я проснулся, волосы у меня стали белыми. Мне было тогда двадцать четыре года.

– Какой приказ?

– Такой, чтобы черные волосы за одну ночь стали белыми, сказал Слит, явно не желая вдаваться в подробности. Он встал и взглянул на утреннее небо. – Я думал, мы достаточно поговорили, друг. На фестивале еще есть возможность заработать кроны. Хочешь, я научу тебя нескольким новым трюкам, пока Залзан Кавол не послал нас работать?

Валентин кивнул. Слит взял мячи и дубинки и вышел во двор.

– Смотри, – сказал он и встал вплотную за спиной Карабеллы. Она держала два мяча в правой руке, а он – один в левой, и они начали перебрасывать мячи друг другу.

– Это полужонглирование, – объяснил Слит, – вещь простая даже для новичка, но выглядит чрезвычайно сложной.

Они сразу же вошли в ритм, легко перекидывая мячами вперед и назад, как одно существо с четырьмя руками, двумя мозгами и четырьмя ногами. Да, это действительно выглядит трудно, подумал Валентин.

– Подай-ка нам дубинки, – сказал Слит.

Валентин быстрыми резкими бросками перекинул дубинки по одной в правую руку Карабеллы, и она по порядку работала одной, другой, третьей, до тех пор пока мячи и дубинки не стали летать от нее к Слиту и от Слита к ней головокружительным каскадом. Валентин знал по собственному опыту, как трудно работать со многими предметами. В следующие несколько недель в его диапазоне должно быть пять мячей, как он надеялся. Четыре дубинки можно освоить достаточно скоро; но управлять тремя мячами и тремя дубинками одновременно и так здорово координировать это полужонглирование – это подвиг, который поражал и восхищал его. И, к удивлению Валентина тут примешивалась еще ревность: Слит стоял вплотную к Карабелле и составлял с ней как бы единый организм, а ведь всего несколько часов назад она лежала с Валентином в парке Пидруда.

– Попробуй, – предложил Слит, и отошел. Карабелла повернулась лицом к Валентину. Они работали только тремя мячами. Сначала Валентину было трудно рассчитать высоту и силу броска, и он иной раз бросал мяч за пределы досягаемости Карабеллы, но через десять минут привык, а через пятнадцать они работали так гладко, словно делали это не один год. Слит подбодрял их аплодисментами.

Появился скандар – не Залзан Кавол, а его брат Ирфон, который даже для скандара казался суровым и холодным.

– Вы готовы? – проворчал он.

После обеда труппа должна была выступать в частном парке одного богатого торговца, который принимал у себя герцога провинции.

Карабелла и Валентин показали свою новую работу полужонглирования. Скандары делали нечто яркое и сверкающее из тарелок, хрустальных стаканчиков и кухонных мисок, а в заключении Слит вышел жонглировать с завязанными глазами.

– Разве это возможно? – потрясенно спросил Валентин.

– Смотри! – бросила Карабелла.

И Валентин смотрел, но, кроме него, смотрели очень немногие, потому что был Солнечный день после безумного Звездного дня, и господа, заказавшие представление, были уставшими и пресыщенными. Им уже надоело мастерство музыкантов, акробатов и жонглеров, которых они наняли.

Слит выступил вперед с тремя дубинками, встал твердо и уверенно, постоял с минуту слегка склонив голову набок, словно прислушиваясь к ветру, дующему между мирами, затем глубоко вздохнул и начал бросать.

Залзан Кавол загудел:

– Двадцать лет практики, лорды и леди Пидруда! Тут нужен острейший слух! Он слышит шелест дубинок в воздухе, когда они летят из одной руки в другую!

Валентин удивлялся, как даже самый тонкий слух может уловить что-то в гуле разговоров, звоне тарелок и громогласном рекламировании Залзана Кавола, но Слит не сделал ни одной ошибки. Заметно было, что такое жонглирование трудно даже для него: обычно он был спокоен и неутомим, как машина, но сейчас его руки двигались необычно резко, когда ловили кружащуюся почти вне пределов досягаемости дубинку, хватали с отчаянной торопливостью. И все-таки жонглировал он замечательно. Казалось, в его голове была карта, где указывалось местонахождение каждой дубинки, и рука протягивалась как раз туда, куда могла упасть дубинка, и находила ее именно там или почти рядом. Он сделал десять, пятнадцать, двадцать обменов, затем прижал все три дубинки к груди, сорвал повязку с глаз и низко поклонился. Раздались жидкие аплодисменты. Карабелла подошла и обняла Слита, Валентин хлопнул его по плечу, и труппа сошла с эстрады.

В комнате для переодевания Слит дрожал от напряжения и вытирал пот со лба.

– Они обратили внимание? – спросил он Карабеллу. – Они хоть смотрели?

– Некоторые, – дипломатично ответила она.

Слит сплюнул.

– Свиньи! Блавы! Сами не умеют комнату перейти, а сидят и болтают, когда артист… когда…

Валентин не видел еще Слита в таком настроении. Жонглирование вслепую, подумал он, плохо сказывается на нервах. Он обнял Слита за плечи.

– Эка важность? – сказал он серьезно. – Это показ мастерства, а не манер зрителей. Ты был превосходен.

– Не совсем, – угрюмо сказал Слит. – Синхронность…

– Отличная, – настаивал Валентин. – Ты полностью владел мастерством. Ты был величественен. Какое тебе дело, что говорят и делают пьяные торговцы? Ты владеешь искусством для их душ или для своей?

Слит слабо улыбнулся.

– Слепое жонглирование глубоко врезается в душу.

– Мне очень жаль видеть тебя в таком горе, мой друг.

– Пройдет. Мне уже лучше.

– Ты сам себе придумал эту боль. Я скажу тебе еще раз: ты был великолепен, а все остальное не имеет значения. – Он повернулся к Шанамиру. – Сбегай-ка на кухню, нет ли там для нас мяса и хлеба. Слит работал очень тяжело, ему нужна заправка, а одного пальмового вина не достаточно.

Слит уже не выглядел напряженным и злым, а только усталым. Он протянул руку Валентину:

– У тебя теплая и добрая душа, Валентин. Твой дух мягкий и жизнерадостный.

– Твоя боль ранила меня.

– Впредь буду сдерживать свои эмоции, – сказал Слит. – Но ты прав: мы жонглируем для себя. А эти все – случайны. Мне не следовало забывать об этом.

Валентин еще два раза видел слепое жонглирование в Пидруде. Еще два раза он видел, как Слит, напряженный и выдохшийся, сходил с подмостков. Валентин понимал, что усталость Слита не зависела от внимания зрителей: это была адски тяжелая работа, вот и все. И Валентин старался, как мог, дать ему покой и облегчение. Валентину было приятно служить таким образом другому.

И еще два раза Валентин видел темные сны. Один раз к нему явился Понтификс и позвал его в Лабиринт, когда он вошел туда, там было множество проходов и непонятных улиц, а изображение тощего старого Тивераса плыло перед ним, ведя его к центру. Наконец он достиг какой-то внутренней части громадного Лабиринта, Понтификс вдруг исчез, и Валентин остался один в пустоте холодного зеленого света, все опоры исчезли и он бесконечно падал к Центру Маджипура. А в другую ночь Корональ, едущий на своей колеснице через Пидруд, поманил его к себе и предложил сыграть в игорном ларьке, и они метали диск и сбили отметки и выиграли связку беловатых пальцевых суставов, а когда Валентин спросил, чьи это кости, Лорд Валентин засмеялся, дернул себя за густую черную бороду, устремил на Валентина свои вспыхивающие глаза и сказал: «Посмотри на свои руки», и Валентин увидел, что у него нет пальцев, просто розовые шары на запястьях.

Валентин снова поделился этим со Слитом и Карабеллой, и они опять не дали никакого толкования, а лишь повторили свой совет обратиться к какой-нибудь жрице мира снов, как только они уйдут из Пидруда.

Объезд был неминуем. Фестиваль закончился; кораблей Короналя в гавани уже не было, дороги были забиты отъезжающими, так как люди из провинций возвращались домой. Залзан Кавол торопил свою труппу закончить все дела в Пидруде, чтобы двинуться в путь на морской день после полудня.

Это известие почему-то опечалило Шанамира. Валентин обратил внимание на настроение мальчика.

– Я думал, ты будешь рад ехать дальше. Тебе не хочется оставлять город?

Шанамир покачал головой.

– Я ушел бы отсюда хоть сейчас.

– Тогда в чем дело?

– Прошлой ночью я видел во сне отца и братьев.

Валентин улыбнулся.

– Еще не выехал из своей провинции, а уже тоска по дому?

– Не тоска по дому, мрачно сказал мальчик. – Они лежали на дороге связанные, а я вел группу животных. Они кричали мне, чтобы я помог им, а я ехал прямо на них, на их беспомощные тела. Тут и без толкователя ясно, что означает этот сон.

– Значит, на тебе вина, что ты бросил свои обязанности и дом?

– Вина? Да. Деньги! – сказал Шанамир, и в голосе его слышалось раздражение мужчины, объясняющего что-то тупому ребенку. Он похлопал себя по талии. – Деньги, Валентин. У меня тут около ста шестидесяти реалов от продажи животных, разве ты забыл? Целое состояние! Хватит, чтобы моей семье прожить весь этот год и часть следующего! Они там ждут моего благополучного возвращения с этими деньгами.

– А разве ты предполагал не отдавать им этих денег?

– Но меня же нанял Залзан Кавол! Что, если его путь лежит в другую сторону? Если я повезу деньги домой, а потом не найду вас, когда вы будете странствовать по Зимролу. А если я пойду с жонглерами, я украду деньги моего отца, на которые он рассчитывал и в которых нуждается. Понял?

– Решается все довольно просто, – сказал Валентин. – Фалкинкип далеко от сюда?

– Два дня, если ехать быстро, три – если обычно.

– Близко. Я уверен, что Залзан Кавол еще не установил точно наш маршрут. Я поговорю с ним прямо сейчас. Для него все равно, что один город, что другой. Я попрошу его пойти отсюда по Фалкинкипской дороге. Когда мы будем поблизости от фермы твоего отца, ты удерешь ночью, отдашь деньги кому-нибудь из братьев и до рассвета вернешься к нам. Тогда на тебе не будет вины и ты свободно пойдешь по нашему пути.

Шанамир округлил глаза:

– Ты думаешь, что сможешь уговорить этого скандара? Как?

– Посмотрим.

– Он обозлится и швырнет тебя на землю, если ты его о чем-нибудь попросишь. Он не любит вмешательства в его планы, как и ты не позволил бы стаду блавов решать свои дела.

– Я поговорю с ним, – сказал Валентин, – и увидим. У меня есть все основания считать, что Залзан Кавол вовсе не такой грубый, каким хочет себя показать. Где он?

– Осматривает свой фургон, говорят что готовит его к путешествию. Ты знаешь, где стоит фургон?

– Да.

Жонглеры ездили по городам в отличном фургоне, который сейчас был припаркован за несколько кварталов от гостиницы, поскольку был слишком широк, чтобы его можно было провести по этим узким улицам. Это был импозантный дорогой экипаж, благородный и величественный, отлично сработанный мастерами одной из внутренних провинций. В основе его была длинная рама из легких, упругих деревянных крыльев, искусно разрезанных на широкие выгнутые дугой полосы, склеенные бесцветным душистым клеем с эластичными прутьями из южных болот. Эту элегантную арматуру покрывали листы выдубленной кожи стиков, натянутые и прошитые толстыми желтыми волокнами их хрящеватых тел.

