# Без права на смерть

Елена Ворон

Вереница миров открывается перед нами на страницах романа Елены Ворон – миров пестрых, ярких, непохожих. В одном из них люди живут по законам авантюрного рыцарского романа, в другом космические странники колонизируют непокорную планету, в третьем обитают Летчики и Солдаты. До поры до времени никто из жителей этих связанных самым неожиданным образом миров и мирков и не подозревает, что над ними нависла смертельная опасность. Источник, дающий этим мирам жизнетворную энергию, вот-вот иссякнет. Остановить приближающуюся катастрофу может только Лоцман из мира Поющего Замка – но он еще не подозревает о том, какую миссию ему предстоит исполнить…

## Глава 1

Ветер упал, и Поющий Замок умолк. Две белые башни молчаливо пронзали небесную синеву, немо высились зубчатые стены, и сложенный из светлого камня внутренний дворец, с его нагромождением колонн, террас и лестниц, недобро затих. Ветер не посвистывал в его галереях, не шелестел в резьбе капителей и балюстрад, не позванивал стеклами витражей. Не осыпались цветы с печаль-деревьев, их ломкие лепестки не плакали хрустальным плачем. На Поющий Замок опустилось глухое молчание, окутав его плотным саваном, и в этой тугой тишине Серебряный Змей обрел вдвое большую ловкость и проворство.

Ингмар, пришелец с севера – крупный, светловолосый, неспешный в движениях, – мысленно восславил Богиню. Какое счастье, что сегодня она назначила жертвой не Эстеллу, а Лусию. Эстелла натерпелась от Змея вчера, да и позавчера тоже. Ингмар искоса глянул на Рафаэля, пленника Замка. Юный виконт – изящный, в шитом серебром бархатном костюме, в шляпе с плюмажем, чернокудрый и черноглазый – не отрывал напряженного взгляда от спускавшихся по лестнице дам. Пленницы Замка шествовали неторопливо, величаво: красавица Эстелла в золотой парче и очаровательная, трогательная Лусия в скромном платьице белого шелка. Ее темные волосы были перевиты алыми розами и собраны в узел на затылке; казалось, тяжелый узел тянет назад хорошенькую головку, заставляет вздернуться подбородок.

Рафаэль разжал впившиеся в перила пальцы, нервно поправил шляпу и с улыбкой, в которой сквозила тревога, зашагал по террасе к подножию лестницы. Ингмар двинулся следом, с беспокойством посматривая кругом. Ярко-зеленая степь за стенами Замка была пуста.

– Лоцмана нет, – вполголоса сообщил юный виконт, в смятении оглянувшись на северянина. – Опять где-то шляется, Змей его побери!

– Появится, – отозвался Ингмар. Еще не случалось, чтобы охранитель мира не явился вовремя. В чем в чем, а в безответственности Лоцмана не упрекнешь.

– Прекрасная погода нынче, господа! – прозвенел над террасой задорный голосок Лусии; чуткое ухо различило бы в нем толику фальши.

Рафаэль снял шляпу и склонился в низком, исполненном природной грации поклоне.

– Лоцмана нет, – выдохнул он и с изысканной вежливостью ответил на приветствие дамы.

Лусия побежала по ступеням, за спиной белой дымкой взвился шлейф. Алая роза, которую она выдернула из волос и бросила виконту, упала к его ногам. Просияв, Рафаэль наклонился поднять; и в это мгновение Серебряный Змей напал.

Краем глаза Ингмар заметил яркий проблеск слева между колонн. Северянин ринулся к задержавшейся на лестнице Эстелле, взлетел по ступеням, принял на себя тяжкий удар остроконечной головы чудовища. Задохнулся от боли; замшевая куртка с нашитыми бронзовыми бляхами никак не могла защитить. Схватившись за грудь, Ингмар рухнул на одно колено. Эстелла с криком метнулась прочь, путаясь в юбках; упала, вскочила и снова помчалась, как безумная, под ненадежную защиту увитого розами навеса. Рафаэль бросился к Лусии, схватил девушку в объятия, будто надеялся уберечь от предначертанного, но блестящая чешуйчатая морда тараном ударила его под ребра, швырнула на каменные плиты террасы. Лусия жестом отчаяния заломила руки. Длинная серебристая шея обвилась вокруг ее стройного стана, и Змей убрался с добычей.

Рафаэль со стоном приподнялся на локте; у него были разбиты губы. Из-под навеса выглянула напуганная Эстелла.

– Лусия! – вскрикнула она жалостно и бегом кинулась к Ингмару. – Надо освободить бедняжку. Мы можем рассчитывать на вашу помощь? – Она просительно заглянула ему в лицо; искренняя тревога в ее голосе не вязалась с глуповатыми, затасканными словами. Его покоробило.

– У нас на севере не принято оставлять друзей в беде. – От напыщенности собственного тона его покоробило еще больше.

Эстелла подбежала к Рафаэлю, вышитым платком промокнула кровь. Ингмар тоже подошел, оглядывая степь за стенами замка. «Видишь Лоцмана?» – спросили выразительные черные глаза виконта. Северянин качнул головой: нет.

– Змей его задери, – шепнул Рафаэль, и унизанная перстнями рука Эстеллы словно невзначай легла ему на лицо, прикрывая движение вспухших изуродованных губ.

Ингмар сдвинул брови: не след хулить охранителя мира – недолго накликать беду. Он прислушался. В их несуразном дворце, с его лестницами, галереями, пристройками и надстройками, Лусию не сыщешь, пока она не подаст голос. Однако над Замком висела глухая тишина.

Северянин поставил виконта на ноги:

– Идем на Львиную галерею.

Бессмысленно торчать на одном месте, талдычить ненужные слова, переливать из пустого в порожнее. Львиная галерея, украшенная скульптурами гривастых зверей, опоясывает верхнюю часть дворца, и оттуда легко заметить блеснувшую где-нибудь чешую Змея.

– Я с вами! – вскричала Эстелла, расслышала явственную наигранность в собственном тоне и смешалась, добавила поблекшим голосом: – Не отказывайтесь – вам понадобится моя помощь.

– Ни за что! – сверкнул глазами Рафаэль. – Мы не вправе подвергать вас опасности, донна Эстелла.

Северянин и виконт переглянулись, недовольные. Почему всё идет наперекосяк? Откуда эти неуклюжие слова, фальшивые интонации? Лоцман до сих пор не явился. Ингмар ощутил тоскливую пустоту и чувство заброшенности. Без Лоцмана всё разваливается, всё из рук вон плохо…

Оставив Эстеллу под увитым розами навесом – она кинется следом, чуть только мужчины отвернутся, – Ингмар с Рафаэлем поднялись на следующую террасу, где были укреплены на треножниках хрустальные чаши, в которых носились стайки золотых рыбок.

Виконт хрипло дышал, держась за бок, его тонкое аристократическое лицо кривилось.

– Больно? – участливо осведомился Ингмар, поддерживая юношу.

– Нет, – откликнулся Рафаэль, но глаза признались: «Зверски». Где-то закричала Лусия – протяжным мелодичным криком, который звенел и играл музыкальными переливами. Поющий Замок ожил, вздохнул плачущим эхом и умолк в ожидании новых песен.

Виконт рванулся было бежать, но пошатнулся и бессильно повис на руках друга.

Голубые, помнящие блеск северных льдов глаза Ингмара обежали террасу. Чем помочь? Ничего нет, кроме воды в чашах с рыбками. Рафаэлю не одолеть и лестничного марша, не то что взобраться на Львиную галерею, – однако Ингмар не может оставить его здесь и мчаться к Лусии, потому что наверх они должны подняться вместе. Потом северянин будет оглушен, а виконт станет биться со Змеем… Рафаэлю не дойти. На кой ляд трижды клятая тварь хватила бедолагу что есть мочи?!

Ингмар усадил юношу на каменную скамью, еще раз огляделся. Ровным счетом ничего: ни целебных растений не выросло, ни врачующего зелья не натекло. Взгляд поймал короткую вспышку – отблеск солнца на шлифованном стекле. Северянин в мыслях крепко выругался: ЭТИ ничем не помогут, что бы ни стряслось.

Снова прозвенел крик Лусии, на минуту оживил Замок. Змей мучает девушку, желая насладиться музыкальными звуками, заставляет кричать. Вчера он так же измывался над Эстеллой. Тупая тварь не догадывается, что проще заставить девушек петь…

Ингмар расстегнул бархатную куртку виконта, затем рубашку, обнажил грудь и правый бок. На месте нижних ребер лиловел большой, мягкий на вид бугор – след от удара Змеевой морды. С такими ранами не живут.

Рафаэль застонал, глянул на Ингмара с горестным удивлением. Происходящее было немыслимо, не предусмотрено, не предназначено. На глазах у всех умирал человек, который не должен умереть, которому положено выручать плененную Змеем возлюбленную.

– Лоцман! – крикнул Ингмар. – Ло-оцма-ан!

По Замку покатилось эхо, и, словно в ответ, опять закричала Лусия – призывно, жалобно. На террасу вихрем взлетела Эстелла, ахнула, увидев виконта.

– Лоцман, Змей тебя сожри! – рявкнул северянин, теряя последнюю надежду. Не может быть, чтобы их защитник отлынивал и прохлаждался в винных погребах, когда идет работа. Лоцмана в Замке нет.

Лусия завизжала, срывая голос, и Поющий Замок отозвался пронзительным эхом. Взревел обиженный Змей, и раздался истошный вопль девушки:

– Лоцман, миленький! Ло-оцман! А-а-а!

– Пой! – прорычал Ингмар, обращаясь к Эстелле. – Пой что хочешь!

Она вдруг нырнула в углубление под скамьей, на которой хрипел умирающий виконт, и выпрямилась с кувшином вина в руках. Ингмар выхватил кувшин, повернулся к Рафаэлю, а Эстелла сцепила руки, прижала к груди – и запела. Прозрачный звук высокого чистого тона поплыл над Замком, наполнил его переходы и закоулки, умножился и зазвенел ответным эхом, умиротворяя Серебряного Змея, отвлекая его от пленницы.

Придерживая Рафаэлю голову, Ингмар поил его целительным напитком. Лицу виконта возвращались краски, дыхание выравнивалось, лиловый бугор на боку опадал, восстанавливалась былая гладкость сильных мышц.

Кувшин с целебным вином мог сотворить только Лоцман, – значит, он всё-таки появился. Слава Богине.

Эстелла продолжала петь. В богатом наряде, с самоцветами в замысловатой прическе, она выглядела красавицей. Благородный лоб, темные прекрасные глаза, тонкий нос, словно выточенный рукой вдохновенного мастера; лицо неожиданно сужалось к маленькому острому подбородку. Рот над треугольничком подбородка казался непомерно большим, однако за нежную улыбку этих свежих губ Ингмар был готов отдать полжизни.

Рафаэль отвел от лица кувшин, выпрямился, ощупал бок.

– Где он шляется? – В агатовых глазах загорелся гнев. В колоннаде опять блеснуло солнце на стекле, затем от колонны отделилась светлая фигура и стала спускаться по боковой лестнице. Эстелла оборвала пение, а кругом зашевелились и начали удаляться еще несколько прежде незаметных фигур в маскировочных комбинезонах.

– Светлоликая, наконец-то! – вздохнула Эстелла, наблюдая их безмолвное движение. – Не знаю, кому как, а мне сегодня под объективами не по себе. – Лусия! – окликнула она. – Цела?

– Сейчас приду! – донесся ответ, и спустя минуту девушка в белом вынырнула из-под резной арки далеко наверху, пробежала по галерее и заторопилась вниз по лестнице. – Великая Богиня, что у вас стряслось?! Уж думала, Змей меня насмерть удавит! А потом Ингмар стал орать как оглашенный, да еще песни всякие, а в сценарии ничего подобного… – Лусия пересекла террасу, подошла к виконту, который возился с пуговицами на рубашке. – Рафаэль, как вы? Больно было? Дайте, помогу. – Она хотела помочь ему застегнуться, но поймала взгляд северянина и смутилась. Щеки залил неудержимый румянец, словно Лусию застигли за каким-то постыдным занятием.

Молоденькая девушка славилась крайней застенчивостью, и добивавшийся ее благосклонности виконт порой терял всякую надежду на успех. Ингмар усмехнулся, и его понимающая усмешка вывела вспыльчивого Рафаэля из себя. К тому же он вспомнил, что сгинувший Лоцман по сю пору не объявился, и взвился со скамьи.

– Где эта сволочь, я вас спрашиваю?! Всю съемку, к Змеевой матери, запороли; кто будет объясняться с Реж… – Он осекся.

Тяжело, чуть враскачку шагая, по лестнице подымался Режиссер. Глаза из-под нахмуренных бровей смотрели сурово, выражение оплывшего, давно не бритого лица не предвещало легкого разговора. Впрочем, за минувшие шесть дней съемок никто из актеров ни слова от него не услышал, и прицепленный к поясу мегафон ни разу не был пущен в ход. Северянин и пленники Замка обернулись к Режиссеру, сдвинулись плечом к плечу.

Угрюмо выдвинув нижнюю челюсть, не разжимая губ, Режиссер вытащил из кармана штанов свернутые в трубку листки сценария, встряхнул их, разворачивая, и сунул Ингмару под нос.

– Читал я это, мы все читали, – признал северянин. – Но Лоцман не явился вовремя, а Змей так саданул Рафаэля, что… Вы же видели – он чуть не умер.

Режиссер подался вперед и хлестнул его листками по щекам. Ингмар отшатнулся, сжал кулаки.

– Это вы бросьте, – проговорил он, сдерживаясь. – Я был вынужден звать Лоцмана, потому что Рафаэль умирал.

Режиссер скривился, показывая, что ему плевать на доводы сорвавшего съемку актера.

– А почему вы начали без Лоцмана? – вступилась за Ингмара Эстелла. – Вы не имели права.

Режиссер разодрал один из листков пополам и сунул обрывок текста актрисе: тот самый эпизод, где ей предписано хлопотать над оглушенным северянином, а вовсе не петь, облегчая участь Лусии.

– Ну и что? Мне пришлось…

Режиссер сплюнул ей под ноги. Плевок попал на край подола, скатился по золотому шитью. Закусив губу, шагнул вперед виконт, и надвинулся на Режиссера северянин.

– Вон отсюда! – прозвучал над террасой властный голос. – Убирайтесь.

Тяжеловесный Режиссер неторопливо обернулся. Из боковой галереи появился Лоцман: лет двадцати трех, ладно сложенный, в черных штанах и куртке, в высоких ботинках. От природы смоляные, но уже порядком поседелые волосы были взъерошены, лоб прорезали две строгие вертикальные складки, на скулах остывал взволнованный румянец.

Охранитель мира сбежал по ступеням, остановился перед Режиссером.

– Убирайтесь, – повторил он. – Не наша вина, что так получилось. В следующий раз постараемся сыграть лучше.

У него был тонкий, одухотворенный профиль; однако стоило Лоцману повернуть голову, как лицо поразительно менялось, приобретая суровую резкость каменного горельефа. На левой щеке и нижней челюсти белел застарелый шрам, обрываясь в жутковатой близости от сонной артерии. Большие серые глаза, казалось, имели мягкое дно: как будто талая вода залила седой пепел. Сейчас эти глаза смотрели очень жестко.

Раздраженный взгляд Режиссера исполнился холодного уважения. Оглядев Лоцмана с ног до головы, Режиссер повернулся и неспешной, развалистой походкой двинулся прочь. Пятеро оставшихся на террасе наблюдали, как он спускается по лестнице: с марша на марш, с площадки на площадку, к ожидавшему внизу вертолету.

Серая машина с бело-зеленой полосой на боку уже приняла в свое нутро операторов с кинокамерами и ждала только руководителя. Вот Режиссер забрался в салон, дверь закрылась, донесся шум двигателя, тронулись с места лопасти несущего винта. Рокот усилился, превратился в пульсирующий, сотрясающий стены рев – и вертолет оторвался от земли, набрал высоту и ушел в направлении солнца, исчез в его слепящем блеске. Поднятый винтом лютый ветер превратился в легкий бриз, от которого запел-зазвенел стосковавшийся по мелодиям Замок.

Когда общий противник скрылся из виду, актеры все как один обернулись к Лоцману. Красиво очерченные губы Эстеллы над крошечным подбородком гневно искривились, нежное личико Лусии зарделось как маков цвет.

– Рафаэль тут едва не погиб! – начала Эстелла. – Где тебя носило?

В душе темпераментного виконта тоже вскипел быстрый гнев. Рафаэль рванулся было вперед, но северянин положил ладонь ему на плечо:

– Стой.

Рафаэль остался на месте.

– Говори, – потребовал он. – Почему ты не явился к началу съемок?

– Не смог, – ответил Лоцман.

– Как это не смог?! – возмутилась Эстелла. – Подлетающий вертолет слыхать отовсюду! Рафаэль мучился ни за что ни про что.

Лоцман виновато глянул на виконта:

– Прости. Я задержался… потому что нашел туннель в другой мир.

– Что-о?! – взорвалась Лусия. – Паршивый туннель занимал тебя больше съемок? – Девушка запнулась, осознав слетевшее с языка рискованное слово. – Какой ты после этого Лоцман? – бросила она убийственно и отступила, словно ей было неприятно даже стоять рядом.

У охранителя мира шевельнулись брови, вертикальные сладки на лбу стали глубже.

– Я полагала, ты ответственней относишься к своему долгу, – безжалостно добавила Эстелла. – Бездельник.

– Полно вам, – вмешался Рафаэль, который обладал вспыльчивым, но отходчивым нравом. – Я с Лоцманом уже помирился.

– А я – нет. – Непростившая Эстелла продолжала гнуть свое. – Уму непостижимо…

Вместо ответа Лоцман повернулся на каблуках и зашагал прочь с террасы.

– Ишь, не тронь его. Мальчишка, – заметила актриса остывая

– Мальчишка, – согласился Ингмар. – Только поседевший лет на сорок раньше времени. – Северянин провожал взглядом гибкую фигуру в черном. – Сдается мне, он занимался вовсе не туннелем.

– Тем хуже! – фыркнула Лусия. – Еще и лжет в придачу.

– Разве можно попасть в другой мир? – полюбопытствовал Рафаэль.

– Можно, – не сразу ответил Ингмар. – Как я, например.

Пленники Замка уставились на него в изумлении.

– Ты?.. – выдохнула потрясенная Лусия.

За всё время существования Замка северянин впервые обмолвился о прошлом.

– Меня перенесла сюда Богиня. Раньше я путешествовал с военным отрядом… Я как-нибудь потом расскажу, – пообещал он, увидев, что у Эстеллы загорелись глаза. – Зря вы, друзья, напустились на Лоцмана. С ним стряслось нечто из ряда вон выходящее, – или я ни шиша не смыслю в Лоцманах.

– Пожалуй, – помолчав, откликнулся виконт. – Пойдемте, что ли. Лусия, прошу вас. – Он подал девушке руку.

Из-под ресниц блеснул стыдливо-испуганный взгляд. Темно-зеленые глаза Лусии обратились на Эстеллу, прося заступничества, однако старшая подруга притворилась, будто ей невдомек. Поколебавшись, Лусия положила кончики пальцев Рафаэлю на ладонь, и просиявший виконт бережно повел девушку к лестнице.

– Сущие дети, – улыбнулась Эстелла, и мужественное, исхлестанное ветрами лицо Ингмара тоже посветлело. – Пойдем и мы.

Вечером, когда не скатывающееся за горизонт, а попросту меркнущее на ночь солнце дарило последний золотистый свет, северянин разыскал Лоцмана в Большом Верхнем саду, который опоясывал восьмигранную пирамиду дворца на уровне пятого этажа. Охранитель мира сидел под каскадом остроконечных листьев, длинных, как боевые клинки. Он встретил Ингмара настороженным взглядом седых глаз; казалось, ему холодно и одиноко.

Северянин уселся рядом и вытащил из-за пазухи кусок пирога с рыбой, обернутый полотняной салфеткой:

– Угощайся – Эстелла прислала. Им с Лусией совестно, что сгоряча на тебя набросились.

Лоцман кивнул, запустил пальцы обеих рук в пронизанные тусклым серебром волосы. Есть он не стал. Ингмар выждал немного и снова заговорил:

– Я понимаю: ты не стал расписывать свои похождения перед всей оравой. Но мне можешь сказать, где застрял?

Охранитель мира не отозвался. Его резко очерченное лицо посуровело, и даже тонкий, изысканный профиль как будто потяжелел.

– Я пойму, – убежденно продолжал Ингмар. – Я видел больше, чем они, – он неопределенно мотнул головой, имея в виду остальных актеров, – и кое-что смыслю в съемках… и в наших мирах. Что с тобой приключилось?

– Я был здесь. В Замке, – ответил Лоцман медленно, словно колеблясь. И выпалил: – Инг, это было убийство! Она хотела, чтобы Рафаэль погиб.

– Кто хотел?

– Богиня. – У него расширились зрачки, и серые глаза казались черными.

Ингмар взвесил услышанное.

– Не может такого быть, – промолвил он рассудительно. – Богиня никогда не желает того, чего нет в сценарии. А по тексту, Раф должен был схватиться со Змеем.

– Но я говорил с ней. Во время съемок. Рафаэль умирал, а она… – Лоцмана передернуло, – она радовалась!

## Глава 2

Лоцман сказал актерам правду: он нашел туннель в другой мир. Собственно говоря, там не висела табличка «ВХОД В ИНОМИРЬЕ», однако, если твой родной мир замкнут в кольцо неприступных гор и ты вдруг натыкаешься на округлую, размером с мотоциклетное колесо, подозрительную дыру у подножия, что первым делом приходит на ум? Лучше унести ноги – первое, что подумал Лоцман, но вместо этого слез с «дракона» и приблизился к отвесной каменной стене. Нижний край таинственной дыры пришелся ему на уровне лба, он поднялся на цыпочки и с любопытством заглянул.

Оттуда веяло сухим холодом. Внутри клубился туман – серый, седой, как глаза Лоцмана; в нем вспыхивали разноцветные искры, и в каждой чудился кадр яркой, влекущей, чужой жизни. Вспышки картин иного мира – чудесного, заманчивого, доброго. В груди защемило, и остро потянуло в этот неизвестный мир, будто на далекую родину. Ухватившись за край проема, Лоцман подтянулся и просунул в дыру голову и плечи. Мерцающий искрами туман отдалился, в лицо дохнули стылые камни. Лоцман подумал о том, как нелепо торчит оставшийся снаружи зад, и прополз глубже. Туман опять подался прочь. Искры замельтешили – точь-в-точь потревоженные пылинки в луче света; кадры так и завертелись, и в их кутерьме Лоцман уловил нечто мучительно знакомое и желанное. Томительная страсть овладела всем существом, он до головокружения желал попасть в клубящийся туман, в гущу кадров – и остановить их, выловить, разобрать по порядку, пожить в неведомом мире, который откатывается прочь и упрямо не дается в руки.

Чепуха, одернул он сам себя. Здесь – Поющий Замок, здесь – мои актеры; трое пленников Замка и забредший к ним по доброй воле северянин. Тут в разгаре киносъемки, на которых я обязан присутствовать и следить, чтобы всё шло как положено; мой долг – помогать актерам, выручать их, если что-нибудь не заладится. Нельзя мне в чужой мир. Глупость какая, дурная блажь.

Он выскользнул из дыры на землю и первым делом отыскал глазами мотоцикл: всё ли в порядке? Огромный «дракон» чинно стоял на подставке, на руле висел шлем.