Подойдя к фургону, Валентин увидел Ирфона Кавола и другого скандара, Гейбора Керна. Они старательно смазывали гусеницы фургона, в то время как изнутри доносились яростные крики, такие громкие, что фургон, казалось, качался.

– Где ваш брат? – спросил Валентин.

Гейбор Керн угрюмо мотнул головой в сторону фургона.

– Неподходящий момент, чтобы впереться туда.

– У меня дело.

– У него дело, – сказал Ирфон Кавол, – с вороватым маленьким колдуном, которому мы платим, чтобы он вел нас по провинции и который отказался от работы как раз тогда, когда мы собираемся уехать из Пидруда. Войди, если хочешь, но ты пожалеешь об этом.

Злобные крики в фургоне перешли в вопли. Дверь неожиданно распахнулась, и оттуда выскочила крошечная фигурка иссохшего старого вруона, маленького, как кукла, существа в легких перьях, с клейкими щупальцами-членами, тускло-зеленой кожей и громадными золотыми глазами, в которых сейчас горел страх. На угловатой щеке возле клюва-рта виднелось пятно желтой крови.

Через секунду в дверях показался Залзан Кавол. Его мех раздулся от гнева, широкие, похожие на корзины руки бессильно размахивали в воздухе. Он крикнул братьям:

– Хватайте его! Не дайте ему уйти!

Ирфон и Гейбор тяжело поднялись и загородили дорогу вруону. Маленькое существо, пойманное в ловушку, в панике остановилось, крутнулось и ткнулось в колени Валентина.

– Лорд, – бормотал он, накрепко вцепившись в колени Валентина, защити меня! Он обезумел и в своей злобе убьет меня!

– Держи его, Валентин, – сказал Залзан Кавол и шагнул вперед.

Валентин толкнул испуганного вруона за себя и твердо взглянул в лицо Залзана Кавола.

– Умерь свой характер, если можешь. Если ты убьешь этого вруона, мы все застрянем в Пидруде навеки.

– Я не хочу его убивать! – рявкнул Залзан Кавол. – У меня нет аппетита к многолетним отвратительным посланиям!

Вруон сказал дрожащим голосом:

– Он не хочет меня убивать, он хочет ударить меня со всей своей силой об стену.

– Из-за чего ссора? Может, я могу стать посредником?

Залзан Кавол нахмурился.

– Этот спор тебя не касается, Валентин. Убирайся отсюда.

– Мне лучше не уходить, пока твоя ярость не утихла.

Глаза Залзана Кавола вспыхнули. Он подошел к Валентину настолько близко, что тот почувствовал обостренный злобой запах жесткой скандаровой шерсти. Залзан Кавол все еще кипел от злости. Вполне возможно, подумал Валентин, что он швырнет об стенку их обоих. Ирфон и Гейбор держались в стороне; возможно, они никогда не видели, чтобы их брату оказывалось такое неповиновение. Некоторое время все молчали. Руки Залзана Кавола конвульсивно сжимались, но он оставался на месте. Наконец он сказал:

– Этот вруон – колдун Стифон Делиамбер, которого я нанял, чтобы он показывал мне внутренние дороги и охранял меня от хитростей Изменяющих Форму. Всю эту неделю он праздновал в Пидруде за мой счет, а теперь, когда нам пора ехать, он говорит, чтобы я искал другого проводника, что он потерял интерес к странствованиям из города в город. Так ты понимаешь выполнение контракта, колдун?

Вруон ответил:

– Я стар и слаб, и мое колдовство утрачивает силу, и, мне кажется, я иной раз забываю дорогу. Но если ты все еще желаешь, я буду сопровождать тебя, как раньше, Залзан Кавол.

Скандар был ошеломлен:

– Что?!

– Я передумал, – вежливо объяснил Стифон Делиамбер, выходя вперед. Он сгибал и разгибал свои бескостные руки, как бы стряхивая с них страшное напряжение, и уставился на огромного скандара. – Я буду выполнять свой контракт.

Залзан Кавол растерянно сказал:

– Всего полтора часа назад ты клялся, что останешься в Пидруде, игнорировал все мои просьбы и даже угрозы и привел меня в такую ярость, что я готов был растереть тебя в порошок – на свою беду, как и на твою, потому что мертвые колдуны оказывают плохую услугу, и Король Снов страшно покарал бы меня за это, а ты все равно упрямился, отказывался от контракта и говорил, чтобы я искал другого гида. А теперь ты вдруг переиграл?

– Да.

– Не будешь ли ты так любезен сказать мне, почему?

– Причин нет, – ответил вруон, – кроме разве того, что этот молодой человек мне понравился, я восхищен его мужеством, добротой и теплом его души, и, раз он едет с тобой, я тоже поеду с тобой снова, только из-за него и не по каким-либо другим причинам. Это удовлетворяет твое любопытство, Залзан Кавол.

Скандар заворчал, плюнул в раздражении и яростно затряс второй парой рук. На миг показалось, что он снова взорвется неуправляемой злостью, что он удерживается от этого с величайшим трудом.

Наконец он сказал:

– Уходи с глаз моих, колдун, пока я не размазал тебя по стене. И да хранит Божество твою жизнь, если ты не будешь здесь сегодня после обеда, чтобы ехать с нами.

– Во второй час после полудня, – сказал Стифон Делиамбер. – Я буду точен Залзан Кавол. – И, обращаясь к Валентину, добавил: – Я полагаю, ты мой защитник. Я в долгу перед тобой и расплачусь скорее, чем ты думаешь.

И вруон быстро исчез.

Помолчав, Залзан Кавол сказал:

– С твоей стороны глупо было вставать между нами, Валентин. Могло плохо кончиться.

– Я знаю.

– А если бы я изувечил вас обоих?

– Я чувствовал, что ты сумеешь удержать свой гнев. Я был прав?

Залзан Кавол выдал зандарский эквивалент улыбки.

– Я сдержал свою злость, это верно, но потому только, что был поражен твоим нахальством, и мое удивление остановило меня. Еще минутка… и если бы Делиамбер продолжал перечить мне…

– Но он согласился уважать контракт, – заметил Валентин.

– Это верно. Я полагаю, что я тоже у тебя в долгу. Наем нового гида мог бы задержать нас на несколько дней. Так что благодарю тебя, – закончил Залзан Кавол с неуклюжей любезностью.

– Значит, между нами и в самом деле долг?

Залзан внезапно выпрямился с подозрением:

– Так что?

– Мне нужна небольшая милость от тебя. Если я оказал тебе услугу, не могу ли я попросить об ответной?

– Дальше, – ледяным голосом произнес Залзан Кавол. Валентин сделал глубокий вздох.

– Мальчик Шанамир из Фалкинкипа. Прежде чем идти с нами, он должен выполнить поручение. Дело семейной чести.

– Пусть едет в Фалкинкип, а потом догонит нас.

– Он боится, что не найдет нас, если уйдет теперь.

– Чего ты просишь, Валентин?

– Устрой так, чтобы наш путь прошел в нескольких часах езды от дома мальчика.

Залзан Кавол злобно взглянул на Валентина и холодно сказал:

– Сначала я услышал от своего гида, что мой контракт ничего не стоит, потом ученик жонглера остановил мои действия, а теперь меня просят планировать мое путешествие в угоду семейной чести Грума? На что же это похоже?

– Если у тебя нет где-то важного ангажемента, – сказал Валентин, – то Фалкинкип всего в двух-трех днях пути на север. А мальчик…

– Хватит! – закричал Залзан Кавол.

– Наша дорога на Фалкинкип. И больше никаких поблажек. Теперь убирайся. Ирфон! Керн! Фургон готов?

#### 11

Фургон труппы Залзана Кавола был так же раскошен внутри, как и снаружи. Пол был из темных досок ночного дерева, от полированных до блеска и подогнанных друг к другу с большим искусством. В задней части, в пассажирском отделении со сводчатого потолка свисали нитки с сухими семенами и косточками, стены были покрыты портьерами из узорчатого меха, замысловатой резьбой, полосками тонкой ткани. Помещение способно было вместить пять или шесть скандаров, хотя им было бы там не слишком просторно. Среднюю часть фургона занимал склад для личных вещей, чемоданов, тюков и жонглерского оборудования, а в передней части на высокой открытой платформе находилось сиденье водителя, достаточно широкое для двух скандаров или для трех человек.

Хотя фургон был громадный и роскошный, пригодный для герцога и даже для Короналя, он был достаточно легок, чтобы плыть на вертикальной колонне теплого воздуха, генерируемого магнитными роторами, крутящимися в его чреве. Когда они крутились, фургон поднимался примерно на фут над землей, и его легко было вести с помощью упряжных животных.

К полудню они погрузились. Сложили свое имущество и отправились в гостиницу обедать. Валентин опешил, увидев, что рядом с Залзаном Каволом усаживается хьорт Виноркис, с намазанными оранжевой краской усами. Скандар стукнул по столу, требуя внимания, и сказал:

– Познакомьтесь с нашим новым дорожным управляющим. Это Виноркис, он будет помогать мне вести книги, смотреть за нашим имуществом и управлять всеми хозяйственными делами, которые доселе были на мне.

– Ох! – прошептала Карабелла. – Он нанял хьорта? Этого страшилу, который всю неделю пялился на нас?

Виноркис улыбнулся призрачной хьортской улыбкой, показав тройной ряд жевательных хрящей, и оглядел всех выпученными глазами.

Валентин сказал:

– Значит, ты всерьез решил присоединиться к нам! А я думал, ты шутишь насчет жонглирования цифрами.

– Всем известно, что хьорты никогда не шутят, – серьезно сказал Виноркис и с завыванием захохотал.

– А что будет с твоей торговлей?

– Весь товар оптом продал на рынке, – ответил хьорт, – и подумал о тебе, не знающем, где ты будешь завтра, и не заботящегося об этом. Я позавидовал тебе и спросил себя: «Ты так и будешь всю жизнь торговать шкурами хейгусов или попробуешь какое-нибудь новое дело. Например, жизнь путешественника?» И вот я предложил свои услуги Залзану Каволу, когда услышал, что ему нужен помощник. И вот я здесь!

– Ты здесь, мрачно сказала Карабелла. – Добро пожаловать!

После плотного обеда стали готовиться к отъезду. Шанамир вывел из стойла квартет животных Залзана Кавола и ласково разговаривал с ними, пока скандары запрягали их. Залзан Кавол взял вожжи, его брат Хейрод сел рядом с ним, а Стифон Делиамбер прижался с краю. Шанамир на собственном верховом животном ехал сбоку. Валентин забрался в пассажирское купе вместе с Карабеллой, Слитом, Виноркисом и четырьмя скандарами. Было много перестановок рук и ног, чтобы всем было удобно.

– Гей! – крикнул Залзан Кавол, и фургон двинулся через ворота Фалкинкипа к главному шоссе, по которому неделю назад, в Лунный день Валентин вошел в Пидруд.

Летний жар тяжело лежал на прибрежной равнине, воздух был плотным и влажным. Прекрасные цветы огненных пальм начали уже вянуть, и дорога была усыпана опавшими лепестками, как малиновым снегом. В фургоне было несколько окон, прочных листов из кожи стика, отличного качества, тщательно подогнанных, абсолютно прозрачных, и в удивительно торжественной тишине Валентин смотрел, как исчезает Пидруд, громадный город с одиннадцатью миллионами жителей, где он жонглировал перед Короналем, пил незнакомое вино, ел пряную пищу и провел фестивальную ночь в объятиях черноволосой Карабеллы.

А сейчас перед ним лежала открытая дорога, и кто знает, что ждет путешественников, какие приключения?

У него не было планов, и он был открыт всем планам. Он жаждал снова жонглировать, освоить новое искусство, перестать считаться учеником и участвовать с Карабеллой и Слитом в самых замысловатых маневрах, может быть даже жонглировать с самими скандарами. Слит говорил ему, что жонглировать с самими скандарами может только мастер, потому что их четыре руки дают им неоспоримое преимущество перед человеком. Но Валентин видел, как Слит и Карабелла перебрасывались со скандарами, и когда-нибудь, возможно, то же самое сделает и он. Высокое честолюбие! – подумал он. Чего большего он мог желать, чем стать мастером, достойным жонглировать с Залзаном Каволом и его братьями.

– Ты вдруг стал выглядеть таким счастливым, Валентин, – сказала Карабелла.

– Я!

– Ты излучаешь, как солнце. От тебя исходят потоки света.

– Эту иллюзию создают желтые волосы – сказал он добродушно.

– Нет, нет. Внезапная улыбка…

Он накрыл ее руку своей.

– Я думал о дороге впереди. О свободной, приятной жизни. Идти зигзагами по Зимролу, останавливаться для представлений, изучать новые трюки. Я хочу стать самым лучшим жонглером-человеком в Маджипуре!

– У тебя для этого неплохие шансы, – заметил Слит. – Огромные природные способности. Тебе нужна только тренировка.

– В этом я рассчитываю на тебя и Карабеллу.

Карабелла тихо сказала:

– А пока ты думал о жонглировании, я думала о тебе.

– И я думал о тебе, – шепнул он, наклонившись, но стеснялся сказать это громко.

Дорога шла вверх, на большое плато. Фургон поднимался медленно. Местами повороты были такими резкими, что фургон запросто мог перевернуться, но Залзан Кавол был таким же искусным водителем, как и жонглером, и аккуратно обводил экипаж вокруг каждого угла. Скоро они были на вершине гребня. Пидруд отсюда казался картой самого себя – плоский, укороченный, зажатый побережьем. Воздух здесь был суше, но не холоднее, а предзакатное солнце испускало иссушающие лучи.

На эту ночь они остановились в пыльной деревушке на фалкинкипской дороге. Едва Валентин улегся на соломенный матрац, пришел тревожный сон. Валентин снова находился среди властителей Маджипура. В одном конце громадного холла с каменным полом сидел на троне Понтификс, а на другом конце – Корональ. В потоке сиял страшный глаз света, как маленькое солнце, бросавший безжалостное белое сияние. Валентин нес какое-то послание от Леди Острова, но не знал, кому его отдать – Понтификсу или Короналю, и к какой бы силе он ни приближался, она отступала в бесконечность. Всю ночь он ходил взад и вперед по холодному скользкому полу, умоляюще протягивая руки то к одной Силе, то к другой, но Властители уплывали.

На следующую ночь, в городке неподалеку от Фалкинкипа, он снова увидел во сне Понтификса и Короналя. Сон был очень сложным и запутанным, и Валентин сохранил в памяти только впечатление грозных королевских персонажей, громадных помпезных собраний и отсутствие общения. Он проснулся с ощущением глубокого и болезненного недовольства. Он явно получал сны великого значения, но интерпретировать их не мог.

– Они преследуют тебя и не оставят тебя в покое, – сказала утром Карабелла. – Похоже, что ты связан с Властью неразрывными нитями. Неестественно постоянно видеть во сне таких могущественных особ. Я уверена, что это послания.

Валентин кивнул.

– В жаркий день мне кажется, что я чувствую холодное давление Короля Снов на мои виски. А когда я закрываю глаза его пальцы входят в мою душу.

В глазах Карабеллы вспыхнула тревога.

– Ты уверен, что это его послания?

– Нет, не уверен. Но думаю…

– Может быть, Леди…

– Леди посылает добрые, мягкие сны, я думаю, – сказал Валентин. – А эти, я опасаюсь, от Короля. Но чего он от меня хочет? Какое преступление я совершил?

Она нахмурилась.

– В Фалкинкипе сходи, как обещал, к толкователю.

– Да, я повидаюсь с кем-нибудь.

В разговор внезапно вмешался Стифон Делиамбер:

Валентин и не заметил, как подошел маленький колдун, и с изумлением посмотрел вниз.

– Извини, – ничуть не смущаясь сказал колдун, – я подслушал случайно. Ты думаешь, что тебя тревожили послания?

– Эти сны ничем иным не могли быть.

– Ты уверен?

– Я ни в чем не уверен. Даже в собственном имени, или в твоем, или какой сегодня день недели.

– Послания редко бывают двусмысленными. Когда говорил Король или Леди, мы знаем точно, – сказал Делиамбер.

Валентин покачал головой.

– Мой мозг затуманен в эти дни. Я ни в чем не уверен. Но эти сны раздражают меня, мне нужен ответ, хотя я даже не знаю, как сформулировать вопрос.

Вруон потянулся вверх, чтобы взять руку Валентина одним из своих тонких, хитро переплетенных щупалец.

– Поверь мне. Твой мозг, может быть и затуманен, но мой – нет, и я отчетливо вижу тебя. Мое имя Делиамбер, твое – Валентин, сегодня Пятый день девятой недели лета, и в Фалкинкипе есть толковательница снов Тизана, она мой друг и союзница, она поможет тебе найти правильный путь. Иди к ней и скажи, что я шлю ей приветствия и любовь. Настало время для тебя освобождаться от вреда, причиненного тебе, Валентин.

– От какого вреда?

– Иди к Тизане, – твердо сказал Делиамбер.

Валентин нашел Залзана Кавола, который разговаривал с кем-то из городка. Он как раз закончил беседу и повернулся к Валентину.

– Я прошу разрешения, – сказал Валентин, – провести ночь Звездного дня с труппой, а в Фалкинкипе.

– Тоже дело семейной чести?

– Личное дело. Можно?

Залзан пожал всеми четырьмя плечами.

– Что-то в тебе странное, что-то беспокоящее меня. Но делай, как знаешь. Завтра мы даем представление на ярмарке. Спи где хочешь, но рано утром в Солнечный день будь готов, ладно?

По сравнению с громадным разросшимся Пидрудом Фалкинкип ничего особенно не представлял, но и отнюдь не был незначительным местным центром, служащим метрополией для большого сельского округа. В Фалкинкипе и вокруг него жило, наверное, три четверти миллиона, и впятеро больше в округах. Но темп его, как заметил Валентин, отличался от темпа Пидруда. Может быть, дело было в том, что он находился на сухом жарком плато, а не вдоль влажного побережья, но народ здесь двигался более неторопливо, осмотрительно, более флегматично.

В Звездный день мальчик Шанамир скрывался от всех глаз. Он и в самом деле побывал ночью на ферме своего отца, расположенной в нескольких часах ходьбы от города, и, как он утром сказал Валентину, оставил деньги, заработанные в Пидруде, и записку, сообщающую, что он уходит искать приключений и мудрости, и ухитрился удрать никем не замеченный. Но он не предполагал, что отец так легко отнесется к потере ловких и полезных рабочих рук, и боялся, как бы муниципальные прокторы не стали искать его; поэтому Шанамир решил на время пребывания в Фалкинкипе прятаться в фургоне. Валентин объяснил это Залзану Каволу и тот со своим обычным хмурым видом согласился.

После полудня жонглеры вышли на ярмарку в городе. Впереди шли Слит и Карабелла: он бил в барабан, она звенела тамбурином и весело пела:

Не жалейте реала, не жалейте кроны Добрые люди, приходите и садитесь Изумительная ловкость – Приходите и садитесь На наше жонглирование!

Не жалейте дюйма, не жалейте мили Добрые люди вы будете улыбаться.

Чашка и соусник, мяч и стул Легко танцует в воздухе!

Не жалейте минуты, не жалейте дня Мы отгоним заботы от вас!

Немного времени, потраченная монета, Принесут вам радость и удивление!

Но легкость и удивление были далеко от Валентина в этот день, и он жонглировал слабо. Его извели тревожные сны в течение многих ночей, а кроме того, была вспышка самонадеянности, которая привела его к промаху. Он дважды ронял дубинки, но Слит научил его делать вид, что так и должно быть, и публике, похоже в это поверилось. Но простить самого себя было труднее. Он мрачно залез в винный ларек, в то время как подмостки заняли скандары.

Он издали смотрел на их работу. Шесть громадных волосатых созданий сплетали свои двадцать четыре руки в точном, без изъянов, рисунке. Каждый жонглировал семью ножами, постоянно бросая и ловя другие, это производило захватывающий эффект, зрители замирали, в то время, как обмен острым оружием продолжался и продолжался. Мирные горожане Фалкинкипа были очарованы.

Следя за скандарами, Валентин все больше и больше сожалел о собственном неудачном выступлении. После Пидруда он мечтал снова выступить перед публикой, рука его тянулась к мячам и дубинкам, а когда настал его час, он работал так неуклюже. Ну, ладно, неважно. Будут другие рыночные площади, другие ярмарки. Год за годом труппа будет обходить Зимрол, и он, Валентин, еще заблестит, ослепит зрителей, они станут вызывать Валентина-жонглера, станут требовать еще и еще, и сам Залзан Кавол почернеет от зависти. Король жонглеров, да, да, монарх, Корональ бродячих артистов. А почему бы и нет? У него талант. Валентин улыбался. Его дурное настроение ушло, то ли от вина, то ли от его природных добрых мыслей. Он занялся этим искусством всего неделю назад, а посмотрите, чего он уже достиг! Кто знает, какие чудеса глаза и руки он представит через год-два?

К нему подошел Стифон Делиамбер.

– Тизану ты найдешь на улице Продавцов воды, – сказал маленький колдун – Она ждет тебя.

– Значит, ты говорил с ней обо мне?

– Нет.

– Но если она ждет меня… А, это через колдовство?

– Вроде того, – сказал вруон, подергивая членами, что означало пожатие плечами. – Иди к ней скорее.

Валентин кивнул. Скандары закончили выступление, и теперь Слит и Карабелла демонстрировали однорукое жонглирование. Как они элегантно двигаются вместе, подумал Валентин. Как они спокойны, уверены друг в друге, и как она красива… Валентин и Карабелла не были близки после фестивальной ночи, хотя иногда и спали бок о бок; вот уже неделя, как он сторонился ее, хотя видел от нее только тепло и поддержку. Сны высушивали и отвлекали его. Сейчас к Тизане за толкованием, а завтра, может быть, снова обнять Карабеллу…

– Улица Продавцов воды? – переспросил он Делиамбера. – Отлично. На ее жилище есть какой-нибудь знак?

– Спросишь, – ответил Делиамбер.

К вечеру, когда Валентин вышел, из-за фургона появился Виноркис.

– На ночь глядя в город?

– По делу, – ответил Валентин.