Мотоцикл был замечательный – мощный, послушный, простой в обращении. Лоцман не сотворял его сознательно: мотоцикл народился сам собой и был воплощением затаенной мечты охранителя мира. «Дракон» никак не вписывался в мир Поющего Замка, не сочетался с его обитателями, однако оказался на удивление устойчивым образованием. Новорожденный мир еще не устоялся и обладал изрядным запасом пластичности, а потому допускал существование не свойственных ему предметов.

Обнаружив мотоцикл у ворот Замка и ошалев от неожиданного счастья, Лоцман с ходу нашел основные подробности – двигатель, аккумулятор, карбюратор и бензобак. Потом он отыскал стартер, а когда сообразил, что нужен ключ зажигания, сотворил и ключ.

Следующим шагом он придал мотоциклу фару, стоп-сигнал и поворотники, рукоять тормоза и даже зеркало заднего вида – хотя на что оно здесь, где по всему миру не сыщешь иного транспортного средства, кроме вертолета кино? Со сцеплением оказалось сложнее. Лоцман уяснил, что сцепление выжимают при переключении передач, но, как ни старался уловить разлитую в воздухе информацию, он так и не понял, что за звери эти передачи и как их надо переключать. Тогда он махнул на сцепление рукой и стал обходиться малым – просто-напросто газовал и ехал.

Бензобак тоже доставил немало хлопот. Выяснив, что после двухсот километров пробега надо заливать бензин – а счетчик вертелся как сумасшедший, – Лоцман вздумал сотворить заправочную станцию. И сотворил: под стеной Замка появилась одинокая красно-белая колонка со шлангом; но, хоть убей, бензин не желал из нее вытекать. Голь на выдумки хитра – охранитель мира начал творить пятилитровые канистры с бензином, и таким образом вопрос разрешился.

Лоцман любовно провел рукой по приборному щитку. Отличный мотоцикл. Жаль, что на нем нельзя сгонять в чужой мир и быстро-быстро вернуться…

С неба донесся тихий, на границе слышимости, звук. Он нарастал, приближаясь, и Лоцман прыгнул в седло – кино летит. Змей их загрызи, до чего некстати пожаловали! Эдак и в сценарий заглянуть не успеешь: пневмопочта приносит листки с текстом всего за несколько минут до появления вертолета. Да ладно, не беда. Либо Лоцман убедит Режиссера подождать, либо просмотрит текст во время съемки. Вполне успеет: по крайней мере, прежде сценарии были короткие, две-три жалкие странички.

«Дракон» ворвался в ворота Поющего Замка, когда серый вертолет с бело-зелеными полосами приземлялся у подножия главной лестницы. Замок содрогался и стонал от ветра, гремел от рокота винтов и двигателя. Над левой башней бился флаг, на белом полотнище сверкали под солнцем золотые буквы: «ПЛЕННИКИ ПОЮЩЕГО ЗАМКА», а ниже и мельче – «Se non e vero, e ben trovato» [1].

Из салона вертолета неторопливо вылез Режиссер, горохом посыпались операторы в светлых, под цвет дворца, маскировочных костюмах. Бросив «дракон» у двери гаража, припоздавший охранитель мира кинулся к одной из боковых лестниц и стрелой понесся наверх, к своим актерам. Ветер упал, Поющий Замок умолк, и Серебряный Змей приготовился к нападению.

Лоцман выбежал на Шахматную Террасу. Она была вымощена квадратами розовых и коричневых плит, а столбики балюстрады выполнены в виде шахматных фигур. Если пересечь террасу и с перил махнуть на крышу оранжереи, оттуда можно рвануть вон по той лесенке…

– Лоцман, – шепнули у него за спиной.

Он оглянулся, никого не обнаружил и решил, что его зовет Эстелла либо Лусия – звуки в Поющем Замке доносятся издалека и распространяются не поймешь как. Надо торопиться.

– Лоцман! – окликнули настойчивей и громче. Он притормозил у края террасы.

– Кто здесь? – Ни Режиссер, ни тем более операторы с ним в жизни не заговаривали, а кроме четверых актеров и его самого, в Замке ни души. Уж не Змей ли обрел человеческий голос, да еще такой нежный? Он готов был броситься дальше: у Лоцмана нет дела важней, чем вести съемки.

– Да постой же, малыш. – Отделившись от деревца в каменной нише, она вышла на свет.

Ее красота потрясла его и пригвоздила к месту. Прозрачное кимоно из зеленого газа не скрывало дивного тела, вокруг головы распушилось облако схваченных диадемой светлых волос, а лицо дразняще прикрывала черная полумаска. На матовых щеках ни тени румянца, гордые губы сомкнуты, небольшой твердый подбородок упрямо вздернут. Незнакомка стояла свободно, самоуверенно, опустив руки вдоль тела; под прозрачным покровом чуть колыхалась от дыхания высокая налитая грудь. Завороженный, потерявший дар речи Лоцман был не в силах шелохнуться. Красавица насмешливо улыбнулась, и он опомнился.

– Открой лицо. – Он подумал и поправился: – Откройте лицо, пожалуйста.

Женщина засмеялась негромким бархатистым смехом.

– Всему свое время, малыш, всему свое время. – Она приблизилась и взяла его за руки горячими цепкими пальцами.

– Простите, я тороплюсь. – Он пытался собрать разбегающиеся мысли. Незнакомка умопомрачительно хороша собой, но посланное свыше знание говорит, что от подобной красотки легко дождешься какой-нибудь пакости. Лоцман хотел вежливо высвободиться, не тут-то было – ее пальцы держали крепко. – Пустите, пожалуйста. – Он напряг мускулы, давая понять, что в случае необходимости применит силу, и внушительно повторил: – Я в самом деле тороплюсь.

– Будь по-твоему, – согласилась незнакомка. – Я тоже пойду. – Не отпуская его руку, двинулась с Шахматной Террасы к большой лестнице.

Лоцман с удовольствием побежал бы напрямик, но не видел способа отделаться от неожиданной спутницы, не выставив себя безобразным грубияном. И откровенно говоря, расставаться с ней вовсе не хотелось. Ну и пусть задержусь на минуту. Не беда, коли не пролистаю сценарий: до сих пор настырный Змей из раза в раз похищал Лусию или Эстеллу, а Ингмар с Рафаэлем мужественно спасали прекрасных пленниц. Скорей всего, и сейчас ничего нового нас не ждет.

– Кто вы? – спросил он, искоса поглядывая на полускрытый черным шелком профиль красавицы, безуспешно стараясь не смотреть на облитую прозрачным газом грудь.

Незнакомка подарила ему манящую улыбку:

– Догадайся.

Он запнулся о ступеньку. Это же Богиня! Кто, если не она?

– Богиня, – вымолвил он ошеломленно. – Ясноликая Богиня.

Блестящие из-под полумаски глаза обратились на него с любопытством, затем красавица с задумчивым видом провела кончиком языка по губам.

– Ну допустим, малыш, ты угадал. Где же знаки поклонения? Целование руки, падение на колени?

– Не будем терять время. – Он прибавил шагу, решительно увлекая ее за собой. Богиня там или нет, а у Лоцмана есть свой долг.

Посмеиваясь, она быстро перебирала босыми ногами, бежала по лестницам и галереям вслед за ним.

Лоцман издалека углядел нисходивших по лестнице Эстеллу с Лусией и ожидавших на террасе мужчин. Кинооператоров не было видно – маскировочные костюмы сливались с обстановкой. Чтобы ненароком не попасть в объектив, Лоцман остановился, указал Богине место за скульптурой печальной полуобнаженной девушки, а сам укрылся за соседней – совсем обнаженной, но веселой. Каменная статуя не шла ни в какое сравнение с будоражащим кровь живым телом Богини. Досадуя на себя за неуместные мысли, охранитель мира сосредоточил внимание на актерах.

Рафаэль двинулся навстречу дамам, и прозвенел чистый голосок Лусии, долетевший сквозь тишину так же ясно, как если бы она говорила в двух шагах:

– Прекрасная погода нынче, господа! – Рафаэль склонился в низком поклоне.

– Какая чудная грация, – вполголоса заметила Богиня. Уколола неожиданная ревность: красавица наблюдала за виконтом, приоткрыв от восхищения рот. Лоцман раздраженно прикусил губу. Ему-то что за дело? Пусть себе восхищается – Рафаэль и впрямь строен и изящен, как… сам Лоцман. Тьфу, пропасть! Он сердито тряхнул головой, а Лусия тем временем вынула из прически красную розу и бросила к ногам виконта.

Меж колонн галереи сбоку от лестницы появился серебряный блеск. Лоцман вздрогнул. Который раз повторяется одно и то же – и всё равно ему стоит труда не закричать, предупреждая об опасности. Ингмар метнулся прикрыть Эстеллу. Лоцман вдохнул, сжал кулаки, напрягся всем телом – чтобы смягчить удар Змея, не позволить твари оглушить северянина, швырнуть головой о камни. Сшибленный с ног Ингмар рухнул на одно колено. Эстелла пустилась бежать, а Рафаэль бросился к Лусии, обнял девушку. Богиня вскрикнула.

Голова Змея дернулась назад, готовясь к новому удару, Лоцман тоже приготовился – и тут сильные руки обвили его за шею, сдавили горло, дернули вниз. От неожиданности он едва устоял на ногах, уцепился за угол каменного постамента. Змей саданул виконта под ребра, Рафаэль повалился на ступени. Ошеломленный Лоцман отбивался, а Богиня обнимала его, прильнув всем телом, стонала, точно от боли. Когда он высвободился, Змей уже унес Лусию, а над Рафаэлем хлопотала Эстелла.

– Лоцман… – Богиня задыхалась. – Лоцман!

Он готов был закатить ей оплеуху. Нет того, чтобы красотка кинулась на шею в иную, более подходящую минуту – не во время же съемок с ней миловаться! Из-за нее Лоцман проворонил самый важный миг, позволил чудовищу всерьез ранить человека.

– Уйдите, – велел он, сдерживая гнев. – Вы мешаете съемкам. – Богиня откинула голову, надменно усмехнулась. В ее диадеме переливались рубины, словно капли красного вина, и огнисто вспыхивали мелкие алмазы. Высокая грудь под зеленой паутиной кимоно успокаивалась.

– Это мои съемки, – проговорила Богиня. – И мои актеры. И ты – мой Лоцман! – Ее голос поднялся, но не разлетелся по Замку, а натолкнулся на скульптуры и вернулся слабым, мгновенно замершим эхом. – Здесь всё принадлежит и подчиняется мне. На колени, Лоцман. На колени!

Он не шелохнулся. Он всегда знал, что Богиня сотворила этот мир и четверых актеров – и его, Лоцмана, тоже; догадывался, что именно Богиня позволяет ему изменять мир, дает силы направлять в нужную сторону ход съемок, – но при этом не испытывал того благоговения и восторженной любви, что пленники Замка и северянин. Даже сейчас, имея возможность созерцать ее пьянящие формы, пережив огонь ее объятий, он ощущал лишь сладко волнующую власть ее тела – и ни тени должного почтения.

– Я прошу вас уйти. Вы не позволяете мне… – Он смолк, потому что Богиня расхохоталась. Заливистый смех забился в узкой клетке галереи, где они стояли.

– Но Лоцман, – вымолвила она с насмешливым укором, – это же МОИ съемки. Всё будет так, как хочу Я.

С этим не поспоришь, Богиня здесь – высшая власть. Лоцман обернулся к актерам. Северянин помог виконту подняться на ноги, и они побрели вверх по лестнице. Сжалось сердце: Рафаэлю плохо, он держится на одной силе воли! Погоди, дружище, я помогу, возьму на себя твою муку… Участилось дыхание, Лоцман невольно прижал к ребрам ладонь – чужая боль запустила когти в его тело, начала просачиваться внутрь. Я потерплю, лишь бы Рафаэлю стало легче – ведь ему досталось по моей вине, это я не доглядел, не уберег… Увы – юный виконт страдал по-прежнему.

Богиня негромко засмеялась, ниже маски заалели пятна жаркого румянца, раскрывшиеся губы подрагивали. Лоцман подавил стон – боль делалась всё мучительней. Страшно подумать, что испытывает Рафаэль. Он смирил гордость и учтиво промолвил:

– Светлоликая Богиня, прошу вас: пощадите своего актера. – Красавица придвинулась, обняла его за пояс, прижалась упругим бедром, губами коснулась щеки.

– Милый, трогательный мальчишка. Я избавлю тебя от страданий. – Она погладила Лоцмана по боку, и он вздохнул с облегчением: боль исчезла без следа, а прикосновение женской ладони осталось сладостно-томительным ощущением, теплой памятью об обещании.

Он не посмел обнять почти обнаженный стан Богини, а снова попросил, запинаясь от ее жаркой близости, но честно стремясь исполнить свой долг:

– Ясноликая… будьте милосердны. Рафаэль не заслужил… этих мук.

Актеры добрались до террасы, где на бронзовых треножниках поблескивали чаши-аквариумы. Протяжно закричала Лусия, Рафаэль рванулся бежать, однако ноги у него подкосились. Морщась, точно от новой боли, охранитель мира наблюдал, как Ингмар усадил юношу на каменную скамью, огляделся в безнадежных поисках целебного средства. Богиня хихикнула, положила ладонь Лоцману на грудь, на колотящееся сердце.

– Посмотри на меня!

Он повернул голову. Полускрытое черным шелком лицо женщины пылало откровенной страстью. Лоцмана передернуло: казалось, эту страсть подхлестывают мучения виконта.

На галерею долетел звук хриплого дыхания. Лоцман оттолкнул Богиню:

– Не мучайте его! Как вы смеете?

– Я-то смею. – Она косилась на Рафаэля. К прыгающей от частых вдохов груди прилила кровь, под прозрачным кимоно разлилось алое пятно. – Поди сюда. Мой чудный, волшебный седой мальчик, иди ко мне.

Прозвенел новый крик Лусии; Поющий Замок благодарно откликнулся и затих. Лоцман сжал кулаки. Он не должен перечить Богине… это немыслимо…

На террасе Ингмар расстегнул куртку и рубашку виконта, обнаружил лиловый бугор над сломанными ребрами. Богиня постанывала, тянулась к пятившемуся Лоцману.

– Пощадите! – крикнул он, и вернувшееся эхо пощечиной ударило в лицо.

– Пусть его… пусть умирает… Ну же! – Она рванула на груди невесомую ткань.

У него перехватило дыхание – и от вида ее ослепительного тела, и от чувства собственной беспомощности. Он предает Рафаэля. Он, охранитель мира, пренебрег своим долгом, позволил глумиться над беззащитным актером. Будь она проклята, эта Богиня…

– Лоцман! – вопреки законам киносъемок, крикнул Ингмар. – Ло-оцма-ан!

Завыло свирепое эхо, и жалобно закричала Лусия, мучаясь в объятиях Змея. Изящным, сводящим с ума движением Богиня опустилась перед Лоцманом на колени, прильнула к нему, уткнулась лицом ему в живот. Он сжал руками ее голову, обжег ладонь о сверкающую камнями диадему.

– Лоцман, Змей тебя сожри! – Это разъяренный Ингмар. Охранитель мира разрывался между чувством долга и желанием покориться Богине. Голова шла кругом, очертания дворцовых построек расплывались перед глазами, казалось, еще миг – и он повалится на каменные плиты, уступая мольбе ее рук.

Новый вопль Лусии пронзил ему сердце. Зашелся стократным эхом Замок, взревел разозленный Змей, и над дворцом понесся истошный призыв измученной девушки:

– Лоцман, миленький! Ло-оцман! А-а-а!

– Лоцман… – выгибаясь, призывно стонала Богиня. Он стряхнул наваждение. Она не должна, не имеет права, не смеет истязать Лусию и убивать Рафаэля.

«Скажи ей – пусть поет», – мысленно велел он Ингмару.

Северянин услышал его и приказал Эстелле петь, услаждая Змея. Лоцман глубоко вдохнул, сжал кулаки, напрягся всем телом, зажмурился от усилия. Надо сотворить им кувшин. Эстелла, найди целительное вино!

Актриса выхватила спасительный кувшин из углубления под каменной скамьей, вручила Ингмару. Лоцман перевел дух.

Соблазнительница поднялась с колен, запахнула на груди разорванное кимоно.

– Ты посмел противиться Богине?!

– Посмел. – Он приготовился понести заслуженную кару.

– Я тебя уничтожу, – прошипела она с яростью оскорбленной, отвергнутой женщины.

Лоцман пожал плечами. Он слишком устал, чтобы в чем-то ее убеждать. Она с минуту сверлила его взглядом горящих из-под полумаски глаз, затем усмехнулась.

– Однако ты храбр… юный седой Лоцман. Не убоялся прекословить Богине. – Красавица повернулась и, мягко ступая босыми ногами, заскользила прочь по галерее. Среди белых скульптур в последний раз мелькнуло зеленое кимоно, и Богиня исчезла.

Лоцман смятенно провел рукой по лицу. Стыд какой – он нарушил свой долг! Но до чего же она хороша… Жестокая. Кто бы мог подумать, что страсть в такой пленительной женщине подстегивается чужой болью. Внезапно он испугался. Богиня, которая не любит и не жалеет своих актеров, заставляет их мучиться и умирать, – сегодня она вмешалась в съемки, отвлекая и соблазняя Лоцмана, а завтра, скажем, наутро пневмопочта принесет сценарий, который предпишет Рафаэлю в страшных мучениях умереть от ран. А сценарий – это высший закон, и супротив него Лоцману не пойти. Он обязан следить, чтобы действие не отклонялось от текста, и даже если Богине вздумается казнить всех четверых, охранитель мира обязан подчиниться. Он стиснул зубы. Посмотрим, кто здесь будет подчиняться. Лоцман существует не для того, чтобы склоняться перед прихотями бессердечной извращенки; потребуется – он и на нее найдет управу.

А всё-таки она упоительна и бесподобна…

Не перебив ни словом, Ингмар выслушал рассказ. Помолчал, размышляя.

– Ты глупый самонадеянный мальчишка, – наконец вымолвил он добродушно. – С какой стати Великая Богиня явится к тебе заниматься любовью? Это была не она.

Лоцман в задумчивости расстегнул куртку, под которой оказался зеленый свитер, и его серые глаза приобрели зеленоватый оттенок.

– Но она сама так говорила.

– Это ты назвал ее Богиней, а она не отказалась. Ешь пирог. – Ингмар подвинул угощение на салфетке.

Лоцман покачал головой:

– В горло не полезет. Инг, а ну как она вздумает уморить вас всех? Заточить в подземелье, запытать до смерти?

– Пойми же: она не Богиня. Наша Богиня – Ясноликая, а твоя красотка – в маске.

– Тогда кто она такая? – Лоцман воспрял духом. Если таинственная красавица не Богиня, она не имеет абсолютной власти над миром Поющего Замка.

– Там, где я жил раньше, – северянин кашлянул, словно у него запершило в горле, – у нас был свой Лоцман. Неплохой парень, хоть и с ленцой… – Ингмар сглотнул и помотал головой, как будто в горле застряла болезненная кость. – Он рассказывал… – Актер задохнулся, схватился за грудь.

Лоцман вскочил, уложил его на спину, принялся расстегивать куртку, в спешке оборвал бронзовые застежки под горлом.

– Что с тобой?! – Он перепугался, вообразив, что загадочная красавица в гневе наслала на актеров мор.

– …Рассказывал про второе «я» нашего Бо… – северянин захрипел, забился, – Бога.

– Молчи! – Лоцман зажал ему рот рукой. Напружинился так, что перед глазами всё поплыло, и сотворил кислородную подушку.

– Его звали Хо… Хо…– Ингмара свело жестокой судорогой, глаза закатились.

– Милосердная Богиня! – Лоцман прижал маску ему ко рту, пустил кислород. Слова будто комьями застревают у северянина в горле, душат его и пытаются погубить. – Молчи, не хочу ничего слышать! – рявкнул он, едва актер ровно задышал и открыл глаза.

Ингмар отвел от лица маску и сел, опираясь на обе руки. Посмотрел на кислородную подушку, на Лоцмана и с виноватым видом растянул в усмешке посеревшие губы.

– Не положено потчевать тебя байками о других Лоцманах и Хоз… – Он поперхнулся. – Строго-настрого запрещено, сам видишь. Доброй ночи. – Северянин поднялся на ноги, миновал строй малахитовых чаш с цветущими розами и пропал из виду; шелест шагов потонул в нескончаемом пении Замка.

Лоцман был сбит с толку. Что за ерунда? С чего это актер не имеет права поведать о самом интересном? Надо же – у Ингмара прежде был другой Лоцман и даже не Богиня, а Бог. Кто бы мог подумать! Обидно: оказывается, я на удивление мало знаю о своих актерах – да и обо всём прочем тоже. И это называется охранитель мира…

– Лоцман, – вздохнул нежный голос.

Он вскинулся, заозирался. Красавица в черной полумаске выступила из-за усыпанного белыми цветами куста.

Взамен разорванного кимоно на ней было зеленое платье из плотной материи, однако ноги остались босыми, а на голове поблескивала самоцветами знакомая диадема. Слава Богине – она пришла!

– Слышала я, как ты расписывал меня Ингмару, – начала она. – Спасибо, что не приврал. – Женщина печально вздохнула. – Я не такая уж стерва, как тебе показалось. Мучить актеров – бесчеловечно, понимаю… но тяга к жестокому сидит во мне, она порой сильнее, чем… – красавица с трудом подыскала верные слова, – чем добрые инстинкты. А сегодня всё как-то не так, я сама не своя… Лоцман, – она протянула руку, пригладила его густые, черные с проседью, волосы, – мой бедный седой Лоцман. Прости, мне очень неловко за сегодняшнее.

Он поймал ее запястье и придержал, вглядываясь в загадочное, полускрытое черным шелком лицо:

– Зачем тебе маска?

– Прятаться.

– От кого?

– Дурацкий вопрос. – Она недовольно повела плечами, и Лоцман поспешил спросить о другом:

– Кто ты?

– Хозяйка.

– Второе «я» нашей Богини?

Женщина прищурилась; он уловил движение длинных ресниц в прорезях полумаски.

– Напрасно Ингмар наболтал тебе лишнего… – протянула она. – Согласна: второе «я».

– То есть тяга к жестокому сидит в самой Богине? – уточнил Лоцман, озабоченный будущим своих актеров.

– Ну-у… можно сказать и так, – неохотно признала Хозяйка. – Ведь мы с тобой – ее воплощения.

– Замечательно, – хмуро бросил он. – Великая честь – воплощать в себе такую злыдню.

– Не богохульствуй! – возмутилась женщина. Лоцман продолжил расспросы:

– А почему ты не появлялась раньше?

– Хозяйка всегда скрывается от обитателей мира, – отозвалась она холодно. – И от Лоцмана тоже.

– Отчего же сегодня вышла? Стало невтерпеж? – Она выдернула руку из его пальцев. Гордые губы сурово сжались, женщина отступила.

– Погоди обижаться, – попросил он. – Я пытаюсь понять, что к чему.

Хозяйка смягчилась.

– Я и сама не понимаю толком. Что-то изменилось в мире – я пока не разобралась, что именно. Но мне захотелось к тебе явиться, и я смогла. – Она потянулась к Лоцману, заставила его нагнуть голову и прохладными, как ночной ветерок, губами коснулась лба. – Я еще приду к тебе, хочешь? – Хозяйка неожиданно смутилась, переступила с ноги на ногу и попала босыми пальцами на край полотняной салфетки. – О-о, что тут лежит! – вскричала она обрадованно, словно только сейчас обнаружила принесенный Ингмаром пирог.