– Компании не желаешь? – Хьорт хрипло рассмеялся – Мы можем вместе пройти по тавернам. Я бы не прочь удрать на несколько часов от всего этого жонглирования.

– Есть дела, которые каждый должен делать сам, – неохотно ответил Валентин.

Виноркис внимательно посмотрел на него.

– Не очень-то по-дружески.

– Извини, но у меня дело именно такое: я должен сделать его один. И будь уверен, я не пойду шляться по тавернам.

Хьорт пожал плечами.

– Ладно. Пусть так, мне все равно. Я просто хотел помочь тебе повеселиться, показать тебе город, сводить в мои любимые места…

– В другой раз, – быстро сказал Валентин и зашагал по Фалкинкипу.

Найти улицу Продавцов воды оказалось несложно: город был построен по плану, в нем не было средневековой путаницы переулков, как в Пидруде, и на всех основных перекрестках висели ясные и понятные карты города. Но найти дом толковательницы снов Тизаны оказалось делом более долгим, потому что улица была длинна, и прохожие, к которым обращался Валентин просто указывали через плечо на север. Он шел и шел, и наконец добрался до маленького серого дома с грубой, гонтовой крышей в жилом квартале далеко от рыночной площади. На его видавшей виды двери было изображено два символа Власти – скрещенные молнии Короля Снов и треугольник, эмблема Леди Острова Снов.

Тизана была крепкой женщиной старше среднего возраста, необычно высокая и тяжеловесная, с широкими внимательными глазами и строгим лицом. Распущенные волосы, черные с белыми прядями, лежали на спине. Выступавшие из серого комбинезона голые руки были мощными и сильными. Она выглядела особой большой силы и мудрости.

Она приветствовала Валентина, назвав его по имени, и пригласила в дом.

– Я принес тебе, как ты уже, вероятно, знаешь, привет и любовь от Стифона Делиамбера, – сказал он.

Толковательница снов серьезно кивнула.

– Да, он послал известие заранее. Такой шельма! Но я ценю его любовь, несмотря на все его фокусы. Передай ему от меня то же самое.

Она обошла вокруг маленькой темной комнаты, задернула шторы и зажгла три толстые красные свечи и какую-то курильницу. Обстановки в комнате почти не было: только очень ворсистый тканый ковер в серых и черных тонах, почтенный деревянный стол, на котором стояли свечи, и высокий гардероб античного стиля. Делая приготовления, она говорила:

– Я знаю Делиамбера почти сорок лет, можешь представить? Мы встретились в начале правления Тивераса, на фестивале в Пилиплоке, когда в город приехал новый Корональ, Лорд Малибор, который потом утонул, охотясь на морских драконов. Маленький вруон и тогда уже был хитрецом. Мы стояли на улице, приветствуя Лорда Малибора, и Делиамбер сказал «Ты знаешь, он умрет раньше Понтификса, так уверенно, как кто-то предсказал бы дождь, когда подул южный ветер. Страшное дело – говорить так, и я сказала ему об этом. И вот удивительно: Корональ умер, а Понтификс живет и живет. Сколько же ему лет теперь? Сто? Сто двадцать?

– Не имею представления, – ответил Валентин.

– Он чертовски стар, очень стар. Он долгое время был Короналем, прежде, чем вошел в Лабиринт. И после него было три Короналя, представляешь? Интересно переживет ли он и Лорда Валентина? – Ее глаза остановились на Валентине. – Полагаю, что Делиамбер знает и это тоже. Выпьешь вина со мной?

– Да, – ответил Валентин, чувствуя себя неловко от ее непонятного обхождения и от ощущения, что она сообщила ему о нем самом больше, чем он знал сам.

Тизана достала резной каменный графин и щедро налила в два стаканчика, но не пальмового вина Пидруда, а более темного, густого, сладкого, с привкусом мяты, имбиря и еще чего-то. Он быстро сделал глоток, затем другой, а через секунду она небрежно сказала:

– Кстати, в нем наркотик.

– Наркотик? Зачем?

– Для толкования.

– А… Ну, да.

Его неосведомленность смущала его. Он нахмурился и уставился в свой стаканчик. Вино было темно-красное, почти пурпурное и искажало его искаженное светом от свеч лицо. Интересно знать, что это за процедура? Предложат ли ему рассказать о своих снах. Посмотрим. Он быстрыми глотками допил вино, и старая женщина немедленно налила ему свое вино которого едва коснулась.

– Сколько времени прошло с последнего толкования, – спросила она.

– Боюсь, что очень много.

– Очевидно. Пора тебе отдать мне мой гонорар. Ты найдешь, что цена теперь несколько выше той, которую ты помнишь.

– Это было так давно…

– …что ты забыл. Сейчас я прошу десять крон. Новые налоги и прочие неприятности. Во времена Лорда Вориакса цена была пять крон, а когда я только начинала толковать сны, при Лорде Малиборе, я брала две или две с половиной. Для тебя тяжело отдать десять крон?

Это было его недельное жалование у Залзана Кавола, не считая стола и ночлега, но он пришел в Пидруд с полным кошельком, не зная, как и почему. там было около шестидесяти реалов, и осталось еще много. Он дал толковательнице реал, и она небрежно бросила его в зеленую фарфоровую чашу на столе. Он выпил, она тоже и снова наполнила стаканчики. Мозг его все больше затуманивался. Хотя ночь еще только наступала, он почти засыпал.

– Иди теперь к сонному ковру, – сказала она и погасила две свечи из трех.

Затем она сняла свой комбинезон и осталась нагой.

Этого он не ожидал. Неужели толкование снов включает в себя какой-то сексуальный контакт? С этой старухой? Правда, сейчас она не выглядела старой: ее тело было на добрых двадцать лет моложе лица, конечно, не девичье, но все еще крепкое, пышное, но без складок, с тяжелыми грудями и крепкими гладкими бедрами. Может, это толковательницы – что-то вроде священных проституток? – подумал Валентин. Она сделала ему знак раздеться и он снял свою одежду. Они легли на толстый, мягкий ковер, и она обняла Валентина, но в этом не было абсолютно ничего эротического: объятия были материнскими, всепоглощающими. Он расслабился. Его голова лежала на ее мягкой теплой груди, и ему очень хотелось спать. От нее исходил сильный и острый приятный аромат сучковатых игольчатых деревьев, что растут на высоких пиках севера, как раз под линией снега. Чистый и острый запах.

Она тихо сказала:

– В королевстве снов только речь скажет правду. Не бойся, потому что мы отплывем туда вместе.

Валентин закрыл глаза.

Высокие пики, как раз под линией снега. Ветер дует между скал, но Валентину совершенно не холодно, хотя он идет босой по сухой каменистой почве. Перед ним дорога, наклонная тропа с уступами с широкими серыми плитами, составляющими лестницу, она спускается в покрытую туманном долину. Валентин без колебания начал спускаться. Он знал, что это еще не сон, а только прелюдия, что он только начал свое ночное путешествие и пока находится на пороге сна. Он спускался и проходил мимо поднимающихся по лестнице фигур, знакомых ему по недавним снам. Понтификс Тиверас с пергаментной кожей и высохшим лицом поднимается, слегка пошатываясь на дрожащих ногах, Лорд Валентин Корональ идет размеренным, широким шагом, покойный Лорд Вориакс безмятежно плывет прямо над ступенями, великий воин

– Корональ Лорд Стиамот из восьмитысячелетнего прошлого размахивает мощным посохом, на конце которого крутятся яростные молнии, а это, кажется, Понтификс Ариок, что отказался от Лабиринта, объявил себя женщиной и стал Леди Острова Снов. Вот великий правитель Лорд Конфалум и столь же великий Лорд Престимион, его наследник, под чьими двумя правлениями Маджипур достиг вершины богатства и славы. А потом шли Залзан Кавол с колдуном Делиамбером позади, Карабелла, нагая, орехово-коричневая, брызжущая неиссякаемой энергией, и задыхающийся Винорикс и Слит, жонглирующий по пути огненными шарами, и Шанамир, и лимен, торговец сосисками, и нежная Леди Острова, и снова старый Понтификс, и Корональ, и музыканты, и двадцать хьортов несут на золотых носилках Короля Снов, страшного Симонана Барджазеда. Чем ниже, тем туман становился гуще, и Валентин дышит короткими болезненными вдохами, словно он не спускается с высот, а наоборот, все время поднимается, со страшным трудом, прокладывая себе путь над линией игольчатых деревьев в голых гранитных щитах высоких гор, босиком по обжигающим полосам снега, запеленутый в серое одеяло тумана, который закрывает от него весь Маджипур.

В небе слышна теперь благородная строгая музыка; ансамбли духовных инструментов играют торжественные и печальные мелодии, полагающиеся при одевании Короналя. И в самом деле, Валентина одевают: десяток согнувшихся слуг возлагает на него официальную мантию и звездную корону, но он качает головой, отталкивает слуг, своими руками снимает корону и протягивает своему брату, тому, у которого была угрожающая сабля, срывает с себя нарядную одежду и раздает ее по кускам беднякам, которые обматывают ими ноги, и во все призрачные провинции Маджипура идет слово, что он отказывается от своего высокого назначения и от всей власти. И он снова на каменных ступенях, спускается с горы и ищет долину туманов в недостижимой дали.

– Почему ты идешь вниз? – спросила Карабелла, загородив ему дорогу, но он не ответил, а когда маленький Делиамбер указал вверх, он смиренно пожал плечами и начал новый подъем по полям блестящим красных и голубых цветов, по золотой траве между высокими кедрами. Он чувствовал, что он поднимался, спускался и вновь поднимался не на обычный пик, а к самому Горному замку, который уходит на тридцать миль в небо, и его целью было это смущающее, превосходящее все, когда либо существовавшее, сооружение на вершине горы, место, где жил Корональ. Замок, который назывался Замком Лорда Валентина, а раньше Замком Лорда Вориакса, а еще раньше Замком Лорда Малибора, а до этого другими именами, именами тех великих, кто правил из Горного Замка; каждый вносил свой вклад в строительство замка и давал ему свое имя, пока жил в нем, каждый, начиная с Лорда Стиамота, первого обитателя Горного Замка. Он построил скромную башню, от которой пошло расти все остальное. Я снова завладею Замком сказал себе Валентин и буду жить в нем.

Но что это? Тысячи работников разбирали огромное сооружение! Работа по сносу шла полным ходом: все внешние крылья были уже снесены, опоры, арки, построенные Лордом Вориаксом, зал трофеев Лорда Малибора и огромная библиотека, которую построил Тиверас, пока был Короналем, и многое другое стало теперь грудами камня, и рабочие пробивались внутрь, к более древним крыльям к садам Лорда Конфалума, оружейной Лорда Деккерта, к сводчатому архиву Лорда Перстимиона, разнося все по кирпичу, как саранча на полях.