– Я съем кусочек?

– Сколько угодно. Постой, я сделаю ужин. – Лоцман оглянулся, прикидывая, где расставить посуду с яствами.

– Не трудись. – Красавица засмеялась. – Я хочу только пирога.

Он поднял угощение вместе с салфеткой, разломил пополам и поднес Хозяйке.

– Благодарю. – Она выбрала себе долю и съела, откусывая маленькими кусочками и смакуя. – Восхитительно. В наших кладовых довольно всяческих запасов, но клянусь Ясноликой, Эстеллина стряпня превосходит всё.

Хозяйка заметила, что не притронувшийся к пирогу Лоцман глядит на нее во все глаза, и улыбнулась с тихой нежностью, так не похожей на страсть, свидетелем которой он был несколько часов назад.

– Мир изменился, это правда – но пусть бы он изменился к лучшему. Доброй ночи.

Лоцмана неодолимо потянуло коснуться ее на прощание, сказать: «Как жаль, что ты уходишь». Он придвинулся, хотел было взять ее за руку – но Хозяйка неожиданно шарахнулась, точно от ядовитой змеи.

– Нет! – И еще раз, жалобно, со всхлипом: – Нет!

– Ты что? – обескураженный, он отступил.

– Я поняла… Не подходи! – выкрикнула Хозяйка с надрывом, хотя Лоцман и не думал трогаться с места. – Я всё поняла! О-о, Светлоликая, будь же милосердна!

– Великий Змей! Что ты раскричалась? – Он сосредоточился – и сотворил на ладони серебряный кубок с вином. – Глотни-ка.

Женщина отшатнулась.

– Это твоя кровь, – вымолвила она трагическим шепотом. – Побереги ее!

– Конечно, сберегу, – кротко согласился Лоцман, посчитав, что Хозяйка внезапно повредилась в уме. – Смотри: она будет храниться здесь. – Он поставил кубок на край малахитовой чаши. – А теперь пойдем…

У нее задрожали губы – казалось, гордая красотка вот-вот ударится в слезы. В голубых сумерках лицо в полумаске казалось призрачным и еще более прекрасным, чем при ярком солнце.

– Дурачок, – прошептала она, – не понимаешь…

Хозяйка вдруг повернулась, кинулась бежать и в мгновение ока растаяла в душистых зарослях вечернего сада. Стало тихо, только посвистывал и напевал ветерок да жалобно позванивали осыпающиеся с печаль-дерева цветы. И будто дальнее эхо, долетел рыдающий голос:

– Отныне ты – мертвый Лоцман!

## Глава 3

Поутру Лоцман явился в столовую, по обыкновению, позже всех. Однако сегодня он не гонял по округе на мотоцикле, а прочесывал дворец и башни Замка в поисках Хозяйки. Не нашел.

– Всем доброго утра. – Он уселся во главе длинного стола. Бросил вопросительный взгляд на Ингмара: поведал ли ты про выходки Хозяйки? Северянин невозмутимо поглощал мясо, заедая моченой брусникой. Стало быть, новостями не делился – не в его характере трепать языком направо и налево. После вчерашней исповеди Лоцмана они не видались, и северянин еще не знал о втором явлении Хозяйки и ее странных криках о «мертвом Лоцмане». Об этом следовало потолковать с глазу на глаз.

Сквозь высокие витражи лился золотисто-розовый свет. Он отражался в зеркалах, плыл над белой скатертью и фарфоровой посудой, зажигал блестящие точки на серебряных приборах. Охранитель мира оглядел выложенную на блюдах богатую снедь и с изумлением обнаружил жареного зайца: как повелось, если он сам не сотворял горячее, на завтрак жаркого не бывало.

– Что за переполох в приличном доме? – Эстелла положила ему в тарелку изрядный кусок:

– Чего не сделаешь ради Лоцмана! Даже встанешь спозаранку и зажаришь дичь.

– Спасибо. Потрясающе. – Он принялся уплетать зайца за обе щеки, хотя по сравнению с тем, что подавал на стол охранитель мира, мясо оказалось жестковато.

Рафаэль не поленился подняться с места и налить ему вина, Лусия то и дело подкладывала Лоцману кусочки повкуснее – все трое стремились загладить вчерашнюю размолвку. Он был тронут. В сущности, он сам провинился перед актерами – сорвал съемку, а виноватыми себя чувствуют они.

– Эст, как по-твоему, зачем красивой женщине скрывать лицо под маской? – выдержав приличную паузу, заговорил Лоцман.

Льдистые глаза Ингмара блеснули, однако он промолчал и как ни в чем не бывало продолжал жевать. Эстелла отнеслась к вопросу серьезно: руки с ножом и вилкой опустились, брови сдвинулись – она усердно ловила разлитые в воздухе сведения. Лоцман и сам полночи ловил, что мог, процеживая информационное поле, но ему хотелось услышать мнение актрисы.

– По обычаю, – Эстелла перевела дух. – В некоторых странах женщине положено прятать лицо от чужих, и ее видят только домашние.

– Или, к примеру, лицо обезображено, – подсказала Лусия.

Все посмотрели на девушку, и от смущения у нее закраснелись мочки ушей.

– А если она носит полумаску? – продолжал Лоцман.

– Значит, обезображена середина лица. А что?

– Ничего, так просто…

Охранитель мира способен творить жареное мясо, канистры с бензином и целительное вино, но в силах ли он исправить лицо Хозяйки? Лоцман невольно провел пальцами по извилистому шраму на щеке. Вчера перед сном он попытался стереть след старой раны – и с досадой обнаружил, что собственное тело не подчиняется приказаниям. Оно находится выше уровня, на котором Лоцман может творить и изменять свой мир. А Хозяйка – она и есть Хозяйка, а не простая актриса; и большой вопрос, распространяется ли на нее власть охранителя мира.

– А может, у нее прыщ на носу, – продолжала Эстелла, размышляя.

– Или веснушки высыпали, – подхватила Лусия. – И бородавки.

– Светлоликая, оборони! – Эстелла в деланном ужасе всплеснула руками. – Не поминай лихо – заведется.

– Не буду, не буду… Я вчера прочла одну книжку. – Разговорившись, Лусия позабыла обычную стеснительность. – Называется «Последний дарханец»…

Лоцман выронил вилку.

– Как ты сказала? – Голос сел от внезапного волнения, пальцы задрожали, охранитель мира прижал ладони к столу. – Как называется?

– «Последний дарханец», – ответил за Лусию Рафаэль. – Я тоже прочел – здорово. Главное, я понял: вот настоящая книга, а всё наше – барахло для слабоумных.

Дворцовая библиотека и впрямь вызывала недоумение и обиду: на трех стеллажах теснились убогие книжонки с обрывочным, невнятным и путаным текстом. Несколько детских книг заметно выигрывали – истории про Красную Шапочку, Робин Гуда и капитана Гранта были изложены полно и хорошим языком – однако для целого мира этого, конечно, мало. А уж так называемый Большой Толковый словарь попросту вызывал смех: четыре томика с мизинец толщиной, статей в них кот наплакал, а объяснения таковы, что нет смысла читать. Проще сосредоточиться и выловить желаемые сведения из окружающего информационного поля.

– Одно плохо – повесть без конца, – добавил виконт.

– Погодите. – Лоцман вскочил из-за стола. – Где книга?

– У меня в спальне. – Лусия вгляделась. – Тебе нехорошо? Ты весь побелел.

– Я возьму ее – можно? – Он рванулся к двери.

– Возьми! – крикнула актриса вдогонку, когда Лоцман уже бежал по коридору.

«Последний дарханец»! Магические слова потрясли его, оглушили, взяли в плен. Книга, о существовании которой он пять минут назад даже не подозревал, неодолимо влекла к себе, и Лоцман откликнулся на зов, ринулся к ней со всех ног. Едва заставил себя сдержаться и не высадить дверь плечом, а повернул рукоять и вошел в комнату, как положено культурному человеку.

В спальне Лусии было опрятно, уютно и пахло благовониями; интуиция подсказала, что Рафаэля эти стены еще не видали. Это спальня юной целомудренной девушки, и Лоцману стало неловко от того, что ворвался сюда и нарушил покой не знающей мужчин девичьей комнаты. Он углядел на подоконнике томик в сером переплете, схватил его и выскользнул вон.

За дверью Лоцмана встретил Ингмар; глаза актера блестели, как осколки голубого льда.

– Что это ты всполошился?

– А ты что? – Прижимая «Последнего дарханца» к животу, Лоцман отступил, как будто северянину могло прийти на ум кинуться на охранителя мира в попытке отнять сокровище.

– Покажи-ка.

– Не здесь. Пошли, отыщем укромный закуток. – Они зашагали по широкому коридору, разделяющему дворец на две части – меньшую жилую и большую необитаемую. Коридор украшали классические скульптуры, морские пейзажи в резных рамах и бронзовые светильники – совершенно никчемные, поскольку их никогда не зажигали. Во всех внутренних, без окон, помещениях дворца светился самый воздух, к ночи угасающий одновременно с солнцем.

– С какой стати охранитель мира гоняется за дурной книжицей, точно веслоклюв – за пиявками? – заговорил Ингмар.

– Это же «Последний дарханец». – Лоцман поймал себя на том, что машинально гладит теплый на ощупь переплет, будто любимую кошку.

Актер поглядел на книгу довольно мрачно.

– Что тебе в ней?

– Сам не знаю. Она как живая – зовет, просит… Пощупай.

Северянин потрогал корешок.

– Меня не зовет. Давай сюда. – Он свернул в боковой коридор, который вел в никуда: в центральной части дворца тянулись анфилады одинаковых комнат с голыми унылыми стенами. Под потолком, будто слоистый дым, плавал сероватый свет, ненадежный пол скользил и проседал под ногами, а вездесущее замковое эхо здесь глухо молчало. Место, о котором Богиня не думает и не заботится, не живет.

Ингмар миновал пару холодных серых комнат, остановился.

– Хоть можно без опаски словом перемолвиться – эхо не пойдет гулять по закоулкам. Я вот что хотел сказать: не к добру все эти новшества. – Его обветренное лицо стало совсем хмурым.

– Какие новшества? – Охранитель мира прижал к груди «Дарханца», согреваясь исходящим от книги теплом.

– Во-первых, туннель в другой мир. – Северянин загнул палец на левой руке. – Где это видано, чтобы в горе возникал проход? Затем, – он загнул второй палец, – к тебе является Хозяйка… – Ингмар запнулся, удивленно уставился на Лоцмана: вчера актер чуть не погиб, пытаясь произнести воспрещенное имя, а сейчас оно свободно слетело с языка.

– Тебе не возбраняется говорить, что я и сам знаю, – предположил Лоцман.

– Похоже. Так вот, в мире что-то переменилось, и мне это не по душе.

Охранитель мира нахмурился; в ушах явственно прозвучал рыдающий крик: «Отныне ты – мертвый Лоцман!» Он спросил:

– А до тебя донеслось, что Хозяйка сказала на прощание? Уже после того, как мы с тобой разошлись?

– Нет.

То ли Ингмар был так занят своими делами, что не слышал, то ли непредсказуемое эхо затерялось в галереях. Скорее второе, потому как остальные актеры тоже ни словом не упомянули Хозяйкино откровение. А коли бы до них долетело «Ты – мертвый Лоцман!», разговорам не было б конца.

Северянин глядел выжидательно, однако Лоцман предпочел до времени помолчать и дослушать актера.

– Давай дальше: что там у нас третье?

– Да книга же. Сам говоришь – зовет и просит. И туман в туннеле манил и звал. По-твоему, это совпадение?

– По-моему, раз уж я не попал в туман, надо хоть «Дарханца» почитать.

Лоцман остро пожалел о том, что он, охранитель Поющего Замка, разбирается в законах своего мира куда хуже простого актера. Правда, Ингмар – не простой актер, а побывал где-то еще помимо Замка. А Лоцман? Шрам на щеке говорит: охранитель мира где-то был и что-то видел – однако память словно затянуло седым туманом.

– Инг, надо читать; я сдохну от любопытства. – Он раскрыл книгу на первой странице.

Северянин придвинулся и стал, глядя сбоку. Со страниц точно повеял свежий ветер, и в комнате как будто посветлело.

* * *

Милтон понял: с братом что-то стряслось, когда Стэнли еще не вошел в квартиру. Ключ скребся в замке, отказываясь поворачиваться, а Стэнли бессмысленно дергал дверь.

– Эй! – Милтон вышел в прихожую. – Погоди, я тебя впущу.

За дверью звякнуло – вроде бы металл о камень. Господи, что на нас опять свалилось? Что еще может случиться – после всего, что уже произошло?

Он открыл замок. Дверь распахнулась, и Стэнли ввалился в прихожую, царапнул стену, пытаясь зацепиться, и начал оседать.

– Стэн! – Милтон испугался, что он ранен. Схватил брата под мышки, развернул к себе лицом, оглядел. Вид безумный, но крови не видать. – Что с тобой?

Стэнли вывернулся у него из рук, отскочил. Дорогой белый костюм перемазан и порван; воспаленные глаза сухо блестят, углы губ подергиваются.

– Что такое? – строго спросил Милтон. – А ну давай в комнату.

Стэнли затряс головой, отмахнулся, когда старший брат попытался увести его из прихожей, сшиб с Милтона очки – тот едва поймал выскользнувшую из-за уха дужку.

– Отвяжись. – Стэнли задыхался. – Отвяжись, говорю!

– Ну и черт с тобой! – Пусть сам оклемается, решил Милтон. Бедняга Стэн – вот и на него наехал каток несчастий, которые уже больше двух недель преследуют семью Вайров.

Он запер входную дверь, прошел в кухню.

Сводные братья совсем не походили друг на друга; только глаза были одинаково серые – в мать. Да разве что сейчас, в черных брюках и свитере, Милтон казался таким же тонким и легким, как девятнадцатилетний Стэнли. Он начал одеваться в черное – неосознанный траур по своей надломленной жизни, – когда получил от уехавшей с дочкой на курорт Джулии прощальное письмо. Жена писала, что не намерена возвращаться и подает на развод, чтобы найти маленькой Лиз другого, более достойного отца. Впрочем, тогда Милтон не надел траур, а помчался к Джулии выяснить, в чем дело, отговорить ее, убедить… Она отказалась с ним встретиться, предполагаемый новый муж оказался миллионером из Канады, и у Милтона вышли неприятности с охраной.

Необъяснимый разрыв едва не свел его с ума. Спустя шесть лет после свадьбы они с Джулией всё еще были влюблены друг в друга, Милтон души не чаял в малышке Лиз. И миллионер тот поганый, лысая развалина, – на кой ляд он ей сдался? К деньгам Джулия относилась спокойно, купить ее старый хрен не мог. Непостижимо.

Одновременно сыпались беды и неприятности помельче. Издательство отказалось от второй книги Милтона, хотя первая – популярный труд о декоративных минералах – принесла изрядную прибыль. Затем в университете разгорелся скандал: Милтону приписали сожительство со студенткой. Чушь. Девица была страшна как смертный грех; однако нашлись свидетели, и кафедра отказалась от услуг молодого блестящего преподавателя. Мать, которая обожала старшего сына и всю жизнь им гордилась, прислала негодующее письмо, отрекаясь от «беспутного негодяя, который пошел по стопам отца, бросил жену с ребенком и ударился в бесстыдный блуд». И как венец всего этого, сгорела квартира, которую год назад Милтон купил для брата. Соседи обвинили Стэнли в поджоге; дело потихоньку рассосалось, однако страховку Милтон не получил.

А теперь вот Стэнли снова ударило. Что на этот раз?

– Братишка, – позвал Милтон, запустив кофеварку, – поди-ка сюда.

В прихожей слышалось какое-то движение. Милтон выглянул из кухни – и сердце оборвалось. Стэнли обеими руками вцепился в косяк ведущей в гостиную двери и бился виском о его край. Лицо застыло в болезненной гримасе, глаза остекленели, и от мерного, механического движения бьющейся о косяк головы Милтону стало жутко.

– Да ты… Черт!.. – Чтобы оторвать брата от косяка, пришлось ударить по предплечьям. Руки обвисли, Стэнли пошатнулся, потеряв опору. Милтон оттащил его в гостиную и уложил на диван.

Ободранный висок кровоточил, стеклянные глаза не мигали, голова моталась из стороны в сторону.

– Ну будет тебе, успокойся. – Отхлестать братишку по щекам рука не поднялась. Милтон присел рядом с ним на диван, надеясь, что Стэнли вот-вот придет в себя.

Из кухни донеслось бормотание кофеварки, поплыл аромат льющегося кофе.

Стэнли затих, невидящий взгляд уставился в потолок. Кофеварка в кухне зашипела и начала плеваться паром. Таймер не сработал; сгорит, подумал Милтон и поднялся на ноги.

Запекшиеся губы Стэнли шевельнулись.

– Милт…

– Сейчас приду. – Он вышел из комнаты, невольно пытаясь оттянуть миг, когда на него обрушится новая беда. – Кофеварка сгорит.

Я сумасшедший, мелькнуло в мыслях. Что мне кофеварка, если рухнул весь мир?

– Милт, я…

– Помолчи! – крикнул он из кухни.

Выдернул из розетки шнур, бросил на стол. Пронзенное вечерним солнцем окно вдруг расплылось перед глазами, задрожало ярким пятном.

– Милт, – снова позвал Стэнли глухим, мертвым голосом.

– Иду. – Он тряхнул головой, на лету поймал свалившиеся очки, нацепил и вернулся в гостиную. – Ну, что стряслось?

– Я убил человека, – вымолвил младший брат. Милтон внезапно перестал его различать – как будто упали очки и он со своей близорукостью оказался совершенно беспомощен. Он перевел дыхание, потер лоб и виски. Зрение понемногу возвращалось.

– Что ты городишь? – спросил он как мог хладнокровнее. Стэнли сел, привалился плечом к спинке дивана. Модно подстриженные темные волосы скрыли разбитый висок, но возле уха виднелась струйка натекшей крови. Девятнадцатилетний парнишка нехорошо повзрослел, осунувшееся лицо стало озлобленным и упрямым.

– Я убил человека, – повторил он.

Милтон скрестил руки на груди. Со стороны поглядеть – новость его как будто не взволновала. Надо держаться, хотя бы один из двоих должен сохранять самообладание и не терять головы.

– Ладно, убил так убил. Сейчас я тебе – кофе с бренди, а после расскажешь.

Он снова ушел на кухню, насыпал сахару, налил полчашки кофе и щедро плеснул бренди. Размешал, вернулся в гостиную, напоил брата. Стэнли отошел немного, глаза ожили.

– Ну, рассказывай. Что ты учинил? – Стэнли отвернул голову, его передернуло.

– В ресторане, – глухо сказал он и надолго умолк. Милтон уже думал, что не услышит продолжения, однако младший брат пересилил себя: – Тот тип сбесился. Полез на эстраду. Я пою, а он привалил…

Пару месяцев назад Стэнли начал выступать с оркестром в ресторане «Мажи Ориенталь», исполнял стилизованные под Восток песни, которые сам сочинял. Уже наклевывался первый успех: на него обратили внимание, пригласили сделать запись на студии. Недурной голос, привлекательная внешность, обаяние молодости, подкупающая, полная юношеского азарта манера исполнения; все надеялись, что из него выйдет толк. Вот и вышел.

– Тип полез на эстраду – а дальше? – спросил Милтон.

– Лапать начал! – огрызнулся Стэнли. – Зал ржет, оркестр наяривает… служба безопасности дрыхнет.

– Ты его оттолкнул?

– Ну… в общем, да. Поддал порядком. Чтоб не распускал клешни. – Стэнли нервно усмехнулся. – Он и сверзился вниз, да башкой об пол.

Милтон понурился. Угораздило же парня!

– Милт, – у Стэнли едва ворочался язык, – меня посадят?

– Не обязательно. Убийство по неосторожности…

– А если я спрыгнул за ним и добавил? Он дергался и вопил, а я ему вмазал ногой.

Милтон вскинул глаза:

– Ты рехнулся?

– Нет. – Слово упало, холодное и колючее, как осколок льда.

– Зачем ты ударил еще?

– Чтобы… чтобы… – Стэнли затрясло. Коротко взвыв, он прижал к лицу кулаки, повалился на бок, скатился с дивана. – Я не хотел! Это не я… – стонал он и бился головой о ковер. – Я не могу… ногой в лицо… В лицо – не могу!

Милтон придержал его за плечи. Мир сошёл с ума: сперва Джулия, за ней издательство, кафедра, мать. А теперь еще и Стэн в придачу. Что делать? Братишка вляпался по уши. О самообороне речи нет, это натуральное убийство с отягчающими… Адвокаты сожрут последние деньги; на счету осталось кот наплакал… Кругом все спятили – но кому это докажешь?

Стэнли утих, поднялся с пола, заполз обратно на диван. Поглядел на старшего брата, как бывало в детстве, когда нашкодит и попадется, – виновато и одновременно с надеждой.

– Чертушка, – вымученно улыбнулся Милтон. – Я позвоню в ресторан. – Он присел в кресло, снял трубку и набрал номер «Мажи Ориенталь». – Алло, Кэти? Привет, малыш. – Молоденькая секретарша директора была неравнодушна к обоим Вайрам, особенно к старшему. – Как там мой братец? Нельзя позвать?

Легкий тон был призван показать, что Милтон и слыхом не слыхал ни о каком убийстве. Девушка купилась.

– Ох, мистер Вайр, не знаю, как и сказать… У нас такая неприятность!.. Стэнли – с ним не всё ладно. Понимаете, он… он был трезвый, это все говорят. И ни с того ни с сего – такое!

– Какое? Что с ним?

– Он… сейчас объясню, – тянула Кэти, давая собеседнику возможность подготовиться к дурным вестям. – Девочки говорят – он как с ума сошел. Пел себе, пел – и вдруг прыг со сцены, с криком. Сгреб стул да как ахнет по столику! Стекло брызнуло на ползала – тарелки, бокалы. Он бросил стул – и бежать. Клиенты врассыпную. – Смешливая Кэти не удержалась и фыркнула. – Пару столиков свернул, даму опрокинул… Скандал! На выходе поймали, Ник думал его удержать. Ника знаете, да? Такой громила – Стэнли перед ним, как… мышонок. Короче, по всему вестибюлю прокатились, он Нику нос расквасил, вырвался – и ходу. Только его и видели. Хотели в полицию звонить – не ровен час, еще где набедокурит, да только, знаете… Пока с клиентами объяснялись, приносили извинения, компенсацию сразу… В общем, до полиции руки не дошли. Но, мистер Вайр, его надо искать.

– Спасибо, Кэти. – Милтон положил трубку. Посидел, не глядя на брата, затем поднялся и прошел в кухню – плеснуть себе бренди. Руки дрожали.

– Милт, – младший брат появился в дверном проеме, – что она сказала?

Милтон ощутил яростное желание схватить кофеварку и врезать ему по физиономии. Вместо этого хлебнул кофе с бренди, опустил чашку на столик. Значит, остаток денег сожрут психиатры. А если сумасшествие заразно, если бесчинствует какой-то неизвестный микроб – тогда и врачи не помогут. Сбежать бы куда подальше, где не водится эта бацилла безумия, где никто на тебя не окрысится или – как Стэн – не припишет себе убийство… А может, он всё-таки убил, а Кэти помешалась и наболтала вздор?

– Давай удерем? – безнадежно предложил младший брат. Точно мысли прочитал.

– Давай, – вздохнул Милтон. Сел к столику, подпер руками чугунную голову. – Сейчас. Посижу чуток – и удерем.