«Подождите, – кричал Валентин. – Не делайте этого! Я вернулся и снова надену свою мантию и корону!» Но разрушение продолжались, и казалось, что Замок был сделан из песка и прибой ворвался в него, и нежный голос сказал: «Поздно, слишком поздно, чрезмерно поздно!», и дозорная башня Лорда Ариока исчезла, и парапеты Лорда Тимина исчезли, и обсерватория Лорда Кинникена со всей аппаратурой тоже, и вся Замковая Гора дрожала и качалась, поскольку снос Замка нарушил ее равновесие, и настала страшная вечная ночь, и зловещие звезды корчились в небе, и механизмы, отводящие космический холод от вершины Замковой Горы, сломались, и теплый воздух ушел к лунам, и Валентин стоял среди этого разрушения и начинающегося хаоса, протянув в темноту растопыренные пальцы…

Следующее, что он увидел, был утренний свет; он заморгал и сел, гадая, не в гостинице ли он и что с ним сделали ночью, и почему он лежит голый на толстом ковре в теплой странной комнате, и старая женщина ходит тут, видимо, готовя чай…

Да. Толковательница снов Тизана, и это Фалкинкип, улица Продавцов воды…

Нагота смущала его. Он встал и быстро оделся.

– Выпей это, – сказала Тизана, – а я приготовлю что-нибудь на завтрак, раз ты окончательно проснулся.

Он с подозрением взглянул на кружку, которую она ему протягивала.

– Чай, – пояснила она. – Только чай и ничего более. Время для снотворного давно прошло.

Валентин выпил, пока она хлопотала в маленькой кухне. В голове у него было какое-то оцепенение, словно он напился до беспамятства и теперь расплачивается за это. И он помнил, что всю ночь ему снились странные сны, но у него не было того болезненного состояния духа, с которым он пробуждался в предыдущие дни, а только это оцепенение, странное внутреннее спокойствие, почти пустота. Может, это результат посещения толковательницы? Он так мало знал, он был как ребенок, выпущенный в этот обширный и сложный мир.

Они поели молча. Тизана, казалось, изучала Валентина, глядя на него через стол. Ночью, до того как наркотик произвел свое действие, она была куда более разговорчива, а теперь она выглядела подавленной, задумчивой, почти отсутствующей, словно ей необходимо было отделиться от него, пока она готовилась истолковать его сон.

Вымыв посуду она спросила:

– Как ты себя чувствуешь?

– Внутренне спокоен.

– Хорошо, хорошо, это очень важно. Уходить от толкователя снов в тревоге – напрасная трата денег. Но я не сомневалась: у тебя сильный дух.

– Да?

– Сильнее, чем я предполагала. Превратности, которые раздавили бы обычного человека, на тебя не повлияли. Ты не обращаешь внимания на бедствия и спокойно смотришь в лицо опасности.

– Ты говоришь чересчур обобщенно.

– Я оракул, а оракулы никогда не бывают особо специфичны.

– Мои сны посланы? Это-то ты можешь сказать?

Она задумалась.

– Я не вполне уверена.

– Но ты же разделила их со мной! Разве ты не можешь сразу понять, от кого сон – от Леди или от Короля?

– Тише, тише, все не так просто. Твои сны не от Леди, это я знаю.

– Но если это послание, то, значит от Короля.

– Трудно сказать. В какой-то мере аура Короля присутствует, это верно, но не аура послания. Я знаю, тебе это трудно понять, но и мне тоже. Я уверена, что Король Снов следит за твоими действиями и связан с тобой, но, по-моему, он не входил в твой сон. И это сбивает меня с толку.

– Ты когда-нибудь встречалась с чем-нибудь похожим?

Она покачала головой.

– Нет. Никогда.

– Значит, это и есть толкование для меня? Еще больше таинственности и вопросов без ответа?

– Ты еще не получил толкования.

– Прости, что я так нетерпелив.

– Не стоит извиняться. Дай мне руку и я сделаю для тебя толкование.

Она потянулась к нему через стол и крепко взяла его руки. После долгого молчания она сказала:

– Ты упал с высокого места и теперь должен взбираться туда снова.

– С высокого? – ухмыльнулся Валентин.

– С высочайшего.

– Высочайшее место в Маджипуре – Горный Замок, – шутливо сказал он. – Не туда ли мне взбираться?

– Да, туда.

– Уж очень высокий подъем ты мне предлагаешь. Я потрачу всю жизнь, чтобы добраться до Горы и подняться.

– Тем не менее, Лорд Валентин, этот подъем ждет тебя, и не я его тебе предлагаю.

Он опешил, когда она применила к нему королевский титул, а потом закатился смехом от ее грубой и безвкусной шутки.

– Лорд Валентин! Не слишком ли много чести для меня, мадам Тизана? Не Лорд Валентин, а просто Валентин, Валентин – жонглер, и только, новичок в труппе Залзана Кавола, скандара.

Она спокойно сказала, не сводя с него глаз:

– Прошу прощения. Я не хотела тебя обидеть.

– Как это может обидеть меня? Но, пожалуйста, не давай мне королевских титулов. Для меня вполне достаточно жонглерской жизни, даже если мои сны и летают иногда выше.

Ее взгляд не дрогнул.

– Хочешь еще чаю?

– Я обещал скандару вернуться рано утром, так что мне скоро пора идти. Что еще ты мне можешь сказать?

– Толкование окончено.

Это было неожиданностью для Валентина. Он ждал интерпретаций, анализа, толкований, советов, а получил только…

– Я упал с высоты и должен подняться обратно. И это все, что ты скажешь за реал?

– В наше время все дорожает, – сказала она беззлобно. – Ты считаешь себя обманутым?

– Отнюдь нет. В какой-то мере это было ценно для меня.

– Сказано вежливо, но не от души. Однако ты и в самом деле получил здесь кое-что ценное. Со временем это станет тебе ясным. – Она встала, Валентин тоже. Вокруг нее была аура доверия и силы. – Я желаю тебе счастливого пути и безопасного подъема.

#### 12

Когда он вернулся от толковательницы снов, первым его приветствовал Стифон Делиамбер. Тихим ранним утром маленький вруон занимался возле фургона чем-то вроде жонглирования какими-то кристаллическими черепками с ледяным блеском; но это было колдовское жонглирование, потому что Делиамбер лишь делал вид, что бросает и ловит, а на самом деле черепки двигались силой его мысли. Он стоял под блестящим каскадом, и сверкающие кусочки вились над ним по кругу, как венок яркого света, и оставались наверху, хотя Делиамбер не касался их.

Когда Валентин подошел, вруон махнул кончиком щупальца, и прозрачные осколки тут же собрались в плотный ком. Делиамбер ловко выхватил его из воздуха и показал Валентину.

– Куски храмового здания из Долорна – города гейрогов, который расположен в нескольких днях пути отсюда к востоку. Город магической красоты. Ты бывал там.

Загадки ночи, проведенной у толковательницы снов, еще тяжело давили на Валентина, и он не разделил пристрастия Делиамбера к разговорам с раннего утра. Он пожал плечами и сказал:

– Не помню.

– Запомнил бы, если бы был. Город света, город застывшей поэзии! – Вруон щелкнул клювом, что означало улыбку. – А возможно, ты не можешь вспомнить. Полагаю, что не можешь: у тебя слишком много утеряно. Но ты довольно скоро снова будешь там.

– Как снова? Я никогда там не был.

– Если ты когда-нибудь был там, то будешь снова, когда мы туда приедем. Если же нет – нет. Но как бы это ни было для тебя, Долорн – наша следующая остановка. – Озорные глаза Делиамбера пронизывали Валентина. – Я вижу, ты многое узнал от Тизаны.

– Пропусти меня, Делиамбер.

– Она замечательная, не так ли?

Валентин попытался пройти мимо.

– Ничего я не узнал. Зря потратил вечер.

– Ох, нет, нет. Время никогда не тратится зря. Дай руку, Валентин. – Сухое упругое щупальце обвелось вокруг пальцев Валентина. – Я знаю, хорошо: время никогда не тратится зря. Куда бы мы ни пошли, что бы мы ни делали, все это воспитывает. Даже если мы не сразу познаем урок.

– Тизана сказал мне примерно то же самое, когда я уходил, – угрюмо пробормотал Валентин. – Но что я узнал? Я снова видел во сне Короналя и Понтификсов. Я поднимался и спускался по горным тропам. Толковательница снов глупо пошутила над моим именем. Лучше бы я этот реал потратил на вино и лакомства. Нет, я ничего не достиг.

Он попытался освободить руку, но вруон удержал ее с неожиданной силой. У Валентина было странное ощущение, что через его мозг прокатываются аккорды печальной музыки, и где-то под поверхностью его сознания мелькнуло и исчезло изображение чего-то вроде морского дракона, но он не мог разглядеть его как следует. Значение ускользнуло от него. Ну и пусть: он боялся узнать, что там шевельнулось. Темная, непонятная тревога захлестнула его душу. На минуту ему показалось, что дракон в глубинах его существа поднялся и поплыл вверх через мрак его затуманенной памяти к уровню создания. И это испугало Валентина. Знание, страшное, угрожающее знание скрывалось в нем и теперь грозило вырваться. Он сопротивлялся. Он боролся. Он видел, что маленький Делиамбер уставился на него с пугающей интенсивностью, как бы пытаясь дать ему необходимую силу, чтобы принять это темное значение, но Валентин не хотел этого. Он грубо вырвал руку и, спотыкаясь пошел к фургону скандаров. Сердце его колотилось, в висках стучало, голова кружилась. Сделав несколько неуверенных шагов, он повернулся и сердито спросил.

– Что ты со мной сделал?

– Просто дотронулся до твоей руки.

– И причинил мне сильную боль!

– Я дал тебе доступ к твоей собственной боли, – спокойно ответил Делиамбер. – Больше ничего. Ты носишь в себе боль, но ты ее не чувствовал. И она старается проснуться в тебе и предупредить это нельзя.

– Я хочу предупредить это.

– У тебя нет иного выбора, кроме как прислушиваться к голосам изнутри. Борьба уже началась.

Валентин покачал болевшей головой.

– Я не желаю ни боли, ни борьбы. Прошлую неделю я был счастлив.

– И был счастлив, когда видел сны?

– Эти сны скоро кончатся. Они, видимо, предназначались для кого-то другого.

– Ты так думаешь?

Валентин помолчал.

– Я хочу, чтобы мне позволили быть тем, кем мне хочется.

– А именно?

– Странствующим жонглером. Свободным человеком. Зачем ты мучаешь меня, Делиамбер?

– Я был бы рад, если бы ты стал жонглером, – мягко сказал вруон. – Я не хочу огорчать тебя. Но желания человека часто имеют мало связи с тем, что ему предназначено на великом свитке.

– Я буду мастером-жонглером, – упрямо заявил Валентин. – Не больше и не меньше.

– Желаю тебе этого, – любезно сказал Делиамбер и ушел.

Валентин медленно выдохнул. Все его тело было напряжено, и он опустился на землю. Тревога не оставляла его. Мучительные сны, корчащиеся драконы в душе знаки и предзнаменования..

Карабелла вышла из фургона и стояла над Валентином, пока он пытался расслабиться.

– Дай я помогу, – сказала она, и ее сильные пальцы проникли глубоко в скованные мышцы его шеи и спины. Под ее усилием напряжение уменьшилось, но настроение осталось мрачным.

– Толкование не помогло тебе? – тихо спросила она.

– Нет.

– Ты можешь рассказать о нем?

– Пожалуй, нет.

– Как хочешь.

Но она явно ждала. Глаза ее были встревожены, в них было тепло и сочувствие.

– Я почти не понял того, что говорила та женщина, – сказал он. – И не хочу рассказывать об этом.

– А когда захочешь, Валентин, я здесь. Когда почувствуешь необходимость сказать кому-то…

– Не сейчас. А может, никогда.