Стэнли вытянул из-под стола табуретку, устроился рядом.

– У меня всё путается, – признался он. – Я даже толком не помню, как чего…

Милтон промолчал. Стэнли расценил его молчание как враждебное. Запинаясь, попросил:

– Не сердись. Мне кажется… я словно рехнулся. В башке двоится. Точно всё приснилось – и тип этот, и как я его… И тут же – как будто просто драпанул из ресторана. Подрался с вышибалой… Я совсем сумасшедший, – закончил он тоскливо. – Ох!

Оба вздрогнули, от звонка в дверь. Милтон вскочил на ноги.

– Полиция, – обреченно вымолвил Стэнли. – Откроешь?

Милтон прикинул, не сиганет ли братишка в окно с восьмого этажа – пожалуй, нет, не тот настрой, – и вышел в прихожую. Глянул в глазок. На лестничной площадке стоял человек – и вовсе не в полицейской форме; он снова коротко позвонил.

Милтон открыл дверь. На незнакомце был дорогой спортивный костюм, светло-серый с зеленой отделкой; куртка расстегнута, под ней – песочного цвета свитер. Такие же песочные волосы падают на лоб, глаза прячутся за коричневыми стеклами очков. Прямой греческий нос, чисто выбритый твердый подбородок; лицо молодое, но утомленное, помятое. Пришелец неожиданно улыбнулся мягкой, слегка растерянной улыбкой.

– Простите, – сказал он с заметным акцентом. – У вас под дверью лежали ключи. – Он предъявил два ключа с брелком в виде эмблемы университета, в котором еще неделю назад Милтон преподавал минералогию.

– Спасибо. Это брат уронил. – Милтон вспомнил, как слышал звук брякнувшего по камню металла. Незнакомец вроде бы чего-то ждал. – Что-нибудь еще?

– Простите, – снова извинился тот. – Меня зовут Дау. Мне дали ваш адрес, в «Мажи Ориенталь». – Он тщательно выговаривал слова. – Я хотел побеседовать о вашем брате.

– Проходите. – Милтон отступил с порога, позволяя незваному гостю войти.

В прихожую выглянул Стэнли – лицо белое, самого трясет. Дау остановился посреди прихожей. Стэнли уставился на пришельца; губы запрыгали.

– Милт… это… это же он! Тот самый!..

– Я очень рад. – Милтон захлопнул дверь и пригласил: – Сюда, пожалуйста. – Он указал на открытую дверь гостиной.

Дау двинулся в комнату.

– Что за черт? – Стэнли смятенно обернулся к брату. – Я же… в ресторане… – Он задохнулся.

– Сейчас разберемся. – Милтон хлопнул его по плечу и прошел вслед за гостем. – Присаживайтесь.

Дау остановился у стеллажа с книгами. Стеллаж был во всю стену, от пола до потолка; книги по минералогии, геологии, географии, классика, художественные альбомы. На одной из полок фотография – Джулия с Лиз на руках. Джулия, яркая брюнетка, смеялась, а светловолосая, сероглазая Лиз – копия отца – смотрела серьезно, с недетским достоинством. Малышка была в маминой шляпе и оттого в свои три года выглядела на все шесть.

Дау поглядел на снимок, затем отвернулся, нервным движением снял очки. Без темных стекол глаза его оказались огромными; Милтона оторопь взяла. В жизни не видал подобных глаз – сплошь зеленовато-коричневых, нечеловеческих.

Гость смешался.

– Я… не совсем то, что вы думаете, – начал он. Дау явился сюда по делу, однако при виде фотографии оно вылетело у него из головы. Он собрался с мыслями, поглядел на застрявшего в дверях Стэнли и обратился к Милтону: – Мистер Вайр, ваш брат не вполне здоров…

– Милт, это пришелец, – заявил Стэнли. – Инопланетянин.

– В сущности, да, – подтвердил Дау, снова бросил взгляд на фото Джулии с дочкой. – Но я хотел поговорить не об этом. Мистер Вайр, я был в «Мажи Ориенталь», когда с вашим братом случился припадок. Видите ли, я, как у вас говорят, экстрасенс…

– Стоп. – Милтон опустился на диван, с силой сжал виски. Предметы в комнате раздвоились, стали шире, приобрели странную прозрачность по бокам. – Стэн, бренди. В кухне. Неси сюда. Пришелец?

– Ну да. Так вот, я могу ему помочь…

– ПРИШЕЛЕЦ? – повторил Милтон, явственно ощущая, как диван под ним отрывается от пола и начинает парить в воздухе. За последние дни произошло столько невозможных событий, что он готов был поверить даже в пришествие инопланетян. Тем более что Дау, с его громадными глазами, вполне тянул на гуманоида с иной планеты. – Безумие какое-то… – Милтону подумалось, что либо он спятил, вслед за своими близкими, либо это чей-то злой розыгрыш. Злой – не то слово…

Стэнли принес с кухни бутылку с бренди и три широких бокала, которые надел на пальцы. Он составил бокалы на кофейный столик, деловито разлил бренди. Лицо светилось.

– Милт, если Дау нас пригласит, мы улетим отсюда ко всем чертям!

– А если не пригласит? – отозвался Милтон, который вовсе не собирался в иные миры.

– Всё равно улетим. Правда? – Стэнли протянул гостю бокал с темно-желтой жидкостью.

Дау взял бокал, вновь оглянулся на стеллаж. Фотография неодолимо его притягивала.

– Вы возьмете нас с собой? – спросил Стэнли, ни минуты не сомневаясь, что ему не откажут.

«Нет», – хотел сказать Милтон, различив в Дау внутреннее напряжение, некую ложь. Однако слово застряло в глотке, и он промолчал.

– Если командир позволит – наш корабль к вашим услугам, – ответил пришелец.

И впрямь: послать бы всё к дьяволу и улететь на чужую планету…

* * *

Лоцман захлопнул книгу.

– Зло берет. Попались, как малые дети!

– О чем ты? – не понял Ингмар.

– Я говорю: все их беды – от Дау. Он же экстрасенс. Сводит людей с ума, заставляет творить Змей знает что. Хорош гусь! Совестливый, так его и растак: на фото оглядывается, хвост поджимает. У него, видите ли, приказ, но ему стыдно. И Милтон совсем не хотел с ним лететь, а Дау ему внушил, будто хочется.

– Н-да… – протянул Ингмар. – Однако Рафаэль прав: в нашем хозяйстве это единственная книга, которая сделана по-настоящему.

Лоцмана охватило желание немедля что-то предпринять. Он стиснул «Последнего дарханца» в ладонях.

– Твой туман, ведущий в иномирье, – северянин поглядел ему в глаза, – ощущение от него похоже на это?

– Ни капли. В нем разноцветные искры, кадры… Он – добрый, без убийства. – От волнения Лоцман говорил бессвязно. – Поехали – я тебе покажу! – Он метнулся было к дверному проему, но актер остановил его, крепко взяв за плечо; в потемневших глазах синела тревога.

– Так что тебе сказала Хозяйка?

Лоцман сбросил его руку. Беспокойство сделалось нестерпимым и требовало действия: промчаться по ступеням, оседлать «дракон», сломя голову куда-то понестись… не куда-то, а к туннелю в горе. Если мир сотворен Богиней – значит, она же создала ход в иномирье, а раз чужой мир зовет Лоцмана – значит, ей угодно, чтобы Лоцман там оказался.

Но разве охранитель мира имеет право оставить своих актеров? Съемки не могут идти без него, это закон жизни.

Он стоял, сжимая в руках непонятную, бередящую душу книгу, изнемогая от желания сорваться и бежать – и в то же время не в силах тронуться с места из боязни нарушить свой долг.

– Лоцман, – настойчиво окликнул Ингмар, – что она сказала?

– Что всё поняла. – Он пошатнулся: каменная плита под ногами неожиданно просела и накренилась. – И что отныне я – мертвый Лоцман.

Северянин поглядел непонимающе. Затем с лица вдруг сбежала краска.

– Вот оно что, – прошептал он потрясенно. – Тебя… – Ингмар поперхнулся. – Богиня… – Приступ раздирающего грудь кашля заставил его замолчать. – Не могу, – горько вымолвил актер, отдышавшись. – Прости, я не могу сказать, что… – Он схватился за горло, захрипел, пошатнулся.

Выронив книгу, Лоцман поддержал его.

– Да молчи ты, Змеево отродье!

– Молчу. – Северянин отер со лба испарину. – Ты поверишь без объяснений? Сделаешь, что я попрошу?

Лоцман не знал, что ответить. Ингмар намерен потребовать чего-то небывалого, не совместимого с именем охранителя мира и его долгом перед актерами, – однако северянину ведомо нечто важное, недоступное Лоцману.

– Поезжай к своему туннелю, – продолжал Ингмар. – И уходи в туман. Раз он тебя зовет – иди туда.

– Как это – иди? А наши съемки? – спросил он рассудительно, хотя сжигающее нутро беспокойство сводило с ума и стоило огромного труда держать себя в руках.

– НАШИХ съемок больше не будет! – выкрикнул актер сквозь скрутивший его жестокий кашель, перешедший в рвоту. – Ты меня угробишь, – вытирая рот платком, вымолвил Ингмар, когда его отпустило. Глаза слезились. – Я же просил поверить.

Лоцман сотворил стакан холодной воды.

– Пей. И поедем вместе. – Насланная на актера очередная кара сделала охранителя мира уступчивей.

Ингмар прополоскал рот, сплюнул на пол, затем в несколько глотков осушил стакан.

– Я останусь в Замке. А ты сию минуту двинешь к туннелю, не то будет поздно. Я уже видел, как это… – Он выронил стакан, по плитам брызнули осколки стекла. Северянин согнулся, обеими руками держась за живот. Простонал: – Уезжай…

Охранитель мира кинулся вон из комнаты. Должно быть, Ингмар знает, о чем просит, да и туннель взывает и необоримо влечет. Однако Лоцман не покинет свой мир навсегда – нет, Инг, этого от меня не требуй; я только взгляну, что там, в затуманье, и сейчас же вернусь. О Ясноликая, лишь бы добраться до туннеля…

Он пронесся по украшенным росписью и канделябрами коридорам, вниз по лестницам, мимо скульптур, зеркал и картин, через вестибюль, через двор к стене Замка. Распахнул дверь гаража, выкатил «дракон», нахлобучил шлем, прыгнул в седло, промчался под аркой распахнутых ворот, вылетел на мост и понесся в открытую степь, к синеющим на горизонте горам.

Лоцман гнал мотоцикл, пригнувшись к рулю, вцепившись в его рельефные рукояти. Стрелка спидометра прыгала у 170, «дракон» выл и ревел, встречный ветер упирался в плечи и норовил вышибить из седла. Туннель в другой мир – надо скорей до него доехать, пощупать руками туман с искрами кадров, исследовать таинственное затуманье. Только бы скорей туда домчаться. «Быстрее, – шептал он как заклинание, – быстрее…» Почему горы сегодня так далеки? Их зубчатая стена отступила от Замка, жизненное пространство расширилось. Отчего это? Богиня занята нашим миром, она думает о нем и о нас – пришло затребованное знание. Это хорошо.

Однако почему так зябко? Впопыхах забыл куртку. Досадно. Всё из-за Ингмара: глядя на него, с перепугу потерял голову. Что же Ингмар такое знает, о чем не может рассказать? Очевидно, мир, где северянин раньше обитал, был богат событиями. И актер их помнит. А у меня шрам и седина в волосах – напоминание о прежней жизни, след прошлого мира или миров – не исчезают, но где моя память? Светлоликая, за что ты меня наказала, отняв способность помнить? И отчего запрещаешь Ингмару говорить? Омерзительный холод вдруг облил его с ног до головы, скользким пальцем коснулся сердца. Лоцман сбросил скорость. С ним творилось неладное: в глазах мельтешили черные точки, затем окружающий мир потускнел и сжался до крошечного светлого пятнышка. Лоцман остановился, слез с мотоцикла, уронил его на траву. Без сил повалился рядом; в горле стоял тошнотный ком.

Что это?! Явилось знание: кто-то хочет его смерти. Светлоликая! Разве возможно убить Лоцмана? Можно погубить актера, если так предписывает сценарий, – но уморить самого охранителя мира? Немыслимо.

Однако же он умирает! Лоцман со стоном вытянулся на траве. Сердце будто сжимали стальные клещи. Как больно… Чем он не угодил своей Богине?

– Ясноликая, – шепнул он, – пощади.

Отклика не было. Тогда он мысленно позвал: «Хозяйка!»

В ответ донесся неслышный всхлип: «Прощай».

Страшная боль разорвала внутренности; Лоцман свился в клубок, вжался лицом в колени. Что я сделал? В чем провинился?

– Инг, – простонал он. – Ингмар…

Северянин услышал его: из Замка долетел безмолвный отклик. «За что меня так?» – спросил Лоцман, от боли позабыв о наложенном на актера заклятии. И задохнулся от тисков, сжавших северянину горло, когда тот попробовал нарушить запрет и хотя бы в мыслях произнести заказанное слово.

«Инг, не надо! – Лоцман перекатился по земле, выгнулся в попытке спастись от раздирающих нутро каленых крючьев. – Молчи!» – Он проклял себя за вопрос. «Бо…гиня… Ее заста…вил… И…т…тель». Лоцману чуть не разорвал горло крик, порожденный болью Ингмара, – карой за недозволенную речь.

Он смолк, распластался на траве, обессиленный, оглушенный. Сердце стучало неуверенно, редко, каждый удар отдавался в голове болезненным толчком. И всё-таки ему стало легче. Живой, думал он. Пока живой.

Какой-то Итель заставил Богиню покуситься на ее Лоцмана? Итель? Что еще за Итель? Это что за мерзавец, с какой стати он надо мной измывается?!

Охранитель мира поднялся на колени, оперся о колесо «дракона». Врешь, Лоцмана сгубить не так-то просто.

Он стащил с головы шлем, вытер мокрое лицо, огляделся. На горизонте белел Замок – на полотне синего неба две белые палочки башен и усеченный конус внутреннего дворца – а впереди, рукой подать, подымались темные, неприступные горы. Граница мира. Лоцман с горечью усмехнулся. Хоть и раздвинувшийся, но всё же крошечный мирок, охранителя которого едва не уморил некий гнусный Итель.

Он передохнул, прислушиваясь к съежившейся под сердцем боли, и двинулся дальше. Если в этом мире вознамерились сжить Лоцмана со свету, он отсидится в другом – пока не надумает, что делать.

Спустя четверть часа он дотащился до места, куда приезжал накануне. Дыра в каменной стене была на месте, снаружи дрожало облачко мерцающих искр – точь-в-точь радушные хозяева, которые выбежали на крыльцо встречать желанного гостя. Впрочем, отступившие от Замка горы стали как будто выше, и вместе с ними поднялась дыра. Оставив мотоцикл поодаль, Лоцман приблизился. Крошечные кадры вспыхивали и гасли, не давая увидеть, не позволяя понять. Он поймал себя на том, что бездумно шепчет вычитанные в книге имена: – Стэнли, Милтон, Дау…

Он тряхнул головой; к горлу тут же подступила тошнота. Ингмар намекал, что затуманье и «Последний дарханец» суть одно. Как так может быть? Он мысленно окликнул северянина. Молчание.

Лоцман встревожился. Что там, в Замке? «Инг, дружище! Что с тобой?» Не отзывается. Лоцмана прошиб холодный пот. Уж не сгубил ли он друга своими вопросами? «Ингмар, Рафаэль! Эстелла!» Молчат, все трое. «Лусия!»

Не откликнулась. Лоцман внезапно успокоился. Скорее всего они просто-напросто не слышат: проклятый Итель отнял у него способность общаться с актерами на расстоянии. Тем хуже для мерзавца – когда придет время, это я тоже поставлю ему в счет. А сейчас, по совету мудрого Ингмара, я ухожу.

Лоцман повернулся к туннелю, прикидывая, какую лестницу сотворить – стремянку или приставную. И замер: с неба долетел знакомый звук. Рокот летящего вертолета. Кино! Да что они, Змеевы дети, рехнулись? Куда их несет в такую рань? Он бросился было к мотоциклу – и остановился, задрав голову, следя за растущей на глазах машиной. Кино летело не в Замок – оно направлялось сюда.

Что за притча? Никогда прежде кино не занималось Лоцманом, Режиссер его как будто не замечал и не общался ни разу, кроме вчерашней стычки. Что им сегодня понадобилось?

«Ингмар! – снова попробовал он докричаться. – Рафаэль!»

В ответ пришло ощущение горечи, злости и гнева.

Тысяча Змеев, чего ради сюда явилось кино?

Серая машина наполнила небо гулом и воем, со скальной стены посыпались мелкие камешки. Вертолет опустился, вздымая ветер, от которого пласталась по земле трава. За стеклом кабины Лоцман различил пилота в форменной куртке и шлеме. Затем открылась дверь салона, наземь спрыгнули двое в желто-коричневых камуфляжных костюмах, с автоматами на груди, и с решительным видом зашагали к Лоцману. Мощное сложение, упругая походка, тяжелые туповатые морды. Это не кино.

Охранитель мира прижался спиной к гладкому камню. Автоматчики остановились рядом, один повел стволом к вертолету: мол, двигай в машину. Лоцман не тронулся с места. Ствол другого автомата ткнул его в бок, попытался отделить от стены; охранитель мира отодвинулся.

– Какого Змея вам надо?

– Упрямая сволочь, – пробурчал первый солдат.

У него когда-то был сломан и свернут на сторону нос, а шрам на лбу перекосил брови – одна оказалась выше другой. У второго брови срослись в линию, нависали над глазами мохнатым козырьком; глаза из-под этого козырька смотрели с гаденьким самодовольством.

– Что вам надо?

– Не понимает, – сообщил кривоносый напарнику.

– Двинь прикладом – сразу сообразит, – посоветовал мохнобровый. Голос оказался как будто не его – неожиданно мягкий и звучный, словно ему приделали чужой, отняв, к примеру, у пилота.

Лоцман глянул на фонарь кабины. Вертолетчик делал рукой загребающие движения: прекрати, мол, кочевряжиться и ступай куда велено. Охранитель мира помотал головой: не хочу, с какой стати? Пилот покрутил пальцем у виска. Лоцман развел руками – что поделаешь? – на что летчик закатил глаза и схватился за голову: ох, что бу-удет!

Разговор глухонемых уже начал его забавлять – и вдруг Лоцман получил оглушительную затрещину. Едва устоял на ногах; отпрянул, сжимая кулаки.

– Не доходит, – объявил кривоносый. – Невдомек, что сейчас еще огребет.

– А вот добавлю, – посулил второй своим мягким звучным голосом, – враз допрет, как миленький. – Глаза под козырьком бровей недобро уставились на охранителя мира. – Как думаешь, сам пойдет или волочить придется?

Солдаты упорно не желали обращаться к нему напрямую: ни команды «Руки за голову!», ни рыка «Пошел!». Только брошенные друг дружке реплики да мордобой.

Пилот в кабине изобразил, будто дубасит кого-то палкой, затем просительно прижал руку к сердцу, другой рукой указывая себе за спину, на салон вертолета. «Приятель, тебя изувечат, – расшифровал Лоцман, – подчинись». Голова гудела от оплеушины.

Его охватила ярость. Ну, берегитесь – я вам покажу, кто тут хозяин! Он выпрямился, глубоко вдохнул, до боли напряг мускулы. Горы за спиной дрогнули. Раздался ужасающий треск, тяжкий гул и грохот: камни рвались, сдвигались, обваливались, сотрясая землю под ногами, клубясь пылью, разбрызгивая осколки. Напружинясь всем телом, задержав дыхание до темноты в глазах, охранитель мира рушил стены собственного мира.

Автоматчики живо порскнули к вертолету, прыгнули в салон. Лоцман хотел прогнать их вовсе, заставить улететь, однако поднятый им смерч бессильно кружился, танцевал вокруг машины и не мог ее захватить.

Сил больше нет. Он расслабился, выдохнул. Земля норовила уйти из-под ног. Похоже, Лоцману с кино не совладать. Это сторонняя сила, над которой охранитель мира не властен.

Он бросил взгляд через плечо. Туннель стал шире, по стене разбежалось множество трещин, однако вход в иномирье по-прежнему был слишком высоко, чтобы забраться.

Автоматчики выскочили из салона и с непостижимой, противоестественной быстротой очутились рядом, отшвырнули от стены. Каменные обломки шевельнулись, с хрустом оседая; Лоцман оступился на них и упал, сильно ударившись коленом. Ногу от щиколотки до бедра пронзила зверская боль. Он опрокинулся на бок, сжал колено обеими руками.

– Змей!..

Кривоносый рывком поднял его, развернул лицом к вертолету и ткнул прикладом в спину: двигай, мол, куда велено.

Хромая, Лоцман заковылял по каменному месиву. Замешкался, выбирая, куда поставить больную ногу, – и от нового тычка между лопаток растянулся во весь рост, грудью напоровшись на острый обломок. Не сдержал стона.

– А ну отвали, вояки хреновы! – заорал пилот, выпрыгивая из кабины. – Это же ЛОЦМАН, вертлюг вам в задницу!

Он подбежал к охранителю мира, поднял его, обхватил за пояс и поволок к вертолету.

– Осатанели, дорвались! – цедил он сквозь зубы. – Лоцмана готовы пришибить… только дай волю…

– Что им надо? – спросил Лоцман, но дружелюбный, участливый парень продолжал честить солдат, точно не слышал вопроса.

Он подсадил охранителя мира в салон, следом ввалились автоматчики, загромоздили тесное помещение. Лоцмана бросили в кресло, пристегнули ремнями, затянули так, что он едва мог шевельнуться, и сами уселись: один рядом, другой позади – начеку, с автоматами на коленях. Взвыл двигатель, машина завибрировала.

На глаза попался мотоцикл: верный «дракон» беспомощно валялся на боку, придавленный каменным обломком.

Вертолет подпрыгнул в воздух, набрал высоту и пошел прямиком к Поющему Замку. Солдаты заворчали, зашевелились, но пилот прикрикнул на них по интеркому, и они утихли. Лоцман откинулся на жесткий подголовник, прикрыл глаза. Под веки будто песку насыпали, пересохшее горло саднило. Надо постараться прийти в себя, накопить силы.

Вертолет начал разворачиваться. Лоцман встрепенулся, глянул наружу. Рокочущая машина делала круг над Замком, внизу плыли многочисленные лестницы, террасы и висячие сады.

На Львиной галерее, среди неподвижных мраморных зверей, Лоцман увидел своих актеров. Они застыли, сами похожие на изваяния, и провожали взглядами вертолет. Лоцман прильнул к стеклу, хотя в тело впились ремни. Увидев его, актеры прянули назад, точно в испуге; Эстелла всплеснула руками и бросилась Ингмару на грудь, Лусия опустила голову, спрятала лицо в ладонях.

«Инг, Рафаэль!» – мысленно окликнул охранитель мира, но они больше не смотрели вверх: северянин гладил по спине плачущую Эстеллу, виконт обнимал за плечи Лусию.

Пилот продолжал облет Замка. У Лоцмана екнуло сердце: на крошечном потаенном балкончике он заметил зеленое платье Хозяйки. Женщина в полумаске вскинула к небу руки, словно желая оторваться от балкона и взлететь, затем прикрыла ладонью рот, как будто сдерживая крик или плач. Мне дали попрощаться, понял Лоцман и рванулся, думая вскочить и обрушиться на конвоиров. Ремни выдержали, а удар кулака припечатал его к спинке кресла. Он со стоном выругался.

Внизу, под стенами дворца, блеснуло серебро и зашевелилась, вспучиваясь, земля. Серебряный Змей! Чудовище выползало на свет, являло миру громаду своего тела. И где только он умещался, махина этакая, мелькнуло у Лоцмана в голове. Змей заполонил внутренний двор, вытянул шею, расправил крылья – они поднялись выше стен Замка, – раскрыл пасть, издавая рев, который охранитель мира расслышал даже сквозь шум двигателя и винта, и неторопливо, метр за метром, выпростал огромное туловище из плена замковых стен. Затем он устремился в погоню. Лоцман вывернул шею и изогнулся, наблюдая, как сверкающий исполин нагоняет вертолет.

Змей летит сражаться! Тупая тварь, только и знавшая что терзать Эстеллу и Лусию, желает вступиться за охранителя мира. Лоцман вцепился в подлокотники. Сейчас нам мало не покажется: Змей разнесет всё в клочья.

Солдаты заорали, проклиная чудовище; заодно досталось и пилоту. Огромные крылья заслонили солнце, их серебро потемнело и казалось тусклым алюминием. Затем будто сверкнула молния – длинная морда змея метнулась, целя в фонарь кабины. Вертолет клюнул носом и проскочил у Змея под брюхом. Ударили тяжелые крылья, машину швырнуло в воздухе, Лоцман повис на ремнях, взбешенные солдаты подавились бранью. Змей яростно взревел, вертолет отозвался дрожью, стремительно пошел вниз. Чудовище ринулось следом. Юркая машина круто повернула, а разогнавшийся Змей пролетел дальше. Не сразу понял, что к чему, завертел головой, теряя скорость. Внезапно камнем ухнулся вниз, замолотил крыльями, выправился над самой землей. Догонять вертолет было поздно – он уходил от преследования, уверенно набирая высоту.

Замок уменьшался, превращаясь в белую игрушку на зеленом ковре. Лоцман прикусил губу. Неужто ему больше не видать ни светлых лестниц и галерей дворца, ни актеров, ни красавицы в полумаске?

«Хозяйка!» – позвал он с надеждой. Услышать бы ее, проститься, сказать, что всегда будет помнить.

Молчание.

Близкое, нависающее над вертолетом солнце вливалось в салон, отражалось от стен, мучительно било в глаза.

Вертолет ощутимо тряхнуло, когда его лопасти ввинтились в пылающее светила Всё кругом залило лютое сияние; Лоцман зажмурился, но это не помогло; он согнулся в попытке дотянуться до лица схваченными ремнем руками, прикрыть глаза ладонями – и не сумел.

Рядом свирепо ругались автоматчики. Вдруг стало темно; проморгавшись, Лоцман сообразил, что стекла закрыты щитками, а внутри теплится аварийное освещение. Потом щитки убрались, в салон хлынул дневной свет – и это был свет совсем другого мира.

## Глава 4

Шоссейные дороги делили вытянутый в длину город на шесть прямоугольников. Центром каждого прямоугольника была вертолетная площадка, где стояли серые машины с бело-зелеными полосами, вокруг плотно теснились ангары и россыпью лежали разноцветные одно– и двухэтажные дома. Вертолетные площадки были наполовину пусты, и виднелись оранжевые кресты разметки.

Прильнувший к окну Лоцман высмотрел фигурки людей: желто-коричневые, как сидящие рядом солдаты, синие, как пилот вертолета, и еще несколько других цветов. Свободные от съемок операторы, предположил он. То бишь это база кино, и отсюда оно разлетается по другим мирам. Но экая прорва тех миров – вон сколько вертолетов для них приготовлено. Лоцман пригляделся к близкой, находившейся за крайними домами, границе мира. Здесь не было гор, как вокруг Поющего Замка, а от земли до неба стоял стеной, клубился и сам в себя перетекал сизый туман.

Вертолет пролетел над двумя площадками, опустился на третью. Машин здесь было негусто. Летчик заглушил двигатель; на миг показалось, будто после непрерывного рокота настала полная тишина. Кривоносый автоматчик отстегнул стягивающие Лоцмана ремни, поднял его из кресла и толкнул к двери. Лоцман налетел расшибленным коленом на угол кресла, охнул.

Громила с мохнатым козырьком бровей первым спрыгнул на землю. Охранитель мира стал потихоньку спускаться, оберегая ногу и одновременно вслушиваясь в чрезвычайно насыщенное, плотное информационное поле. Это вам не скудные сведения, разлитые в атмосфере Поющего Замка, которые и выловишь-то с трудом. Здесь они роятся и сами лезут в голову.

– Наддай ему, чтоб пошевеливался, – буркнул мохнобровый, наблюдая за Лоцманом. Мягкий голос солдата обрел хрустящую хрипотцу.

Кривоносый охотно последовал совету, пнул пленника в спину, хотя Лоцман уже стоял на земле. Больная нога подломилась, охранитель мира уцепился за порожек двери. Выпрямился, с холодной яростью поглядел в угрюмые туповатые лица.

– Как думаешь, этого добра еще много осталось? – поинтересовался мохнобровый у напарника.

– На наш век хватит. – Кривоносый спрыгнул из салона наземь и захлопнул дверь. – Ловить их не переловить.

– Шакалы вы бешеные, – проворчал вылезший из кабины пилот. – Развелось нечисти – машину некуда сажать.

– Объясни этой падали, чтобы шел! – заорал летчику кривоносый и сам «объяснил» Лоцману прикладом по спине.

Охранитель мира сделал шажок, другой – и, развернувшись, что было сил сунул автоматчику в живот кулаком. Солдат хрюкнул и согнулся, затем распрямился, тягуче застонал, готовясь обрушить Лоцману на голову приклад автомата, – но в последний миг удержался, опустил руку. Мохнобровый стоял в стороне, задумчиво двигая нижней челюстью. Поразмыслив, дал дельный совет:

– Оставь его, от греха. Еще огребешь неприятностей…

– Вот точно, – подтвердил летчик. – Заделается офицером – ласку вам припомнит.

Лоцман только сейчас заметил, что парень оставил свой шлем в кабине; без шлема лицо оказалось совсем юным – словно подросток из озорства натянул летную форму старшего брата. Однако выражение этого лица было не по-юношески умудренным и горьким.

Летчик взял пленника под руку и повел между вертолетов, приноравливаясь к его хромающей походке. При каждом шаге колено Лоцмана простреливало болью, и ныла огретая автоматом спина.

– Вот еще выдумали – Лоцманов калечить, – зло пробурчал пилот. – И так скоро ни одного не останется.

– Чего от меня хотят? – осведомился охранитель мира, слыша солдатскую поступь за спиной.

Пилот не отрывал взгляда от асфальтового покрытия под ногами. Не положено разговаривать с пленными, и всё тут. Летчик сказал, Лоцман может сделаться армейским офицером. С чего бы это?

Он сосредоточился, желая поймать сведения о судьбе других отловленных Лоцманов, но информации о них не оказалось. Он доподлинно выяснил всё о специалистах по проводке судов и о морской рыбке, сопровождающей в плавании акул и корабли, – однако не сыскал ни малейшего намека на отвечающих за киносъемки охранителей миров. Можно подумать, Лоцманов нет в природе. Надо же, такое насыщенное поле – и ущербно… Проклятая нога донимает – оторвал бы ее да выбросил. И Змей его знает, сколько еще ковылять.

– У тебя есть что-нибудь унять боль? – обратился он к летчику.

Парень ошарашенно глянул, как будто охранитель мира сморозил невероятную чушь. Затем спохватился, что-то сообразил. Глазами указал на солнце, потом пленнику на ноги. Взглядом спросил: дошло?

Лоцман непонимающе качнул головой и попытался сотворить целительное снадобье. Сунул руку в карман, сосредоточил волю на кончиках пальцев. Ощутить круглую гладкую таблетку – одну таблетку, круглую, гладкую, твердую… ну же… ну!.. Не удалось – то ли не хватило сил, то ли в мире кино Лоцман не в состоянии творить.

По краю площадки брели двое в синей летной форме – такие же безусые юнцы, что и вертолетчик Лоцмана.

Вот они заметили пленника, остановились и стали ждать, когда он доплетется со своим конвоем. Пилоты оказались похожи не только молодостью – все трое на вид были отменного здоровья, кровь с молоком; темноволосые и темноглазые, с правильными чертами лица и чем-то неуловимо романтическим во всем облике, как будто их взяли из наивного и поэтического фильма о курсантах летного училища. А солдаты – из иной картины: из жесткого боевика. Да и киношные курсанты, изрядно побитые реальной жизнью, уже подрастеряли романтику и поэзию поднебесья.

– Очередного сцапали? – заговорил пилот, который не то чтобы казался старше, а как будто повидал на своем веку поболее товарища. Изучающий взгляд темных глаз обшарил двоих солдат и пилота, задержался на пленнике, сделался сочувственным. Лоцману подумалось, что, рванись он бежать, этот парень его прикрыл бы. Пускаться наутек не было сил, потому что зверски болела нога.

– Скоро всех подчистую изведут, – хмуро заметил второй летчик.

Охранитель мира остановился. Пилот дернул его, желая увести, но он уперся.

– Зачем сюда свозят Лоцманов? – Чувствительный удар прикладом по загривку.

– Полегче, ты! – рявкнул летчик, который открыто сочувствовал пленнику. И промолвил, глядя в сторону, ни к кому в отдельности не обращаясь: – Лоцманы здесь умирают.

Утешительно, нечего сказать. Всё же летчик заговорил с ним, нарушив запрет, и охранитель мира был ему благодарен. Он тронулся с места, подчиняясь своему пилоту, и услышал за спиной:

– Сволочи. Не успели привезти, а уже покалечили. – И затем – хрусткий звук удара и вскрик. Лоцман и его летчик обернулись. Кривоносый солдат опускал автомат, а нарушивший запрет пилот оседал на землю, держась за плечо.

– Нечего трепать языком!

Двое оставшихся вертолетчиков придвинулись – безоружные мальчишки против вооруженных громил. Солдаты ухмыльнулись, предвкушая забаву.

Лоцман позабыл про больную ногу – боль исчезла из сознания как не бывало. С холодной, расчетливой яростью он кинулся на кривоносого, подсек, пользуясь внезапностью атаки. Тренированный солдат перекатился, норовя зацепить за ногу, но Лоцман оказался проворней. Ударил по бицепсу сжимавшую автомат руку, выхватил оружие, увернулся от мохнобрового и пустился бежать, пригнувшись и ныряя из стороны в сторону.

Выстрелов в спину не было. Он на бегу оглянулся – летчики схватились с мохнобровым, обезоружили. Не такие уж мальчишки, отметил Лоцман и прибавил ходу – кривоносый летел за ним во весь дух.

Здорово, что разжился автоматом. В жизни не доводилось стрелять, но прикладом сподручно оглушить врага, да и примкнутый штык-нож – отличная штука. Лоцман метнулся в проход между ангарами, промчался по узкому коридору, вылетел на открытое место, сшиб кого-то – раздался вопль и брань пополам со смехом, – шмыгнул за составленные друг на дружку бочки, перемахнул через живую изгородь, опять нырнул в какой-то проход, пронесся по нему и с разгону уперся в стену. Тупик.

Стена была кирпичная, высокая – не перелезешь. Лоцман обернулся, сжимая в руках автомат, угрожая преследователю штыкножом. Однако проход был пуст, за беглецом никто не гнался; возможно, сбитый с ног незнакомец, добрая душа, задержал солдата.

Беззвучно ступая, Лоцман выскользнул из тупика, прокрался вдоль стены длинного строения с зашторенными окнами, завернул за угол – и нос к носу столкнулся с человеком, который как раз переступал порог открывшейся двери.

– Стоять! – Охранитель мира нацелил штык-нож ему в живот.

– Ах, вот вы где…– одновременно сказал незнакомец и с удивлением поглядел на трофейный автомат. – Ну что вы, право? Бросьте. – Он отстранился, и Лоцман ему позволил, доверясь ровному благожелательному тону.

Незнакомец был одет в мятый мундир, немолодое лицо тоже казалось измятым, даже изжеванным – под блеклыми глазами набрякли темные мешки, а желтоватые щеки и подбородок испещрили впадинки, словно какой-то зверь попробовал человека на зуб, но не соблазнился съесть.

– Господин Лоцмал, прошу вас. – Помятый незнакомец указал на дверь, из которой вышел.

На ней висела строгая табличка: «Посторонним вход воспрещен», а выше крупными буквами белело слово, смысл которого Лоцман никак не мог осознать – не удавалось сосредоточиться и выловить из роящейся в воздухе информации нужные сведения, – однако слово ему не нравилось. Пронзительной болью напомнило о себе колено; он скривился, перенес тяжесть тела на здоровую ногу.

– Что такое? – нахмурился незнакомец. – Вас били? Солдаты, конечно, – произнес он утвердительно, как человек, осведомленный об отношении автоматчиков к Лоцманам. – Я прослежу, чтобы виновные понесли наказание, – сухо пообещал он и наконец представился: – Комендант Кинолетного города. Пройдемте, – снова предложил он и добавил с ноткой терпеливой усталости: – У меня не так много времени.

АУКЦИОН – белело на двери загадочное слово. Комендант проследил взгляд Лоцмана.

– На это не смотрите – продажа осуществляется не здесь. Мы только выполняем необходимые формальности. Входите же. – Он открыл дверь.

Охранитель мира попятился, невольно положив палец на спусковой крючок. Длинный коридор с двумя рядами дверей, с матовыми лампами на потолке дышал неясной угрозой. Расшибленное колено подогнулось; охнув, Лоцман едва не выронил автомат и схватился за стену. Комендант с вежливой непреклонностью забрал оружие:

– Будьте любезны; это вам не понадобится.

Окаянная нога до того разболелась, что противиться дальше не было сил. Лоцман почувствовал себя побежденным.

– Здесь найдется врач?

– Вам не понадобится. – Комендант улыбнулся. Улыбка на изжеванном лице показалась натянутой и лишней. – Идите за мной.

Держа автомат вниз стволом, он зашагал по коридору. В тоне и походке было столько уверенности, что Лоцман беспрекословно двинулся следом – точней, заковылял, опираясь ладонью о стену.

Матовые лампы оказались забраны металлической сеткой; на дверях были набиты таблички. «Лестница в поднебесье», «Крадущийся мрак», «Любовь веселого демона», «Охотник с острова Ночи», – читал Лоцман. На многих дверях таблички крепились одна под другой, образуя изрядные скопления. Было тихо, как в очень серьезном учреждении, лишь из-за двери с единственной табличкой «Леди Звездного Дождя» доносился женский плач – негромкие жалостные всхлипы.

– Ну отдай, а? Отда-ай… – разобрал Лоцман. Комендант отворил соседнюю дверь и отступил, приглашая войти.

– Прошу вас, это не займет много времени.

«Пленники Поющего Замка» – гласила табличка, набитая под столбиком из четырех других. Лоцман скользнул взглядом по названиям: «Конвой глубокого космоса», «Двойник», «Космические волки», «Последний дарханец». Так и есть – когда-то «Дарханец» был его миром.

Стоя у порога комнаты – своей комнаты! – Лоцман чувствовал себя так, словно его собирались ввести в тюремную камеру. Или даже хуже – в мертвецкую.

– Будьте благоразумны. – Голос коменданта захолодел. – Входите, иначе вас заведут. Уверяю, вам нечего опасаться.

Стараясь поменьше хромать, Лоцман вошел. Комната оказалась странной, как будто в ней совместились частицы двух разных миров. Стены были оклеены обоями под мрамор, окно закрыто шторами с рисунком из верблюдов и пальм, у окна – стол с приборами в светло-серых корпусах, рабочее кресло. Стеллажи с книгами и с коллекцией безделушек: вазочки, фигурки животных, корзинки с сухими цветами; диван с покрывалом из искусственного рыже-черно-белого меха, середина комнаты застелена ковром. Возле дивана была дверь – но чувствовалось, что ее невозможно открыть, как будто в цельной стене вырезали рельеф и покрасили краской. Это был один мир – женская опрятная комната.

Завоевателями, вторгшимися в чужую жизнь, казались стоящий на середине комнаты чиновничий письменный стол с двумя креслами – одно для хозяина, другое для посетителя – и большой неуклюжий сейф. К сейфу была придвинута потертая банкетка, на которой сидел насупленный охранник в камуфляже;

– Садитесь. – Комендант приставил автомат к сейфу, обошел стол и уселся в кресло. И разительным образом переменился, приобретя солидный вид крупного военного чина: мундир сам собой разгладился, манжеты посвежели, жеваная кожа на щеках натянулась, впадинки на ней почти исчезли. – Садитесь же! – повторил он настойчиво. – Ноге сразу станет легче.

Солдат перевел на Лоцмана тусклые, как будто зачехленные, глаза и шевельнул кистью, указав на свободное кресло. Стоять было тяжело, однако сесть не позволял внутренний сторож, чуявший какую-то ловушку.

– Отдай. Ну пожалуйста! – скулили в соседней комнате.

– Усадите, – безразличным голосом распорядился комендант.

Молниеносный бросок – и Лоцман рухнул на пол, схватившись за разорванную в колене ногу, пытаясь приставить, приживить оторванную часть. Потом он расслышал собственный крик и замолчал. Нога оказалась на месте, но колено превратилось в раскаленный пульсирующий шар. Солдат постоял рядом, наблюдая, как дергается охранитель мира, затем ухватил его под мышки и перенес в кресло, а сам вернулся на банкетку. Плюхнулся на нее и застыл, полуприкрыв глаза.

Лоцман перевел дух. Сперва казалось, будто кресло обваливается в пропасть; затем возникло чувство парения, стало удивительно легко и свободно, захотелось чуть ли не петь. Боль исчезла. Он недоверчиво ощупал колено. Тут оно, родное, под штаниной, – однако утратило всякую чувствительность. А ниже нога как-то странно вывернута; этого раньше не было – значит, охранник постарался.

– Лучше? А вы не верили, – заметил комендант с наигранным укором. – Я ведь обещал, что будет легче. Но – к делу, – добавил он будничным тоном, вынул из стола и положил перед Лоцманом лист бумаги с плотным текстом. – Распишитесь.

– Ну отдай! – всхлипывала женщина за стеной. – Прошу же. А? Отдай…

Заметив, что Лоцман прислушивается, комендант сердито пожевал губами; кожа на лице вновь стала дряблой, со следами зубов неведомого зверя.

– Приношу извинения за шум, – процедил он с видом уязвленной гордости. Видимо, не в его власти было утихомирить плакальщицу. – Вот. – Он выложил на стол авторучку с золотым пером. – Расписывайтесь.

Лоцман стал читать документ. Сверху значилось: ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, а дальше шло нечто вопиющее, невозможное.

«Я, Лоцман „Пленников Поющего Замка“, отказываюсь от прежней концепции съемок и считаю свое участие в них ненужным и нежелательным. Я отрекаюсь от права изменять мир и беру на себя обязательство не вмешиваться в ход событий, независимо от того, какой оборот они примут…»

Не дочитав, он поднял глаза. Комендант Кинолетного города со скучающим видом смотрел в потолок.

– Я это не подпишу.

Комендант вздохнул и свел кончики пальцев, готовясь к утомительной и неинтересной беседе. Заговорил, опустив отяжелевшие веки, повторяя наизусть затверженные фразы:

– Я объясню положение. Ваша Богиня от вас отказалась. Мы не в силах предоставить вам с ней встречу, так что не просите – бесполезно. Однако поверьте: она от вас отреклась, поэтому вы более не являетесь ее представителем в мире… э… Поющего Замка. – Он запнулся, так как Поющий Замок выпадал из ряда неоднократно повторенного. – Вы ей больше не нужны.

– Как это не нужен? – Лоцман не успел осознать услышанное. – На съемках необходим глаз да глаз… То Режиссер вздумает какую-нибудь глупость, то актеры ошибутся. Чего только не случается!

– Господин Лоцман, – комендант улыбнулся доброй, усталой и невыносимо фальшивой улыбкой, – отныне это не ваша забота. Богиня Поющего Замка сняла с вас ответственность по отношению к миру и актерам. Они будут играть без вас. Поставьте подпись, и закончим наш разговор.

– Это предательство, – решительно объявил охранитель мира. – Я на такое не пойду. – Сказал и сам ощутил, как неуместны в странной комнате со стальным сейфом и охранником на банкетке понятия предательства, верности, чести. – Заберите свою бумажку. – Он оттолкнул ОБЯЗАТЕЛЬСТВО.

– Это не бумажка, а серьезный документ, – возразил комендант скрипучим голосом. – Никто не выходит отсюда, не подписав.

– Я скорей сдохну! Это же мой смертный приговор. На кой ляд нужен отказавшийся от съемок Лоцман?!

– А на что годен Лоцман, от которого отказалась Богиня? У вас нет выбора, милейший: вы так и так не у дел.

Он остыл, пораскинул умом. Видать, не зря он, в отличие от актеров, не жаловал свою Богиню. Удумать же надо: съемки без охранителя мира! Да еще это паскудное ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, которое и читать-то – себя не уважать, не то что подписывать.

– Я не нарушу свой долг, – сказал он, глядя коменданту в глаза.

Тот не выдержал взгляда, потупился.

– У вас больше нет долга перед Богиней. Создательница мира освобождает вас…

– А мои актеры, Замок?

– Бросьте. Отныне вы ни за что не отвечаете.

– Допустим. Тогда объясните, из каких соображений Богиня, как вы говорите, отреклась.

Комендант отрицательно покачал головой:

– Этого я вам не скажу. Не имею права.

Лоцман потер многострадальное колено, ощупал его сквозь ткань. Не болит, однако сильно распухло. Чудесное кресло унимает боль, но не занимается лечением. Комендант как будто прочел его мысли, услужливо подсказал:

– Уйти отсюда, не подписав документ, – верный способ остаться без ноги.

– Я хотел бы поговорить с Хозяйкой Поющего Замка, – учтиво попросил Лоцман.

В блеклых глазах коменданта мелькнуло удивление.

– Вы знакомы с Хозяйкой? – Он подумал; желание отказать боролось с желанием решить дело полюбовно и выполнить просьбу. В конце концов он кивнул, ткнул кнопку на переговорном устройстве: – Передатчик дальней связи.

– Ну миленький, ну отдай, а? – снова заныли за стеной. – А я тебе тогда – вот. Хочешь?

В ответ прогудел глубокий бас:

– На… ты мне сдалась? Вали к своим вшивым Лоцманам, под них и стелись.

Комендант покривился:

– Вот наказание!

– Я хочу выйти в туалет, – заявил охранитель мира, подымаясь из кресла. – Ох! – Он чуть не сунулся лицом в край столешницы – такая боль взорвалась в колене.

Вскочивший охранник поддержал его.

– Поставьте сначала подпись, – отечески посоветовал комендант.

– Хотите, чтоб у вас на глазах произошла неприятность? – Лоцман изобразил нахальную улыбку.

– Отведите, – махнул рукой комендант.

До двери добрались еле-еле – Лоцман хромал и стонал при каждом шаге. Перевалили порог. Дверь закрылась. Охранитель мира вывернулся из рук потерявшего бдительность охранника и метнулся к двери с табличкой «Леди Звездного Дождя», крутанул рукоять, толкнул. С обтерханной банкетки на него уставились сидевшие рядком солдат в камуфляже и нечесаная девица в замызганном платье, с покрасневшим опухшим лицом. Вокруг них стояла дорогая мебель светлого дерева, и стены были обиты бежевым атласом.

– Чего надо? – прогудел солдат своим неподражаемым басом.