Он чувствовал, что она тянется к нему, желая облегчить боль его души, как сняла напряжение с его тела. Он чувствовал, что ее захлестывает любовь к нему. И он сказал, запинаясь:

– Толковательница сказала мне…

– Да?

Нет. Говорить о таких вещах означало дать им реальность, а они нереальны, абсурдны, фантастичны.

– Она сказала бессмыслицу. Это не стоит обсуждения.

Их глаза встретились. Он отвел свои.

– Можешь ты понять? – резко сказал он. – Чокнутая старуха наговорила мне кучу вздора, и я не хочу обсуждать его ни с тобой, ни с кем-нибудь другим. Толкование было сделано для меня, и я не собираюсь делиться им. – Он увидел смятение на ее лице. В другое время он проболтался бы, но сейчас сказал уже совсем другим тоном:

– Принеси мячи, Карабелла.

– Сейчас?

– Да.

– Но…

– Я хочу, чтобы ты научила меня обмену между жонглерами.

– Прошу тебя… Мы же через полчаса бросим!

– Прошу так же и я, принеси мячи, – повторил он настойчиво.

Она кивнула, пронеслась по ступенькам фургона и тут же вернулась с мячами. Они отошли в сторону, на открытое место. Карабелла бросила ему три мяча и нахмурилась.

– В чем дело? Спросил он.

– Плохая идея – осваивать новую технику, когда мозг встревожен.

– Это меня успокоит. Давай попробуем.

– Как хочешь.

Она начала жонглировать своими тремя мячами для разминки. Валентин стал делать то же, но руки его были холодные, пальцы не слушались, ему трудно было делать даже самые простые упражнения, и он то и дело ронял мячи. Карабелла ничего не говорила и продолжала жонглировать, в то время как он выпускал один преждевременный контакт за другим. Раздражение его росло. Она не говорила ему больше, что сейчас неподходящий момент для работы, но ее молчание, ее взгляды и даже поза говорили сильнее слов. Валентин безнадежно пытался поймать ритм. Ты упал с высокого места, – слышал он слова толковательницы, – и теперь должен взбираться туда снова. Он прикусил губу. Как он может сосредоточиться, когда в него вторгается такое? Рука и глаз, думал он, рука и глаз, все остальное забудь. Тем не менее, Лорд Валентин, этот подъем ждет тебя, и не я его тебе предлагаю. Нет. Нет. Нет. Руки его тряслись, пальцы были, как сосульки. Он сделал неправильное движение, и мячи разлетелись в стороны.

– Пожалуйста, Валентин… – ласково сказала Карабелла.

– Принеси дубинки.

– Это будет еще хуже. Ты хочешь сломать палец?

– Дай дубинки.

Пожав плечами, она собрала мячи и ушла в фургон. Появился Слит, зевнув, кивнув Валентину. Начиналось утро. Вышел один из скандаров и полез под фургон исправлять что-то. Вышла Карабелла с шестью дубинками. За ней шел Шанамир. Он на ходу поздоровался с Валентином и пошел кормить животных. Валентин взял дубинки. Чувствуя на себе спокойный взгляд Слита, он встал в позу жонглера, бросил одну дубинку вверх и промахнулся в захвате. Никто ничего не сказал. Ему удалось последовательно кидать три дубинки, но не более тридцати секунд, а затем они упали, и одна чувствительно ударила его по ноге. Валентин перехватил взгляд Делиамбера, наблюдавшего издали, и снова поднял дубинки. Карабелла, стоя напротив него терпеливо жонглировала своими дубинками и намеренно не смотрела на Валентина. Он подобрал дубинки, начал снова, уронил две, еще раз начал и неудачно подвернул большой палец. Он попытался сделать вид, что все в порядке, снова поднял дубинки, но тут подошел Слит и слегка взял его за оба запястья.

– Не нужно, – сказал он. – Отдай мне дубинки.

– Я хочу практиковаться.

– Жонглирование – не терапия. Ты чем-то расстроен, и это будет отражаться на твоем расчете времени. Если ты будешь продолжать, то расстроишь свой ритм и на несколько недель выйдешь из строя.

Валентин попытался вырвать руки, но Слит держал их с удивительной силой. Карабелла спокойно жонглировала в нескольких шагах от них. Через минуту Валентин сдался. Пожав плечами, он отдал дубинки Слиту, и тот унес их обратно в фургон. Через минуту вышел Залзан Кавол и прогудел:

– Все в фургон! Поехали!

#### 13

Дорога к гейрогскому городу Долорну вела их на восток через мирную фермерскую местность, зеленую и плодородную под наблюдением летнего солнца. Как и большинство мест Маджипура, эта местность была плотно заселена, но разумное планирование создало большие сельскохозяйственные зоны, окаймленные полосками-городами, так что фургон весь день ехал час через фермы, час через город, и опять через фермы: и через город. Здесь, в ущелье Долорна, расположенном ниже Фалкинкипа, климат особенно благоприятствовал земледелию, потому что северный конец Ущелья был открыт полярным грозам с ливнями, которые постоянно заливают умеренную арктическую область Маджипура, а субтропическая жара умеряется мягкими прогнозируемыми осадками. Все росло круглый год. Сейчас, например, было время уборки желтых клубней стаджи, из которой делали хлеб, и посадки таких фруктов, как найк и глин.

Красота ландшафта рассеяла сумрачное настроение Валентина. Он постепенно перестал думать, о чем не следовало и позволил себе радоваться бесконечному ряду чудес планеты Маджипур. Черные тонкие стволы деревьев найк, посаженные строгим и сложным геометрическим узором, покачивались на горизонте; бригады фермеров – хьортов и людей в деревенских костюмах двигались через поля стаджи, как вражеская армия, выкапывая тяжелые клубни. Фургон спокойно шел то по району ручьев и озер, то по травянистой равнине.

Уже ближе к середине дня они прибыли в особенно красивое место – в один из многих лесных заповедников. На воротах висела светящаяся зеленая табличка с надписью:

ЗАПОВЕДНИК ПОЛЫХ ДЕРЕВЬЕВ Здесь расположена замечательная девственная полоса полых деревьев Долорна. Эти деревья выделяют газ легче воздуха и он поддерживает верхние ветви. Достигнув зрелости, стволы и корневая система атрофируются, а ветви становятся эпифитными и почти целиком зависят от питающей их атмосферы. Иногда в очень старом возрасте дерево полностью порывает контакты с землей и плывет искать новую колонию. Полные деревья имеются в Зимроле и Алханроле, но в последнее время их стало мало. Эта роща посажена для народа Маджипура по официальному декрету 12-го Понтификса Конфалума Короналем Лордом Престимионом.

Жонглеры молча шли пешком по лесной дороге в течение нескольких минут, но не видели ничего необычного. Затем шедшая впереди Карабелла пролезла через заросли густого сине-черного кустарника и вскрикнула в изумлении. Валентин подбежал к ней. Она стояла среди чудес.

Всюду росли полные деревья на разных стадиях роста. Молодые, не выше Делиамбера, выглядели на редкость неуклюжими кустами с толстыми вздутыми ветвями необычного серебряного оттенка, которые выходили углами из коротких толстых стволов. У деревьев высокой в пятнадцать-двадцать футов стволы начинали утончаться, ветви вздувались, а у более старых деревьев стволы совсем съеживались и выглядели веревками-оттяжками, крепящими плавучие кроны к грунту. Кроны плавали высоко, покачиваясь на легком ветру, безлистые, распухшие, с раздутыми ветвями. Серебряный цвет молодых деревьев с возрастом становился блестящим и прозрачным, так что деревья казались стеклянными и ярко сверкали на солнце. Даже Залзана Кавола, похоже поразила красота деревьев и их необычность. Он подошел к самому высокому и осторожно, почти благоговейно охватил пальцами узкий ствол. Валентин подумал, что скандар хочет сломать его и пустить полое дерево летать, как воздушный змей, но нет, Залзан Кавол просто измерил толщину ствола и тут же отошел, бормоча что-то.

Они довольно ходили среди полых деревьев, разглядывали поросль, смотрели на стадии роста, постепенное сужение стволов и утолщение веток. Деревья были без листьев и, наверное не имели и цветов. Трудно было поверить, что это вообще растения, настолько они казались стеклянными. Это было магическое место. Дурное настроение Валентина ушло окончательно. Стоит ли задумываться, когда кругом такая красота?

– Лови! – крикнула Карабелла.

Она заметила перемену в нем, сбегала к фургону за мячами и теперь бросила ему три мяча. Он легко вошел в основной ритм.

Карабелла стояла в нескольких шагах от него. Три-четыре минуты они жонглировали независимо друг от друга, но потом вошли в симметричные фазы и стали работать в одном ритме. Теперь они жонглировали, зеркально отражая друг друга, и Валентин почувствовал, как с каждым циклом бросков на него нисходит все более глубокое спокойствие. Он покачивался и напевал. Деревья бросали на него отраженный свет. Мир был тих и ясен.

– Когда я скажу, – спокойно произнесла Карабелла, – бросай мяч из правой руки в мою левую на точно такую же высоту, как бросаешь себя. Раз… два… три… четыре… пасс!

И на «пасс» он бросил ей мяч, а она ему. Он сумел достаточно точно поймать его, не сбиваясь с ритма и продолжая свой каскад, и отсчитывал время, чтобы бросить снова.

Вначале это было трудно, труднее всего, что он делал до сих пор, однако после нескольких пассов он уже делал это без боязни, и обмен прошел так гладко, словно они практиковались несколько месяцев. Валентин понимал, что это необычно, что никто не овладевает таким сложным маневром с первой попытки, но, как и раньше, он поместил себя в область, где не существовало ничего, кроме руки и глаза и летающих мячей, и промах стал не только невозможным, но и немыслимым.

– Эй! – крикнул Слит. – Идите сюда!

Он тоже жонглировал. Валентин был недоволен таким усложнением задачи, но заставил себя остаться в автоматическом режиме – бросать, когда кажется нужным, хватать то, что пришло и все время держать оставшиеся у него мячи в движении. Так что, когда Слит и Карабелла начали обмен мячами, Валентин смог включиться и поймал мяч от Слита.

«Раз-два, раз-два», – считал Слит, заняв положение между Валентином и Карабеллой и сделав себя ведущим. Он поочередно бросал им мячи, и долгое время ритм оставался неизмененным, но затем ускорился, что Валентин уже не мог успеть за ним. В воздух вдруг взлетели десятки мячей – по крайней мере, так показалось – и Валентин поспешно хватал их, ронял и наконец со смехом повалился в теплую траву.

– Значит, есть все-таки пределы твоей ловкости, – шутливо спросил Слит. – А то я уж начал думать, что ты вообще не смертный.

Валентин засмеялся.

– Боюсь, что достаточно смертный.

– Обедать! – крикнул Делиамбер.

Он приглядывал за котелком с тушеным мясом, подвешенным на треноге над огнем. Скандары, занимавшиеся тренировкой в другой части рощи, появились, как из под земли и тут же принялись накладывать себе еду. Виноркис тоже поторопился наполнить свою тарелку. Валентин и Карабелла были последними, но это их не огорчило. Валентин покрылся честным потом хорошо выполненной работы, кровь стучала в голове, и его долгая ночь с необъясненными снами казалась далеко позади, как что-то, оставленное в Фалкинкипе.