– Что он должен отдать? – вцепившись в косяк, спросил Лоцман у девицы.

– А ну пошел! – Охранник пытался тащить его вон. Впрочем, старался больше для виду – приложи он всю свою силу и сноровку, Лоцман в два счета оказался бы в коридоре.

– Документ прошу, – объяснила замарашка. – ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. В сейфе держат. – Она кивнула на шкаф, нелепо громоздящийся посреди изящно обставленной комнаты. – А ты подписал?

– Нет.

– Давай двигай. – Охранник оторвал Лоцмана от косяка и захлопнул дверь.

Девица тут же распахнула ее и высунула лохматую голову.

– Не подписывай! – заголосила она, в то время как охранник волок охранителя мира по коридору. – Миленький, резать будут – не подписывай! Я тоже Лоцманкой была; не подписывай! – Она еще долго вопила – он слышал захлебывающийся крик сквозь дверь туалета. Затем коротко прогудел солдатский бас, и бывшая Лоцманка утихла.

В кабинке Лоцман осмотрел больную ногу. От вида распухшего, сине-лилового колена и вывернутой голени становилось жутко. Он донельзя устал от боли, и хотелось плюнуть на всё, зажмуриться и подписать проклятый документ. Хоть нога перестанет донимать…

Ну уж нет. Пусть Богиня от него отреклась – но Лоцман не отречется от своих актеров: бесстрашного Ингмара, заботливой Эстеллы, великодушного Рафаэля, очаровательной стеснительной Лусии… и Хозяйки. Особенно Хозяйки. Разве можно отказаться от красавицы в полумаске, которая потрясла его и пробудила в душе нечто, чему он еще не нашел названия?

Он возвратился в комнату с табличкой «Пленники Поющего Замка». Сердце колотилось где-то в горле, на глазах выступили слезы. Благословенное кресло было развернуто боком, поджидало измученного хозяина. Хоть бы на минуту избавиться от боли, передохнуть… Лоцман обессиленно повалился на сиденье.

– А-у! – Словно кто намотал на пальцы обнаженные жилы и дернул. Анестезия не сработала – установку отключили.

Комендант цепким взглядом ощупал его лицо.

– Вижу, вам несладко. Еще не готовы подписать? Нет? Извольте, можете говорить с вашей Хозяйкой. – Он подвинул через стол прибор в черном пластмассовом корпусе.

Лоцман взял прибор в руки, постарался, чтобы голос звучал ровно и приветливо:

– Хозяюшка?

– Лоцман… – донесся шелест, в котором он едва признал ее нежный голос.

Екнуло сердце, боль в колене чуть отступила.

– Послушай, Ингмар говорил, будто ты – второе «я» нашей Богини. Я подумал: может, знаешь… Меня уверяют, будто Богиня от нас отказалась. Это правда?

Хозяйка помолчала, затем отозвалась еле слышно:

– Богиня продала тебя – не нас, а тебя. Не хотела, но он настоял.

– Кто – «он»? Итель?

– Итель? – переспросила она. – Ах, этот! Ну да. Платит пять тысяч долларов.

Лоцман сосредоточился и уловил знание о том, что такое доллары и как ими платят. И усмехнулся.

– Пять тысяч долларов – не маловато ли за Лоцмана?

– Мало, – всхлипнул передатчик. – Но она согласилась. Ей деньги нужнее, чем ты. – Хозяйка вдруг закричала: – Мальчик мой, чудесный, волшебный – прощай! Ты был очень хорошим Лоцманом… – Крик оборвался: комендант выхватил у охранителя мира и выключил прибор.

– Вы удовлетворены?

– Вполне. – «Был хорошим Лоцманом». Вот как: «Был». И вертолетчик, которому солдат раздробил плечо автоматом, говорил: «Лоцманы здесь умирают».

Он взял со стола ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, глянул в конец текста. Строчки прыгали перед глазами. «Обязуюсь не чинить Богине препятствий в исполнении ее замыслов и сотворении еще не рожденных миров». Тысяча Змеев, провались треклятое колено! Я сейчас взвою.

– Ставьте подпись, и делу конец. – Комендант вновь протянул авторучку. Золотое перышко расплывалось, дрожало желтым огоньком.

Лоцман стиснул руками голову, проморгался. В конце концов боль его добьет, рано или поздно он сломается.

– Подписывайте, – утомленно повторил комендант. – Поймите: это пустая формальность, на самом деле всё решено без вас.

– Я не продаюсь за пять тысяч долларов. – Комендант раздраженно хлопнул дорогой авторучкой о стол.

– Ваше упрямство ничего не изменит. В любом случае вы – проданный Лоцман. Ставьте подпись! – заорал он и ахнул кулаком по столешнице. Ручка покатилась к краю.

Лоцман смахнул ее на пол и сам рявкнул:

– Не поставлю!

Комендант вскочил на ноги, перегнулся через стол, навис над охранителем мира и проорал:

– Ставь подпись, не то плясать заставлю!

Капли брызнувшей слюны попали на лицо, Лоцман брезгливо утерся.

– Падаль вонючая! Я тебя…

Лоцман взвился и почти вслепую толкнул коменданта, опрокинул в кресло.

Подсечка. Он вмазался лбом в столешницу, ухватился за угол стола, повис, спас колено от удара об пол. Сокрушительный удар в шею. Лоцман обмяк, свалился охраннику под ноги. Тяжелый башмак наступил на истекающее болью, сводящее с ума колено. Лоцман закусил губу, чтобы не закричать; в глазах чернело.

– Подпишите документ, – отчетливо выговаривая каждый слог, произнес комендант.

Охранитель мира мотнул головой, крепче стиснул зубы. Ощутил во рту кровь. Башмак сильней прижал ногу.

– Вы обязаны исполнить свой долг до конца и подписать ОБЯЗАТЕЛЬСТВО.

Он повернул голову, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь пелену в глазах. А ведь это не охранник жмет – сам комендант топчется на живом человеке. Лоцман приподнялся, упираясь в пол ладонями. Разжал зубы. Вытолкнул хриплые, непослушные звуки:

– Не подпишу. – Дальнейшее вырвалось само, чуть ли не помимо воли: – Клянусь «Последним дарханцем».

Он уронил голову и закрыл глаза. Делайте что хотите – моей подписи под ОБЯЗАТЕЛЬСТВОМ не будет.

Ботинок убрался с колена. Жесткий ворс ковра захрустел, отзываясь на шаги, – комендант повернулся к столу.

– Что там с «Последним дарханцем»? – Вопрос явно относился не к Лоцману. – Проверьте. – Пауза. – Так… Ах вот оно что… Спасибо. – Долгое молчание. – Поднимите.

Охранник усадил Лоцмана в кресло. Его тусклые глаза обрели блеск, точно с них сняли чехлы, и светились любопытством. Комендант возвышался у стола – внушительный, как подобает большому начальнику, – но кожа на щеках начала дрябнуть, обвисать, лицо изъели нездоровые рытвинки. Он глядел на Лоцмана так, словно тот был фургоном, везущим ценный груз, – фургоном, который сломался и застопорил движение на трассе: и не объедешь, и в кювет не столкнешь.

– Ладно, – решил он, – обойдемся без вашей подписи. Как я уже говорил, это пустая формальность. – Он подвинул к себе лист с ОБЯЗАТЕЛЬСТВОМ и сам подмахнул его вместо охранителя мира.

– Ваша бумажка не имеет силы. Здесь стоит «Лоцман Поющего Замка», а я еще и Лоцман Последнего Дарханца.

– Вы наглец, – обрезал комендант. – Учтите: при малейшем нарушении порядка я вас отправлю… – Он не договорил, куда отправит нарушителя, открыл сейф – пустой, разглядел Лоцман, – сунул на полку ОБЯЗАТЕЛЬСТВО и захлопнул дверцу. Щелкнул закрывшийся замок. – В армию я вас не допущу, стимулятор не получите. Свободны. Уведите, – бросил комендант охраннику и размашистым, сердитым шагом покинул кабинет.

– Ну, даешь, парень, – пробурчал солдат, поднимая Лоцмана с кресла. – Да не трепыхайся, колченогий, – донесу. – Он выволок охранителя мира из дома, поставил на крыльце. – Ишь, прикрылся старым фильмом! Додумался же… – Он исчез за дверью с надписью АУКЦИОН.

Лоцман привалился к стене. Боль простреливала ногу от колена до бедра. О каком нарушении порядка толковал комендант? Я шагу ступить не могу, не то что устроить дебош.

Охранник возвратился с обыкновенной, несколько облезлой шваброй. Щетку он сорвал и выбросил, а палку вручил Лоцману:

– Держи. Пойдешь прямо, до большака, потом направо. Там найдешь своих.

– Понял. Со мной теперь позволено разговаривать?

– Теперь – да, – ответил солдат. – ОБЯЗАТЕЛЬСТВО подписано, и ты – мертвый Лоцман. – Хлопнула дверь, и охранитель мира остался один.

Он долго не решался спуститься с крыльца. Затем кое-как сполз, неловко ступил – и плюхнулся на ступеньку, едва подавив крик. Уму непостижимо, как можно терпеть такую боль. Комендант сулил – коли не подмахну бумажонку, останусь без ноги. Ну и Змей с ним. Вспомнить только, как кричала несчастная замарашка, заклинала не подписывать, – мороз по коже. Видать, она-то в свое время покорилась, а теперь канючит бумажку, умоляет вернуть…

И все прочат мне смерть. Как долго умирает Лоцман, не подписавший ОБЯЗАТЕЛЬСТВО? Комендант, конечно, врал насчет пустой формальности – на деле это, должно быть, очень важно. Но он вроде бы не ожидал упорного сопротивления, а упоминание о «Последнем дарханце» его и вовсе обескуражило. Что-то у них не сошлось, и охранитель мира одержал верх не только из-за собственного упрямства – помог некий сбой в системе отлова Лоцманов и отстранения их от съемок.

Его спас «Последний дарханец»; тут есть закавыка, которую в Кинолетном городе не учли. А Ингмар говорил, что проход в иномирье возник неспроста и что такого прежде не бывало. Выходит, Богиня продала своего Лоцмана Ителю – мы еще разберемся, что это за фрукт такой, – и в то же время хотела, чтобы Лоцман укрылся в мире Последнего Дарханца. А два взаимоисключающих желания Кинолетный город выполнить не в силах. В результате охранитель мира оказался на ступенях АУКЦИОНА с искалеченной ногой и палкой от швабры вместо костыля.

Продать Лоцмана за пять тысяч долларов! Смехотворная цена. Да чтоб я стал помирать за такие деньги? Была охота.

Опираясь на скользкую палку, он поднялся и заковылял по асфальтированной, обсаженной кустами дорожке – прямо, как велел охранник. По сторонам за живой изгородью блестели чисто вымытыми стеклами разноцветные одноэтажные дома, чуть дальше раздували рифленые бока ангары. Впереди наблюдалось движение: дорожку пересекали люди, изредка проезжали машины. Большак, сказал охранник. Большая дорога.

– Ты что, еще не побывал у коменданта? – неожиданно раздался голос за спиной.

## Глава 5

Лоцман остановился.

– Побывал. – Он неловко обернулся.

Перед ним стоял полуголый человек с огромным кровоподтеком на плече. Юношеская фигура, правильное лицо, темные волосы, темные глаза, нечто романтическое в облике – вертолетчик. Тот самый, что вопреки запрету заговорил с Лоцманом и схлопотал от солдата прикладом. Удивительно, почему у него гипс не наложен, – ключица-то, поди, раздроблена. Однако синяк казался старым – бледнеющий, изжелта-коричневый – и ни следа опухоли.

– Как это у тебя плечо?.. – начал удивленный Лоцман.

– Здешнее солнце исцеляет, – объяснил летчик. – А вот как ты был у коменданта, коли хромаешь?

– Да лечить не стали. И стимулятор дать пожадничали. – Лоцман вымученно улыбнулся. – Бумагу ихнюю не подписал, вот и…

Пилот вытаращил глаза.

– Не подписал?! – ахнул он. – Ничего себе! Не подписал! Да что ж ты с ногой маешься? Про солнце не объяснили? А ну пошли.

Он без церемоний ухватил Лоцмана за пояс и вломился в живую изгородь. За ней оказалась полоса газона и пешеходная дорожка, за которой стояла еще одна изгородь, а дальше виднелись веселые коттеджи: зеленые, голубые, кирпичные, лимонные, красные.

Вертолетчик отпустил Лоцмана, тот повалился на траву.

– Давай ногу, поглядим… Это надо же – не подписал! – твердил пилот восхищенно, пока Лоцман возился со штанами; затем увидел раздутое лиловое колено, вывернутую голень и помрачнел. – Это вывих; тут солнце не спасет. Ладно, сами сделаем. Можешь орать, только в морду не бей, – он взялся за ногу выше и ниже колена. – Отвернись.

Охранитель мира отвернул голову и стиснул зубы. Сжались железные тиски, колено разорвала свирепая боль. Лоцман дернулся, впился пальцами в землю, но смолчал. Ноге полегчало.

– Всё, – выдохнул летчик, выпрямляясь. – Молодец. – У Лоцмана по щекам текли слезы; он вытер их рукавом и пристыжен но глянул на пилота. Летчик устраивался на траве, подставляя солнечным лучам заживающее плечо.

– Погреешь кости – оно и наладится, – заверил он жизнерадостно. – А что стимулятор не дали, не горюй. Его только тем дают, кто идет в армию. Сволочам, иными словами. Ты чей Лоцман? – спросил летчик без перехода.

– Пленников Поющего Замка. А ты?..

– Пилот Шестнадцатого вертолета.

– Разве имени нет?

Вопрос позабавил летчика своей нелепостью. Он усмехнулся и добродушно пояснил:

– Имена у актеров, а мы – техническая служба. Нам не положено.

– Это неправильно, – заявил Лоцман.

– В наших мирах полно неправильностей, – философски заметил Шестнадцатый. – Ты бы лег – нога скорей выправится.

Лоцман растянулся на траве.

– Сколько их, этих миров?

– Прорва, – ответил летчик. – Здесь у нас – двести с мелочью, в других местах есть еще.

– Какие они? – лениво поинтересовался Лоцман, которого потянуло в сон. Теплое солнце оглаживало измученное тело, убаюкивало боль; глаза сами собой закрывались, и хотелось уткнуться лицом в мягкую траву и вздремнуть.

– Ну, какие… Много похожих, а есть совсем особенные. В одних скука смертная, другие повеселей. Множество крошечных, убогих, но попадаются прямо-таки роскошные – век бы там жил. Обширные, полнокровные; в какой угол ни загляни, всё на месте, всё надежно. Затем, полно умирающих.

– Как это? – встрепенулся Лоцман.

– Обыкновенно. Обитатели сходят на нет, а сам мир сжимается, схлопывается.

– Отчего же он умирает?

Вертолетчик нахмурился и не сразу ответил:

– Бог или Богиня отвергают свой мир, забывают. Он делается не нужен – и оттого погибает.

– А в скольких мирах ты бывал? – Шестнадцатый принялся считать, загибая пальцы. Двух рук не хватило, пальцы пришлось разгибать.

– В тридцати семи. К слову, в восемнадцати из них Лоцманов уже отловили.

– Продали?

– Именно, – буркнул летчик сердито. – Нынче только тем и занимаются. И этих молодцов с автоматами расплодилось. Раньше никогда столько не было; и место свое знали. А теперь чуть что – кулаком в морду тычут или прикладом охаживают. Скоро на улицах палить начнут.

– Отчего всё это?

– Я ж говорю: идет охота на Лоцманов. Кино теперь снимают без них. Правда, паршивое кино получается – с души воротит. Бедные актеры.

Несмотря на живительное солнце, у Лоцмана по спине пробежал холодок.

– А как попадают из мира в мир?

– На вертолете – летят через солнце.

– Скажи… – Лоцман замялся. Шестнадцатый ему ничем не обязан, кроме стычки с солдатами, и просить было неловко. – Ты мог бы отвезти меня обратно, в Поющий Замок?

Летчик клацнул зубами.

– Проданный Лоцман не возвращается.

– Но я не подписал ОБЯЗАТЕЛЬСТВО.

– Это ничего не значит.

– Нет, значит – иначе не заставляли бы. Это важно.

– Проданному Лоцману там нечего делать! – отрезал пилот с внезапной злостью. Видимо, была задета какая-то болезненная струна.

– Раз я не подписал, могу бороться.

– С кем бороться? С актерами?

– С кино, с Богиней, с Ителем.

– С кем? – недоуменно переспросил пилот.

– С Ителем, – повторил Лоцман.

– Не знаю такого. Чушь говоришь. – Летчик поднялся с земли, давая понять, что тема закрыта. – Как нога?

– Полегче.

– Вот и грей дальше. До встречи. – Шестнадцатый перемахнул через изгородь и зашагал прочь. Над линией подстриженных кустов несколько секунд виднелись его развернутые плечи и темный затылок, затем летчик пропал из виду.

Из кустов за пешеходной дорожкой высунулась нечесаная голова, и давешняя замурзанная девица, упираясь локтями, выползла к охранителю мира, растянулась на животе, заболтала в воздухе грязными пятками.

– Привет, Лоцман Поющего Замка.

– Привет, Леди Звездного Дождя.

Она кисло поморщилась, однако поправиться и назвать ее Лоцманом у него не повернулся язык: ведь деваха подписала свое ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. Он глянул на сложенные рядом штаны – не приодеться ли ради дамы – и не стал. Эдакая замарашка переживет небрежность туалета; к тому же на Лоцмане вполне пристойные плавки.

Перехватив его взгляд, девица ухмыльнулась. Зубы оказались с желтым налетом. Вдобавок от нее несло чем-то, что Лоцман поначалу не опознал, и, только уловив разлитое кругом знание, сумел расшифровать запах: вонь грязного белья и давно не мытого тела. Он отодвинулся, притворившись, будто удобнее пристраивает больную ногу.

Девица поелозила животом по траве.

– Еще чуток погреешься – и двинем. Я тебе всё покажу и с нашими познакомлю. Нам всё можно, везде пускают. И разговаривают, как с людьми. С непроданным Лоцманом лясы точить нельзя, а с проданным – сколько угодно. И кино общается, и летчики, и даже солдаты. Со мной сегодня один говорил. Наподдал по заднице и рявкнул: «Пошла вон, дурища!»

– «Пошла вон» и по заднице – это человеческий разговор?

– Уж лучше так. Небось самому не по нраву, когда ты с вопросами, а в ответ ни шиша. А теперь отвечают уважительно.

Лоцман помолчал. Если девахе нравится думать, будто с ней обходятся почтительно, – пусть ее.

– Ты давно здесь? – осведомился он.

– Дней десять, считай. Ничего, жить можно. Но вот коль накатит – хоть криком кричи. Просишь, просишь ОБЯЗАТЕЛЬСТВО, им надоест, плюнут и отдадут. Порвешь, клочки побросаешь – вроде сердце отпустит. А назавтра бумага снова в сейфе лежит целехонькая. Как прижмет, опять выклянчишь, разорвешь. Я каждый день хожу. – Девица перевернулась на спину, закинула руки за голову, кося на Лоцмана сухо блестящими глазами. – Хорошо, что ты появился. Наши-то уже квелые все, снулые, на людей не похожи. Словом перемолвиться не с кем. Новеньких давно не привозили. А кого привезли, те в армию подались, за стимулятором. А нам стимулятора не дают; хоть на коленях моли – не выпросишь. Раз продали, значит, помирай, – вздохнула она сокрушенно. – Ты только вот что: творить не вздумай. У проданных мало у кого выходит, да всё равно… Ежели чего сотворишь – тут тебе и каюк.

– Неужели? – перебил он с недоверчивой усмешкой.

– Верно говорю! Делай что хочешь, но лоцманить не смей. Отдашь последние силы – и на месте помрешь. А так тебя еще надолго хватит.

– То есть советуешь растянуть удовольствие. Понял. А как там твои, в Звездном Дожде?

Чумазое лицо сморщилось и задрожало, девица перекатилась на бок, спиной к Лоцману.

– Разве кто скажет? Кино туда что ни день мотается, с утра до ночи пропадает! Пилот, пацан несчастный, вчера из кабины вылезает, я подбегаю спросить, как чего, – а он трясется весь, и глаза мокрые. Влепил оплеуху и ушел, ни словечка в ответ. Дура она, дура проклятая, Богиня эта! Зачем меня продала?! – Деваха подскочила, уселась в траве, негодующе фыркнула: – Шесть тыщ долларов, эка невидаль! – Она внезапно остыла и с любопытством подалась к Лоцману: – А тебя почем продали?

– За пять.

– Совсем задарма. – Она поскребла грязным ногтем пятно на подоле. – Пошли со мной, а? Я платье другое надену, в доме приберусь. Простыни поменяю – у меня есть какие почище, летчики подарили… – В глазах блеснули слезы. Девица заморгала, и слезы сползли по щекам. – Ну и пусть шлюха, что с того? Я и не спала почти ни с кем, только поначалу, с вертолетчиками. С ними хоть не противно. А с нашими – ни одного к себе не подпустила. Не люди уже, падаль ходячая… И ты таким будешь! – Она вскочила на ноги, стиснула ободранные кулачки. – Подумаешь, явился чистый, гордый! Я тоже была настоящим Лоцманом, а эта дура меня продала. А ко… комендант грозился… грозил, что отдаст солдатам, если не подпишу! – Она зашлась в злом плаче. – И не смей… не смей меня попрекать! – Деваха развернулась и пустилась бежать по газону.

Охранитель мира смотрел ей вслед, кривя губы от брезгливой жалости. Лоцман Звездного Дождя… Чумазая потаскушка, которая гордится «человеческим разговором».

Значит, проданный Лоцман превращается в ходячую падаль? На миг его охватил ужас. Что если и он – тоже? Но он ведь не подписал ОБЯЗАТЕЛЬСТВО. Может, не всё потеряно? Надо побольше разузнать, пока во что-нибудь не превратился. Он натянул штаны и ботинки, опробовал исцеленную ногу. Побаливает, но держит. Лоцман вышел на пешеходную дорожку, огляделся. Надо разыскать кого-нибудь из летчиков да потолковать без суеты; пилоты – свои парни…

– Стой, куда прешь?! – долетел вдруг бешеный рык. – Стоя-ать!

И вопль Леди Звездного Дождя:

– Не надо! Это же Лоцман!

– Задавлю жабу!

Взревел двигатель, и взвился пронзительный вопль.

Охранитель мира понесся к большаку. Там на холостом ходу рычала большая машина защитного цвета – БМП, пришло на ум название, – голосила чумазая девица, до неба стояла брань разъяренных мужчин. Лоцман вылетел на перекресток. Под колесами БМП что-то шевелилось, торчала голая рука, которая дергалась и словно ощупывала бетонку. Из машины вылезли угрюмые солдаты, сгрудились возле щеголеватого, нервно улыбающегося офицера. Двое вертолетчиков удерживали бешеный, рвущийся из рук клубок, в который превратилась Леди Звездного Дождя, еще два пилота стояли на коленях у машины, заглядывая под низ, и на чем свет стоит крыли армию и нынешние порядки. Слева из-под переднего колеса торчали босые ноги – коричневые и недвижные, как будто сработанные из дерева.

– Поднимите машину домкратом, – велел Лоцман. – Где домкрат?! – рявкнул он на солдата, который выползал с водительского места.

Солдат полез обратно, а лощеный офицер обернулся к охранителю мира, оглядел его и с издевательской вежливостью взял под козырек:

– Чем могу служить? – На плечах лежали погоны с причудливым звездным рисунком. Не поймешь, в каком он звании. Ругавшиеся летчики смолкли, и только чумазая деваха еще трепыхалась и всхлипывала.

– Ваш солдат задавил человека. – У Лоцмана сжались, кулаки. – Ставь живей! – подхлестнул он водителя, который появился с домкратом в руках, однако не торопился пустить его в дело, а выжидательно поглядывал на командира.

Вертолетчики забрали у солдата инструмент, установили и вдвоем начали поднимать БМП, дружно налегая на рычаг.

– Что за самоуправство, позвольте спросить? – осведомился офицер с холодной улыбкой. – Кто вам позволил распоряжаться? – Он не был похож на камуфляжно-пятнистых, тяжеловесных автоматчиков: на сухощавой фигуре ловко сидел зеленый плащ, на поясе висела кобура тисненой кожи, кремовый шарф оттенял ровный загар не по-военному тонкого, интеллигентного лица. Прозрачные синие глаза, длинная белокурая челка, фуражка с высоким околышем. Глаза недобро сощурились. – Я спрашиваю: кто позволил распоряжаться?

– Я – Лоцман. – С его точки зрения, это объясняло всё. Охранитель мира – везде охранитель мира, и калечить людей он не позволит нигде и никому.

– Проданный Лоцман, – поправил военный. – Мертвый Лоцман. И на дорогу, к вашему сведению, лез не человек, а падаль. Вам ясна разница? – К щекам внезапно прихлынула кровь. – Убирайтесь, чтоб духу не было! – заорал офицер на приподнявших БМП пилотов. Человек под колесом не шевелился, пальцы замершей руки походили на сдохших гусениц. Офицер мотнул головой, приказал солдатам: – Убрать!

Двое автоматчиков взялись за раздавленные ноги, выше колен плоские, как две чудовищные лепехи, и потащили. Новая боль вывела пострадавшего из шока, он взвизгнул, захлебнулся, смолк. У Лоцмана потемнело в глазах. Ну, я вам устрою! Тело пронизала дрожь, он напружинился, задохнулся, не успев набрать в легкие достаточно воздуха, – и ощутил в руке округлый увесистый металлический предмет.

– Я снесу город – следа не останется, – объявил он с ледяной ненавистью. Стоит швырнуть сотворенный шар – и он вспыхнет белым пламенем, в мгновение ока слизнет и людей, и дома, и вертолеты; очистит мир от города, в котором Лоцманов принуждают подписать ОБЯЗАТЕЛЬСТВО и давят машинами.

Всё замерло – даже рычащий двигатель заглох. Офицер дернулся было, желая подойти, но точно прирос к месту. Двое солдат скрючились над вытащенным из-под колес человеком, Леди Звездного Дождя повисла у летчиков на руках, как мертвая кукла.

– Ты это, парень… остынь, – негромко вымолвил пилот из тех, кто поднимал домкратом БМП.

– Не надо, – глядя испуганными глазищами, прошептала деваха. – Миленький, не бросай. Тут же люди.

Один из летчиков отпустил ее и медленно, плавно шагнул к охранителю мира.

– Не дури. – Лицо побледнело, но голос звучал добродушно, успокаивающе. – Лоцманов продают не здесь – это делается не в наших мирах.

Лоцман вывинтил взрыватель, сунул его в карман, а неприятно холодящий кожу шар в сердцах отбросил офицеру под ноги. Военный отскочил, бомба звонким мячиком запрыгала по бетонке и укатилась в кювет.

Солдаты шумно засопели, зашевелились. Четверо пилотов придвинулись к Лоцману, Леди Звездного Дождя осталась стоять одна. Откуда-то появились еще автоматчики – молчаливые, угрюмые, – обступили всех плотным кольцом. Лоцман мог бы поклясться, что они не подошли по дороге, а в прямом смысле слова зародились из воздуха, и вместе с ними зародился крепкий дух кожаных ремней. Все смотрели на него. Вертолетчики с суровыми лицами – хлебнувшие лиха юные романтики; чумазая деваха со вздрагивающей нижней губой – проданная, сломленная охранительница мира; синеглазый офицер, выпрямившийся с аристократической надменностью – так не похожий на автоматчиков, несомненный персонаж из иного фильма; подошедшие солдаты – все на одно лицо, с автоматами на груди. Два десятка человек глядели на Лоцмана и чего-то ждали. Его осенило. Девица предупреждала, чтобы не вздумал творить, – а он сотворил бомбу.

– Думаете, сдохну? Не дождетесь! – заявил охранитель мира.

Однако в ногах появилась слабость, свет в глазах начал меркнуть. Расплата? Он тряхнул головой, глубоко вдохнул, сжал кулаки. Я не подписал – и не должен умереть. Я пошел против коменданта, против Богини, против законов этих миров – и я найду силы выжить!

Из бесконечности, из неведомого затуманья к нему протянулась незримая нить, прильнула к щеке, скользнула по шее, по груди, улеглась на плечах. Оборвалась. Свободный конец подтянулся, обвил колени. Нить мгновение продержала охранителя мира в плену и исчезла, подарив ему крупицу жизни. Богиня сторговалась с Ителем, уступила Лоцмана за пять тысяч долларов – однако еще не забыла его, подпитала энергией памяти.

Он провел ладонью по лицу, оглянулся кругом. Вертолетчики смотрели недоверчиво, солдаты – равнодушно. Леди Звездного Дождя, распахнув глаза, тянула шею и даже поднялась на цыпочки.

– Ох, – пискнула она, – живой остался!

Офицер смахнул испарину со лба, поправил фуражку.

– Я вас арестую. – На раскрытой ладони внезапно очутились наручники.

Охранитель мира уставился на скрепленные цепочкой блестящие кольца. Вот почему офицер так не похож на солдат!

– Вы бывший Лоцман, я не ошибся? Хорош ли в армии стимулятор?

Офицер вздернул подбородок.

– Без стимулятора Лоцманы превращаются в падаль. – В голосе скрипнула злость. – Руки! – гаркнул он, сжимая наручники. – Три шага назад! – Это относилось к вертолетчикам.

Пилоты не шелохнулись.

– Отставить! – хлестнула новая команда. Солдаты расступились, и в их молчаливое кольцо вошел комендант. Он слегка запыхался, изжеванное лицо порозовело. – Что происходит? Доложите.

Тщательно подбирая слова, офицер принялся докладывать о происшествии. Лоцман глядел на распластанного на земле человека. Тот был мертв. Опасливо, бочком, приблизилась Леди Звездного Дождя, зашептала:

– Он сам сунулся под машину; хотел, чтоб задавили. Надоело быть падалью. Проданный Лоцман – не жилец, как ни крути. Разве вот в армию податься, стимулятор зарабатывать. – Деваха злобно глянула на офицера, обернулась к Лоцману и улыбнулась: – А здорово у тебя с бомбой вышло! Как у непроданного.

– Жаль, не бросил. – Он отвернулся, борясь с желанием опуститься на бетонку, скрючиться и уткнуться лицом в колени.

– Понял, спасибо, – громко сказал комендант, одарил Лоцмана долгим неприязненным взглядом. – Беспорядков в городе я не допущу. Проводите на третью площадку, – велел он офицеру. – Возьмете двоих людей. При попытке к бегству застрелите. – Комендант повернулся к солдатам из БМП. – Бомбу ликвидировать. Труп убрать – и следовать по прежнему маршруту. Остальным разойтись!

Один из летчиков хлопнул Лоцмана по плечу, и пилоты ушли, затем рассосалось кольцо автоматчиков. Солдаты будто таяли в воздухе, унося с собой запах кожаных ремней. Наконец побрела прочь чумазая деваха, то и дело оглядываясь через плечо.

– Слушай мою команду: пошел. – Офицер указал на дорожку, по которой Лоцман несколько минут назад выбежал на большак. – Зараза, столько хлопот из-за тебя! Вперед шагом марш! – Похоже, в армии он без году неделя – смесь военных команд и гражданских восклицаний выдает парня с головой.

Охранитель мира двинулся по дорожке. Офицер держался на полшага сзади, следом топали двое солдат. Что за третья площадка? Не в карцер ли ведут? Может, дать деру? Он прикинул свои возможности. Проданный, чуть живой Лоцман против накачанного стимуляторами, не утратившего способность творить и изменять мир офицера и автоматчиков, которые получили приказ стрелять на поражение, – шансы скудноваты. Ладно, решил он, сперва взглянем на эту самую третью площадку, а там определимся.

Они прошли мимо знакомой двери с надписью АУКЦИОН, миновали несколько разноцветных коттеджей, пару ангаров и оказались на краю вертолетной площадки. Лоцман повеселел: серые машины с бело-зелеными полосами радовали взгляд, точно лица друзей. Где вертолеты – там и летчики, и возможность попасть домой, в Поющий Замок. К тому же местное целительное солнце дарило тепло, а с ним – новые силы.

– Стой! – приказал офицер.

Охранитель мира остановился, оглянулся через плечо. И всем корпусом развернулся назад. Их нагонял знакомый пилот, который доставил пленника в Кинолетный город – взъерошенный, вне себя от изумления.

– Ну, ты даешь! – закричал он издали. – Проданный Лоцман любую мелочь сотворит – и тут же гибнет. А ты бомбу сварганил и жив остался! Чудеса.

Офицер открыл рот, намереваясь выкрикнуть: «Молчать!» – и захлопнул его, ничего не сказав. Прозрачные синие глаза под светлой челкой перебежали с пилота на Лоцмана. Взгляд сделался растерянным, смятенным; охранитель мира ясно ощутил моральное превосходство – свое и вертолетчика. Пилот прошел между солдатами, словно меж двух столбов, миновал офицера, который отодвинулся, уступив дорогу.

– Шагай. – Летчик махнул рукой в сторону вертолетов. – Домой полетишь. Да особо не радуйся, не с чего. Ишь, расцвел! Дома-то взвоешь, жизнь станет не мила.

– Почему?

– Сам увидишь, – пилот устремился через площадку к своей машине.

Лоцман направился следом. Не слыша солдатского топота за спиной, оглянулся. Армия осталась на месте, за краем асфальтового покрытия. Автоматчики глазели по сторонам, не интересуясь бывшим подконвойным, но офицер не спускал с него глаз. От ненависти во взгляде отступника у Лоцмана захолодели лоб и затылок. Видать, очень дорого было то, что предал бывший охранитель мира, раз он так ненавидит не пожелавшего предать. Дошли до вертолета.

– Тебя куда – сразу в Замок? – спросил пилот, сдвигая вбок дверь салона.

Лоцман обрадованно закивал, но спохватился:

– Сперва – откуда меня забрали: там мотоцикл пропадает.

– Как скажешь. Залазь, чудик. – Пилот– хлопнул его по спине.

– Ты – первый, кого после продажи везут домой.

Зарокотал двигатель, тронулись с места лопасти несущего винта. Лоцман устроился в кресле, пристегнул ремни. Что-то подсказывало: он не прощается с Кинолетным городом навсегда.

…Вертолет вынырнул из солнца, со стекол убрались щитки. Лоцман нетерпеливо привстал, разглядывая мир снаружи. Да, похоже на мир Поющего Замка: зеленая всхолмленная степь, кольцо синих гор. Лишь самого Замка не видно. Неужто исчез? Что тут стряслось за время, когда охранитель мира обретался на чужбине? Он прошел в кабину, тряхнул за плечо глядевшего вперед пилота. Тот подпрыгнул, вертолет клюнул носом.

– А, чтоб тебе! – парень выправил машину. – Чего вскочил?

– Где мой Замок?! – крикнул Лоцман, перекрывая рокот двигателя. – Ты куда завез, змееныш?!

Летчик заорал в ответ:

– Замок слева по курсу. Не видишь?

Лоцман вгляделся. От напряжения заболели глаза.

– Не вижу! Пустая степь. Разыгрываешь? – спросил он с надеждой.

– Вон там! – Пилот ткнул пальцем в стекло. Охранитель мира помотал головой и, расстроенный, вернулся в салон. Наверное, Поющий Замок на месте, но его стены и башни теряются в зеленоватой дымке, сливаясь со степью. Неужели проданный Лоцман первым делом теряет зрение?

Хотелось бы знать, где Богини продают своих Лоцманов. За пределами наших миров, утверждают пилоты. Ну, Итель, берегись: я тебя разыщу. Узнаешь, как скупать Лоцманов по дешевке.

С другой стороны, что значит – «купить Лоцмана»? «Продать» – понятно: Богиня избавилась от ненужного ей охранителя мира и получила деньги. А таинственный Итель? Он ничего не обрел взамен: Лоцманы умирают либо становятся офицерами, но реальной выгоды Ителю от этого нет. По крайней мере, отсюда ее не видно.

Вертолет приземлился возле скальной стены. Вот и «дракон» под обломком лежит – намяло бока бедолаге. А туннель в другой мир, смотрите-ка! После устроенного Лоцманом землетрясения он опустился почти к самой земле и вырос в размерах – хоть в полный рост шагай, только голову нагнуть. В ближайшее время надо будет его исследовать.

Вдвоем с пилотом они отвалили каменный обломок и освободили мотоцикл. У него оказался изрядно помят бензобак и поцарапано кожаное седло, но в остальном «дракон» не пострадал.

Летчик осмотрел приборный щиток:

– Компаса нет?

– Не завел.

– А Замка не видишь?

– Увы.

– Тогда держи прямо на солнце. Проедешь километров семьдесят, и чуть левее будет Замок. Бензина хватит?

Лоцман завел двигатель, глянул на бензомер.

– Дотяну. – Он поднял с земли и обтер от пыли шлем. – До встречи.

Летчик сунул руки в карманы, смущенно потоптался.

– Не знаю, свидимся ли. Ну, в общем… счастливо тебе. – Он полез в кабину.

«Проданный Лоцман – не жилец», – вспомнились слова чумазой девахи. Надо поспешать – вдруг начну превращаться в ходячую падаль? Садясь в седло, он усмехнулся.

Время у нас еще есть: не подписавший ОБЯЗАТЕЛЬСТВО Лоцман продан только наполовину.

Он гнал мотоцикл по степи курсом на солнце. Встречный ветер норовил скинуть с седла, привычно неслась под колеса ярко-зеленая степь, «дракон» шутя одолевал подъемы на углаженные, покладистые холмы. Всё превосходно – вот только Поющий Замок отчего-то не появляется, словно и нет в этом мире шестигранной пирамиды, которую всегда видать издалека.

Крепко ухватив рукояти руля, Лоцман окидывал тревожным взглядом горизонт, притормаживал на возвышенностях – тщетно. А ну как вовсе не сыщет? Будет дни напролет кружить по степи, безответно звать друзей, а к ним тем временем станет прилетать кино, вести съемки без Лоцмана…

«Ингмар! – позвал он. – Рафаэль! Хозяйка!»

Безмолвие.

Пилот сулил, что Замок покажется километров через семьдесят, – а по счетчику уже шестьдесят пять. Шестьдесят шесть; шестьдесят семь… Лоцман до рези в глазах всматривался в висящую над степью зеленоватую дымку. Шестьдесят восемь. Он сбросил скорость. Может, летчик ошибся и надо проехать не семьдесят, а восемьдесят километров? Пустое – Замок виден со всех концов мира. Точнее, был виден прежде. Шестьдесят девять. «Дракон» фыркал и тащился еле-еле. А если Замка здесь нет? Исчез, испарился, провалился под землю? Вздор: пилот его видел. Обожгла ужасная догадка – парень соврал. Пожалел проданного Лоцмана, думал оставить надежду… Нет, не может быть. Нельзя, чтобы летчик меня обманул, я не заслужил, я ведь не подписал…

Семьдесят. Он остановился, заглушил двигатель. Ну, где же? ГДЕ МОЙ ЗАМОК? Должен быть здесь; я знаю – летчик сказал правду. Замок тут, я хочу его видеть. Хочу его видеть, слышите?! Я обязан найти свой Замок, это мой долг, я же Лоцман!

Жмурясь, до боли стиснув пальцы в кулак, он выгнулся, как в жестокой судороге, всем своим существом повелевая миру явить взору Замок. Поющий Замок, ты здесь!

Лоцман медленно выдохнул, разжал ноющие кулаки. В глазах было темно. Огромный мотоцикл вдруг потерял равновесие и повалился набок, едва не сбив хозяина с ног. Охранитель мира отскочил и без сил опустился на корточки – он заставил-таки Замок появиться, он увидел его белые зубчатые стены, отливающие перламутровой голубизной башни, флаг над одной из них, золотые буквы на флаге: «ПЛЕННИКИ ПОЮЩЕГО ЗАМКА», а ниже и мельче – «Se non e vero, e bem troyalo». Это по-итальянски, уловил он обрывок разлитого в воздухе знания. Где она, эта Италия? Может статься, Богини продают своих Лоцманов именно там?

Он отдышался, набрался сил. Поставил на колеса мотоцикл, вскочил в седло и помчал к Замку. Всего-то ничего осталось – метров семьсот, не больше.

Однако едва он миновал мост и въехал в распахнутые ворота, окатило новое опасение: а не сотворил ли он Замок сам, лично, данной Лоцману силой? Не выросла ли посреди степи подмена, искусная обманка? Надо поскорей разыскать актеров и убедиться, что все четверо тут и он возвратился в свой прежний, настоящий Замок.

«Ингмар!» – окликнул он мысленно. Северянин молчал. Не слышит? Охранитель мира открыл рот, намереваясь позвать друга голосом, – но вдруг увидел своих актеров и лишь беззвучно выдохнул.

Потрясенный, Лоцман сполз с мотоцикла и, забыв о подставке, опустил «дракон» на траву. Неловкими пальцами расстегнул шлем, стащил его с головы, выронил, поднял и опять выронил. Великий Змей, что здесь творится?!

## Глава 6

Замок напевал и посвистывал под дыханием мягкого ветерка. Главная лестница дворца была усыпана ветками печаль-дерева, бело-сиреневые цветы позванивали под ногами шагающих по ступеням людей. Навстречу Лоцману со скорбной торжественностью спускалась маленькая похоронная процессия. Ингмар и Рафаэль, в черных плащах и с обнаженными головами, несли на плечах завернутый в серебряную парчу гроб. За ними следовали Эстелла и Лусия – в черных мантильях, струящих кружево по распущенным волосам и белым платьям, с букетами в руках. Горели на солнце крупные головки цветов – красные, оранжевые, желтые; их обрамляло облако белых цветочков, которые обильно теряли лепестки, словно сеяли мелкий дождь. Процессия сошла со ступеней, повернула и направилась вдоль стены дворца. Медленно, размеренно, четко шагали мужчины, воплощением глубокой скорби скользили женщины, серебрился на солнце гроб, пылали разноцветьем букеты.

Кого они хоронят?

Актеры завернули за угол. Лоцман двинулся следом. Ослабевшие ноги плохо держали, внутри всё сжалось в полупредчувствии-полудогадке, он не мог выдавить ни звука и едва дышал.

Ингмар с Рафаэлем приблизились к рощице возле дворцовой стены – восемь деревьев, усыпанных спелыми персиками. Со стены им на кроны перекидывался дикий виноград, образуя плотный шатер. Мужчины поставили гроб на землю, на приготовленные широкие ремни, склонили головы. Эстелла с Лусией опустились на колени. Все четверо застыли в молчании; букеты в руках у женщин исходили ленивым белым дождем. Лоцман стал поодаль, завороженный.

Кого тут хоронят? Все актеры здесь, охранитель мира тоже; кто же остается? Смутная догадка внезапно обратилась в уверенность. Он в ужасе попятился и пятился, пока не уткнулся в стену Замка. Выходит, когда продают Лоцмана, умирает Хозяйка? Женщина в черной полумаске, такая прекрасная, что при воспоминании о ней сжимается горло. Он видел ее всего дважды – сперва сжигаемую страстью, едва не погубившую Рафаэля в приступе необъяснимой жестокости; и затем нежную, ласковую, казнящую себя за съемки. Он почти ощутил прикосновение ее губ, ее сильные объятия; почти услышал рыдающий крик: «Ты – мертвый Лоцман!» Ах, Хозяйка… Это не я мертв, а ты.

– Хозяйка, – прошептал он. – Хозяюшка… Явилась нежданно-негаданно, поразила его, увлекла – и исчезла. Обольстительная, пылкая, говорившая слова, которых он прежде ни от кого не слышал. И – умерла. Хозяйка, милая, как же так?

В окне третьего этажа мелькнуло зеленое пятно. Лоцман вскинулся, вгляделся. Вот опять – шевельнулась штора, отодвинутая осторожной рукой, и что-то почудилось: то ли вспыхнул и погас зеленый луч, то ли пролетела отливающая изумрудом пушинка.

Лоцман сорвался с места и ринулся ко входу во дворец. Это же она – Хозяйка!

Он сломя голову взлетел по лестнице, помчался по анфиладам комнат, с треском распахивая тяжелые резные двери.

– Хозяйка! – звал он. – Хозяюшка!

Не откликнулась. Только пару раз где-то хлопнули двери – похоже, красавица стремглав убегала. Лоцман бросил погоню: Хозяйке ничего не стоит выскочить на террасу или балкон, ускользнуть по одной из бесчисленных лестниц или скрыться в центральной, нежилой части дворца. Разве здесь отыщешь того, кто хочет остаться ненайденным?

Почему Хозяйка убегает? Может, им не след встречаться во время похорон? Да, но коли Хозяйка жива и здорова, кого в таком случае хоронят актеры?

Совсем сбитый с толку, он поспешил вниз. Наверное, пока он отсутствовал, Богиня поселила в Замке кого-то еще, и сейчас идут съемки… Вздор! Какие могут быть съемки, если во дворе не стоит вертолет кино?

Охранитель мира вернулся к рощице, невольно замедляя шаги. Ингмар с Рафаэлем уже зарыли могилу и выравнивали холмик. Женщины застыли рядом, прижимая к груди цветы. Перевитые лентами роскошные букеты не вязались со своеобразным трауром – белые платья, черные мантильи – и со скорбным выражением лиц, обрамленных распущенными волосами. Точь-в-точь кино снимают, подумалось Лоцману.

Он стал возле Эстеллы, вгляделся в ее нежный профиль. Поблекшие губы крепко сжаты, маленький треугольный подбородок дрожит. Актриса стоит не поднимая глаз, а Лусия – та и вовсе отвернулась. Северянин и виконт поглощены своим делом, углаживают могилу. Почему никто не замечает охранителя мира? Быть может, актеры не видят его точно так же, как он был не в силах разглядеть Замок? Проданный Лоцман для них не существует?

– Ингмар, – окликнул он, – я возвратился. – Северянин обернулся. Взгляд голубых льдистых глаз вонзился охранителю мира в лицо. Рафаэль тоже прекратил работу, отложил лопату. Лусия не шелохнулась, Эстелла глядела в сторону. Что с ними стряслось?

– Да вы не узнаете? Я ваш Лоцман. – Рафаэлю кровь бросилась в лицо.

– Наш Лоцман? – резко переспросил виконт. – Кто бы ты ни был, незнакомец, это дурная шутка.

– Как вам не совестно? – упрекнула Лусия.

«Вы что, издеваетесь?!» – чуть не рявкнул вдруг рассвирепевший Лоцман, однако сдержался. Что за безумие поразило его актеров?

– Инг, что вам взбрело в голову? – обратился он к северянину, как к самому рассудительному. – Я побывал в Кинолетном городе, повздорил с тамошней армией и вернулся, а вы…

– Проданный Лоцман не возвращается, – оборвала Эстелла. – Это известно всем.

– Послушай, незнакомец, – нехотя разомкнул губы Ингмар, – я не знаю, кто ты такой и каковы твои намерения, но не стоит выдавать себя за другого. Тем более сейчас. – Он кивнул на холмик свежей земли.

– Мы только что похоронили нашего Лоцмана, – отрывисто проговорил Рафаэль. – И я не позволю пришлому бродяге осквернять его память!

Лусия всхлипнула, прижала к лицу букет.

– Не насмехайся над нами, – промолвил Ингмар, отворачиваясь от потрясенного Лоцмана. – Уходи. Если тебе что-то нужно от нас – придешь позже. А сейчас ступай.

Повинуясь властному тону, охранитель мира двинулся прочь. Они дружно спятили – первое, что пришло ему в голову. Или я сам рехнулся, заехал не туда и чужих актеров принимаю за своих. Или, скажем, пребывание в Кинолетном городе изменило мне внешность, а я не догадываюсь. Видно, прав был пилот, предрекший, что дома я наплачусь.

Он добрел до брошенного наземь «дракона», поднял его и с замиранием сердца глянул в зеркало заднего вида. Вроде бы ничто не изменилось: тот же шрам на щеке, те же серые глаза, сейчас покрасневшие от усталости, та же черная с проседью шевелюра. Разве что седых волос прибавилось – вот и все новшества. Тогда с какой стати актеры от него отрекаются?

Да уж, положеньице – Хозяйка пустилась бежать как от огня, актеры отвергли… Неужто всё оттого, что проклятая Богиня продала его за пять тысяч долларов?

И всё-таки, кого они зарыли в роще?

Он не рискнул снова сунуться к могиле, а отвел мотоцикл в гараж и поднялся к себе. Открыл дверь, переступил порог и вздрогнул от неожиданности: в противоположной стене точно так же открылась дверь и кто-то шагнул в комнату навстречу хозяину.

– Ух, будь ты неладно! – Лоцман запоздало сообразил, в чем дело. Уж сколько раз его разыгрывало высоченное зеркало в серебряной раме – единственный предмет в комнате, напоминающий о роскоши остальных жилых помещений. Прочая обстановка была скромной: застланная серым пледом постель, дубовое бюро, столик черного дерева с инкрустированными перламутром драконами, одежный шкаф, из-под которого выглядывают задники домашних тапок, бронзовый светильник, пара картин на стенах – морской пейзаж и натюрморт с фазанами. Мертвые фазаны Лоцману не нравились, он всё собирался заменить их вторым пейзажем.

На постели лежала книга – темный переплет, тисненое название. «Последний дарханец». Ингмар подобрал «Дарханца» и принес из холодной комнаты, где они вдвоем читали отрывок. При взгляде на книгу заныло сердце, как будто увидел портрет погибшего друга, потом захотелось сорваться с места и куда-то помчаться. Прежний мир звал к себе.

Лоцман нагнулся, провел пальцем по теплому корешку и медленно, нараспев выговорил магические слова:

– Последний дарханец.

Эти слова спасли его, когда в здании АУКЦИОНА комендант пытался выбить подпись под ОБЯЗАТЕЛЬСТВОМ. Они имеют некую власть в Кинолетном городе, имеют власть и над самим Лоцманом. Как хочется попасть в затуманье… Однако сейчас он слишком устал, чтобы нестись обратно к туннелю. Охранитель мира скинул ботинки, завалился на постель и наугад раскрыл книгу. Она открылась на третьей главе.

* * *

На Дархане была ночь. Люк корабля открылся и впустил внутрь свежесть гуляющего над космодромом ветерка и теплый дух только что отключенных двигателей; с урчанием поехал вниз трап. Корабль стоял в фиолетовых сумерках, а над ним раскинулся целый мир. В небе парили выветренные, клыкастые скалы; в черном камне пламенели на закатном солнце вкрапления слюды. У подножия скал плескалось море; реяли белые птицы, и оперенье отблескивало красноватым золотом. Невидимое солнце подливало в небесную голубизну лимонной и зеленовато-жемчужной краски, щедро расцвечивало тянущиеся на закат облака. Этот многоцветный мир был невесом и прозрачен, и сквозь него с настоящего ночного неба проглядывали притушенные звезды.

– Миражи? – после долгого изумленного молчания спросил Милтон.

– Они самые, – откликнулся Дау. – Только у них иная природа, чем на Земле…

– Здорово, – сказал Стэнли. – А днем картинки бывают?

– Редко, – ответил ему Сайго. – Насмотрелись? Милтон, пошли собак принимать.

С мощным фонарем в руке, командир корабля первым спустился по трапу. Луч высветил клочкастую траву и плеши гладкой земли. Видимо, на строительство космодрома не стали тратить силы и время, а попросту воспользовались природной равниной.

Милтон сошел вниз, а Дау со Стэнли спустили в сетках всех трех псов, затем поехала клетка с орущими кошками.

Далеко в темноте замелькала белая точка.

– Рики бежит, – заметил Дау, поднимая тяжелую сумку, куда сложил всё, что посчитал нужным привезти домой в первую очередь. – Идем. – Он начал спускаться по трапу.

Стэнли двинулся следом. Едва они сошли, трап убрался внутрь, люк корабля закрылся. Овчарки подняли лай.

– Хорош галдеть. – Милтон попытался их утихомирить. – Тихо! Лежать!

– Пусть их, – сказал Дау. – Мехашей распугают.

– Кого распугают? – недослышал Стэнли.

– Звери тут такие – мехаши. – Дау вручил ему клетку с кошками. – Запомни: от мехашей держаться подальше. Ясно?

– Ничего не ясно. – Стэнли поправил на плече сумку с вещами, удобней перехватил клетку.

– Ловец Таи растолкует. – Пилот усмехнулся и вслед за командиром пошел навстречу мелькающей точке света.

Милтон повел собак, Стэнли шагал рядом. Головокружение от поспешных сборов и мучительного перелета с Земли на Дархан проходило, и его начинало сменять недоумение. Всё-таки, зачем их сюда привезли? Космическая благотворительность? Не похоже…

Яркая точка приблизилась и оказалась фонарем, который держал в руке шагавший навстречу Рики. Овчарки залились лаем пуще прежнего. Милтон остановился, удерживая псов.

– С прибытием! – закричал Рики. – Что за горластый ужас привезли?

Он повел лучом, рассматривая собак, затем яркий свет резанул по глазам землянам. Стэнли отвернул лицо – руки были заняты, он не мог прикрыть глаза ладонью.

Псы надрывались.

– Вот, значит, как… – тихо выговорил Рики; за лаем псов его никто не услышал. – Значит, такие… Они по-нашему говорят? – спросил он у Сайго.

– Еще как. Я бы сказал, даже слишком… Да утихнут эти твари или нет? – рявкнул командир, внезапно озлившись на собак. Тяжелый перелет с двумя поломками измотал его, и короткое терпение Сайго стало еще короче.

Рики присел перед псами на корточки, выключил фонарь. Его лицо с огромными глазами оказалось совсем близко от оскаленных собачьих морд; Милтон взялся за сворку обеими руками. Ну как не удержит – овчары парня вмиг порвут. Но псы, видно, раздумали лезть в драку. Под взглядом Рики они затихли, закрутили хвостами, Джой вытянул шею и попытался лизнуть чужака в лицо.

Рики потрепал Джоя по ушам, поднялся.

– Дай-ка мне. – Он забрал у Дау увесистый груз. – Подсоблю, пожалуй.

– И то правда, – благодарно улыбнулся пилот. Пошли дальше. Собаки поскуливали и тянули Милтона к Рики; в клетке мяукала одна из кошек. Через несколько шагов ушедший вперед командир оглянулся:

– Как в поселке?

– Хорошего мало. Шеви распорядился: всех погулявших с дарханками – в Долину Огней.

– Что? – поразился Дау. – В Долину?!

– Представь себе. Эйро третьего дня попался – прямиком и угодил.

– И что же? – напряженно спросил Сайго.

– Что, что… Все чуть не спятили; в поселке его слыхать было – как будто Долина под боком.

– А Эйро?

– Утром назад привезли. Говорят, лежит пластом. Еле жив.

– Что значит «погуляли с дарханками»? – подал голос Стэнли.

«Заткнись!» – прозвучал у него в мозгу раздраженный голос Сайго. Стэнли поразился: обычно командир терпеть не мог общаться мысленно.

– Дарханцы – это местные, – пояснил Рики. – А наша родина – Лайам.

– В Долину Огней – это через край, – заявил Дау.

– Ты об этом Шеви скажи. Или Ловцу – он Эйро туда отвозил.

– Кто такой Шеви? – опять встрял младший землянин.

– Начальник поселка, – ответил ему пилот.

– А Ловец Таи – это наша погибель, – подхватил Рики, и непонятно было, говорит он всерьез или горько шутит. – Кстати, Дау, ты ему обязан: Ловец из-за Кис кое-кому морду крепко бил…

Рики принялся рассказывать, какая заваруха случилась из-за жены Дау; в потоке незнакомых имен земляне быстро потеряли нить повествования. Ясно было только, что в поселке, о котором идет речь, живет всего одна женщина и десятка два не в меру азартных и крутых мужчин.

Впереди показалось строение: светлый шестигранник, опоясанный посередке черной полосой шириной в полметра. Луч света утонул в этой черноте, как в бездонном провале. Контур двери тускловато блеснул металлом; здесь не было видно ни рукоятей, ни кнопок.

– Это станция слежения, – сказал Рики землянам и посветил наверх. Над крышей оказались три гигантских, наклонно расположенных веера, каркас которых обтягивала металлическая сеть. – Она очень старая, – добавил Рики, словно застыдившись убогого вида станции.

– Какая есть, – отрезал командир корабля. – Ну надо же – в Долину! Что они – рехнулись?!

Он провел рукой по контуру двери, раздалось короткое низкое гудение, дверь уехала вбок. Внутри загорелся свет – золотистый, яркий, веселый – и длинным прямоугольником лег на притоптанную траву у входа. Опоясывающая станцию полоса тоже осветилась и стала дымчато-желтой, непрозрачной.

– Заходите, – велел Сайго землянам и спросил у Рики: – Даншел вызвал?

– Обязательно. Но он больше не летает – придется подождать.

– Как не летает?

– Правая раолика сдохла. Беа над ней мудрил, мудрил – да разве ее починишь? Так что даншел теперь только на колесах.

Дау и Сайго застонали.

Лайамцы зашли внутрь станции. Стэнли поставил на землю клетку с кошками и придвинулся к брату. Овчарки больше не стремились к Рики – они уселись рядком и настороженно нюхали ночной воздух.

– Милт, как по-твоему, куда нас занесло?

– По разговорам, похоже на перевалочную базу космических пиратов, – ответил старший брат полушутя. – Причем, я бы сказал, пиратов не слишком удачливых.

– Не болтай вздор! – крикнул Дау через дверь. – Заходите, вам было сказано.

Овчарки забеспокоились. Они поднялись с земли, переступали лапами на месте, поскуливали.

– Эй! – окликнул лайамцев Стэнли. – Собаки чуют зверя.

В дверном проеме появился Сайго.

– Быстро внутрь! Проклятье…

Кошки внезапно завыли и загудели, собаки с воем ринулись в дверь, Милтона дернуло за ними. Псы чуть не сшибли с ног командира корабля, нырнули под стоявшую в углу койку, тут же кинулись вон и скуля забились в противоположный угол, словно они были не взрослыми овчарками, а перепуганными щенками. Подхватив клетку, Стэнли бросился в дверь. Изнутри станция казалась разрезанной в горизонтальной плоскости, и верхняя ее часть висела в полуметре над нижней: идущее по периметру окно было совершенно прозрачным, в нем ничего не отражалось, и отчетливо виднелся мираж над космодромом.

Сайго достал из кобуры излучатель; хотя кобура была старой, потертой, само оружие блестело как новенькое. Стоя в дверях, командир повертел головой:

– Не вижу.

– Сейчас, – сказал Рики, – я их ракетой…

С шипением и свистом ракета ушла в небо, взорвалась маленьким белым солнцем. Космодром озарил мертвенный свет.

– Вон они!

Почти сливаясь с темным полем, вдалеке удирали две тени. Двуногие, отметил прильнувший к окну Стэнли. Командир не стал стрелять, убрал излучатель на место.

– И часто они тебя навещают? – спросил Дау у Рики и уселся на скрипнувший под ним складной стул.

Нехитрая мебель станции была изготовлена одинаково: выцветшая, но добротная ткань натянута на легкий металлический каркас. На столе стояли три небольших прибора, у одного на цветном табло выплясывали и крутились ярко-зеленые смерчики.

На койку была наброшена великолепная шкура: серебристо-серый, с черными подпалинами мех так и притягивал, приглашая погладить его или поваляться. Над койкой висел на шнурке портрет молодой женщины. Ее милые черты были с большим тщанием вырезаны из темно-желтого дерева; однако на взгляд землянина, лицо портили громадные лайамские глаза, казавшиеся слепыми.

– Это моя жена, – сухо сказал Рики, проследив, куда смотрит Стэнли. Затем он ответил на вопрос Дау: – Гоняю каждую ночь.

– В Долину Огней! – взорвался Сайго. Мысль о новых порядках не давала ему покоя, его серые, с шелковистым блеском глаза стали бешеными. – Ну, гады!

Милтон присел на койку, провел ладонью по шкуре.

– Дарханцы и мехаши – это одно?

– Угадал, – ответил ему пилот. – На дарханской шкуре ты как раз и сидишь.

– Так они звери или кто?

– По-своему дарханцы не глупее нас с тобой, разве что шерстяные.

– То есть они – разумные существа? – Милтон встал.

– Вполне. А тут из-за них – в Долину! – рыкнул Сайго.

– А что ты разволновался? – с обычной прямолинейностью брякнул Стэнли. – Много гулял с дарханками?

Сайго влепил ему оплеуху – видно, даже не успел подумать, рука сама рванулась.

– Не распускай язык!

– Не трожь Стэна. – Милтон плечом отодвинул брата, оказался лицом к лицу с командиром корабля.

– Отвяжись, – буркнул Сайго, отступил и плюхнулся на койку, на серебристый мех.

– Расскажите про Землю, – попросил Рики. Дау с готовностью расстегнул сумку:

– Иди смотреть.

Он достал несколько толстых каталогов. Милтон придвинулся, желая узнать, что в первую очередь интересует лайамцев на Земле. Оказалось – техника, транспорт, оружие.

Стэнли отошел к двери. Мираж над космодромом тускнел, пропадал яркий блеск отраженного солнца, черные клыкастые скалы суровели. Ночное небо глядело на землянина холодными глазами чужих звезд. Дарханцев было не видать. Лицо горело от пощечины и от обиды. Слова не скажи. Сами-то – наглые пришельцы, ввалились на планету, гуляют с дарханками напропалую… Он попытался обуздать неуместные мысли – но разве их сразу уймешь?

– Я тебе последний раз говорю: заткнись! – заорал Сайго.

Стэнли обернулся. Командир был в ярости, Дау кривил губы в усмешке; Рики отодвинул сумку пилота к стене – чтобы сокровища с Земли не пострадали, если начнется свара.

– Стэн, что еще? – сдержанно спросил Милтон. За этой сдержанностью могло таиться что угодно: и забота, и угроза.

– Ничего. – Его захлестнула новая обида. Уже и думать не моги о чем хочешь! Он шагнул из станции наружу.

– Никуда не ходи, – сказал ему вслед Дау. Землянин постоял, пытаясь успокоиться. Чертовы лайамцы. Ничего не скроешь. Сами-то, поди, умеют друг от друга таиться – иначе вслух бы не разговаривали, а напрямую читали бы мысли… Он вдруг остро ощутил свою полную беззащитность. Вот же угораздило их с Милтоном – и главное, сами полезли в эту петлю, никто не заставлял… Так-таки никто? – пришла новая мысль. Разве беды, которые обрушились на них с братом, не загнали их в угол, не довели до отчаяния? Кому было нужно, чтобы братьям загорелось тайком удрать с Земли? Уж не добреньким ли, готовым помочь лайамцам? Ах, проклятье!.. Закусив губу, Стэнли зашагал прочь от станции. Не хочу, чтобы они меня слышали, не желаю!

– А ну вернись! – крикнул за спиной Дау. Стэнли и ухом не повел. Буду я тебе подчиняться, как же… Взвыли и залаяли собаки, закричал Дау – а землянину что-то со страшной силой сдавило горло, и железная скоба прижала к телу руки. Его оторвало от земли и куда-то понесло. Руки были стиснуты ниже локтей, он дергался, не в силах даже нащупать то, что захватило его в плен.

– Стэнли! – как сквозь вату, донесся крик Милтона. Несколько мгновений задыхающийся землянин еще различал толчки, слышал топот бегущих ног, затем всё потонуло в глухой черноте.

Очнулся он на земле, а в лицо смотрели пронзительно-яркие звезды. Стэнли перевернулся со спины на живот, закашлялся. Кругом была непроглядная мгла, вдали слышался лай собак.

«Стэнли! – донесся едва различимый мысленный зов. – Не зли их!»

«Дау!!!» – мысленно заорал он в ответ – однако пилот не услышал. «Не зли их», – еще раз донеслось до землянина, и это было всё.

Чьи-то сильные пальцы взяли его за волосы, потянули вверх, заставили подняться на колени. Он вывернулся, оставив в чужой руке клок волос, и вскочил на ноги. Колени сейчас же сомкнуло металлической скобой. Стэнли схватился за скобу – и оказалось, что это рука сидящего у него за спиной дарханца: густой мех, а под ним литые мускулы. Эту руку не уберешь иначе, как разрубив ее мечом. Стэнли выпрямился – и уставился в лицо похитителю, который стоял перед ним.

Громадный, на голову выше землянина, дарханец держал в руке короткую светящуюся палку. Голубоватый свет двумя черточками отражался в круглых глазах, слабо блестел на шкуре. Невозможно было понять, глядит чужак с угрозой или, к примеру, с невинным любопытством, но вид у него был недружелюбный. Дау, конечно, прав – злить этих громил не стоит.

– Ты-ы? – протяжно выговорил незнакомец по-лайамски. Голос, в противовес могучему росту, оказался жидковат.

– Я, – не слишком уверенно отозвался Стэнли.

– Я. – Чужак стукнул себя светящейся палкой в грудь. – Ты. – Конец палки сунулся землянину в лицо.

Стэнли отшатнулся, и рука, державшая в плену его ноги, стиснула их так, что он вскрикнул.

– Ты! – повторил чужак пронзительно. – Жена?

– Нет, – твердо заявил Стэнли, вообразив, будто мехаш намерен взять его себе в жены, и рванулся.

Скованным ногам стало нестерпимо больно. Повернувшись в поясе, он сцепленными руками рубанул похитителя по загривку. Землю точно вышибли из-под ног, Стэнли упал; ударился плечом, но сберег голову. Ноги по-прежнему держало капканом.

– Жена! Жена! – завопил чужак, размахивая светящейся палкой. Стэнли осенило: лайамцы гуляют с дарханками; вот и ему предлагают местную красотку. Но как насчет Долины Огней? От одной мысли о Долине командира затрясло, да и Эйро, о котором толковал Рики, вернулся с нее чуть живой… Что же делать? «Не зли их»! Ничего не скажешь, замечательный совет.

– Жена! – визжал дарханец. – Жена!

– Заткнись! – гаркнул землянин каким только мог низким, страшным голосом – куда более внушительным, чем у противника. – Я, ты – не жена! Ты, я – не жена!

Дарханец умолк, поднес Стэнли к лицу свою палку и внимательно рассмотрел пленника. Что-то пробормотал, обращаясь к напарнику. Тот впервые раскрыл рот и коротко ответил. Отпустил Стэнли, потом взял его за подбородок и поставил на ноги. Землянин подавил стон. Челюсть вывихнут – и не поморщатся.

Дарханцы стояли в молчании; мощные торсы высились перед землянином.

«Дау! – мысленно закричал Стэнли. – Рики!» Не слышат. Наверное, дарханцы уволокли его слишком далеко.

– Не Лайам, – объявил мехаш.

Вдруг оба повернулись в одну сторону, вглядываясь в темноту. Обострившимся слухом Стэнли различил отдаленный топот – кто-то бежал ему на выручку.

– Рики! – заорал он во всё горло.

Дарханец сгреб его в охапку и с невообразимой быстротой помчал прочь.

Когда мехаши посчитали, что удрали от преследования, пленника поставили наземь. Поначалу он бежал, понукаемый своими похитителями, затем шел, а под конец уже едва тащился. Ноги заплетались в высокой траве, он то и дело спотыкался о притаившиеся в ней камни и никак не мог втолковать своим спутникам, что измученному перелетом Земля – Дархан человеку такой марш-бросок не по силам: мехаши то ли не понимали, то ли отказывались верить. Сами они отмахали километров тридцать – и хоть бы хны.

Горизонт с одного края налился румянцем, когда дарханцы привели Стэнли к замыкавшей равнину цепи лесистых холмов. В воздухе дрожал розоватый свет, а в небе плыл мираж: каменистая пустыня, залитая утренним солнцем. Изображение изгибалось, с одного края поднималось вверх; каменные россыпи занимали полнеба, и отчетливо были видны протянувшиеся от каждого бугорка тени.

В очередной раз запнувшись о скрытый в траве камень, Стэнли не удержался на ногах и шлепнулся врастяжку на землю. Приподнялся и сел, чтобы дать ногам хоть минутный роздых. Оглянулся по сторонам – и увидел брата.

Размытый дождями крутой склон ближнего холма обрушился, обнажив мягкую песчаную породу. Темно-желтый песок с коричневыми прослойками образовывал четырехметровое окно, в котором камешками был выложен портрет Милтона. В самом деле, очень похож: тот же нос с тонкими крыльями, рот, подбородок, тот же высокий лоб, наконец, та же челка, несолидно падающая на один глаз. Разве что очков нет – да глаза огромные, лайамские.

– Кто это?

– Стреляй.

– Что за Стреляй?

– Ты – стреляй. – Мехаш сделал движение, словно что-то кинул в портрет, и издал длинный свист и щелчок.

Стэнли всмотрелся. В плывущем над равниной розовом свете портрет казался нетронутым. Разве кто-нибудь в него раньше стрелял? Впрочем, да: в песке можно различить рытвины, а голыши, видимо, не раз вываливались, но были вложены на место. Иными словами, в портрет швыряют камни.

– Зачем стрелять?

– Лайам Дархан жена, – объяснил мехаш. – Лайам стреляй Лайам.

Ах вон что – чтобы произошло действие под названием «жена», лайамец должен символически отречься от своего народа и пульнуть в него булыжником.

– Я не лайамец. Мне жена не нужна. – Стэнли вдруг осознал, что порядком трусит. – Не Лайам. Не стреляй.

Дарханцы забормотали, совещаясь. Один из них подобрал с земли увесистый камень и, в чем-то убеждая собеседника, совал каменюку ему под нос. Спор разгорался, голоса поднимались, и в конце концов мехаши чуть не подрались. Затем опомнились и погнались за Стэнли, который под шумок дал тягу.

Не чуя под собой ног, землянин пронесся мимо портрета, нырнул в начинающийся у подножия холма редкий лесок и помчался, понемногу забирая вверх. Однако метров через сотню острая боль взрезала правый бок, дыхания не хватало, ноги едва слушались. Он спрыгнул в ложбинку, надеясь забиться в какое-нибудь укрытие, – и тут колени подломились, он рухнул наземь. Финиш. Сил больше нет. Хоть бы его оставили в покое…

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Если это и неправда, то хорошо придумано (ит.).