Весь день фургон спешил на восток. Теперь это была явно гейрогская страна, населенная почти исключительно гладкоголовой эмееподобной расой. Когда наступила ночь, труппа все еще была на полпути от Долорна, где Залзан Кавол добился какого-то театрального ангажемента. Делиамбер сообщил, что неподалеку есть гостиница, и они поехали туда.

– Раздели со мной постель, – сказала Валентину Карабелла.

В коридоре они встретили Делиамбера, который остановился, коснулся их рук кончиком щупальца и пробормотал:

– Приятных снов.

– Приятных снов, – автоматически ответила Карабелла.

Но Валентин не дал обычного ответа, потому что прикосновение колдовской плоти вруона вызвало шевеление дракона в его душе, и он снова стал беспокойным и серьезным, каким был до посещения чудесной рощи. Можно было подумать, что Делиамбер стал врагом спокойствия Валентина, поднимал в нем необъяснимый страх и неуверенность, против которых у Валентина не было защиты.

– Пошли, – хрипло сказал он Карабелле.

– Спешишь? – она засмеялась легким звенящим смехом, но смех ее тут же замер, когда она взглянула на лицо Валентина. – Валентин, что с тобой? В чем дело?

– Ничего.

– Ничего?

– Разве я не могу поддаться настроению, как всякий человек?

– Когда твое лицо вот так меняется – кажется, будто тень заслоняет солнце. И так неожиданно…

– Что-то в Делиамбере, – сказал Валентин, – озадачивает и тревожит меня. Когда он коснулся меня…

– Делиамбер безвредный. Думаю, как все колдуны, особенно вруонские и маленькие. В очень маленьком народе всегда темное лукавство. Но тебе нечего бояться Делиамбера.

– Это правда? – он закрыл дверь и обнял Карабеллу.

– Правда, – сказала она. Тебе не нужно бояться никого, Валентин. Ты с первого взгляда нравишься всем. В мире нет никого, кто повредил бы тебе.

– Хотел бы я этому верить, – сказал он, когда она потянула его на постель. Он целовал ее сначала нежно, потом более страстно, и скоро их тела сплелись. Он не был с ней близок больше недели и ждал с упоением и желанием. Но инцидент в коридоре украл его желание, оставил его оцепенелым и отстраненным, и это удивляло и расстраивало его. Карабелла, вероятно, чувствовала его холодность, но не обращала внимания, потому что ее энергичное тело искало его страсти. Он вынудил себя ответить и скоро был почти так же пылок, как и она, но как бы стоял в стороне от собственных ощущений, был только зрителем их любви.

Все быстро кончилось, и стало темно, хотя лунный свет проникал в окно и бросал холодный свет на их лица.

– Приятных снов, – прошептала она.

– Приятных снов, – ответил он.

Она уснула почти сразу же, а он лежал рядом с ее теплым телом, и спать ему не хотелось. Через некоторое время он отодвинулся, лег в любимую позу для сна – на спине, сложив руки на груди, но сон не приходил, только легкая дремота. Он считал блавов, представлял себя жонглирующим со Слитом и Карабеллой, пытался расслабить тело по одному мускулу, но ничто не помогало. Он приподнялся на локте и посмотрел на Карабеллу.

Она видела сон. На щеке подрагивали мышцы, глаза двигались под закрытыми веками, груди поднимались и опускались в резком ритме; она прижала пальцы к губам и бормотала что-то несвязное. Ее худощавое тело казалось таким красивым, что Валентину захотелось прикоснуться губами к маленьким твердым соскам, но мешать человеку, видящему сон, было грубостью, непростительным нарушением приличий. Так что он ограничился тем, что смотрел на нее и любил издали.

Карабелла в ужасе вскрикнула. Глаза ее открылись, но ничего не видели

– знак послания. По телу ее пробегала дрожь. Она, еще спящая и видящая сон, повернулась к Валентину. Она стонала и всхлипывала, и он обнял ее, чтобы дать ей сон-помощь, сон-покой, защитить ее от тьмы духа, и, наконец, ярость сна ушла и тело ее обмякло и расслабилось.

Она еще некоторое время лежала тихо и Валентин подумал, что она спит обычным мирным сном. Нет. Она проснулась, но не шевелилась, как будто рассматривала свой сон, боролась с ним и пыталась вывести его в область яви. Вдруг она села и прижала руки к губам. Глаза ее были дикие и остекленевшие.

– Милорд! – прошептала она, отодвинулась от него, отползла, как краб, на край постели, одной рукой прикрывая грудь, а другой – лицо. Губы ее дрожали. Валентин потянулся к ней, она в ужасе отпрянула и свалилась на пол, где испуганно съежилась, пытаясь прикрыть свою наготу.

– Карабелла… – растерянно позвал Валентин.

Она подняла на него глаза.

– Лорд… Лорд… пожалуйста, оставь меня Лорд… – Она снова опустила голову и сделала пальцами обеих рук знак горящей звезды, жест повиновения, который делают только перед Короналем.

#### 14

Думая, что, может быть, не ей, а ему приснился сон, который все еще длится, Валентин встал, увидел одежду Карабеллы, брошенную на его одежду. Она скорчилась в стороне, ошеломленная и дрожащая. Он хотел успокоить ее, но она отскочила и согнулась еще больше.

– В чем дело? – спросил он. – Что случилось?

– Я видела во сне, что ты… – Она запнулась. – Так реально, так страшно.

– Расскажи. Я растолкую твой сон, если смогу.

– Его нечего толковать. Он говорит сам за себя. – Она снова сделала ему знак горящей звезды и продолжала тихо, спокойно, без интонаций: – Я видела во сне, что ты истинный Корональ Лорд Валентин, что у тебя похитили власть и твою память, поместили в другое тело и выпустили недалеко от Пидруда, чтобы ты скитался и жил в праздности, в то время как кто-то другой правит вместо тебя.

Валентин почувствовал себя на краю бездны, и земля осыпалась под его ногами.

– Это было послание? – спросил он.

– Да, послание. Не знаю, от кого – от Леди или от Короля, но это не мой сон, он был как-то помещен в мой мозг со стороны. Я видела тебя, Лорд…

– Перестань называть меня так.

– …на вершине Замковой Горы, ты стоял лицом к лицу с другим Лордом Валентином, с тем черноволосым, перед которым мы жонглировали, в потом ты спустился с горы, чтобы ехать в великой процессии по всем странам, и когда ты был на юге, в моем родном городе Тил-омоне, тебе дали наркотик, усыпили, пересадили в это тело и выбросили тебя. Не было никого мудрее тебя, но у тебя колдовством отняли твои королевские силы. А я касалась тебя, Лорд, я делила с тобой ложе и была фамильярна с тобой на тысячу ладов, и как я теперь получу прощение, Лорд?

– Карабелла!

Она дрожала от страха.

– Взгляни на меня, Карабелла.

Она покачала головой. Он встал рядом с ней на колени, коснулся рукой ее подбородка. Она вздрогнула, словно он обжег ее кислотой. Ее тело застыло в напряжении. Он снова дотронулся до нее.

– Подними голову, ласково сказал он, – посмотри на меня.

Она медленно, робко взглянула на него, как смотрят на солнце, боясь его яркости.

– Я Валентин-жонглер, и больше никто.

– Нет, Лорд.

– Корональ черноволосый, а у меня золотистые волосы.

– Умоляю тебя, Лорд, оставь меня в покое. Я боюсь тебя.

– Ты боишься странствующего жонглера?

– Того, кто ты сейчас, я не боюсь. Ты мой друг, и я тебя люблю. Я боюсь того, кем ты был, Лорд. Ты был рядом с Понтификсом и пил королевское вино. Ты ходил по громадным залам Горного Замка. Ты знал полнейшую власть над миром. Это был истинный сон, Лорд, он был отчетлив и ясен, как наяву, и не может быть никаких сомнений, что это послание. И ты настоящий Корональ, а я касалась твоего тела, и ты касался моего, а это святотатство

– чтобы такая простая женщина, как я, подходила к Короналю так близко. И за это я умру.

Валентин улыбнулся.

– Даже если я и был когда-то Короналем, милая, то в другом теле, а в том, которое ты обнимала ночью, ничего святого нет. Но никогда не был Короналем.

Она пристально смотрела на него. Голос ее дрожал уже меньше, когда она сказала:

– Ты ничего не помнишь о своей жизни до Пидруда. Ты не мог назвать мне имени своего отца, а когда говорил о своем детстве в Ни-мойе, ты сам не верил этому, а имя матери ты придумал. Скажешь – неправда?

Валентин кивнул.

– А Шанамир рассказывал мне, что в кошельке у тебя было много денег, но ты не имел представления о их ценности и хотел расплатиться с продавцом сосисок пятидесятиреаловой монетой. Правильно?

Он опять кивнул.

– Вроде бы ты всю жизнь жил, не пользуясь деньгами. Ты так мало знаешь, Валентин тебя надо учить, как ребенка.

– Да, с моей памятью что-то случилось, но это еще не делает меня Короналем.

– Все – как ты жонглируешь, так естественно, словно ты способен ко всему чего захочешь, как ты ходишь, как держишься, свет, который исходит от тебя – все говорит, что ты рожден для власти… Как только ты у нас появился, мы считали, что ты изгнанный принц или герцог. Но мой сон не оставляет сомнений, Лорд…

Лицо ее побелело. На минуту она преодолела свой страх, но теперь снова затряслась. А страх, похоже, заразителен, потому что Валентин тоже начал испытывать его. Мороз прошел по его коже. Правда ли это? Неужели он был помазанным Короналем и касался Тивераса в Лабиринте и в Горном Замке? Он снова услышал голос толковательницы слов Тизаны: «Ты упал с высокого места и теперь должен взбираться туда снова». Невозможно. Немыслимо. «Тем не менее, Лорд Валентин, этот подъем ждет тебя и не я его тебе предлагаю». Нереально. Невозможно. Да еще эти его сны, этот брат, который хотел убить его и которого он сам убил, и Коронали и Понтификсы, проходящие по комнатам его души, и все прочее… Могло ли это быть? Невозможно. Невозможно!

– Ты не должна меня бояться, Карабелла, – сказал он.

Она вздрогнула. Он потянулся к ней, но она отшатнулась с криком:

– Не трогай меня, Милорд! Нет…

– Пусть я был когда-то Короналем, хотя это звучит странно и глупо, но теперь-то я не Корональ так же и не в помазанном теле, так что все, что было между нами, не святотатство. Теперь я Валентин-жонглер, кем я ни был бы в прошлом.

– Ты не понимаешь, Лорд.

– Я понимаю, что Корональ такой же человек, как и все, прочие, только ответственности у него больше, но ничего магического вокруг него нет, и бояться можно только его власти, а у меня власти нет. Даже если и была.

– Нет, – возразила она. Короналя коснулась высшая благодать, и она никогда не уйдет от него.

– Короналем может быть любой, если получит надлежащее воспитание и правильное направление ума. Короналем не рождаются. Коронали бывали из всех районов Маджипура, из всех слоев населения.

– Лорд, ты не понимаешь. Быть Короналем значит коснуться благодати. Ты правил, ты был в Горном Замке, ты был в одном ряду с Лордом Стиамотом, Лордом Деккертом и Лордом Престимионом, ты брат Лорда Вориакса, ты сын Леди Острова. Как я могу считать тебя обыкновенным человеком? Как я могу не бояться тебя?

Он растерянно уставился на нее. Он вспомнил, что прошло через его мозг, когда он стоял на улице и смотрел на Лорда Валентина Короналя и чувствовал себя в присутствии благодати и мощи, и понял, что быть Короналем, значит быть вдали от всех, быть личностью ауры и отстраненности, личностью, властвующей над двадцатью миллиардами, несущей в себе энергию тысячелетий знаменитых властителей, личностью, предназначенной в свое время уйти в Лабиринт и нести власть Понтификса. Все это было ему непонятно, это затягивало его, ошеломляло и переполняло. Но ведь абсурдно бояться его, Валентина! Впадать в благоговейный страх перед его воображаемым величием! Он Валентин-жонглер, и только.

Карабелла рыдала. Еще немного и она впадет в истерику. У вруона наверняка есть что-нибудь от этого.

– Подожди, – сказал ласково Валентин, – я сейчас вернусь. Я попрошу у Делиамбера успокаивающего лекарства для тебя.

Он вышел в коридор, гадая, где комната колдуна. Все двери были заперты. Он уже хотел было постучаться наугад, надеясь, что не напорется на Залзана Кавола, но сухой голос сказал из темноты откуда-то снизу:

– Ты плохо спал?

– Делиамбер?

– Я. Рядом с тобой.

Валентин, щурясь, вгляделся. Вруон сидел в коридоре, скрестив щупальца, в позе медитации. Сейчас он встал.

– Я подумал, что ты скоро станешь искать меня, – сказал он.

– У Карабеллы было послание. Ей нужно лекарство, чтобы успокоить ее дух. У тебя есть?

– Лекарств нет. Это можно сделать прикосновением. Идем.

Сгорбленный маленький вруон быстро прошел по коридору в комнату. Карабелла не двигалась, по-прежнему скорчившись у постели, кое-как обернув вокруг себя одежду. Делиамбер подошел к ней, осторожно обвил щупальцами ее плечи, и ее напряженные мышцы ослабли. В комнате слышалось ее тяжелое дыхание. Через минуту она подняла глаза, уже более спокойные, но все еще растерянные, и жестом показала на Валентина.

– Я видела во сне, что он… что он был…

– Я знаю, – сказал Делиамбер.

– Это неправда, – быстро сказал Валентин. – Я только жонглер.

– Сейчас ты только жонглер, – мягко сказал Делиамбер.

– Ты что, тоже веришь в этот вздор?

– Это было ясно с самого начала. Когда ты встал между скандаром и мной. Это действие короля, сказал я себе, и я читал в твоей душе…

– Что-о-о?

– Профессиональный трюк. Я читал в твоей душе и видел, что с тобой сделали.

– Но это невозможное дело! – завопил Валентин. – Взять из человеческого тела разум, пересадить его в другое тело, а разум из другого

– в это тело…

– Почему невозможно? – спросил Делиамбер. – Я думаю, можно. Из Суврейла дошли слухи, что при дворе Короля Снов изучают это искусство. Поговаривают, что уже несколько лет производятся странные эксперименты.

Валентин угрюмо смотрел на свои пальцы.

– Все равно не может этого быть.

– Я тоже так думал, когда впервые услышал. Но потом поразмыслил. Я и сам знаю множество секретов почти такого же высокого волшебства, а ведь я всего лишь младший колдун. Семена такого искусства существовали очень давно. Может, какой-нибудь волшебник Суврейла и сумел, наконец, прорастить эти семена. На твоем месте, Валентин, я бы не стал отбрасывать эту возможность.

– Обмен телами? – растерянно сказал Валентин. – Значит, это не мое тело? Чье же оно?

– Кто знает? Какой-нибудь неудачник погиб от несчастного случая – может, утонул или подавился куском мяса, или по глупости съел ядовитый гриб. В любом случае он умер, оставив тело целым и сразу же был унесен в какое-то тайное место, где в его пустой каркас трансплантировали душу Короналя, вероятно, удержав там многое из личной памяти Короналя и объединив со своей, и теперь править, словно он истинный монарх.

– Не могу принять это за реальность – упрямо твердил Валентин.

– Однако же, когда я заглянул в твою душу, я увидел, что все было именно так, как я тебе только что описал. И почувствовал немалый страх – в моей работе не часто встречаешь Короналей или наткнешься на такое явное великое предательство – и я некоторое время размышлял, не разумнее ли забыть о том что я видел, но понял, что не смогу, что до конца дней моих меня будут преследовать чудовищные сны, если я игнорирую, то, что узнал. Я сказал себе, что очень многое в мире нуждается в исправлении, и я должен, по Божественной воле, участвовать в налаживании. И теперь оно началось.

– Ничего подобного не было.

– Предположим, для примера, что было, – настаивал Делиамбер. – Допустим, на тебя напали в Тил-омоне, выкинули тебя из твоего тела и посадили на трон узурпатора. Предположим, что это так. Что ты должен делать?

– Ничего.

– Как это – ничего?

– Абсолютно ничего, – убежденно сказал Валентин. – Допустим тот, кто хочет быть Короналем, и будет им. Я думаю, что власть – это болезнь, а желание править – безумие. Пусть я когда-то жил в Горном Замке, но теперь меня там нет, и ничто не понуждает меня вернуться туда. Я жонглер, от добра добра не ищут, и я счастлив. А Корональ счастлив? А Понтификс? Если меня отшвырнули от власти, то, я считаю, мне повезло. Я бы не хотел снова взваливать на себя груз.

– Но тебе было предназначено его нести.

– Предназначено? – Валентин засмеялся. – С тем же успехом можно сказать, что мне было предназначено быть Короналем лишь недолгое время, а затем уступить место более достойному. К власти рвется только чокнутый, а я в здравом уме. Правление – это груз и тяжелая работа. Я не принимаю его.

– Примешь, – сказал Делиамбер. – Тебя изменили, ты не был самим собой. Но тот, кто однажды был Короналем, остается им навсегда. Ты поправишься и вновь станешь самим собой, Лорд Валентин!

– Не употребляй этот титул!

– Он снова станет твоим, – сказал Делиамбер.

Валентин сердито оттолкнул это предположение. Он взглянул на Карабеллу; она спала на полу. Он осторожно поднял ее, положил на постель и прикрыл одеялом, а затем сказал Делиамберу:

– Уже поздно, и за этот вечер было сказано много всяких глупостей. У меня от этих разговоров трещит голова. Сделай мне то, что ты сделал для Карабеллы, колдун, дай мне уснуть, и не говори мне больше об ответственности, которая никогда не лежала на мне и не ляжет. Завтра у нас выступление, и я хочу отдохнуть перед ним.

– Прекрасно. Ложись в постель.

Валентин лег рядом с Карабеллой. Вруон коснулся его, сначала слегка, потом с большей силой, и мозг Валентина заволокло туманом. Сон спустился на него легко, как плотное белое облако.

Хорошо. Хорошо. Он охотно отпустил свое сознание.

Ночью ему снился сон, и сон этот был облачен в яркий блеск, что безошибочно указывало на послание, и был невообразимо живым.

Он шел по грубой и страшной пурпурной равнине, на которой так часто бывал в прошлых сновидениях, но теперь он знал, что эта равнина не из области фантазии, а находится на далеком континенте Суврейл, под неприкрытым сиянием обнаженного солнца, и трещины в почве – время лета, когда высыхает вся влага. Безобразно скрученные растения со вздутыми сероватыми листьями вяло лежали на земле, а другие, колючие, со страшными угловатыми сочленениями, тянулись вверх. Валентин быстро шел по заре, под безжалостным ветром: от сухости трескалась кожа. Он торопился во Дворец Короля Снов, куда его наняли для представления.

Дворец был уже близко. Зловещее, тускло-черное, все в ажурных башенках и зубчатых портиках здание, такое же колючее и отталкивающее, как растения в пустыне. Оно куда более походило на тюрьму, чем на дворец – по крайней мере, снаружи. Внутри же оно было совсем другим: богатое, спокойное, роскошное, с фонтанами во внутренних двориках, с мягкими драпировками, с ароматом цветов в воздухе. Слуги поклонились, отвели Валентина во внутренние комнаты, сняли с него пропыленную одежду, вымыли его, обтерли мягкими полотенцами, одели в свежую элегантную одежду и драгоценный плащ, подали холодный шербет, ледяное вино в серебряной чаше, кусочки незнакомого, очень вкусного мяса, и наконец отвели в громадный сводчатый тронный зал Короля Снов.

Валентин издали увидел его на троне – Симонан Барджазед, злобная и непредсказуемая Сила, посылавшая из своей продуваемой ветрами пустыни страшные послания по всему Маджипуру. Это был тяжеловесный мужчина, без бороды, с двойным подбородком, с глубоко посаженными глазами, обведенными темными кругами. Его коротко остриженную голову окружала золотая диадема его власти – усиливающий мысли аппарат, изобретенный Барджазедом тысячи лет назад. Слева от Симонана сидел его сын Кристоф, такой же мясистый, как отец, а справа – сын Минокс, наследник, тощий и отталкивающий, темнокожий и остролицый, словно обточенный ветрами пустыни.

Король Снов жестом приказал Валентину начинать.

Валентин жонглировал пятнадцатью ножами – тонкими блестящими стилетами, которые проткнули бы его руки насквозь если бы упали неправильно, но он легко управлял ими и жонглировал так, как мог только Слит или Залзан Кавол, виртуозно демонстрируя ловкость. Он стоял неподвижно, делая чуть заметные движения ладонями и запястьями, и ножи стремительно взлетали и падали точно в его ожидающие пальцы, снова взлетали и падали точно в его ожидающие пальцы, снова взлетали и падали, и дуга, которую они описывали, изменила форму: это был уже не каскад, а начало горящей звезды – эмблемы Короналя. Острия, летящие в воздухе, указывали в разные стороны. И вдруг, когда Валентин приближался к вершине своего представления, ножи замерли на спуске и остановились как раз над его пальцами, не спустившись в них.

Из-за трона вышел нахмуренный, с жестким взглядом, Барджазед, третий сын Короля Снов, шагнул к Валентину, легким небрежным жестом смахнул горящую звезду из ножей в полу своей мантии.

Король Снов насмешливо улыбнулся.

– Ты отличный жонглер, Лорд Валентин. Наконец-то ты нашел себе подходящее занятие.

– Я Корональ Маджипура, – возразил Валентин.

– Был. Был. Был. Теперь ты бродяга и больше ни на что не годен.

– Лентяй, – сказал Минокс Барджазед.

– Трус, – сказал Кристоф Барджазед.

– Увиливающий от обязанностей, – сказал Доминик Барджазед.

– Твой ранг утрачен, – сказал Король Снов. Твоя должность вакантна. Уходи. Иди и жонглируй, Валентин-жонглер. Уходи, лодырь. Проваливай, бродяга.

– Я Корональ Маджипура, твердо повторил Валентин.

– Ты больше не Корональ, возразил Король Снов. Он коснулся руками диадемы на лбу, и Валентин пошатнулся, будто земля разверзлась под ним, и упал, а когда снова поднял глаза, увидел, что Доминик Барджазед одет в зеленый камзол и горностаевую мантию Короналя, и лицо его стало лицом Лорда Валентина, а из жонглерских ножей, отобранных у Валентина, он сделал корону, звездную корону Короналя, и его отец Симонан Барджазед возложил ее на его голову.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru