Патриция ГЭФНИ
ДОСТОИН ЛЮБВИ?

1

– С твоей стороны это просто неприлично, Бастиан! Как ты можешь отсылать меня подобным образом? Разве ты разлюбил свою Лили?

– Я тебя обожаю, – равнодушно откликнулся Себастьян Верлен, разжимая тонкие, но цепкие белые пальчики своей любовницы, впившиеся ему в бедро, подобно щипцам для колки орехов.

В окне кареты проплыли и скрылись за стеной вековых дубов печные трубы недавно доставшейся ему по наследству усадьбы Линтон-Грейт-холл. Себастьяну нравилось, как выглядит дом, хотя он прекрасно понимал, что это наследство – весьма сомнительный клад. Грубоватое величие мрачного гранитного здания внушало ему восхищение, но при одной лишь мысли о том, в каком состоянии находится его новое жилище, ему становилось не по себе. Все, что могло обветшать и прийти в негодность, давно уже было сломано, облупилось, раскрошилось, потрескалось, осыпалось, дымило и протекало. Страшно было даже подумать, во что обойдется простейший ремонт.

– Разве мы плохо проводили время? Только вспомни, в какие чудесные игры мы играли в твоей новой ванне! Разве нет? Бастиан, да послушай же меня!

– Мы познали блаженство рая, любовь моя, – все так же механически отозвался он, целуя ее пальцы.

К аромату духов Лили примешивался запах возбужденной самки, но Себастьян пребывал не в том состоянии, когда мужчина способен оценить подобную смесь по достоинству: он чувствовал себя опустошенным. «Хорошенького понемножку, – подумал он лениво. – Четыре дня и ночи в обществе Лили Дюшан – видит Бог! – это более чем достаточно».

– Oui, c'est paradis [1], – кивнула она, просунув указательный палец между его сомкнутых губ, и постучала ногтем по его ровным зубам. – Забудь про свои глупые мужские дела, давай вместе вернемся в Лондон! Ведь мы еще не занимались любовью в поезде, верно?

– Во всяком случае, не друг с другом, – согласился Себастьян после недолгого раздумья.

С этими словами он с силой сжал зубами ее палец, так что Лили от неожиданности и боли отдернула руку и едва не испепелила его яростным взглядом. Пожалуй, минута была подходящей, чтобы сделать ей комплимент, сказав: «Как ты хороша, когда злишься», но у него язык не повернулся. Это было бы неправдой.

– У тебя нет сердца! Отсылаешь меня в… в какой-то Плимут, – в ее устах это прозвучало как «Антарктида», – заставляешь ехать в поезде совершенно одну до самого Лондона… C'est bar-bare, c'est vil! [2]

– Но ты же приехала сюда одна, – возразил Себастьян, стараясь ее вразумить. – Просто теперь тебе придется проделать тот же путь в обратном порядке.

Выглядывая из-за ее роскошных золотистых волос, искусно уложенных в высокую прическу, он увидел за окном тянущиеся вдоль дороги старинные коттеджи с соломенными крышами: гремя и подскакивая на ухабах, карета въехала на мощенную булыжником Главную улицу Уикерли. Вероятно, выкрашенные в нежные пастельные цвета домики с уютными мансардами и любовно ухоженными палисадниками следует считать очаровательными, лениво подумал Себастьян, но… скорее всего чуть ли не половина из них занята его арендаторами. Значит, коттеджи находятся не в лучшем состоянии, чем его замок. Просто куча древних лачуг, требующих от нового хозяина внимания и расходов. Эта мысль мешала ему спокойно любоваться видом селения.

– Ну почему ты не можешь поехать со мной? Почему? – продолжала нудеть Лили. – У-У-У. как я тебя ненавижу!

Француженка размахнулась, но Себастьян ловко перехватил ее руку прежде, чем она сумела нанести удар. Он уже успел хорошо изучить ее вспыльчивый нрав; ей нечасто удавалось застичь его врасплох.

– Полегче! Не испытывай мое терпение, дорогая, а не то мне придется тебя наказать.

В тихом и ровном голосе Себастьяна прозвучала явственная угроза, та самая, что так пленила Лили при первом знакомстве. «Надо же, – удивился он, – уловка все еще действует!» Впрочем, это была одна из причин, заставивших его охладеть к ней.

Ее глаза загорелись жадным блеском, и это вызвало у него смешок… совсем некстати.

– Животное! – вскричала Лили, стукнув его в грудь кулачком. – Скотина! Неблагодарная сука!

– Нет-нет, дорогая, – терпеливо поправил ее Себастьян, силой заставив Лили сложить руки на коленях, – неблагодарная сука – это ты.

Лили не слишком бойко изъяснялась по-английски и часто бросала ему упреки, адресованные ей самой ее прежними любовниками, получившими отставку.

– А теперь поцелуй меня и давай прощаться. Меня ждет мировой судья.

– Кто? О, эти твои дурацкие судейские дела! – внезапно ее нахмуренное личико вновь просияло:

– Слушай, Бастиан, у меня идея! Я пойду в суд вместе с тобой. Буду сидеть и смотреть, как ты работаешь.

– Ну уж нет!

Добропорядочные обитатели Уикерли и без того уже были встревожены известием о том, что новый виконт д'Обрэ ведет разгульную и праздную жизнь; одного взгляда на Лили было бы довольно, чтобы повергнуть их в ужас. Себастьян намеревался избавить их от дальнейших потрясений или, по крайней мере, хотя бы оттянуть страшный миг правды.

– А вот и да! Я хочу посмотреть, как ты в черной мантии и парике отправляешь несчастных преступников на гильотину.

– До чего же ты кровожадна!

С этими словами Себастьян потянулся через сиденье кареты за своей тростью. Лили поймала его руку и прижала ее к своей напудренной белой груди. При этом она выгнулась и сделала глубокий вдох, чтобы грудь казалась пышнее, хотя в этом не было особой нужды: именно благодаря своему великолепному бюсту Лили Дюшан привлекла внимание Себастьяна четыре месяца назад в парижском Театре живых картин, где она дебютировала в роли Елены Прекрасной. Роль подходила ей идеально, так как не требовала декламации. Несмотря на ее репутацию одной из самых строптивых и разборчивых grandes horizontales [3], победа досталась Себастьяну легко: ужин на двоих у «Тортони», рюмочка абсента в «Кафе де Варьете», наконец, завершающий удар в виде пары бриллиантовых сережек на дне бутылки шампанского «Понте-Кане» – и вот они уже лежат на черных атласных простынях в ее шикарной квартире на улице Фрошо. С тех пор она стала его любовницей, но в этом качестве ей осталось пробыть совсем недолго. Оба это понимали, да и могло ли быть иначе? Ведь оба они были профессионалами в своем роде: он – богатым прожигателем жизни, она – содержанкой. Оба умели распознать первые признаки надвигающегося пресыщения задолго до того, как ему суждено было перерасти в отвращение.

Совершив ловкий маневр, Лили прижалась левой грудью к его раскрытой ладони; Себастьян почувствовал, как от мгновенно охватившего ее возбуждения напрягается сосок. Она хищно оскалила зубки и перебросила ногу ему через колени.

Карета как раз остановилась у входа в скромное здание муниципалитета Уикерли (которое местные патриоты горделиво именовали ратушей), где двое мировых судей и Бог знает сколько несчастных правонарушителей ожидали его участия в малой судебной сессии [4]. Прохожие бросали любопытные взгляды на новенький двухместный экипаж с гербом виконта д’Обрэ, а возница тем временем терпеливо ждал, пока его светлость соизволят выйти. Чтобы удовлетворить Лили, много времени не требовалось (это Себастьян уже знал по опыту), а благоразумие подсказывало ему, что с ней лучше бы расстаться по-доброму. Но местоположение было выбрано крайне неудачно, к тому же у него совершенно отсутствовало настроение.

С тяжелым вздохом он легонько стиснул на прощанье ее роскошную грудь и убрал руку.

Как и следовало ожидать, ее глаза, которые один из парижских театральных критиков сравнил с лучистым самоцветом, вспыхнули гневом. Она так проворно залепила ему пощечину, что на этот раз он едва успел поймать ее руку, чтобы избежать второй.

– Pourceau! [5] – завизжала Лили, и ее пальцы с длинными ногтями скрючились, как птичьи когти. – Betard! [6] Видеть тебя не могу!

Однако похотливое выражение уже вытеснило гнев, и чем крепче он стискивал ее запястье, едва не ломая кости, тем сильнее оно разгоралось, становясь нетерпеливым и жадным. Себастьян внезапно ощутил раздражение и досаду. В эту игру они играли так часто, что она ему приелась и больше не вызывала ничего, кроме легкого отвращения.

Очевидно, Лили это поняла: когда он оттолкнул ее, она не стала протестовать и лишь бросила на прощание долгий тоскующий взгляд на его трость.

– Ну что ж, прощай.

Она как ни в чем не бывало подтянула повыше низко вырезанный лиф платья и пригладила волосы, вновь превращаясь в надменную французскую кокотку.

– Как сказать по-английски «je m'embete», дорогой?

– «Мне скучно», – с готовностью перевел Себастьян.

– Exactement [7]. Итак, можешь заниматься своими глупыми делами, я тебя не держу. Только сделай одолжение. Бастиан, в следующий раз, когда будешь в Лондоне, не приходи ко мне с визитом, я тебя очень прошу.

– Enchante [8], – кивнул он в ответ. Себастьян не мог поверить, что так легко отделался. Граф де Туренн весьма неосмотрительно решил порвать с Лили во время обеда в «Золотом дворце»: возмездие настигло его в виде порции рейнского карпа а-ля Шамбор, которую она не преминула опрокинуть ему на колени.

Он открыл дверцу и легко соскочил на землю, с наслаждением вдыхая полной грудью воздух, не пахнущий духами.

– Джон отвезет тебя на постоялый двор, Лили, к остановке почтовой кареты. Я отдал бы тебе свой экипаж, но, посуди сама, не могу же я возвращаться домой пешком! – Себастьян невозмутимо пожал плечами, с удовольствием отметив, как злобно сжались ее карминовые губки. – У тебя не возникнет затруднений, – продолжал он уже мягче, – Джон останется с тобой до прибытия кареты, усадит тебя и проследит, чтобы с твоим багажом все было в порядке.

Он сунул руку во внутренний карман сюртука, вытащил ювелирную коробочку и молниеносным движением из-под руки швырнул ее Лили, надеясь застать ее врасплох, но не тут-то было: она выбросила руку вверх с ловкостью обезьянки и поймала коробочку на лету.

– Желаю тебе всего хорошего, – сказал Себастьян по-французски и несколько менее искренне добавил: – В одном можешь быть уверена – я буду долго помнить тебя и наши совместные развлечения.

Довольная подарком больше, нежели словами, Лили вздернула подбородок и приподняла подкрашенные брови, бросив на него взгляд, полный, как ей самой казалось, царственного безразличия. Себастьян не сомневался, что этот взгляд она отрабатывала десятки раз перед одним из многочисленных зеркал в своем будуаре.

– Прощай, Бастиан. Ты ужасный человек. Не знаю, зачем я вообще решила иметь дело с тебя.

– С тобой, дорогая, – усмехнулся он, – хотя, может, ты выразилась точнее.

Не успела она ответить, как Себастьян захлопнул дверцу, подал Джону знак трогаться и попятился к тротуару, прижимая руку к груди, словно от избытка чувств. Карета дернулась, и в последний раз в окне мелькнуло нахмуренное, покрасневшее от злости лицо Лили. Он с облегчением перевел дух.

* * *

Главная площадь Уикерли, на его взгляд, ничего особенного собой не представляла. Разумеется, как и в любом английском селении, здесь можно было увидеть старинную церковь, несколько живописных домиков, трактир с пивной и, конечно, сельский сквер, посреди которого высился замшелый каменный крест. Однако две счастливые случайности выделяли Уикерли из общего ряда обычных деревень. Селение примостилось на цветущем зеленом холме, откуда открывался великолепный вид не только на Линтон-Грейт-холл, лежавший в полумиле к востоку, но и на девонширское побережье на юге, и на угрюмые темные пустоши Дартмурских болот, раскинувшихся на севере. Второй и еще более ценной достопримечательностью Уикерли была причудливо вьющаяся прямо вдоль Главной улицы серебристая речушка Уик. В нескольких местах ее пересекали горбатые каменные мостики, выстроенные пятнадцать веков назад, еще во времена древних римлян. В апреле крутые берега реки были усыпаны фиалками, ноготками, болотными настурциями, крошечными белыми цветочками земляники и одуванчиками. «Быть в Англии, когда придет апрель…» – вздыхал, томясь в Италии, Браунинг [9]. Вдохнув свежий, напоенный деревенскими запахами воздух, любуясь пестрыми птичками, порхающими в ветвях платанов на другой стороне улицы, Себастьян неожиданно понял, что разделяет это чувство.

Какой-то человек с почтительным поклоном прошел мимо него по узкому тротуару, другой приподнял шляпу и пробормотал: «Добрый день, милорд». Себастьяна поразило то, что они вообще его узнали: ведь до сих пор он почти не жаловал своим присутствием доставшиеся ему в наследство владения. Виконтом д’Обрэ он стал уже больше года назад, после смерти своего троюродного брата Джеффри Верлена, но не показывался в Линтон-Грейт-холле, пока там жила вдова Джеффри. Она переехала только после своей свадьбы с местным священником по имени Моррелл, состоявшейся в декабре прошлого года, под Рождество. С тех пор Себастьян наезжал в Линтон-Грейт-холл изредка и ненадолго, едва выкраивая время между куда более приятными увеселениями в Лондоне и за границей.

Церковный колокол пробил четверть часа, напомнив ему, что он опаздывает. Муниципалитет представлял собой приземистое сооружение из красного девонширского кирпича с двумя трубами и черепичной крышей. Здание казалось таким невзрачным, что Себастьян уже готов был согласиться с нелестным мнением Лили. Он и сам не мог поверить, что собирается присоединиться к двум другим «отцам города» на скамье мировых судей. Заседать в суде – как это прозаично, как по-мещански солидно! Он казался себе почтенным сельским сквайром, персонажем Филдинга [10], но только не Себастьяном Верленом. Как его только не называли раньше – повесой, искателем приключений, сластолюбцем, свободным художником, прожигателем жизни, даже выродком! – но до сих пор никто и никогда не величал его подобающим мировому судье обращением «ваша милость». Не иначе как бес его попутал, когда он дал согласие. Это был какой-то необъяснимый припадок временного помешательства, которым и воспользовалась чертова шайка городских сановников в лице мэра, помощника викария и его собственного управляющего, нагрянувшая к нему со светским визитом как раз в тот момент, когда он выпил более чем достаточно. (Говоря по правде, он был пьян вдрызг, но они, конечно, ничего не заподозрили: Себастьян Верлен мог с блеском преподать урок любому, как прикидываться трезвым.) К тому времени как городской триумвират завершил перечисление кратких, убедительных и неоспоримых доводов в пользу принятия им на себя обязанностей мирового судьи, он готов был их всех облобызать, не говоря уж о том, чтобы немедленно надеть на себя судейскую мантию и парик.

Он опомнился, когда было уже слишком поздно, и теперь настал час расплаты за невоздержанность и легкомыслие. Ладно, теперь уж делать нечего. А вдруг это окажется забавным? Можно будет подбросить несколько свежих анекдотов в разговор за чьим-нибудь столом во время его ближайшего визита в Лондон.

Слушания уже в полном разгаре, сразу же догадался Себастьян, войдя в здание. Перед входом в зал заседаний суда располагалась гардеробная без окон. Уже оттуда он услышал строгий голос мэра, задающего вопросы, и еще чей-то тихий не то от почтительности, не то от робости голос, отвечающий ему. Со своего места за приоткрытой дверью Себастьян видел три четверти квадратного зала, скупо освещенного лучами солнца, проникавшими сквозь запыленные окна. Сами судьи располагались где-то справа, вне поля его зрения, зато прямо перед ним тянулись грубые скамьи за деревянным барьером, рассчитанные примерно на пятьдесят человек. Сегодня все места были заняты законопослушными гражданами Уикерли. Ему бросилась в глаза сидевшая с ближнего краю женщина, одетая лучше всех остальных. Ее светлые волосы были уложены на голове старомодными колечками, а на коленях лежало вязанье – огромный прямоугольник черной шерсти, над которым она продолжала усердно трудиться, непрерывно работая спицами. Вдруг она краем глаза заметила Себастьяна и удивленно подняла голову. Прятаться далее стало невозможно. Оставив шляпу в гардеробной, а трость при себе, Себастьян вошел в зал.

Слушание очередного дела было приостановлено, все глаза устремились на него, пока он неторопливым шагом шел по проходу. Мэр Юстас Вэнстоун и второй судья, дородный краснощекий господин с военной выправкой, сидели за длинной стороной большого прямоугольного стола.

– Не вставайте, – предупредил их Себастьян, увидев, что они начали подниматься. За спиной у него тоже послышалось шарканье множества ног: весь зал встал. – Извините за опоздание. Хорошо, что вы начали без меня.

Он пожал руку мэру Вэнстоуну – щегольски одетому господину с серебристой сединой и холодным взглядом. Вторым судьей оказался некто капитан Карнок. Лицо у него было доброе, но вот рукопожатие – просто сокрушительное. Судьи были в черных мантиях, но только мэр украсил себя париком. У Себастьяна не было ни того, ни другого, однако он решил, что его черный сюртук и брюки вполне сойдут за судейский наряд.

Рядом с местом Вэнстоуна стоял пустой стул. На столе перед мэром лежали какие-то солидные на вид документы, заседание суда вел именно он. Завидев Себастьяна, он сделал не слишком искреннюю попытку уступить виконту свое место, но тот, беспечно отмахнувшись, занял свободный стул.

– Нет-нет, спасибо, я и тут посижу.

Вэнстоун знаком показал, что им нужно посовещаться, и доверительно заговорил вполголоса:

– Лорд д’Обрэ, мы рассматриваем дело Гектора Пенниуэйза, служащего подмастерьем у мельника. Он обвиняется в непристойном поведении и нарушении общественного порядка.

С этими словами мэр брезгливо кивнул в сторону парня с круглым, как полная луна, лицом, одетого в рабочую блузу из грязноватой парусины, стоявшего в восьми шагах от них за деревянным барьером в пояс высотой. Вид у обвиняемого был несчастный и безобидный, он ждал наказания с тупой покорностью, словно бык, которого ведут на бойню.

– К вашему сведению, – продолжал Вэнстоун, – он напился у «Святого Георгия», вышел из трактира и справил нужду прямо в реку на глазах у нескольких прохожих, включая одну женщину, а потом свалился в беспамятстве посреди сквера, прямо у Майского дерева [11], где и пролежал, пока его не подобрал специально вызванный констебль.

Вообразив себе эту картину, полную грубоватого раблезианского юмора, Себастьян невольно прыснул со смеху, но тотчас же понял, что допустил непростительную оплошность. Ни Вэнстоун, ни капитан Карнок даже не улыбнулись. Оба были полны гражданского негодования и готовы расправиться с нарушителем общественного порядка по всей строгости закона. И безо всякого милосердия.

– Шестьдесят суток ареста и гинея штрафа за нанесенный ущерб, – провозгласил мэр.

Капитан Карнок с готовностью кивнул. Оба машинально бросили взгляд на Себастьяна, не сомневаясь в его согласии. Его длинные ноги не помещались под столом, поэтому он сел боком и принялся рассеянно постукивать тростью по носку сапога. Наказание за проступок, безусловно, оскорбительный для глаз, но не связанный с насилием, показалось ему чересчур суровым. Однако Вэнстоун, похоже, точно знал, какая именно кара соответствует каждому правонарушению, а на столе перед ним лежали два устрашающе толстых тома, без сомнения, содержавшие в себе все мыслимые и немыслимые правовые прецеденты. Себастьян пожал плечами, и дело Гектора Пенниуэйза было закрыто.

Бэрди, долговязый и сухопарый приходский констебль, обладатель огромного красного носа, испещренного лиловыми прожилками, крепко взял подсудимого за локоть и повел его к закрытой части зала, где, очевидно, располагалась комната ожидания для обвиняемых. Несколько минут спустя он вновь появился оттуда со следующей жертвой – женщиной, обвиняемой в краже соседского белья с общей веревки. Потом были заслушаны несколько межевых споров, и судьи вновь вернулись к уголовным делам: еще два пьяных дебошира, предполагаемый любитель подглядывать за женщинами, браконьер. Ни у одного из обвиняемых не было адвоката, и это делало защиту практически невозможной: по английским законам обвиняемый не имел права говорить сам за себя; Себастьян всегда считал такую систему несправедливой. Ему больше импонировало американское правосудие.

Совершавшиеся в Уикерли правонарушения показались ему заурядными. Рассказ о них вряд ли мог бы позабавить его пресыщенных друзей. Но сам Себастьян, как ни странно, не томился от скуки. Какими бы мелкими ни были сами проступки, совершавшие их люди пробудили его любопытство. Разумеется, не могло быть и речи о каком бы то ни было сближении с кем-то из них: Себастьян был убежден, что фамильярность порождает неуважение. Однако с безопасного расстояния и на то время, что длилась сессия, их истории показались ему заслуживающими внимания и даже поучительными. Он на деле убедился в справедливости утверждения, гласившего, что бедные попадают в тюрьму за те же деяния, которые богатым даже не вменяются в вину.

Но постепенно однообразие происходящего стало ему приедаться. Не обращая внимания на неодобрительный взгляд мэра, Себастьян во второй раз за десять минут вытащил из кармана часы. Как, уже почти четыре? Нет, это развлечение ему явно наскучило. К тому же утром они с Лили вместо завтрака выпили шампанского, и теперь его неудержимо клонило в сон.

– Долго еще? – напрямую спросил он у мэра.

Тот в ответ наклонился поближе и проговорил вполголоса:

– Осталось только одно дело, милорд.

Себастьян хмыкнул, глядя, как констебль в последний раз направляется по проходу в чистилище для арестованных. За оградой для публики женщина с прической колечками свернула свое черное вязанье и судорожными, угловатыми движениями затолкала его в рабочую корзинку. Все остальные зрители сели попрямее, откашливаясь и перешептываясь.

«Ага, – сказал себе Себастьян, – значит, все они пришли посмотреть на последнего из задержанных». Он повернулся к Вэнстоуну за разъяснениями, но не успел открыть рот, как дверь в задней части комнаты отворилась и появился констебль, ведя перед собой женщину.

2

– Обвиняемая Рэйчел Уэйд, ваша милость, вдова. Предъявлено обвинение в нищенстве и бродяжничестве. Шесть дней назад выпущена из Дартмурской тюрьмы. Оттуда направилась в Дорсет, к месту своего рождения, а именно в Оттери, приход святой Марии. Задержана двенадцатого числа этого месяца, предстала перед окружным судом. Суд счел ее пребывание в Дорсете нежелательным и своим решением предписал ей покинуть графство. Обвиняемая направилась в Девоншир, поскольку здесь в свое время вступила в брак. Шестнадцатого апреля вновь была задержана в Уикерли, приход святого Эгидия, из-за отсутствия постоянного местожительства.

Оторвавшись от чтения дела, констебль пояснил:

– Ее обнаружили на ферме Джека Раттерея, в сарае с рассадой. Она заявила, что все ее деньги были у нее украдены в Чадли. Среди ее пожитков найдены четыре яблока. Обвиняемая признает, что украла их, но обвинение в краже никем не предъявлено.

В зале заседаний воцарилась полнейшая тишина, все взгляды были прикованы к высокой худой женщине, стоявшей в одиночестве за деревянным барьером. Себастьян внимательно оглядел ее, стараясь понять, каким образом это невзрачное существо сумело возбудить всеобщее любопытство. На ней было сероватое шерстяное платье грубой вязки – бесформенное, унылое, почти лишенное цвета, если не считать пятен грязи на подоле. Ни шляпки, ни чепца. Судя по фигуре, она была молода, но в темных, слишком коротко остриженных волосах поблескивала седина. Она стояла, наклонив голову, опустив глаза и слегка ссутулив плечи, однако не казалась жалкой или виноватой; ее понурая поза производила скорее впечатление безнадежности. Можно было подумать, что жестокая судьба отняла у этой женщины все и теперь у нее не хватает сил даже на раболепие.

Некоторые из обвиняемых заручились поддержкой свидетелей, дававших показания в их пользу, поэтому Вэнстоун спросил:

– Кто-нибудь будет ее представлять, констебль?

– Нет, ваша милость.

Мэр откашлялся с важным видом.

– В таком случае суду ничего иного не остается, как…

– За что миссис Уэйд отбывала срок в тюрьме? – неторопливо осведомился Себастьян, не сводя глаз с обвиняемой.

Он надеялся, что женщина поднимет голову и посмотрит на него, но она так и не шевельнулась. В комнате стало еще тише.

Вэнстоун наклонился к нему и прошептал:

– Милорд, она отбыла десятилетний срок за убийство.

Трость, выбивавшая беспокойный ритм по носку сапога, со стуком опустилась на пол и замерла. Если бы Вэнстоун сказал, что эта женщина отбывала срок за полеты на метле над деревенским сквером, то и тогда Себастьян был бы не так сильно поражен. Убийство? Он ошеломленно вскинула на нее глаза, стараясь переварить только что услышанное.

– Суд предписывает, чтобы обвиняемая была направлена на содержание в камеру предварительного заключения в Тэвистоке вплоть до рассмотрения ее дела майской сессией окружного суда присяжных.

Мэр сжал руку в кулак и уже готов был стукнуть им по столу за неимением молоточка. Себастьяну этот жест вдруг показался отвратительным.

– Погодите, – тихо, но властно приказал он, остановив судейский кулак прямо в воздухе. – Если ее никто не представляет, как она может ответить на обвинение?

– Милорд, – снисходительно пояснил мэр, – нас это не касается. В компетенцию данного слушания не входит рассмотрение дела по существу. Наши полномочия позволяют нам судить prima facie [12]. В большинстве случаев мы сами не судим, мы лишь привлекаем к суду.

– Мне это известно, – сухо отрезал Себастьян.

Гладкие, тщательно выбритые щеки Вэнстоуна побагровели, и виконту пришлось значительно смягчить свой тон. – Поймите меня правильно: я недостаточно осведомлен об обстоятельствах данного дела и поэтому чувствую себя не вправе выносить компетентное суждение, – пояснил он, упиваясь высокопарным и напыщенным звучанием юридических терминов. – Но вы же, без сомнения, не хотите лишить меня возможности судить со всей ответственностью?

– Да-да, разумеется, милорд, – поторопился заверить его Вэнстоун.

Капитан Карнок поддержал мэра. Оба они дружно закивали.

– Стало быть, вы позволите мне обратиться к обвиняемой?

Даже не глядя, Себастьян почувствовал, как ощетинился Вэнстоун, однако его собственное внимание вновь было приковано к женщине за барьером. В отличие от своих предшественников она не впивалась побелевшими пальцами в перекладину, а стояла, отступя от барьера на целый шаг. Ее руки свободно свисали вдоль тела. Короткие волосы были аккуратно расчесаны на две стороны, образуя на склоненной голове белый, прямой как стрела, пробор. Себастьяну захотелось посмотреть в лицо женщине, отсидевшей срок за убийство, – Миссис Уэйд.

– Милорд? – отозвалась она негромким, но звучным голосом, слышным в самых отдаленных уголках притихшего зала, но головы не подняла.

– Миссис Уэйд, посмотрите на меня. – Слова прозвучали резче, чем ему хотелось, но не заставили женщину послушно вскинуть голову. Она подняла голову медленным движением, полным бессознательного драматизма (по крайней мере, Себастьян полагал, что это вышло неосознанно) и взглянула ему прямо в глаза. На секунду он пришел в ужас и даже оцепенел, решив, что она слепа. Ее глаза – светлые, прозрачные, как горный хрусталь, широко раскрытые – смотрели на него, не мигая, словно нарисованные глаза куклы. У нее был высокий белый умный лоб, заостренные скулы, изящный маленький нос. Очень привлекательный рот – полный, но суровый, губы сжаты в прямую линию. Можно было подумать, что она старается удержать любое неосторожное высказывание, не связанное напрямую с необходимостью выживания.

Она оказалась моложе, чем он подумал вначале, и все же ее гладкое, лишенное морщин лицо не выглядело молодо, оно казалось опустошенным, а не юным… как будто стертым. Ей могло быть и двадцать пять, и тридцать пять лет, точно сказать было невозможно: обычные признаки, по которым определяется возраст человека, здесь начисто отсутствовали. Себастьян с интересом окинул взглядом ее длинное угловатое тело, скорее тощее, чем стройное. Уродливое платье почти полностью скрывало какие бы то ни было проявления женственности. Почти, но все же не совсем. Однако ему никак не удавалось сосредоточиться: светлые глаза, притягивающие как магнит, заставляли его вновь и вновь вглядываться в ее необыкновенное лицо.

Прошла уже целая минута с тех пор, как она произнесла одно-единственное слово. Вэнстоун начал негромко, но выразительно постукивать карандашом по корешку одного из томов свода законов, словно напоминая, что время идет. Себастьян задал первый пришедший на ум вопрос, хотя в голове уже теснилось множество других.

– Сколько вам лет?

– Двадцать восемь, милорд.

Двадцать восемь. Стало быть, роза, безусловно, отцвела. Испытав легкий шок, он вдруг понял, что она попала в тюрьму, когда ей было лишь восемнадцать.

– И кого же вы убили, миссис Уэйд?

Ни он, ни она не обратили внимания на то, как ахнули все вокруг. Рэйчел Уэйд не опустила глаз, но Себастьян заметил, что ее руки судорожно сжимаются и разжимаются, комкая юбку по бокам.

– Я была приговорена за убийство моего мужа, – ответила она все тем же тихим, но звучным голосом.

Себастьян выжидательно молчал, полагая, что она что-нибудь добавит насчет своей невиновности. Она больше не проронила ни слова. Он положил трость на стол и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

– У вас здесь есть родные?

Из публики раздался прервавшийся на середине возглас, но Себастьян так и не увидел, кто это вскрикнул: он не отрываясь смотрел на обвиняемую.

– Нет, милорд.

– Друзья?

– Нет, милорд.

– Нет никого, кто мог бы вам помочь?

– Нет, милорд.

Ее голос ничего не выражал: ни отчаяния, ни надежды, ни слезливости, ни даже скуки – вообще ничего. Она опять опустила голову и сразу же сделалась безликой: высокая, худая, ничем не примечательная фигура. Себастьяну оставалось только недоумевать: что привлекло его в ней с такой непреодолимой силой всего секунду назад?

– Вы знаете грамоту, миссис Уэйд?

– Да, милорд.

– Вы ведь искали работу, не так ли?

– Искала.

– Ну и?..

Она опять подняла голову, и ее неземной взгляд вновь приковал его к себе.

– Я не смогла найти места, – ответила женщина, одинаково ровно и бесцветно произнося каждое слово.

– Вы говорите, что у вас украли деньги. Сколько именно?

– Девять фунтов и четыре шиллинга, милорд.

– В самом деле? И каким же образом в вашем распоряжении оказалась эта сказочная сумма?

– Я заработала эти деньги в тюрьме, милорд.

– Что именно вы делали?

Она перевела дух, словно необходимость говорить истощила весь запас ее скудных сил.

– В последнее время я работала в швейной мастерской.

– Вы швея?

– Нет, я была счетоводом.

– Счетоводом?

Себастьян поднял брови, давая ей понять, что ответ произвел на него впечатление, но это не побудило миссис Уэйд к дальнейшим разъяснениям.

– Однако после освобождения вы не смогли найти работу по специальности?

– Нет, милорд.

– Вы пытались найти другую работу?

– Да, милорд.

Себастьян сделал нетерпеливый жест, словно приглашая ее продолжать.

– Я пыталась найти место продавщицы в ателье, в мануфактурной лавке, в табачном магазине… Потом попробовала устроиться поломойкой или прачкой… но так и не нашла места.

– Из-за вашего прошлого?

Она молча кивнула в знак согласия. Он следил за ней, нахмурившись, мучительно ощущая, как идет время, и сердясь на нее за безволие. Конечно, ему было жаль ее, но одновременно у него появилось нездоровое чувство предвкушения чего-то запретного. Вопреки всем доводам разума его влекло к миссис Уэйд. Что за тайна кроется в некоторых женщинах, стоящих перед судом? В женщинах, чья жизнь и судьба находятся в руках мужчин, преисполненных праведного гнева и сознания своего гражданского долга, чувствующих за собой моральную поддержку всего общества? Такие женщины пробуждают в мужчинах скрытую и постыдную тягу к насилию и пороку. Ему вспомнилось далекое, но бесславное прошлое Англии, когда лицемерные судьи безжалостно посылали женщин на костер по обвинению в колдовстве. Должно быть, вынося приговор, они испытывали непристойное удовлетворение. Глядя на бледную молчаливую женщину, неподвижно стоящую за барьером, Себастьян ощутил невольное, но неоспоримое сходство с ними. Осуждая их за беззаконие, он в то же время чувствовал, как при виде беззащитной жертвы его неудержимо охватывает тот же похотливый азарт.

– Если бы наш викарий был здесь, – вставил между тем Вэнстоун, – он смог бы что-то предпринять. Но, как вам известно, преподобный Моррелл сейчас находится в Италии и вернется не раньше чем через несколько недель.

– Неужели никто больше не может ей помочь?

– Помочь ей? – Мэр начал тщательно подбирать слова. – Мы являемся судом первой инстанции, о чем вам, без сомнения, известно, милорд, – добавил он торопливо, – поэтому обустройство неимущих и обездоленных, предстающих перед нашими слушаниями, не входит в нашу компетенцию. Наши полномочия в отношении бедных, как заслуживающих, так и не заслуживающих лучшей доли, сводятся к одному – к исполнению того, что предписано законом.

– А какой закон нарушила миссис Уэйд?

Вэнстоун ошеломленно заморгал.

– Вы хотите сказать, помимо того, что убила своего мужа? Она неимущая, у нее нет постоянного местожительства, и…

– Да, но какой…

– Прошу прощения, я не закончил. Она, не местная; приход святого Эгидия не может и не должен брать на себя ответственность за нее, милорд. Ее родное селение в Дорсете изгнало ее, чтобы не нести лишних расходов с отчислений, производимых согласно Закону о бедных [13], вот она и приехала сюда, чтобы стать обузой для нас. Она не имеет работы и никогда ее не найдет. По моему убеждению, после своего освобождения она подлежала высылке в колонии, на каторжные работы. Нельзя допустить, чтобы на содержание подобных особ расходовались средства наших налогоплательщиков, изначально не имеющих ничего общего с такими, как она.

Капитан Карнок несколько раз кивнул с важным видом и пробормотал:

– Истинно так, сэр, истинно так.

– Мы не судим эту женщину, – продолжал мэр, чувствуя, что одержал победу, и упиваясь собственным красноречием. – Мы лишь предлагаем препроводить ее в окружную тюрьму в Тэвистоке вплоть до заседания суда присяжных в следующем месяце. Если окружной суд решит послать ее сюда, мы, разумеется, примем ее в наш дом призрения. Но сейчас, я полагаю, нам надлежит исполнить свой долг…

Себастьян уже не слушал. Он заметил что-то, промелькнувшее в лице женщины, когда Вэнстоун упомянул об окружной тюрьме, и решил, что это испуг. Нет, не просто испуг – панический ужас. Но выражение было таким мимолетным и так быстро сменилось привычной слепой маской, что он растерялся. Может, ему только померещилось? Однако все его сомнения, подсказанные здравым смыслом, куда-то испарились. Эта женщина заинтриговала его с самой первой минуты: казалось, она пребывает в оцепенении, в трансе, в летаргическом сне, словно заколдованная принцесса из сказки. Теперь, когда он понял, что ее отрешенность, возможно, является маской, у него пробудился еще более жгучий интерес к ее персоне. Она опять опустила голову и ссутулила плечи в понурой и скованной позе самоотречения, ставшей, казалось, ее второй натурой. И все же Себастьян был почти уверен, что сумел заметить искру смертного страха, промелькнувшую в ее невероятных глазах. Это подтолкнуло его принять неожиданное решение. Он порывисто поднялся на ноги.

Вэнстоун умолк на полуслове и проводил его изумленным взглядом, у капитана Карнока от неожиданности отвисла челюсть. Оба решили, что Себастьян уходит.

– Милорд?.. – озадаченно начал было Вэнстоун, однако Себастьян, не обращая на него внимания, пересек короткий отрезок пыльного пола, отделявший судейский стол от барьера, за которым стояла подсудимая.

Когда он подошел на расстояние вытянутой руки, миссис Уэйд подняла глаза. Ее ресницы беспокойно трепетали, словно она ожидала какого-то подвоха: нападения, ругани или пощечины. В остальном она осталась неподвижной, только крепче прижала руки к бокам. Под его изучающим взглядом на ее щеках, вытравленных тюремным воздухом до мертвенной бледности, стал проступать слабый румянец. На шее у самого горла, над узким воротничком убогого платья, часто и неровно билась жилка. Однако, несмотря на хрупкость и беззащитность, она сумела создать впечатление недосягаемости. «Вы не тронете меня, – говорило ее тело, – я неприкасаемая».

– Кем вы были до того, как попали в тюрьму, миссис Уэйд?

Она постаралась скрыть свое замешательство, держа глаза опущенными.

– Я… училась в школе. То есть я… закончила школу и… жила с семьей. Я была… – Она судорожно перевела дух. – О Господи, я не вполне понимаю, о чем вы спрашиваете.

Странно было слышать от нее такие слова, как «о Господи» и «не вполне»: до сих пор в своих кратких ответах она ограничивалась лишь подлежащими и сказуемыми.

– Вы были порядочной девушкой?

– Милорд?

– Вы были настоящей леди?

Весь зал вокруг них возбужденно гудел от любопытства. Помедлив совсем чуть-чуть, миссис Уэйд ответила:

– Да, милорд. – На этот раз в ее голосе прозвучала явная непреклонность.

– Вот как?

Себастьян неторопливо смерил ее взглядом с головы до ног. Ее реакция пришлась ему по душе: она затаила дыхание.

– Итак, вы утверждаете, что умеете вести счета.

– Да, ми…

– А в школе вы были первой ученицей, не так ли? Смелее, миссис Уэйд, ответьте мне.

– Я… да, я…

– Вот именно. Как вы думаете, смогли бы вы справиться с ведением домашнего хозяйства?

Все в зале, включая миссис Уэйд, уставились на него в немом изумлении.

– Я имею в виду свой дом, – пояснил Себастьян, поворачиваясь к своим товарищам по судейской скамье, но по-прежнему обращаясь к женщине за барьером. – Случилось так, что мне срочно требуется экономка, поскольку леди, занимавшая этот пост, решила удалиться от дел как раз на прошлой неделе. Я буду платить вам столько же, сколько получала она; у вас, разумеется, будут свои апартаменты и полный пансион. Смею вас заверить, что это не синекура [14]: дом в ужасающем состоянии. Я даже не могу пригласить к себе своих друзей.

Все это было сущей правдой и прозвучало вполне разумно, подумал он, хотя скрытые причины, побудившие его нанять в экономки мужеубийцу, были крайне туманны и при свете дня показались бы не только весьма далекими от разума, но попросту бредовыми.

– Вам известно, кто я такой? – спохватившись, спросил Себастьян.

– Лорд д’Обрэ… так нам сказали.

– Совершенно верно. А мой дом – это Линтон-Грейт-холл. Увы, величие его названия не соответствует сути. Работы у вас будет хоть отбавляй. Итак, сударыня, каков ваш ответ?

– Милорд! – не выдержав, возопил мэр, вскакивая на ноги.

Ему пришлось постучать кулаком по столу, чтобы навести порядок, поскольку перешептывания в зале давно уже переросли во взволнованный и громкий гул.

– Я прошу вас пересмотреть это… э-э-э… поспешное предложение, сделанное, разумеется, от чистого сердца и продиктованное несравненной добротой и щедростью вашей души.

Себастьян поклонился, пряча усмешку. Может, его побуждения и были туманны, но в одном он был уверен твердо: они не имели ничего общего с добротой и щедростью.

– Не кажется ли оно вам… несколько необдуманным? Эта женщина – преступница, милорд, совершенное ею злодеяние чудовищно…

– Но она уже заплатила за него свой долг обществу и, надо полагать, раскаялась. Ведь вы раскаялись, миссис Уэйд? Вот видите, она молчит. Поскольку всякое сомнение следует толковать в пользу обвиняемого, будем считать, что она раскаялась. Скажите мне, господин мэр, в своих взглядах на нашу исправительную систему какой теории вы придерживаетесь: воздаяния за грехи или же теории наставления преступников на путь истинный?

– Что? Ах да. Видите ли, я… в каком-то смысле я поддерживаю обе теории. В разумной степени, если вы меня понимаете.

– Я вас отлично понимаю. Это прекрасный и в высшей степени дипломатичный ответ, поистине достойный мэра. Согласно любой из этих теорий, как вам кажется, должен ли осужденный расплачиваться за содеянное до конца своих дней, невзирая на уже отбытый тюремный срок?

– Конечно, нет, но при всем моем к вам уважении, милорд, разве это имеет отношение к делу?

– Вы правы, не имеет. Вопрос вот в чем: миссис Уэйд не была бы сейчас здесь, если бы сумела найти работу после освобождения из заключения. Ведь вы согласитесь, что никакого нового преступления она не совершила?

Вэнстоун, похоже, не находил ответа. В конце Концов заговорил капитан Карнок:

– Нет, милорд, единственное выдвинутое против нее обвинение – это нищета, которую, как я полагаю, следует считать скорее состоянием, нежели деянием.

– Благодарю вас, сэр. Но раз так, в сложившейся ситуации единственным выходом из положения для нее является поступление на службу, а не заключение в тюрьму. Я не меньше, чем любой в этом зале, заинтересован в том, чтобы уберечь наши отчисления на благотворительность от дополнительного бремени. Нанимая миссис Уэйд на службу, я могу сэкономить общине расходы на ее содержание в работном доме, избавить перегруженных работой судей от необходимости рассматривать ее дело во время окружной сессии, тем более что – как мы только что установили – никакого преступного деяния она на сей раз не совершила, а также предложить приносящее доход занятие женщине, на которую, как мы все вправе полагать, благотворно подействовала наша просвещенная и современная исправительная система. И в придачу к тому я получаю столь необходимую мне сейчас экономку. Разве вы можете что-то возразить против такого разумного предложения, господа?

Мэр Вэнстоун много чего мог бы возразить, однако все его доводы, по сути, сводились к неприятию самой мысли о том, что владелец Линтон-Грейт-холла намерен нанять уголовницу в качестве экономки. Не желая вступать в объяснения даже с самим собой (не говоря уж о Вэнстоуне или о гудящих, как потревоженный улей, зрителях, которые следили за ходом дебатов так, словно от их исхода зависела вся будущая жизнь Уикерли), Себастьян прибег к тирании – излюбленному средству английской аристократии, которым он пользовался всякий раз, когда не удавалось решить вопрос в свою пользу демократическим путем.

– Очень хорошо, – сказал он, – стало быть, решено.

Преимущества дворянского титула и впрямь бывали порой чертовски приятными.

Себастьян опять повернулся к миссис Уэйд. Она выглядела потрясенной. Теперь, когда он ее заполучил, на него опять нахлынуло сонмище сомнений. А что, если она глупа? Справится ли она с работой? А вдруг зарежет его прямо в постели?

Она следила за спором в каком-то зачарованном оцепенении, и внезапность решения ошеломила ее.

– Ах да! – воскликнул Себастьян, словно спохватившись в последний момент. – Вы так и не сказали, согласны вы на мое предложение или нет.

Она как будто лишилась дара речи.

– Итак, миссис Уэйд?

– Экономкой? – дрогнувшим голосом переспросила она, словно желая безоговорочно уяснить себе причину этого deus ex machina [15].

– Совершенно верно. Мы можем поместить вас на два месяца в окружную тюрьму в Тэвистоке, после чего судьи пошлют вас в работный дом до конца ваших дней, или вы можете отправиться вместе со мной в Линтон-Грейт-холл и стать моей экономкой. Что вы выбираете?

Улыбки не было, ее губы даже не шевельнулись, но в глазах промелькнуло эфемерное, как мираж в пустыне, выражение признательности, и Себастьян получил ответы на два из трех вопросов, которые только что задавал себе. Она не глупа и, безусловно, справится с работой.

– Милорд, – сказала она с подобающей почтительностью в голосе, – я выбираю второе.

3

Возвращение в Линтон-холл прошло в полном молчании. Себастьян мог бы его нарушить и говорить, не умолкая до самого дома, если бы хотел помучить свою новую экономку. Может, ей не позволялось разговаривать в тюрьме? Это могло бы многое объяснить. Впечатление было такое, словно необходимость произносить слова вслух лишала ее последних сил. Поэтому вместо того, чтобы вызвать ее на разговор, он стал пристально рассматривать ее (отнюдь не рассчитывая, что это поможет ей преодолеть смущение). Ему не раз приходило в голову, что он ввязался в опасную авантюру, но Себастьян всячески гнал от себя эту тревожную мысль, не находя оправдания своему поступку.

Они сидели лицом друг к другу на противоположных сиденьях кареты. Один раз, когда экипаж накренился на повороте, их колени соприкоснулись и миссис Уэйд отпрянула, словно дотронувшись до раскаленного железа. Чтобы не встречаться с ним глазами, она неотрывно смотрела в окно на убегающие назад дома деревни, на свежевспаханные поля, потом на уже начавшие зеленеть дубы и липы, образующие подъездную аллею к усадьбе. Небольшой ковровый саквояж, составлявший все ее имущество, лежал на сиденье рядом с ней; всю дорогу она придерживала его рукой. Очевидно, этот жест вошел у нее в привычку. «Ах да, ее же обокрали в Чадли!» – припомнил Себастьян, изучая ее тонкий, четко очерченный профиль, такой бледный на фоне темной стенки кареты. Закатное солнце било ей в лицо, заставляя щуриться. Она приложила руку щитком к глазам, заслоняясь от яркого света, и он отметил, что ее короткие ногти обломаны, а ладонь загрубела от мозолей. На лифе платья выделялось пятно, тщательно застиранное, но все же заметное. Констебль сказал, что ее нашли в чьем-то сарае, а питалась она украденными яблоками. Но это же немыслимо! Такая картина просто не укладывалась в голове у Себастьяна. Даже в своем жалком наряде и с немыслимой стрижкой она походила скорее на гувернантку из богатого дома, переживающую трудные времена, или… на монахиню. Да, точно, она напоминала монахиню, которую кто-то вдруг насильно вытащил из уютной темной кельи и швырнул в хаос реальной жизни.

В окне кареты показался Линтон-Грейт-холл. Ее взгляд стал внимательным, лицо утратило привычное отрешенное выражение. Себастьян попытался представить себе дом ее глазами: трехэтажное здание в форме буквы Е из темного дартмурского гранита, позолоченное в эту минуту медовыми отблесками предвечернего солнца. Изнутри Линтон-холл представлял собой коварное море домашних неудобств, в чем миссис Уэйд вскоре предстояло убедиться воочию, однако снаружи в нем ощущалась грубоватая элегантность, которая очень импонировала Себастьяну. Этот дом словно никак не мог решить, что он из себя представляет:

феодальный замок, укрепленный форт или мирную сельскую усадьбу. Лили высмеяла Линтон-Грейт-холл, отчего Себастьяну он сразу же показался еще милее и ближе. Стейн-корт, роскошный особняк его отца в Суффолке, значительно превосходил Линтон-холл по размерам и казался в сравнении с ним настоящим дворцом. В один прекрасный день Себастьяну предстояло унаследовать и Стейн, но пока его вполне устраивал Линтон. Тем более что он не намеревался задерживаться здесь надолго.

Они пересекли Уик по небольшому, изящно изогнутому мостику, расположенному всего в пятидесяти ярдах [16] к западу от дома, и на миг Себастьяну показалось, что он уловил довольное выражение на лице своей новой экономки. Но когда она взглянула на него и тотчас же отвернулась, в ее суровых чертах не было ни намека на улыбку. Карета въехала в ворота и загрохотала по заросшим сорной травой каменным плитам двора, распугав по дороге угнездившуюся на зубчатой стене стаю грачей. Себастьян спрыгнул на землю и подал руку женщине, чтобы помочь ей спуститься с подножки. На мгновение миссис Уэйд пришла в замешательство, но потом ее лицо прояснилось, и она оперлась на его руку, словно вспоминая некий давно забытый ритуал.

– Парадный вход с другой стороны; мы его проехали, но все пользуются этой дверью, – пояснил Себастьян, указывая на утыканный массивными бронзовыми бляшками дубовый портал, над которым красовалась высеченная в камне надпись «A.D. 1490 [17]». В холле они увидели горничную (кажется, ее зовут Сьюзен, припомнил Себастьян), зажигавшую лампы. Она обернулась, и тут же ее глаза округлились от изумления. И неудивительно: не далее как этим утром хозяин уехал из дому с одной женщиной, и вот – извольте радоваться! – возвращается уже с другой. Поспешно сделав реверанс, горничная начала пятиться прочь.

– Минутку, – окликнул ее Себастьян, и она застыла на месте. – Э-э-э… Сьюзен, не так ли?

– Да, сэр.

Она вновь присела в реверансе. У нее было славное веснушчатое личико, из-под чепца выбивались ярко-рыжие кудряшки.

– Миссис Уэйд, познакомьтесь со Сьюзен, одной из ваших подопечных. Это новая экономка, – сообщил он горничной. – Вы будете исполнять ее распоряжения, как до этого слушались миссис Фрут.

Ошеломленное выражение, отразившееся на лице у Сьюзен, показалось, Себастьяну почти комичным. Позабыв закрыть рот, она несколько раз перевела взгляд с хозяина на миссис Уэйд и обратно, потом хихикнула и тут же сделалась пунцовой, догадавшись, что он не шутит.

По лицу миссис Уэйд невозможно было понять, что она испытывает. Похоже, она смутилась, в то же время в ее глазах вроде бы промелькнуло сочувствие к сгоравшей от стыда Сьюзен, но обо всем этом можно было лишь гадать: надетая ею маска скрытности оказалась непроницаемой.

– Вы займете комнаты миссис Фрут на этом этаже, – коротко распорядился Себастьян, почему-то раздосадованный ее неизменной сдержанностью. – Вы пообедаете со мной сегодня, и мы обсудим ваши обязанности. Я здесь живу по-деревенски: обед в шесть. Прошу вас не опаздывать. Сьюзен, проводите миссис Уэйд в ее апартаменты.

Не дожидаясь ответа, он оставил обеих женщин в холле, а сам направился к себе, чтобы пропустить рюмку перед обедом.

* * *

К шести часам Себастьян успел влить в себя столько ржаного виски, что к нему вернулось хорошее настроение. К тому же он изрядно проголодался, а его французский повар, привезенный в деревню из лондонского дома, приготовил креветки в остром соусе, перепелов, фаршированных клюквой и трюфелями, а также говяжье филе. Себастьян занял свое место за обеденным столом, отослал лакея и, наполнив свой бокал вином, принялся задумчиво потягивать его в ожидании появления экономки.

В десять минут седьмого она не появилась. Скверное начало. Он позвонил, вызывая служанку. На звонок явилась Сьюзен, и Себастьян велел ей привести миссис Уэйд. Она вернулась через пять минут с известием, что миссис Уэйд сейчас будет. Себастьян хмыкнул и выпил еще вина. Прошло еще десять минут. Он в сердцах швырнул салфетку на свою пустую тарелку и встал.

Ее комнаты находились в дальнем конце восточного крыла, рядом с библиотекой и затхлой, давно не используемой часовней. Ей предстояло пройти довольно длинным коридором, но всего с двумя поворотами: заблудиться она не могла. Может, она прихорашивается? Ну уж нет, в чем Себастьян никак не мог ее заподозрить, так это в тщеславии. Никто не удосужился зажечь свечи в бесконечном, лишенном окон коридоре. Мысленно он уже проклинал своих безмозглых слуг и себя самого за то, что сгоряча, в необъяснимом порыве, нанял бестолковую экономку, когда вдруг до его ушей донесся тихий звук, заставивший его замереть на ходу.

В своем бесцветном платье она казалась расплывчатым пятном на темно-сером фоне стены, к которой прижималась спиной. Он подошел так близко, что мог прикоснуться к ней. Так близко, что уловил чистый запах мыла и воды, исходивший от ее кожи.

– Что случилось? Вы больны?

– Нет, милорд, уверяю вас, я не больна. – Ее ответ прозвучал торопливо, испуганно: ведь, будучи больной, она рисковала лишиться только что полученной работы.

– Тогда в чем же дело?

– Ничего, это… просто минутная слабость. Все уже прошло.

– Да я уж вижу.

На самом деле он почти ничего не видел, но даже при скудном освещении различал тонкую россыпь испарины, выступившей у нее над верхней губой.

– Сколько времени вы провели взаперти до сегодняшнего слушания, миссис Уэйд?

– Один день. И ночь.

– Вам давали есть?

Пауза.

– Да.

– М-м-м… кое-что посущественнее ворованных яблок, надеюсь?

Она была не в состоянии улыбнуться или хоть как-нибудь откликнуться на его шутку.

– Позвольте…

Себастьян обхватил рукой ее тонкую талию. Будь она покрепче телом и духом, подумал он, она наверняка возмущенно отстранилась бы, но в теперешнем плачевном состоянии ей ничего иного не оставалось, как стерпеть фамильярное прикосновение молча. Они медленно тронулись по коридору в обратный путь. Ее руки свободно свисали вдоль тела, и при ходьбе она несколько раз задела его бедро. Высокая, почти с него ростом, она при этом была такой тоненькой, что Себастьян мог бы запросто обхватить одной рукой двух таких, как она. К тому времени как они добрались до главного коридора, она стала казаться ему совсем бестелесной. Остановившись под зажженным бра на стене и ни на минуту не выпуская ее из объятий, Себастьян заглянул ей в лицо.

– Вы же не собираетесь рухнуть в обморок прямо у меня в руках, правда, миссис Уэйд?

– Нет-нет.

Однако ее лицо казалось жемчужно-белым в пламени свечи. Она настолько выбилась из сил, что позволила себе легонько прижаться виском к его плечу. Так они простояли целых две минуты.

– Теперь я могу идти, – решительно объявила она, отступая от него на шаг, чтобы это доказать.

И в самом деле – вид у нее был уже не такой больной, она больше не походила на призрак. Себастьян предложил ей руку, она оперлась на нее, и они плавным, неторопливым шагом двинулись по направлению к столовой без дальнейших промедлений.

Он усадил ее справа от себя, чтобы не выпускать из виду и подхватить в случае надобности, если она вдруг начнет сползать на пол. На каждое подаваемое блюдо она сначала взирала долгим взглядом, словно желая удостовериться, что это действительно еда, и лишь потом принималась есть крохотными кусочками. Филе оказалось жестковатым. Не говоря ни слова, Себастьян забрал у нее тарелку, нарезал мясо мелкими кусочками и опять поставил перед ней.

– Спасибо, – растерянно пробормотала она.

Он все время порывался подливать ей вина, но она почти не прикасалась к нему, лишь смотрела на бокал тем же недоверчивым взглядом, что и на еду, иногда отпивала глоточек, но чаще просто вдыхала букет. Большей частью она сидела, опустив глаза, и Себастьян мог лишь гадать, о чем она при этом думает. Но чем отчужденнее она держалась, тем нетерпимее становилось его желание побольше узнать о ней.

К концу обеда она совершенно преобразилась. Щеки у нее слегка порозовели, губы уже не были сурово сжаты; она настолько освоилась с обстановкой, что даже позволила себе откинуться на спинку стула. Изучая ее поверх своего бокала, Себастьян с усмешкой подумал, что так должна выглядеть женщина после ночи любви: усталой, но довольной.

– Подайте нам кофе в гостиную, – приказал он горничной, вошедшей в столовую с кофейником на подносе. – Миссис Уэйд?

Они вышли из столовой в коридор, не обменявшись ни словом. Наблюдая за ней, Себастьян решил, что все ее скупые движения рассчитаны на то, чтобы привлечь к себе как можно меньше внимания. Самоуничижение, возведенное в степень искусства. Опять ему на ум пришло сравнение с монахинями. Бесшумная, как тень, миссис Уэйд не шла, а скорее скользила по полу, совершенно незаметно перебирая ногами. Можно было подумать, что она задалась целью передвигаться, не вызывая колебания воздуха.

В обшарпанной горчично-желтой гостиной кто-то уже успел разжечь камин. Себастьян окинул взглядом выцветшие шторы и вытертые ковры, обветшалую старомодную мебель. Вся обстановка в этой комнате нуждалась в обновлении, как, впрочем, и весь дом в целом, но до сих пор ему было лень приниматься за столь хлопотливое дело. Единственным усовершенствованием, устроенным в доме по его приказу, была ванная комната на втором этаже, оборудованная роскошной ванной работы Шевалье, бронзовой с золотыми кранами, специально выписанной из Парижа. Лили Дюшан была от нее в восторге.

Новая экономка стояла со склоненной головой, сложив руки на поясе и явно ожидая, чтобы он сел первым.

– Должен признать, миссис Уэйд, что ваше поведение раздражает меня до крайности. Вы не желаете на меня смотреть, даже когда я с вами разговариваю. Откуда у вас такие манеры и как вы намерены от них избавляться?

Миссис Уэйд, казалось, была потрясена и даже отвернулась на мгновение, но тотчас же опомнилась.

– Прошу прощения, – проговорила она, часто моргая и усилием воли заставляя себя смотреть ему прямо в глаза. – Я не хотела проявить неуважение. Я… это просто привычка, милорд, вот и все.

– Привычка?

– Да. Приобретенная в тюрьме. Мы… Нам не разрешалось смотреть на надзирателей. И друг на друга тоже. Это было против правил.

Себастьян не мог в это поверить.

– Но почему? – вскричал он, сердясь на нее неизвестно за что.

Какое-то воспоминание затуманило на миг ее светлые глаза и тут же исчезло.

– Потому что… потому что… я не знаю почему! Это считалось частью наказания.

Они посмотрели друг на друга в немом замешательстве, и в эти несколько секунд Себастьян вдруг увидел в ней личность, другого человека, равного ему, а не просто женщину, которую он собирался подчинить своей воле.

Тут горничная принесла кофе. Он жестом указал миссис Уэйд на диван перед камином, и она повиновалась, тихонько проронив: «Да, милорд». Себастьян даже вообразить не мог, как она будет отдавать приказы слугам, но теперь уж это была ее забота. Он сел с нею рядом, повернувшись настолько, чтобы видеть ее лицо. Она потягивала кофе так же, как до этого – вино: словно дегустировала напиток, доселе ей неизвестный. Молчание затянулось. Наконец он заговорил:

– На что похожа жизнь в тюрьме?

Это было вовсе не то, что он намеревался спросить.

Ее лицо еще больше осунулось и побледнело: опять она показалась ему почти старухой. Губы двигались, но она не могла произнести ни слова и наконец вновь бессильно опустила голову.

Сделав вид, что никакого вопроса он не задавал, Себастьян начал рассказывать ей об обязанностях экономки. В доме живут двенадцать слуг (или около того, неуверенно пояснил он), все они будут подчиняться ей. Сам он не слишком аккуратен и не станет настаивать, чтобы в доме царил казарменный порядок; просто он хочет, чтобы дела шли гладко, незаметно и, по возможности, без его участия.

– Я часто буду в отъезде. У меня есть управляющий, он позаботится об имении в мое отсутствие. Его зовут Уильям Холиок. Завтра вы с ним познакомитесь. Что до вашего жалованья, надо будет посмотреть, сколько получала миссис Фрут. Полагаю, это приличная сумма, но учтите: вам придется ее отработать.

Она слушала с благоговейным вниманием, кивая в нужных местах.

– У вас есть что носить, кроме этого платья?

– Нет, милорд. – Она смущенно разгладила на коленях смятые складки платья. – Мне это выдали при освобождении.

– Оно никуда не годится.

– Верно, – согласилась миссис Уэйд. – Я умею шить. Из первого же заработка я могла бы…

– Отправляйтесь в деревню завтра с утра. Там есть лавка готового платья. Я невысокого мнения об их товаре, но это лучше, чем ничего. Купите себе платье.

– Да, милорд.

Себастьян криво усмехнулся. Он мог бы добавить: «Скажите в магазине, чтобы заодно с вас содрали кожу», и скорее всего услышал бы в ответ все то же покорное: «Да, милорд». Она была полностью в его власти. Настоящая рабыня. Сама мысль об этом не могла его не взволновать, но ему хотелось еще больше обострить ситуацию. Он еще не задел ее за живое. Она была равнодушна ко всему.

– Вы устали, – заботливо заметил Себастьян. – Мы еще успеем поговорить, а сейчас я провожу вас в вашу комнату.

Слова были произнесены безо всякой задней мысли, но она вспыхнула и медленно поднялась на ноги, словно услышав приказ взойти на эшафот. В ее взгляде, брошенном на него, не было ни тени удивления, лишь обреченность. Себастьян не намеревался ничего предпринимать в этот день, но она, похоже, заранее готовилась к худшему, и ее проклятый фатализм вывел его из себя. Черт бы ее побрал, кажется, она раскусила его скрытые намерения даже раньше, чем он сам о них догадался. У нее не было никаких иллюзий на сей счет! Что ж, отлично, он постарается ее не разочаровать.

Ему никогда раньше не приходилось бывать в апартаментах экономки. Миссис Уэйд зажгла свечу на каминной полке. Свет был скуден, но Себастьян с облегчением убедился, что отведенные ей комнаты чисто убраны и вполне удобны, хотя и невелики по размерам. В кабинете, служившем также гостиной и приемной, у окна, выходившего во двор, стояла высокая конторка. Обстановку дополняли обеденный стол с двумя стульями и кресло перед незажженным камином. Вторая комната была еще меньше. Ничего примечательного в ней не оказалось, насколько он мог судить по тому, что можно было разглядеть через раскрытую низкую дверь. У миссис Уэйд не было никакого крупного багажа; все, что находилось в ковровом саквояже, она уже успела убрать подальше от глаз.

Она молча стояла у камина, глядя на него. Он попытался представить ее себе в тюремной камере. Много-много дней и ночей, проведенных взаперти. Десять лет. Вся ее молодость прошла в камере размером не больше этой комнаты. Да нет, гораздо меньше. И ни на кого нельзя взглянуть. Взглянуть ни на кого нельзя!

Когда Себастьян подошел к ней, она не опустила глаз, хотя он приблизился вплотную. Но он поднял руку и провел пальцами по ее волосам, и тогда ноздри у нее раздулись и затрепетали. Темно-каштановые волосы оказались шелковистыми на ощупь, гораздо мягче, чем можно было ожидать, судя по виду. Себастьян приподнял одну короткую прядь у нее за ухом, глядя, как пламя свечи играет в серебристых нитях седины.

– Мне не нравится ваша прическа, – безапелляционно изрек он. – Больше не стригитесь.

Она тихонько кивнула, но ему показалось, что в ее глазах промелькнула горечь, а может быть, и насмешка. Или даже и то, и другое вместе.

– В чем дело? – спросил Себастьян. – О чем вы сейчас подумали?

– Просто… волосы у меня сейчас длиннее, чем за последние десять лет. Для меня это… роскошь.

Ее губы насмешливо скривились. Невероятно: она смеялась над собой!

– У вас всегда была седина?

– Не всегда.

– Появилась только в тюрьме, – догадался Себастьян.

Она согласно кивнула.

– В последнее время ее стало меньше. Похоже, она… исчезает.

– Вот и хорошо. Вы слишком молоды для седых волос.

Она держалась так замкнуто, что простое прикосновение к ней уже выглядело как неслыханное святотатство, нарушение общепринятого запрета. Но разве не это делало ее такой неотразимой? Верхний краешек уха показался между прядями волос – бледно-розовый, нежный, почти прозрачный. Себастьян провел кончиком пальца по хрупкому изгибу ушной раковины. Она показалась ему упругой и прохладной, зато впадинка за ухом была теплой и мягкой. Тело женщины едва заметно вздрагивало с каждым биением сердца, но она так и не сдвинулась с места и ничего не сказала, даже когда он просунул пальцы за стоячий воротничок ее платья.

– Посмотрите на меня.

Она покорно повернула голову, и при этом ее подбородок скользнул по тыльной стороне его ладони. Взгляд ее опаловых глаз молниеносно охладил его пыл, заставив прекратить медленную ласку.

«Что бы ты ни делал, – говорил этот взгляд, – какими бы грубыми или, наоборот, изощренными ни были твои уловки, затронуть меня они не смогут».

Отлично: значит, они друг друга поняли. Хотя вообще-то ее отношение никак нельзя было назвать лестным. Ее несгибаемая стойкость вызывала у Себастьяна невольное восхищение, но ему не нравилось, что эта стойкость направлена против него самого.

Он убрал руку и отступил на шаг.

– Доброй вам ночи, миссис Уэйд. Мы еще поговорим завтра утром.

– Спокойной ночи, милорд.

Она отлично владела своими чувствами, однако на этот раз облегчение просквозило слишком явно. Ладно, она ему за это еще дорого заплатит.

* * *

Где-то вдалеке колокол пробил полночь. Церковный колокол в деревне, сообразила Рэйчел. Низкие протяжные удары звучали грустно, как голос одиночества. Время тянется медленно, говорил размеренный звон колокола. Но время в обычной жизни и в тюрьме нельзя было измерить одной меркой, а низкое мелодичное гудение церковного колокола было куда предпочтительнее воя тюремной сирены, безжалостно вырывавшей из души последние остатки надежды.

Откинув одеяло, Рэйчел, опустив ноги, села на край кровати. Как странно видеть свои босые ноги на ковре! Она зарылась пальцами в ворс, проверяя его густоту. Матрац оказался слишком мягким, словно ей его подсунули по ошибке. Воздух был невыразимо сладок: она намеренно оставила окно открытым, хотя ночью было холодно, чтобы ощущать его свежесть. Вчерашнюю ночь она провела, сидя на холодном кирпичном полу в Тэвистокской тюрьме, в камере площадью девять квадратных футов [18], без воздуха и света, отодвинувшись как можно дальше от ведра с нечистотами, оставшимися после предыдущего обитателя.

Нашарив на столике у постели спички, она зажгла свечу в медном шандале. Наверное, скоро ей суждено к этому привыкнуть (так же, как и к слишком мягкой кровати), но пока одна лишь мысль о том, что она может сама, когда пожелает, зажечь свет в своей комнате, наполняла ее душу ликующим трепетом. Как быстро человек приноравливается к невообразимым прелестям свободы!

Рэйчел прижала руку к ноющему животу. За обедом она мало ела и почти не прикасалась к вину, но все же пища оказалась для нее слишком тяжелой, и теперь ее слегка подташнивало. К тому же после обеда она выпила кофе – настоящего кофе! Он показался ей таким крепким и диковинным на вкус, что она едва сумела отпить несколько глотков.

Она встала, взяла свечу и босиком прошла в кабинет, просто чтобы еще раз осмотреться. Тут был письменный стол-конторка с креслом и рядом с ним полка для книг. На столе стояли заправленная маслом лампа и резная деревянная чаша для цветов, а может быть, и для фруктов. Теперь у нее есть собственное окно, которое можно будет открывать и закрывать по своей прихоти в любое время, когда вздумается. И мягкое кресло, в котором можно сидеть у камелька и смотреть на огонь, – это лучшие предметы обстановки. Нет, стол-конторка и окно еще лучше. А может, все-таки чаша для цветов? Рэйчел никак не могла выбрать.

Она наперед знала, как ей будет мучительно трудно принимать решения по любому, даже самому пустяковому поводу. В тот день, когда ее выпустили из Дартмура, ей хотелось, чтобы надзирательница подошла к ней и прокричала над ухом: «Ступай на вокзал! Поезд сорок четыре! Береги вещи! Купи билет! Садись в поезд! Сорок четвертый, и нечего глазеть по сторонам!» Необходимость делать выбор заставляла ее цепенеть от страха. Любое действие, даже самое простое, было чревато непредсказуемыми последствиями. В Оттери, до того, как за ней пришел констебль, она провела две ночи в пансионе миссис Пиви. Но сначала она несколько часов простояла на улице под дождем, не решаясь войти, не зная, что сказать хозяйке, как попросить сдать ей комнату, сколько за нее платить. А больше всего она боялась, что хозяйка пансиона ее узнает. Миссис Пиви ее, разумеется, не узнала, имя Рэйчел Уэйд ей ничего не говорило. Много лет назад она знала Рэйчел Крэншоу, но та девушка ничего общего не имела с запуганной, изможденной, странной на вид женщиной, которая не смела поднять на нее глаз, пока просила комнату.

Надо попытаться заснуть – завтра ей будет необходима свежая голова и присутствие духа, если она хочет сохранить за собой новое место. Если бы только Себастьян Верлен мог хоть в отдаленной степени представить себе, насколько она не готова к той работе, которую он столь необъяснимым образом ей предложил, он бы… А впрочем, что бы он сделал, если бы знал? Разве он мог не знать? Должен был знать! Но в таком случае как же он мог ее нанять? Лорд д’Обрэ был для нее загадкой. Он казался существом иного человеческого рода. Она не могла предсказать ни единого его шага.

За исключением одного, казавшегося, однако, самым непонятным и необъяснимым. Зачем она ему понадобилась? Человек с утонченным и изысканным вкусом, красивый, богатый, влиятельный, – что он мог найти в такой, как она? Зачем решил сделать ее своей любовницей? Чем она могла его привлечь хотя бы на одну ночь, на один час? Какой в этом смысл?

У нее застучало в висках. Она унесла свечу обратно в спальню и поставила ее на ночную тумбочку, а потом выдвинула неглубокий ящик, в котором с легкостью (еще осталось много свободного места) поместились все ее пожитки: щетка для волос, фланелевое полотенце, смена белья, катушка черных ниток с иголкой. Все это она купила в Принстауне перед тем, как сесть в поезд. Затраты проделали устрашающую брешь в ее кошельке, но никакого иного выхода она не видела. Пришлось купить самое необходимое, так как при освобождении из тюрьмы ей выдали только серое вязаное платье.

Нет, не только: они вернули ей то единственное, что она взяла с собой в тюрьму десять лет назад в наивном убеждении, что ей позволят держать это в камере. Они это, разумеется, конфисковали, и за прошедшие годы она успела позабыть о самом существовании дорогой для нее вещицы. Сунув руку под сложенное в ящике белье, Рэйчел вынула небольшую фотографию в серебряной рамке. За последние несколько дней она не раз разглядывала этот дагеротипный снимок [19] как зачарованная. Это был семейный портрет, сделанный всего за несколько месяцев до того, как она познакомилась с Рэндольфом. Ее родители сидели рядышком на стульях с прямыми спинками, вытянувшись как по стойке «смирно», а она и ее брат стояли у них за спиной. Том положил руку на плечо матери. Мать была в своем лучшем платье, которое обычно бережно хранила в кедровом сундуке и вынимала лишь по особо торжественным случаям; глядя на него, Рэйчел даже сейчас едва ли не ощущала запах камфары, исходивший от тяжелой ткани. Отец надел свои новые очки («Может, я и не ослепну на старости лет», – ворчал он, покупая их; его всегда удивляло и даже немного раздражало, когда события принимали не такой скверный оборот, какого он ожидал). На фотографии он был похож на школьного учителя, то есть именно на того, кем и был в действительности. Рэйчел вспомнила, как стояла у него за спиной, спрашивая себя, не положить ли и ей, по примеру Тома, руку ему на плечо, но в конце концов не решилась, потому что знала: отец этого не одобрит.

А Том… Она и забыла, как он был хорош собой, как удивительно похож на их мать. У всех в семье были голубые глаза, но глаза Тома были самыми яркими, а волосы – иссиня-черными. Рэйчел сильно вымахала к восемнадцати годам и превратилась в довольно-таки долговязую девицу, однако Том высился над ней, как башня, и смотрел в камеру сверху вниз с самонадеянным выражением красивого и здорового молодого человека, только что достигшего совершеннолетия [20], перед которым открывается блестящее будущее.

В первый год заключения родные один раз приехали к ней на свидание в тюрьму, но условия встречи оказались настолько мучительными и варварскими, что никто из них не смог этого вынести. Рэйчел попросила их больше не приезжать, и они с ней согласились.

А теперь никого из них не осталось. Ее родители умерли восемь лет назад: сначала отец, а через четыре месяца и мать. Том эмигрировал в Канаду, чтобы начать новую жизнь, оставив скандальную историю позади. Первые несколько лет Рэйчел получала от него поздравительные открытки на Рождество со штампом тюремной цензуры, потом и они перестали приходить. Она поняла, что брат хочет позабыть о ней. Это было совершенно ясно.

Получив фотографию назад, Рэйчел подолгу всматривалась в нее и иногда при этом закрывала пальцем свое лицо, чтобы не отвлекаться и получше рассмотреть остальных. Но сегодня ей хотелось рассмотреть именно себя. Как всегда, первый взгляд на светло-коричневое изображение потряс ее. «Это не я, нет, нет, не может быть, чтобы это была я!» Эта девушка, эта незнакомка на фотографии была счастливым подростком на пороге женственности, она улыбалась в объектив с безыскусной верой в собственные силы. Воплощенная инженю [21]. Ее блестящие волосы были заплетены в толстые косы и уложены на голове в замысловатую «взрослую» прическу, которая, по правде говоря, не очень-то шла ей. Но она так гордилась своими волосами, своей «величавой короной» (кто-то сделал ей этот глупый комплимент, и она, конечно, не забыла). Несмотря на неподвижность, которую приходилось сохранять, чтобы изображение на снимке не расплылось, ее лицо излучало неудержимую жизнерадостность и готовность услужить. Смазливое личико неопытной простушки. Рэйчел хотелось плакать над воплощенной на снимке невинностью, над душераздирающим неведением этой девушки, которая не знала и не могла знать, что ждет ее в скором будущем.

Она спрятала фотографию и задвинула ящик.

«Мне не нравится ваша прическа, – заявил ей лорд д’Обрэ. – Больше не стригитесь». Рэйчел потрогала бесформенные, неровно отрастающие пряди, вспоминая, как он прикасался к ним. (Зачем он это сделал?) Из всех унижений, что ей пришлось перенести, когда она оказалась в тюрьме, – включая конфискацию личных вещей, присвоение номера, чудовищный «медицинский осмотр», – самой оскорбительной для юной Рэйчел Уэйд оказалась процедура стрижки. Ее остригли наголо: надзирательница так плотно прижимала ножницы к темени, что едва не сняла с нее скальп. До этого момента ей каким-то образом удавалось сдерживать слезы, но, когда она провела рукой по голове и ощутила под ладонью колючую щетину на голой коже, плотину прорвало. Ее даже не стали ругать: такое явно случалось не впервые. Стрижка проводилась регулярно, но после нескольких первых лет ее стали стричь не так коротко, оставляя на голове короткий «ежик», а за полгода до намеченного освобождения перестали стричь вообще. И пусть лорд д’Обрэ издевается сколько его душе угодно, для Рэйчел ее теперешняя прическа и впрямь была роскошью.

Она задула свечу, и дымный запах сгоревшего фитиля защекотал ей ноздри. Какой чудный запах! Рэйчел легла, укрывшись простыней, одеялом и покрывалом с вышивкой тамбуром. Три слоя тепла: какое баловство! А под головой – вместо ее собственной, свернутой валиком одежды – у нее была настоящая подушка! Никто не следил за ней сквозь зарешеченный «глазок» в двери. Ничьи вопли или плач не разбудят ее среди ночи.

Но ей ни за что не уснуть на этом нелепом матраце! Это же не постель, а скорее пуховое облако. Просто подумать смешно, до какой крайности могут дойти люди! Даже в роскоши надо знать меру.

Церковный колокол пробил половину часа. Она уснула прежде, чем в воздухе замер звон последнего удара.

4

Рэйчел проснулась, как всегда, в пять утра, но в этот день ее не поднял с постели вой тюремной сирены. Она проснулась сама: легко и просто открыла глаза в полной тишине. Было еще совершенно темно. В котором часу встают слуги лорда д’Обрэ? Надо было спросить вчера вечером. Рэйчел прислушалась, не возятся ли где-нибудь слуги, но вокруг не раздавалось ни единого шороха. Можно было подумать, что Линтон-Грейт-холл укрыт толстой снежной периной.

Когда она вновь открыла глаза, уже пели птицы, а в щель между синими шторами проникал яркий свет. Рэйчел выскочила из постели, словно ее обожгли крапивой. Который час? Ни настенных, ни тем более карманных часов у нее не было. Трясущимися руками она кое-как натянула на себя одежду. Сердце отчаянно колотилось в груди, во рту пересохло. Она опоздала, и теперь они… они ее…

Она прижалась лбом к дверному косяку, переводя дух и вытирая вспотевшие ладони о подол платья. Ничего они ей не сделают. Не занесут в кондуит отметку о ее плохом поведении, не обвинят в лености и праздности, не прибавят на этом основании штрафной час к ее тюремному сроку. Все с ней будет в порядке. Она же экономка. Новая экономка в доме его светлости.

Как раз в эту минуту прозвонил церковный колокол, у Рэйчел едва не подкосились ноги от облегчения. Шесть! Всего шесть часов утра. Слава тебе Господи.

В ее крыле здания было тихо: здесь больше никто не жил. Она пересекла коридор, заглядывая через открытые двери в необжитые, пахнущие затхлостью комнаты непонятного назначения. Там, где коридор, ведущий к центральной части дома, поворачивал под прямым углом, находилась часовня – небольшое, холодное, как склеп, каменное помещение с запыленными витражными окнами. Рэйчел прошла под аркой и оказалась на лестничной площадке. Ступени вели и вверх и вниз. Служебная лестница, догадалась она. Отсюда можно спуститься в подвал. Не там ли кухня? Несомненно, там. Но она решила сперва осмотреть помещения на этом этаже.

Когда она повернула за угол, каменный пол сменился паркетным – должно быть, эта часть дома являлась новейшей пристройкой. Рэйчел дошла до столовой и заглянула внутрь. Вчера вечером здесь было слишком темно, она не сумела ничего толком разглядеть. Парадная столовая с высоким потолком выглядела очень внушительно, вокруг громадного полированного стола были расставлены стулья на сорок персон. Но в ярком утреннем свете было заметно, что обстановка поблекла и обветшала. Ну что ж, вот и работа для нее: надо навести здесь порядок, чтобы все засияло. С таким заданием Рэйчел могла справиться с легкостью: кто, как не она, каждое утро на четвереньках полировал до блеска выложенную плиткой лестничную площадку перед дверью камеры на протяжении последних десяти лет?

Читальня, бильярдная, утренняя столовая. И гостиные, большие и малые, – не меньше полудюжины гостиных только на этом этаже, считая ту, где они с лордом д’Обрэ пили кофе вчера вечером. Парадный холл с необъятным камином и закопченными балками под потолком, в котором мог бы запросто поместиться весь дом ее отца. Стены были увешаны оленьими рогами, старинными мушкетами, саблями, пиками, щитами и копьями. А ведь в доме еще имелась ружейная комната: настоящее мужское логово с темными, обшитыми дубом стенами, где хранилось современное оружие и охотничьи трофеи. В комнатах, выходивших на северо-запад, убожество и запущенность обстановки скрадывались благодаря великолепному виду на речку Уик, сверкающую серебром под лучами утреннего солнца.

Вернувшись в старое крыло, Рэйчел спустилась по истертым каменным ступеням в подвал и услышала чей-то голос, доносившийся из-за двери, расположенной примерно в середине узкого коридора. Подходя ближе, она замедлила шаг. Теперь она отчетливо различала сразу несколько голосов, мужских и женских, а также стук столовых приборов. Значит, здесь столовая для слуг. Они завтракают.

Рэйчел остановилась в нерешительности. Что ей делать? Прямо так взять и войти? И что сказать для начала? А может, кто-то из них заговорит первым? От волнения у нее заныло под ложечкой. Она назовет им свое имя и объявит, что она – новая экономка. «Здравствуйте…» Нет, не так. «Доброе утро. Я – Рэйчел…» Нет, не годится. «Я – миссис Уэйд. Я новая экономка». А потом… она не могла вообразить, что будет потом. Будь что будет. Пусть все идет своим чередом. Слуги что-нибудь спросят, она ответит. Она будет смотреть им в глаза и разговаривать с ними, то есть делать то, что ей категорически запрещалось на протяжении последних десяти лет.

Расправив смятые юбки и пригладив волосы, Рэйчел выпрямилась. В горле у нее стоял ком, но она решила не обращать на это внимания. Сейчас или никогда. Глубоко вздохнув, она заставила себя переступить через порог столовой для прислуги.

Их было слишком много! Кто-то умолк на полуслове, в комнате мгновенно воцарилась тишина. Она оглядела обшарпанный дубовый стол. Половина стульев вокруг него пустовала, но все же… сколько лиц! И все они поворачиваются к ней, смотрят, глазеют, таращатся, пялятся, меряя ее взглядами с головы до ног! Рэйчел не отвела глаз. Ведь если бы она смалодушничала, отвернулась, ссутулила плечи и попыталась стушеваться, то лишилась бы этого места, а вместе с ним и последней возможности спастись. Поэтому она выдержала устремленные на нее взгляды, хотя они кололи ей кожу, как иголками. Но не смогла, просто не сумела вымолвить ни слова.

Молчание затягивалось, становилось неловким. И тут кто-то засмеялся. Да, это был смех – визгливый, злорадный женский смех. Рэйчел неимоверным усилием воли заставила себя взглянуть на женщину лет двадцати с небольшим, темноволосую, с остренькой лисьей мордочкой и черными глазками-бусинками. Мальчишка в грубой одежде конюха, сидевший рядом с ней, тоже начал хихикать.

Голос Рэйчел, едва пробивающийся сквозь смешки, мучительно задрожал:

– Доброе утро. Я Рэйчел… Я… миссис Уэйд. Новая экономка.

Женщина с лисьей мордочкой заглушила новый взрыв смеха, поднеся к губам стакан молока. Она вела себя как школьница, только смех у нее был не шаловливый, а злобный. Никто по-прежнему не вымолвил ни слова, но наконец горничная по имени Сьюзен, та самая, что вчера проводила Рэйчел в ее комнаты, пришла ей на помощь. Поднявшись из-за стола и сделав книксен, она затараторила:

– Доброе утро, миссис Уэйд. Вы, наверно, захотите сесть вот тут, миссис Фрут всегда тут сидит. То есть сидела. Сегодня у нас только овсянка; повар опять поругался… м-м-м… он говорит, что неважно себя чувствует. Клара, принеси-ка тарелку для миссис Уэйд и кружку какао. А может, хотите чаю, мэм? Он уже заварен.

К концу своей речи бедняжка Сьюзен сделалась совершенно пунцовой и начала отчаянно рыскать глазами по всей комнате в поисках поддержки. Стало быть, приходить на помощь побитым собакам было для нее делом непривычным и даже рискованным.

Однажды в тюрьме Рэйчел тяжело заболела бронхитом, и ее отправили в лазарет, где одна из надзирательниц потрепала ее по плечу и просидела целую ночь у ее постели, шепча слова утешения, когда ей становилось особенно плохо. Эта неслыханная доброта просто сразила Рэйчел; переполненная благодарностью, она не выдержала и разрыдалась в подушку. То же самое чувство нахлынуло на нее сейчас. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не подать виду, как она растрогана.

Она опустилась на указанный ей Сьюзен стул во главе стола. Клара, румяная толстушка не старше четырнадцати лет, с желтыми, как хмель, волосами, принесла глубокую тарелку, а Сьюзен шлепнула на нее щедрую порцию овсянки. Кто-то передал Рэйчел кувшин какао. Она налила немного себе в кружку и сделала вид, что пьет. Во рту у нее пересохло: она боялась, что поперхнется, если попытается что-нибудь проглотить.

Сьюзен начала представлять людей, сидевших за столом. Вот Джанет Барнет, прачка; а вот Бесси Слейтер, посудомойка; а это Джерни, он чистит сапоги и исполняет разные поручения. Слова и лица расплывались, впоследствии Рэйчел так и не смогла припомнить, как кого зовут. Единственное исключение составляла Вайолет, женщина с остреньким личиком и злобным смехом. Вайолет Коккер. Горничная.

Наконец завтрак закончился, и произошло то, чего так опасалась Рэйчел: кто-то спросил ее, какую работу она задаст им на сегодня. Она вцепилась обеими руками в кружку, медленно вращая ее по столу.

– А что… – Ей пришлось откашляться, чтобы прочистить перехваченное судорогой горло. – Что вы обычно делаете?

Голос Рэйчел прозвучал до нелепости робко и неуверенно. Смешно было бы даже обижаться на Вайолет, когда та, хихикая, воскликнула:

– Вы же экономка, кому же знать, как не вам?

Сьюзен открыла было рот, но Вайолет не дала ей сказать ни слова.

– Может, вы нам прикажете щипать паклю, мэм, или впрячься в ступальное колесо?

Кто-то ахнул, кто-то подавил смешок.

– Вайолет! – в ужасе вскричала Сьюзен. Рэйчел почувствовала, что ее щеки пылают. Слова не шли у нее с языка. Она не знала, что ей делать, как быть. Все, на что у нее хватило сил, – это опустить глаза и слепо уставиться на кружку с какао, которую ее руки продолжали машинально двигать по столу небольшими кругами.

– Займись-ка своим делом, Вайолет, – раздался незнакомый мужской голос за спиной у Рэйчел.

Она обернулась. В дверях стоял великан. Головой он задевал за притолоку, а его широченные плечи едва прошли в дверной косяк.

– Ступай отсюда, у тебя полно работы. Ты прекрасно знаешь, что надо делать, так что давай пошевеливайся.

С неизменной ухмылкой на лице Вайолет допила молоко, стараясь как можно дольше растянуть удовольствие, и лишь после этого выплыла из кухни, величественно взмахнув подолом. Остальные последовали за ней в полном молчании, и вскоре в столовой не осталось никого, кроме Рэйчел и незнакомца в дверях.

– Мистер Холиок? – предположила она, поднимаясь из-за стола.

– Да, мэм, я Уильям Холиок. А вы миссис Уэйд. Будьте добры пройти со мной.

Рэйчел последовала за ним в коридор и прошла мимо нескольких открытых дверей к единственной, которая была закрыта. Он открыл эту дверь и галантно пропустил ее вперед. Она оказалась в маленьком кабинете, очень похожем на ее собственный.

– Присаживайтесь, – пригласил Уильям Холиок.

Она опустилась на стул с прямой спинкой рядом с его столом. Он вынул из кармана ключ и отпер ящик письменного стола.

– Думаю, вам это понадобится.

Слегка нахмурившись, он протянул ей массивную связку ключей. «Вряд ли стоит доверять тебе ключи, – говорило выражение его лица, – но я знаю свое место и поэтому промолчу».

– Спасибо.

По тяжести связка ключей, похоже, не уступала связанным с нею обязанностям. Рэйчел едва не призналась Уильяму Холиоку, что сомневается в своих силах не меньше его и что он совершенно прав, не доверяя ей. Он присел на краешек стола, сложив руки на груди и вытянув перед собой могучие ноги, занявшие полкомнаты. На нем была рабочая одежда, довольно грубая для управляющего таким солидным имением, как Линтон, подумала Рэйчел. Красавцем его никак нельзя было назвать, напротив, его широкое, грубоватое мясистое лицо могло бы даже показаться уродливым, но было в нем что-то привлекательное, даже милое, – может быть, ум, светившийся в кротких голубых глазах, или бесхитростная честность. Он взял у нее ключи и перебрал их по одному, медленно и подробно объясняя ей, какую дверь каждый из них отпирает.

– Кто-нибудь из нас – я или одна из горничных (скорее всего Сьюзен) – покажет вам комнаты и вообще весь дом. Я сейчас занят, мне надо отлучиться по делам, но, может, попозже?

Рэйчел еще раз поблагодарила его. Несколько неловких мгновений прошли в молчании. Наконец она решилась заговорить.

– Мистер Холиок, эта работа для меня – дело новое, и я уверена, что это ясно каждому, даже если… даже… – Тут она сбилась, не зная, как закончить фразу. – Вы наверняка знаете, как я получила это место… то есть как получилось, что лорд д’Обрэ предложил мне работу.

Холиок неторопливо кивнул массивной головой.

– Да, я слышал.

Рэйчел не сомневалась, что весь приход святого Эгидия только и судачит о ее новой работе.

– Поэтому вы понимаете, что я совершенно… у меня нет никакого… то есть я…

– Вы не знаете, что делать.

Она благодарно кивнула, радуясь, что нужное слово наконец сказано. Но Холиок больше ничего не прибавил, и дальше ей пришлось выпутываться самой.

– Я, конечно, представляю, в чем должны заключаться основные обязанности: уборка, наведение порядка и так далее… словом, все, что обычно для любого дома. Но я не знаю, с чего начать, за что браться в первую очередь, чего потребует его светлость…

До чего же это утомительно – связно излагать свои мысли вслух!

Наступила еще одна долгая пауза, пока мистер Холиок обдумывал ее слова, приглаживая пятерней короткие соломенные завитки на затылке. Приведя мысли в порядок, он начал объяснять ей, что надо делать.

Она права: надо руководствоваться здравым смыслом. Работа такая же, как в любом другом доме, просто этот дом значительно больше. Но если ей так будет легче, он готов перечислить все основные обязанности, начиная с самых важных. Сьюзен, Вайолет и еще одна девушка по имени Тесс работают горничными. Они занимаются уборкой, а за столом прислуживают по очереди, но это выпадает нечасто: его светлость в этих местах человек новый, и визитеры у него пока редки. У виконта есть камердинер, некий мистер Прист, он заботится о гардеробе и личных нуждах его светлости, а также поддерживает порядок у него в спальне и в ванной, которой лорд д’Обрэ очень гордится. Уборка обычно начинается на первом этаже: горничные подметают, вытирают пыль и полируют мебель.

Мистер Холиок наморщил лоб, сосредоточенно стараясь еще что-нибудь припомнить: все эти домашние заботы были не по его части. Приходящая служанка чистит каминные решетки и разводит огонь по утрам, добавил он. Повар, француз по имени месье Жодле, командует на кухне, весь кухонный персонал у него в подчинении, и миссис Уэйд поступит мудро, если будет держаться от него подальше, потому что нрав у него нелегкий.

– А дворецкий в доме есть?

– Нет, мэм, и никогда не было, хотя я не знаю почему. Сколько я себя помню, всем распорядком в доме заправляла миссис Фрут. Она отлично справлялась, пока не состарилась и не оглохла. После этого дела пошли наперекосяк и все больше под гору. Вот почему Вайолет вам надерзила: она не привыкла исполнять приказы. Она лентяйка и грубиянка, да и другие тоже нерадивы в работе. Они нуждаются в твердой руке, – закончил Уильям Холиок, глядя на нее с сомнением.

Рэйчел полностью разделяла его скептицизм. Подчиняясь какой-то необъяснимой прихоти, лорд д’Обрэ поставил ее во главе целого штата прислуги, хотя прекрасно знал, что нет на свете существа, менее пригодного для этой должности, чем она. Любой из ее новых подчиненных, включая мальчика на побегушках, в обязанности которого входила чистка обуви и заправка ламп маслом, справился бы лучше.

Но если она потерпит провал, то лишится не только работы. Два дня назад в Тэвистокской тюрьме Рэйчел приняла решение и не изменила его, хотя с тех пор много чего случилось. Если она снова окажется в тюрьме, она найдет способ наложить на себя руки.

* * *

Себастьян пришпорил своего гнедого жеребца и направил его по краю еще не вспаханного поля, прислушиваясь к щебетанию луговых пташек, дружным хором приветствующих наступление весны. Красота апрельского утра выманила его из дому и заставила добраться почти до самых Дартмурских болот. Он повернул назад, лишь когда заслышал карканье ворон на голых каменных глыбах, вылезающих тут и там из зыбкой болотной почвы подобно черепам древних великанов. В первый раз он отправился на прогулку один после отъезда Лили, ни на минуту не отпускавшей его от себя. Она была не в состоянии переносить одиночество. Ее постоянно надо было развлекать.

Скот совсем недавно выгнали на зеленые пастбища, и новизна ударила в голову истосковавшимся в зимних загонах животным: едва не волоча по земле вымя, полное молока, тучные коровы носились вскачь по курящимся весенними ароматами полям, словно малые телята. Прямо у них под ногами невозмутимо паслись стада мохнатых, меченных охрой овец. Находясь в приподнятом состоянии духа, Себастьян несколько раз останавливался, чтобы поговорить со встречным пастухом или фермером. Его арендаторы, все, как один, были почтительны без раболепия. Новый землевладелец внушал им скорее любопытство, чем священный трепет. Под их внешней приветливостью угадывалась чисто крестьянская настороженность: они смотрели на него изучающе, словно говоря себе: «Поживем – увидим». Он решил, что такое отношение вызвано полным провалом двух его предшественников (кузена Джеффри и его отца, Эдуарда Верлена), а также его собственной нелестной славой, вселившей тревогу в незамысловатые души этих людей.

«Незамысловатые души»… Это прозвучало, пожалуй, несколько покровительственно, но именно так, если не хуже, Себастьян и его друзья обычно отзывались о представителях низших сословий, 'особенно о тех, кто в поте лица зарабатывал себе на хлеб. Только теперь он впервые задумался над тем, сколько в этих словах высокомерия.

К югу от Уикерли, там, где Главная улица, выбегая за околицу, пересекалась с дорогой на Тэвисток, он повстречал своего управляющего. Холиок уверенно сидел на невысокой коренастой местной лошадке, такой же крепкой, выносливой и надежной, как он сам. Увидев хозяина, он сказал: «Доброе утро» – и приподнял истрепанную фетровую шляпу.

– Куда путь держите, Уильям?

– В кузницу Суона, милорд. Хочу поговорить о той бороне, что мы решили заказать.

– Сперва проводите меня немного, будьте добры. Мне надо кое-что у вас спросить.

Холиок покорно кивнул и повернул лошадь. Они пустились шагом по неширокой, засыпанной прошлогодней листвой аллее, ведущей к Линтон-холлу.

– Вы родом из Девона, Уильям? – начал Себастьян, подавшись вперед, и потрепал по загривку гнедого.

– Да, сэр. Мой отец служил управляющим в Линтоне до меня.

– Вот как? Я этого не знал. Выходит, вы прожили в Уикерли всю свою жизнь?

– Никогда не бывал восточнее Эксетера, западнее Тэмера и южнее Плимута.

Такая простодушная гордость прозвучала в этих словах, словно Уильям Холиок считал свое замкнутое существование добродетелью, ставившей его на порядок выше тех бездельников, что шляются без толку по всему свету. А может, так оно и есть? – подумал Себастьян.

– Уильям, я нанял новую экономку, – продолжил он, немного помолчав.

– Я с ней уже познакомился сегодня утром, милорд.

– Правда? И что вы думаете?

– Милорд?

– Какое впечатление она на вас произвела? Она справится? Может, нам следует позаботиться о своей безопасности, пока она в доме?

Легкомысленный тон явно пришелся управляющему не по вкусу.

– Думаю, она справится, милорд, но надо дать ей время освоиться. Пока что она совсем еще сырая.

Он хочет сказать «неопытная», догадался Себастьян, хотя сам придавал слову «сырая» иное значение, когда речь шла о миссис Уэйд: она была незакаленной, незащищенной, чувствительной, как свежая рана.

– Говорят, она убила своего мужа, – небрежно обронил он. Холиок хмыкнул.

– Да, так говорят.

– А этот Уэйд, он из местных?

– У него был большой дом на полдороге между Уикерли и Тэвистоком, милорд.

– На какие доходы он жил?

– В точности не знаю, но вроде бы владел на паях рудниками. И это не все, были у него и другие занятия. Он заключал сделки. Кажется, вел какие-то общие дела с мэром.

Себастьян обдумал услышанное.

– Должно быть, он был намного старше своей жены, когда они обвенчались.

– Угу, – пробурчал Уильям.

– Шум, наверное, поднялся страшный, когда его убили.

Уильям промолчал.

– Как он был убит?

– Его забили до смерти кочергой.

Себастьян выругался сквозь зубы, в ужасе глядя на Холиока.

– Она призналась? Неужели не было сомнений в ее виновности?

– Сомнения были. И она не признала себя виновной.

Управляющий немного помолчал, потом добавил с явной неохотой:

– Ее бы повесили, если бы не обстоятельства.

– Какие обстоятельства?

У Холиока была привычка вытягивать уголки губ в некоем подобии полуулыбки, когда вопрос требовал размышлений, или когда он пребывал в нерешительности, или чувствовал себя смущенным. В эту минуту он, похоже, испытывал все три состояния сразу.

– Насколько я припоминаю, они были женаты всего с неделю. У него была дочка, школьная подружка миссис Уэйд, Лидией ее звали. Она и сейчас живет в Уикерли под присмотром своей тетушки, вдовы по имени миссис Армстронг.

«Разрази меня гром!» – мысленно простонал Себастьян. Он не просто нанял в экономки женщину, признанную виновной по суду в мужеубийстве, но, как оказалось, семья ее жертвы живет по соседству! Черт бы побрал Вэнстоуна, почему он не предупредил его?

Однако Уильям еще не закончил свою мысль.

– На суде, – продолжал он медленно, как будто каждое слово давалось ему с трудом, – выяснилось, что у мистера Уэйда были некоторые… гм… странности.

– Странности?

– Склонности. Неестественные по своей природе. Можно сказать, он был не вполне нормален в своих пристрастиях. К тому же ей было всего восемнадцать. Поэтому ее осудили на каторжные работы, а не на виселицу. По крайней мере так тогда говорили. И это все, что мне известно, милорд.

Больше из него ничего нельзя было вытянуть. У моста через речку он повернул свою терпеливую коротконогую конягу и потащился обратно в деревню. Себастьян собирался после полудня отправиться в Тэвисток, чтобы посмотреть, какие развлечения предложит ему этот город, но передумал и остался дома на весь день. Его мысли были заняты новой экономкой.

5

Стояла весна 1856 года. На второй неделе после Пасхи лондонский сезон был в полном разгаре. К этому времени все его знакомые с головой ушли в водоворот торжеств, придворных балов, концертов и скачек. За всю свою сознательную жизнь Себастьян еще не пропустил ни одного лондонского сезона, если находился в это время в Англии. Не то чтобы кружение мишурной карусели доставляло ему какое-то особое удовольствие (нет, оно давно уже ему приелось), просто больше делать было нечего.

Но в этом году, сам себе удивляясь, он не поехал. «Сяду на поезд в среду», – говорил себе Себастьян, но следом за средой приходил четверг, а он оставался на месте, утешаясь мыслью о том, что поедет в пятницу, однако всякий раз что-то расстраивало его планы. То у него руки не доходили, то он забывал предупредить Приста, чтобы тот собирал чемоданы. Апрель сменился маем, а Себастьян, так и не приняв никакого определенного решения, оставался в деревне.

Ради чего? Ради пересчета овец, высеивания ячменя, подрезки садовых деревьев и внесения навоза в почву? Никто из его знакомых не поверил бы в это, но Себастьян действительно увлекся земледелием. Ему хотелось помериться силами с природой, хоть раз в жизни увидеть своими глазами весь оборот от сева до сбора урожая. Только так, не докапываясь до более глубоких причин, Себастьян мог объяснить свое увлечение расцветающей природой Девоншира. Положение землевладельца было ему в новинку, вероятно, это тоже сыграло свою роль, равно как и совершенно непривычное ощущение, которое он испытывал, когда люди обращались к нему за советом и руководством. Люди, чье благополучие и даже жизнь зависели от него. Он мог бы заседать в палате лордов, любоваться картинами в Королевской академии искусств, играть в карты, флиртовать с дамами в Аскоте или забавляться с девицами в заведении миссис Флеминг. Вместо этого он объезжал верхом двадцать тысяч акров [22] своих угодий – полей, пастбищ, садов и лесов, встречался с арендаторами и прикидывал, хватит ли ему запасов сена, а по вечерам читал каталоги и брошюры по племенному овцеводству и движению рыночных цен на шерсть.

Капитан Карнок в свободное от судейских дел время уже давно занимался фермерством. Себастьян пригласил его на обед и почерпнул из разговора с ним множество полезных сведений о целесообразности выращивания кукурузы на силос, об увеличении надоев молока и наилучшей планировке коттеджей для арендаторов. Но настоящим наставником стал для него Уильям Холиок. О состоянии и ведении дел в поместье немногословный управляющий знал все до тонкости, к тому же он с куда большей охотой готов был делиться опытом, чем сплетничать о местных скандалах десятилетней давности. Они говорили часами, и Себастьян невольно радовался, видя, как постепенно, день ото дня растет уважение Уильяма к нему. Управляющий был о нем невысокого мнения, когда они встретились впервые. Разумеется, он и словом не обмолвился, даже бровью не повел, но Себастьян и так все понял. Он никак не мог взять в толк другое: почему хорошее мнение Уильяма Холиока столь много для него значит. Но вынужден был признать, что так оно и есть.

И еще одна серьезная причина удерживала его в деревне: ему все никак не удавалось соблазнить миссис Уэйд. Просто не было удобного случая. Она скользила по дому, как привидение, не раскрывая рта. Хотя… пусть не с ним, но с кем-нибудь должна же она была говорить! Себастьяну был виден только результат: его домашнее хозяйство велось гладко и спокойно, безо всякого вмешательства с его стороны. Именно на это он и рассчитывал, когда нанимал ее на работу. Но она была неуловима, словно эльф, а ее умение избегать его граничило с гениальностью. Если удавалось увидеть ее хотя бы мельком, он считал, что ему крупно повезло. Поэтому Себастьян разработал хитроумный ритуал: под предлогом, что ему нужно быть в курсе домашних дел, велел ей приходить к нему в кабинет каждое утро в девять «с докладом» о вещах, которые его совершенно не интересовали, – счетах от торговцев, обеденном меню, весенней уборке в доме, найме новой прачки.

Поначалу ему нравилось держать ее на ногах, пока он сидел, развалившись в кресле, за своим широким письменным столом. Почему? В отношениях хозяина и служанки, основанных на господстве и подчинении, ощущался волнующий чувственный момент, доставлявший ему острое удовольствие. Но дня через два он начал предлагать ей стул: таким образом у него появилась возможность задерживать ее подольше и исподволь переводить разговор на предметы, не связанные с домоводством.

Она выполнила его приказ и купила новое платье – черное, весьма далекое от моды, явно недорогое, но отличавшееся от прежнего как небо от земли. При первой встрече отнюдь не красота миссис Уэйд привлекла Себастьяна и заставила его нанять ее на работу, но когда он смотрел на нее сейчас… В строгом шерстяном наряде экономки с высоким воротничком-стойкой и обтягивающими рукавами, в скромном белом фартучке, она выглядела… не то чтобы красивой, но просто неотразимой. Она поражала воображение. Встречая ее день за днем в одном и том же костюме, Себастьян заявил, что платье ему нравится, но он хотел бы для разнообразия увидеть на ней какую-нибудь обновку. Пусть сходит в деревню и купит еще одно платье или даже два, приказал он. И пусть на сей раз отступит от традиции всех экономок и выберет не черное. Все, что угодно, только не черное. На следующий день она появилась в его кабинете во вновь приобретенном наряде. Он оказался темно-коричневым. Но, как ни странно, новое платье было ей к лицу, может быть, потому, что подходило по цвету к волосам. Поэтому он не стал протестовать.

Ее, конечно, нельзя было назвать цветущей красоткой, однако по сравнению с той бледной немочью, не смевшей поднять взгляд или открыть рот, которую он видел в суде, контраст был просто разительным. Должно быть, все дело в еде, подумал Себастьян: она больше не казалась такой мучнисто-бледной, и даже угловатость ее фигуры несколько смягчилась. Она всегда прятала волосы под чепец, но короткие кудряшки уже начали выбиваться из-под него на шею, придавая ей трогательно-юный вид, почти как у девчонки. Увы, при этом она была неизменно серьезна, точно на похоронах, говорила, только когда к ней обращались, и никогда, никогда не улыбалась.

Поразительный рассказ Холиока еще больше раззадорил нездоровое любопытство, которое вызывала у Себастьяна эта женщина. Ему не терпелось узнать, что представлял собой ее брак длиной в неделю и в чем именно заключались «некоторые… гм… странности» покойного мистера Уэйда. Он забавлялся, воображая Рэйчел в непристойных позах, однако ее партнером во всех его фантазиях неизменно выступал он сам; при любой попытке представить на этом месте какого-нибудь извращенца, мучающего или унижающего ее, словом, кого бы то ни было, кроме себя самого, фантазии мгновенно исчезали, оставляя скверный привкус во рту.

Себастьян не упускал ни единой возможности шокировать ее, лишить самообладания. Как-то раз посреди спотыкающегося одностороннего разговора о засоренном дымоходе в парадной гостиной он вдруг небрежно перебил ее вопросом:

– Скажите, миссис Уэйд, вы убили своего мужа?

К его вящей досаде, ни один мускул не дрогнул у нее на лице. Она стиснула в руках гроссбух, который всегда приносила с собой, но в остальном осталась прежней. Помедлив совсем чуть-чуть, она ответила:

– Нет, милорд. Но в Дартмурскую тюрьму каждый попадает вследствие ужасной ошибки; по крайней мере, мне за все десять лет ни разу не встретился виновный среди заключенных. Английская исправительная система специально создана для того, чтобы держать в заключении невиновных. Разве вы этого не знали?

Себастьян не смог бы сказать, что его больше уязвило: прозвучавший в ее словах сарказм или полное равнодушие к тому, поверит он ей или нет. Он сухо отослал ее прочь. На этот раз шокированным оказался он сам, и ему это не понравилось. Очень не понравилось.

Он и сам не знал, зачем мучает миссис Уэйд, зачем готовит ей на будущее многочисленные капканы. Это было не в его духе, но в последнее время он стал замечать в себе неприятные перемены. Характер у него начал портиться. То ли от цинизма, то ли от скуки Себастьян все более становился злобным и раздражительным. Не одобряя своих собственных поступков, он тем не менее смотрел на них как на нечто неизбежное. Уже много лет назад он решил, что жизнь в высшей степени пуста и ошеломляюще бессмысленна; умному человеку ничего иного не оставалось, как примириться с этой печальной истиной и выжать из своего существования все, что только можно. К счастью, Себастьян Верлен родился в богатстве и не привык отказывать себе ни в чем, эти два обстоятельства в значительной степени помогали ему скрасить бессмысленность бытия.

И все же с течением лет им все сильнее овладевала скука. С каждым днем ему требовалось все больше усилий, чтобы себя развлечь. В последние годы, стараясь заглушить в душе дурные предчувствия, он стал постепенно скатываться к излишествам, получил представление с переменным успехом чуть ли не о всех известных на свете пороках и извращениях и в результате пришел к неутешительному выводу: когда их перечень иссякнет, он будет вынужден остановиться на тех немногих, что пришлись ему особенно по вкусу, и предаваться им, пока они не погубят его окончательно.

В Рэйчел Уэйд он видел то, чего, в известном смысле, так не хватало ему самому. Она напоминала новорожденного младенца: голая, беззащитная, не имеющая ничего, кроме своего беспомощного тела, лишенная иллюзий, надежд и тщеславия. Огонь, через который ей пришлось пройти, выжег все до костей. Но ей был известен некий секрет, быть может, самый главный секрет на свете, и Себастьян внушил себе, что, если сумеет овладеть ею, сделать ее своей, к нему перейдет самая суть того, чем обладала она и чего ему так недоставало. Он выведает ее секрет и присвоит его себе.

Никакого разумного смысла в подобных рассуждениях не было, но Себастьян без труда убедил себя, что следует инстинкту, а инстинкт, как известно, слеп, и поэтому ему позволено пренебрегать разумом.

Как-то раз он сидел у себя в кабинете на первом этаже и просматривал почту, дожидаясь прихода своей новой экономки. Она всегда возвещала о себе характерным стуком, и он бессознательно прислушивался: когда же раздастся негромкое «тук… тут-тук»? Однако назначенное время миновало, и через несколько минут Себастьян решил, что больше ждать не будет, а пойдет и разыщет ее сам.

Сначала он отправился в ее комнату. День выдался дождливый; скупой серый свет падал через открытую дверь на каменные плиты коридора, выхватывая из темноты вытоптанные до основы «залысины» на узкой ковровой дорожке, проложенной посредине. Помедлив не более секунды, Себастьян вошел без стука. Кабинет был пуст, но он услыхал какие-то приглушенные звуки из спальни. Конечно, это невоспитанно – врываться в дамскую опочивальню без стука и без приглашения. Стараясь как можно тише ступать по вытертому ковру, он двинулся к двери в спальню.

Она как раз собиралась выйти: они едва не столкнулись в дверях. От неожиданности она вздрогнула и отпрянула. В одной руке у нее был белый чепчик, в другой – гроссбух, прижатый к груди.

– Извините за опоздание, милорд, я как раз собиралась к вам. В кухне случилась неприятность; ничего серьезного, но Клара обожгла руку. Ожог неглубокий, но я задержалась, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, и помогла Сьюзен наложить повязку с мазью…

Она вдруг запнулась и покраснела, стараясь преодолеть смущение. Удивительное дело: чем больше она волновалась, тем спокойнее становился он сам. Так было всегда.

– Вам не о чем тревожиться, миссис Уэйд, – насмешливо протянул Себастьян. – Опоздание на нашу утреннюю встречу не является достаточным основанием для увольнения.

Она в замешательстве опустила взгляд. В этот день на ней было коричневое платье. Должно быть, она надевает их по очереди, сообразил Себастьян: черное, коричневое, черное, коричневое. Лиф скромно обрисовывал ее грудь и застегивался у талии двумя простыми удобными бантами. Очень целомудренное платье. И в то же время очень практичное. Так легко расстегивается. Стоит только дернуть сразу за оба бантика, и она окажется в одном корсете и будет стоять перед ним растерянная, с пылающими щеками и широко раскрытыми глазами, прижимая руки к груди. До чего же заманчивая картина!

Он сделал шаг вперед, и ей ничего иного не осталось, как попятиться. Ну-ка посмотрим, как она переживет вторжение в свою частную сферу? Себастьян сделал это намеренно, хотя и сам не понимал, что заставляет его испытывать ее терпение, подталкивать ее к краю, проверять, как далеко ему удастся зайти, пока она не сломается.

– Очень мило, – любезно заметил он, с любопытством оглядываясь вокруг.

Перед ним была уже не та суровая монашеская келья, которую он видел всего несколько недель назад. Миссис Уэйд расставила на подоконнике и на маленьком ночном столике цветы в стеклянных банках, разместила тут и там свои немногочисленные пожитки. У нее была желтая бумазейная ночная рубашка, аккуратно сложенная в изножии кровати. Себастьяну пришла в голову шальная мысль: вот бы взять эту рубашку, расправить, поднести к носу, узнать, чем она пахнет. Он удержался от порыва, но, представив себе, какое при этом лицо будет у миссис Уэйд, невольно улыбнулся.

Его внимание привлекло цветовое пятно на стене над кроватью. Какие-то картинки. Он подошел, чтобы рассмотреть их поближе, все время остро ощущая ее присутствие. Оцепенев от сдержанного возмущения, она стояла в дверях у него за спиной. К стене были пришпилены две картинки, аккуратно вырезанные из дешевого иллюстрированного журнала. На одной был изображен нарисованный карандашом и тушью домик, увитый плющом, на другой – двое детишек: девочка в чересчур большом для нее «дамском» капоре толкала перед собой коляску с младенцем, словно играя в дочки-матери. Глядя на слащавые сентиментальные картинки, Себастьян ощутил растущее в душе смятение: он понял, что столь нехитрым способом миссис Уэйд пытается украсить свое убогое существование, привнести в жизнь хоть немного человеческого тепла, используя то, что нашлось под рукой, – дешевое, примитивное изображение чужого счастья.

Он смущенно отступил на шаг, но, поворачиваясь, заметил еще одну картинку, стоявшую на ночном столике. На сей раз речь шла о фотографии в рамке. Он скорее почувствовал, чем услышал, как миссис Уэйд тихонько ахнула, когда он протянул руку и взял фотографию. Это был семейный портрет, и в первую минуту Себастьян решил, что речь идет о безделушке того же сорта, что и картинки на стене, однако, приглядевшись к лицу девушки на портрете, понял, что это она, Рэйчел.

У нее были тяжелые шелковистые темные косы, овальное лицо и прямая, тонкая, как ивовый прут, девичья фигура, волнующая до слез. Светлые глаза смотрели прямо в объектив. Лицо излучало доверие и, несмотря на сдержанность перед фотоаппаратом, скрытое веселье. Полуженщина, полуребенок. Она была примерной, послушной дочерью, говорил этот портрет, гордостью и утешением своих добропорядочных родителей. Отец на фотографии выглядел сурово, мать казалась хорошенькой, но заурядной. Рэйчел стояла, чуть повернувшись к своему высокому красивому брату, с ласковой, невыразимо прелестной улыбкой.

– Как ваша девичья фамилия? – вдруг спросил Себастьян, не отрывая глаз от фотографии.

Минута прошла в молчании. Себастьян поднял голову. Миссис Уэйд молча смотрела на него, и в ее лице он видел все то же, что было на портрете, кроме надежды. И в этом была вся разница.

– Крэншоу.

В коротком слове прозвучала бесконечная горечь.

– Вы были… прелестны.

Она сделала слабый жест рукой, словно отмахиваясь от комплимента, и отвела взгляд, но Себастьян успел заметить, как спадает с ее лица привычная маска, уступая место выражению нежной мечтательной грусти. Поставив фотографию обратно на столик, он в три шага пересек комнату и подошел к ней.

Видимо решив, что он собирается уходить, она прижалась спиной к дверному косяку, чтобы пропустить его. Когда он остановился прямо перед ней, она застыла. В ее прозрачных глазах промелькнула мгновенная догадка о том, что должно последовать, и это помогло ему преодолеть неизвестно откуда взявшееся совершенно нелепое желание обнять ее и прижать к груди, чтобы утешить. Дарить утешение миссис Уэйд? Ну уж нет, это не входило в его планы.

Но вот обнять ее – это другое дело. Себастьян представил себе, что будет, если он вдруг возьмет ее за грудь прямо сейчас, через платье, безо всяких церемоний. Отшатнется ли она в испуге? Нет. Конечно, нет! Она закроет глаза и, что бы он ни сделал, какие бы вольности себе ни позволил, стерпит все безропотно, как мученица. Может, и вправду нет на свете ничего такого, чего она не смогла бы стерпеть от него, видя в этом некую неизбежность? Эта мысль показалась ему волнующей и удручающей одновременно.

Он поднял руку и провел пальцами по ее щеке. Тонкая белая кожа, девственная кожа, гладкая, как стекло, но при этом живая и теплая. Что ей сделал Уэйд? Этот вопрос навязчиво преследовал Себастьяна, не давая ему покоя. Уэйд-содомник? Уэйд-истязатель? Она стояла, слегка отвернувшись. Он легонько взял ее за подбородок и заставил повернуться прямо к себе. Она упорно держала глаза опущенными. Себастьян нахмурился:

мученичество его никогда не вдохновляло. Подавшись вперед, он провел языком по ее упругим ресницам. Она перестала дышать, ожидая, что он будет делать дальше, какую еще бесстыдную вольность позволит себе сотворить с ее телом. «Ладно, – мстительно подумал Себастьян, – ждешь – получай». Он осторожно просунул кончик среднего пальца между ее губ, а потом провел смоченным слюной пальцем по ее губам, поглаживая их, увлажняя, вновь просовывая палец внутрь, когда губы высыхали. Ему показалось, что она дрожит, и он положил другую руку ей на затылок, чтобы убедиться наверняка. Так и есть. Тихие, едва заметные судороги пробегали по ее телу подобно легкому ветерку, колеблющему тоненькое и слабое деревцо. Шея у нее была хрупкая, как стебелек. Приходилось ли ему когда-нибудь обладать женщиной, более уязвимой и беззащитной, чем эта? Голова у него пошла кругом.

Он положил руки ей на грудь, чувствуя, как судорожно она дышит, как глухо и тяжко стучит ее сердце. Она готовилась взойти на костер, как Жанна д'Арк, мужественная и презирающая своих палачей. Себастьян опять поднес руку к ее лицу и слегка растянул ей губы пальцами, заставив их раскрыться. Она тихо и бессильно всхлипнула. Он накрыл ртом ее раскрытый рот и проник в него языком, круговыми движениями медленно обводя ее губы изнутри, словно пробуя их на вкус.

Страсть пульсировала в нем грубыми неудержимыми толчками. Себастьян перестал ласкать ее языком и замер, не отрываясь, однако, от ее губ. Секунды тянулись, как часы. Самообладание вернулось к нему, но встревоженность не улеглась. Он получил урок. Соблазнитель рисковал быть соблазненным.

Теперь он стал беспощаден и пустил в ход зубы, покусывая ее полную нижнюю губу, пока она не застонала, потом вновь принялся успокаивать ее горячей и медленной лаской своего языка. Вкус соли ошеломил его. Кровь? Нет, этого не может быть! Отодвинувшись, Себастьян увидел одинокий и длинный след слезы, скатившейся по ее щеке.

Что ж, слезы – отличный предлог, чтобы прекратить затянувшуюся сцену. По правде говоря, он не намеревался заходить так далеко. Пока еще нет. Но если бы они еще хоть немного простояли в этих дверях, следующий шаг стал бы просто неотвратимым, и об этом можно было бы только сожалеть, так как мысль о быстрой и краткой интрижке на тесной постели в комнате экономки его ничуть не привлекала. Себастьян желал… у него не хватало слов, чтобы это выразить. Завоевания. Обладания. Капитуляции. О чем бы ни шла речь, тут нужен был более тонкий подход, чем требуется, чтобы завести шашни с прислугой на черной лестнице. Может, он и не достоин большего (хотя в глубине души был уверен в обратном), но она-то, безусловно, заслуживала. Чего-то соответствующего Рэйчел Крэншоу.

Себастьян опять наклонился к ней и тихонько провел губами по ее губам в легкой прощальной ласке. Ее дыхание защекотало его кожу, волнуя и словно призывая задержаться, но он устоял. При желании он всегда мог овладеть собой, а сейчас его желание состояло именно в этом. Но о чем думает она? Сумел ли он хоть чуточку ее расшевелить или нет? Судить об этом было невозможно: она упорно опускала взгляд, а единственная пролитая ею слезинка могла означать все, что угодно.

– Пообедайте со мной сегодня, миссис Уэйд. Раз уж мы пропустили нашу утреннюю встречу.

Слова прозвучали не слишком властно, но в то же время никак не напоминали приглашение, от которого можно отказаться. Он отступил от нее подальше, чтобы не осталось никакого чувства близости, никакого намека на нежность. Чтобы унее не возникло иллюзии, будто у нее есть выбор.

– В шесть часов, если помните. Значит, я могу на вас рассчитывать, не так ли?

Он был терпелив и уверял себя, что может ждать сколько угодно, но ему показалось, будто миновала целая вечность, прежде чем она осознала, что выбора действительно нет.

– Да, милорд.

Вначале ее голос звучал ровно, но оборвался на середине и перешел в хриплый шепот. До поры до времени Себастьян не мог требовать большего. Он слегка поклонился и оставил ее одну.

6

– Tutain! Imbeciles partout! [23] – Месье Жодле с такой силой хватил деревянной ложкой по краю миски с ранним ранетом, что черенок ложки переломился, миска опрокинулась, а яблоки раскатились по всей кухне.

Рэйчел поморщилась, но сохранила спокойствие.

– Говорю же вам, я уже заказала анчоусы, – повторила она, старательно выговаривая слова на своем школьном французском. – Они прибудут как раз к тому времени, когда вы будете готовить фрикасе из куропаток, месье. Не беспокойтесь.

Это его ничуть не удовлетворило.

– Espece de vache [24], – прошипел он, размахивая вилкой. – Тупица! Вон отсюда!

Последние три слова повар-француз выучил по-английски и так часто ими пользовался, что они выходили у него безо всякого акцента. В любого, кто приходил в кухню с плохими новостями (например, о том, что у них кончились анчоусы), месье Жодле имел обыкновение швырять всем, что попадалось под руку, кроме ножей. Но все когда-то бывает в первый раз, решила Рэйчел и отважилась бросить на прощание: «Remettez-vous» [25], выходя из кухни и ни на минуту не поворачиваясь к нему спиной. Из-за закрытой двери доносились французские проклятия, и она порадовалась, что не понимает слов. Да, нрав у повара был, мягко говоря, неуравновешенный, однако вспышки его темперамента никогда по-настоящему не расстраивали Рэйчел: месье Жодле хамил всем подряд без разбора и был, казалось, единственным человеком в доме, совершенно равнодушным к ее истории.

– Миссис Уэйд?

Она обернулась и увидела Тесс, спешащую к ней по коридору со стороны служебной лестницы.

– Миссис Уэйд, не могли бы вы взглянуть на шторы в желтой гостиной? Сьюзен выбивала из них пыль щеткой, как вы велели, а они вдруг возьми да и оборвись! Рухнули прямо ей на голову. Ну и вид у нее был, – добавила Тесе, не удержавшись от смешка при воспоминании о забавном зрелище. – А теперь мы не знаем, что нам делать: повесить их обратно или выбросить? Так не могли бы вы зайти посмотреть?

В дополнение к своей обычной работе горничные чистили и проветривали каждый день по одной из гостиных на первом этаже. На следующей неделе им уже предстояло подняться на второй, где помимо картинной галереи, напоминавшей пещеру, было одиннадцать спален и несчетное количество гардеробных, туалетных и будуаров. Такое задание Рэйчел поставила перед ними сама, по своей собственной инициативе, заручившись лишь самым небрежным и рассеянным согласием его светлости. Ей до сих пор казалось невероятным, что она отдает приказы слугам, а они эти приказы выполняют. Это было настоящим чудом: как будто по ее слову расступались морские волны [26]. У нее в голове не укладывалось, как ей до сих пор удалось сохранить свою работу, и она никогда бы не поверила, если бы кто-то ей сказал, что она хорошо справляется. В любой день, в любую минуту, стоило ей совершить хоть один промах, все могло пойти прахом. Поэтому Рэйчел следила за каждым своим шагом, находилась в постоянной тревоге и старалась быть как можно более незаметной. Она напоминала сама себе некое ночное существо, внезапно извлеченное из норы среди бела дня, испуганное ярким светом, робко крадущееся в надежде, что никто его не заметит и не вышибет ему мозги заступом.

«Какая страшная метафора», – содрогнувшись, подумала Рэйчел, поднимаясь по ступенькам следом за Тесс.

Собственные мысли страшили ее, но в то же время приятно было сознавать, что она вообще еще не разучилась проводить аналогии. В тюрьме они не приходили ей в голову. То, что окружало ее в Дартмуре, просто не подлежало сравнению с чем бы то ни было: все было до ужаса конкретным, однозначным и больше никаким. Сравнивать с чем-то лучшим было бессмысленно, с чем-то худшим – невозможно.

Желтая гостиная была названа так благодаря обоям с позолотой (впрочем, давным-давно осыпавшейся), потемневшим до наводящего тоску горчичного оттенка. Широкие окна выходили на запад, и до сегодняшнего дня самым привлекательным предметом обстановки считались закрывавшие их синие бархатные шторы. Рэйчел обнаружила Сьюзен на коленях рядом с грудой обвалившейся ткани.

– Они просто рухнули мне на голову, миссис Уэйд, – пожаловалась горничная, заправляя взмокшую прядь рыжих волос под чепец и бросая похоронный взгляд на поверженные шторы. – Честное слово, я не виновата!

– Конечно, это не ваша вина, Сьюзен, – мягко успокоила ее Рэйчел, проводя рукой по ветхому, едва не рассыпающемуся в прах от прикосновения бархату.

– Что же нам делать, мэм? Без них комната выглядит просто ужасно!

С этим нельзя было не согласиться. Голые окна казались ободранными, за ними открывался унылый пейзаж: давно не стриженные и полуувядшие заросли самшита.

На другом конце комнаты Вайолет Коккер, сидя на корточках, чистила решетку мраморного камина. Отложив почерневшую от сажи тряпку, она пристально взглянула на Рэйчел и нахально повторила вслед за Сьюзен:

– Да, мэм, что нам теперь делать? – Ее маленькие злобные глазки заблестели в предвкушении потехи: ей хотелось понаблюдать, как новая экономка будет биться над решением пустячного вопроса, который не поставил бы в тупик даже шестилетнего ребенка. С самого начала Вайолет с сатанинской хитростью угадала, что главная трудность для Рэйчел, доставлявшая ей множество хлопот и огорчений, – делать выбор, принимать решения.

– Может, стоит их выбросить, мэм, или повесить назад, как было? – ни о чем не подозревая, подсказала Сьюзен. – Дора лучше всех управляется с иголкой и ниткой, но, по-моему, их уже не починишь. А новые заказывать слишком дорого, – продолжала рассуждать Сьюзен, видя, что Рэйчел не отвечает. – Но за окном все так мрачно, что лучше уж его хоть чем-то прикрыть. Правда, мэм?

Тиканье бронзовых часов на каминной полке звучало неестественно громко. Что же делать? Нервы у Рэйчел были напряжены до предела, ей ничего не приходило в голову. Она вздрогнула, когда часы пробили одиннадцать.

– Попробуйте их снова повесить, – выговорила она наконец. – Просто… сделайте все, что сумеете. Мне придется обсудить это с лордом д’Обрэ. Возможно, он захочет их сменить. Или починить, я не знаю. Я с ним поговорю, – повторила она, чувствуя себя последней дурой и уже опасаясь предстоящего разговора.

– Да, мэм, – кивнула Сьюзен, с сомнением ощупывая пыльную ткань.

– Я бы осталась вам помочь, но у меня назначена встреча в городе. Я даже не думала, что уже так поздно. Если не справитесь сами, оставьте их до моего прихода.

– Вам бы лучше поспешить, – вновь заговорила Вайолет. – Того и гляди сам констебль сюда нагрянет вас проведать.

Рэйчел медленно поднялась на ноги, стараясь сохранить на лице невозмутимость и делая вид, что стряхивает пыль с подола. Как всегда, верный ответ не приходил ей на ум. Но нельзя же позволять Вайолет издеваться над собой в присутствии других слуг, надо поставить ее на место!

«Они нуждаются в руководстве», – предупредил ее мистер Холиок. Все верно, но стоило Рэйчел повысить голос, чтобы отчитать дерзкую служанку, как она начинала чувствовать себя самозванкой, скверной актрисой, не выучившей роль.

И все же надо было что-то ответить.

– Займитесь своим делом, Вайолет, – выдавила она из себя.

Реплика вышла слишком запоздалой и поэтому прозвучала неубедительно даже в ее собственных ушах. Служанка послала ей вслед злорадную ухмылку торжества и вернулась к чистке камина.

Торопливо пробегая по коридору, Рэйчел попыталась выбросить неприятное происшествие из головы. У нее были куда более веские основания для беспокойства. Как она могла не заметить, что уже так поздно? Визит к констеблю был назначен на одиннадцать тридцать; ей придется бежать всю дорогу, чтобы не опоздать. Конечно, она понимала, что даже в случае опоздания никакие страшные кары ей не грозят, и все же… Одна лишь мысль о том, что ей сделают замечание, а может быть, и начнут расспрашивать о причинах задержки, наполняла ее душу слепым, темным, нерассуждающим страхом, в котором она десять лет пребывала в Дартмуре. Неужели этот страх никогда ее не оставит? Неужели до самой могилы она будет пугаться любого окрика или нахмуренного взгляда? Ее нормальное развитие было искусственно и грубо остановлено в восемнадцатилетнем возрасте, поэтому во многих отношениях она по-прежнему напоминала ребенка, хотя иногда чувствовала себя тысячелетней старухой.

На верхней ступеньке крыльца, ведущего во двор, Рэйчел внезапно замерла. У нее возникло трусливое желание скользнуть обратно за дверь и спрятаться, но в эту самую секунду Себастьян Верлен поднял голову и заметил ее. Слишком поздно.

Он как раз входил во двор через арочные ворота с башенкой, держа шляпу в руке и рассеянно похлопывая ею по голенищу сапога при каждом шаге левой. На нем не было ни сюртука, ни жилета, хотя погода в это майское утро выдалась довольно прохладная. Тонкая батистовая рубашка наполовину выбилась у него из-за пояса забрызганных грязью охотничьих штанов из оленьей кожи, заправленных в высокие потертые сапоги для верховой езды. Грубая одежда очень шла ему, казалось, он в ней родился, и все же Рэйчел порой думала, что для него это нечто вроде маскарада или тайной насмешки над собой, потому что иногда ему нравилось наряжаться в строгом соответствии с законами аристократического шика. Как только он ее увидел, на его красивом и мужественном лице появилось удивленно-радостное выражение.

Как всегда, завидев его, она почувствовала себя беспомощной, словно под ногами у нее внезапно открылся люк-ловушка. При каждой встрече с Себастьяном стены, с таким старанием возведенные ею вокруг себя, рушились, лишая ее последней опоры и оставляя беззащитной. Даже в этих стенах Рэйчел существовала с трудом, но ей становилось во сто крат тяжелее, когда они исчезали, ибо она не могла обойтись без всех тех правил, которым рабски следовала, чтобы выжить. Себастьян с легкостью преодолевал любые препятствия, рушил все барьеры и, казалось, видел ее насквозь.

– Миссис Уэйд! – окликнул он ее. В его голосе слышалась чуть заметная насмешка, неизменно возникавшая всякий раз, когда он называл ее по фамилии мужа. Она подозревала, что мысленно он называет ее «Рэйчел», а формальное обращение «миссис Уэйд» использует в качестве шутки, понятной лишь ему одному.

– Итак, сегодня мы в черном.

Он остановился в десяти шагах от нее, расставив ноги и подбоченившись, поджидая, пока она подойдет поближе.

Рэйчел медленно сократила расстояние, не сводя с него взгляда, чтобы он не мог упрекнуть ее за то, что она не смотрит в глаза. Он смотрел на нее так пристально, что ей сделалось не по себе. К тому же с его стороны это было нечестно: ей самой хотелось смотреть на него, позволить себе роскошь долго, без помех рассматривать и изучать его исподтишка со всех сторон. У него было тонкое, вытянутое книзу лицо с заостренными чертами и насмешливо-плутовским взглядом проницательных голубых глаз из-под тяжелых томных век с длинными ресницами. А вот волосы у него были совершенно как у мальчишки: мягкие, непослушные, распадающиеся на две части и торчащие дерзким вихром с одной стороны от косого пробора. Сочетание юношеского задора и утонченной пресыщенности в его чертах неизменно привлекало и тревожило ее.

– Доброе утро, милорд, – спокойным голосом приветствовала его Рэйчел и вдруг добавила неожиданно для себя самой: – Сегодня прекрасная погода.

Его подвижные чувственные губы приподнялись в удивленной улыбке. Но это по его вине она вдруг стала такой словоохотливой: в этот день он выглядел иначе, чем всегда, казался более юным и был неописуемо хорош собой.

– В конюшне родился жеребенок, – поделился он с ней новостью. – Девочка. Ее отец – Кэджер, она настоящая красавица. Пойдемте, я вам ее покажу.

Он протянул ей руку. От него пахло сеном и лошадьми. Рэйчел застыла на месте как соляной столб. Он что же думает: что она вот так запросто возьмет его за руку?

– Я не могу, – чуть слышно выдохнула она, едва дыша.

– Что значит вы не можете?

– У меня назначена встреча в деревне. Я не должна опаздывать.

– Что за встреча? – осведомился Себастьян капризным и недоверчивым тоном, ясно давая понять, что никаких встреч, которые нельзя было бы перенести или отменить ради его прихоти, у нее быть не должно.

– Я нахожусь под надзором полиции, милорд. Раз в неделю я обязана отмечаться в конторе приходского констебля. Это одно из условий моего освобождения.

В его лице не осталось последних следов благожелательности, черные брови грозно сошлись на переносье. Рэйчел догадалась, что он раздосадован не тем, что лишился ее общества, но скорее самим известием о том, что кто-то еще, помимо его самого, имеет власть над ней. Он яростно хлопнул шляпой по колену, заставив ее вздрогнуть.

– Что еще входит в условия вашего освобождения?

– Раз в месяц я должна отмечаться у старшего констебля в Тэвистоке и раз в неделю выплачивать часть своего штрафа.

– Штрафа?

– Да, милорд.

Он надменно поднял бровь, ожидая дальнейших разъяснений.

– Я должна выплатить королевской короне штраф, – едва разжимая зубы, пояснила Рэйчел, решив, сама не зная почему, ни за что не сообщать ему, какую именно сумму она обязана заплатить короне. – Это часть наказания за… мое преступление. И еще считается, что я должна возместить расходы по судебному процессу. Мне позволено выплачивать штраф частями.

Она умолкла и ответила на его холодный взгляд со всем мужеством, на какое была способна.

– Так вот, стало быть, на что вы тратите свое жалованье? Выплачиваете штраф?

– Частично.

Губы Себастьяна гневно сжались. Он не привык к уклончивым ответам со стороны подчиненных.

– Почему же вы не предупредили меня заранее, что собираетесь каждую неделю использовать часть рабочего времени на личные нужды, миссис Уэйд?

Ее сердце неровно и часто забилось от испуга, Как глупо! Он же намеренно ее пугает – это сразу видно. Тем не менее его тактика достигла цели: Рэйчел все понимала, но ничего поделать с собой не могла. Ей было страшно.

– Милорд, у меня и в мыслях не было вас обманывать. У миссис Фрут был выходной на полдня по субботам, и я полагала, что это правило распространится и на меня. По приказу констебля мне приходится посещать его по средам, и это занимает не больше двух часов вместе с дорогой туда и обратно…

– Ну что ж, прекрасно, – огрызнулся Себастьян, и на этот раз Рэйчел не смогла понять, чем вызвано его раздражение. – В таком случае вам бы следовало поспешить, не так ли? Меньше всего нам хотелось бы, чтобы констебль явился в Линтон-холл собственной персоной и обвинил нас в укрывательстве беглых.

Его необъяснимая враждебность больно задела Рэйчел. Ей хотелось нанести ответный удар. Спросить, например: «Это королевское „мы“, милорд?» Но она, конечно, промолчала. Он прошел мимо нее, не сказав больше ни слова, и широким шагом направился к дому.

Поспешая через мостик и направляясь по извилистой аллее к городу, Рэйчел беспрестанно перебирала в уме только что состоявшийся разговор. Ей хотелось понять Себастьяна, но бесплодность попыток постичь его в конце концов утомила ее. В эту ночь под самое утро он ей приснился, но она уже не помнила, что именно видела во сне. Она ощущала полное бессилие. Правда, в этом ничего нового не было. Он, наверное, не спит ночей, изобретая коварные способы досадить ей, заставить ее сделать то, что ей не нравится. Например, разговаривать с ним. Интерес Себастьяна к ней ничуть не уменьшился за те несколько недель, что она провела в Линтоне; напротив, этот интерес еще больше возрос. Рэйчел не понимала, чем это обусловлено, и ей становилось страшно. «Что он со мной намерен сделать?» – этот вопрос она задавала себе каждый день. Еще совсем недавно ей казалось, что уже ничто на свете не может ее затронуть, разве что новый тюремный срок. Но если тюрьма ей больше не грозит, что он способен придумать, чтобы ранить ее еще глубже? Ничего! И все же она боялась Себастьяна Верлена.

Разумеется, он хотел с ней переспать. Надо было быть каменной, чтобы об этом не догадаться. Что ж, если только это ему и нужно, можно считать, что она дешево отделалась. Ее тело ничего не стоило. Оно не имело с ней ничего общего, она никогда о нем не думала. Но она боялась, что Себастьян потребует от нее большего, отнимет у нее нечто, чему она не могла подобрать определения, если они станут близки. Терпеливый и беспощадный, с вкрадчивой, завораживающей повадкой хищника, он имел полную власть над ее жизнью, и она целыми днями только и делала, что пыталась его ублажить и тем самым спасти себя. Но если, ублажая его, она навлечет на себя гибель, что тогда?

«Перестань думать о нем». Еженедельные посещения деревни доставляли Рэйчел одни неприятности, но зато ей нравилась ведущая туда дорога. С каждым разом окружающий мир становился все прекраснее. Девоншир лежал в зеленых объятиях мая. Ее сердце радовалось пению птиц, благоуханию полевых цветов, свежему дыханию ветерка. Порой вся эта роскошь начинала ее подавлять. Цветы казались слишком яркими, листва чересчур пышной, запахи ударяли в голову, неуемная щедрость весеннего цветения грозила затопить ее своим разнообразием и богатством. Иногда ей приходилось даже опускать глаза и брести вперед, глядя только в землю. Рэйчел привыкла к серым и коричневым тонам, к металлу и камню, к запахам тюремных уборных и дезинфекции, к хлопанью дверей, лязгу засовов и сердитым окрикам. Однообразие и жестокость, бездушный, раз и навсегда заведенный распорядок правили ее жизнью еще совсем недавно. Теперь она попала в новый мир, и он ставил ее в тупик. Его невозможно было разложить по полочкам, он был бесконечен, непредсказуем и чреват множеством опасностей.

И при всем при том он был прекрасен. Ей ничего не стоило расплакаться, просто глядя на лиловые лепестки болотной фиалки у себя в руке или на медленно расправляющую пестрые крылья бабочку-крапивницу. Непаханый луг был усеян лютиками; желтые чашечки первоцвета высыпали по обочинам дороги вместе с дикими гиацинтами, вероникой и щавелем. Рэйчел увидела зеленого дятла, впервые за десять лет услышала кукушку и наткнулась в придорожных кустах на гнездо завирушки с четырьмя голубыми яичками. Сквозь зеленеющую листву дубов небо ослепляло синевой, а пушистые облака белели, как только что выпавший снег. Но самым большим чудом было солнце. Сердце не умещалось в груди у Рэйчел. Ей даже хотелось, чтобы пошел дождь: в ненастье легче было бы вытерпеть прелесть природы. При такой чудесной погоде ее дары казались чрезмерными.

Преодолевая последний подъем перед перекрестком, Рэйчел вздрогнула, заслышав стук копыт. Не успела она хоть немного прийти в себя и успокоиться, как на вершине холма прямо перед нею возник всадник. Она торопливо отступила на обочину, чтобы дать ему проехать, но он натянул поводья, как только ее увидел, и шедший резвой рысью золотисто-гнедой жеребец заплясал на месте, поравнявшись с ней. Рэйчел растерянно подняла голову, и перед ее испуганным взором предстал златовласый великан на богатырском коне. Он был поразительно хорош собой. А самое удивительное – она уже видела его раньше! Но когда? Где? Разве такое возможно? Тут он снял шляпу, и ее осенило: это был преподобный Моррелл, он раз пять или шесть посещал Дартмурскую тюрьму за последние два года и проводил воскресную службу в качестве приглашенного капеллана.

– Доброе утро, – приветливо поздоровался он, щурясь на солнце, в лучах которого его золотистые волосы светились подобно нимбу.

Он был скромно одет в черное, но без пасторского стоячего воротничка; Даже точно зная, что он священник, Рэйчел никак не могла в это поверить: он выглядел слишком уж здоровым и сильным, слишком плотским для служителя церкви.

– Меня зовут Кристиан Моррелл, – представился он, лаской удерживая на месте своего фыркающего и рвущегося вперед коня. – Я викарий церкви Всех Святых.

– Как поживаете? – Рэйчел боялась называть свое имя кому бы то ни было, но прямота этого человека не оставила ей выбора. – Я Рэйчел Уэйд. Работаю экономкой в Линтон-холле.

Его лицо не выразило удивления: стало быть, он уже наслышан о ней. Зато сама она была несказанно поражена, когда он наклонился с седла и протянул ей руку. Растерянно и кратко ответив на рукопожатие, Рэйчел вновь посторонилась, уступая дорогу, но он так и не тронулся с места.

– Очень рад встретить вас, миссис Уэйд. Я как раз направляюсь в Линтон-холл. Хочу нанести визит вежливости новому лорду д’Обрэ.

– Вы застанете его дома, сэр. Я только что оттуда.

– О да, я уведомил его запиской, так что он меня ждет.

– Да-да, конечно.

– Я приехал бы раньше, но я был в отъезде. Я несколько недель провел за границей. Медовый месяц, – пояснил он улыбаясь. – Мы с женой вернулись всего два дня назад. Мы были в Италии.

Рэйчел не умела поддерживать светский разговор, поэтому слова, сорвавшиеся у нее с языка, поразили ее саму.

– Надеюсь, путешествие прошло удачно?

– О да, благодарю вас, мы получили огромное удовольствие. Все было… бесподобно.

Тут Рэйчел вдруг пришло в голову, что расспрашивать малознакомого человека о том, как прошел его медовый месяц, наверное, не совсем прилично, и в ту же самую минуту она заметила легкую краску, проступившую на щеках у преподобного Моррелла. Значит, он тоже об этом подумал. Как ни странно, его смущение помогло ей справиться со своим. Немного успокоившись, Рэйчел сказала:

– Я знакома с вашим отцом, преподобный Моррелл. Правда, мы встречались всего лишь раз.

Она и сама не подозревала, что способна на подобную вольность.

– Правда? – спросил он с интересом.

– Да. Он… венчал меня с мужем.

У преподобного Моррелла были удивительные глаза – проницательные и в то же время добрые. У нее возникло ощущение, что эти ясные голубые глаза видят гораздо больше, чем ей хотелось бы обнаружить. Поскольку он никак не ответил на ее последние слова, Рэйчел поспешила добавить:

– Надеюсь, он в добром здравии?

– Мой отец умер пять лет назад.

– Мне очень жаль. Он мне показался… очень добрым человеком.

– Так оно и было.

До чего же странный у них вышел разговор! А может, и нет. Может быть, он показался странным только ей одной – ведь она не привыкла к самым обычным разговорам.

– Ну что ж, не смею вас больше задерживать. Доброго вам утра, сэр.

Рэйчел полагала, что преподобный Моррелл переведет дух с облегчением, избавившись от нее, но ничего подобного не случилось. Напротив, он, казалось, был удивлен и разочарован столь скорым окончанием разговора. Интересно, спросила себя Рэйчел, долго он еще собирался стоять посреди дороги, обмениваясь любезностями с женщиной, осужденной за убийство? Был ли он знаком с Рэндольфом? Наверняка. Эта мысль встревожила ее.

– Моя жена будет рада знакомству с вами, – заявил между тем викарий, и не будь его лицо таким открытым и честным, Рэйчел приняла бы его слова за откровенную и довольно жестокую при данных обстоятельствах ложь, высказанную только ради соблюдения светских приличий. – Ее зовут Энни. Ее покойный муж был кузеном лорда д’Обрэ.

Да, эту сплетню она уже узнала от служанок, спешивших поделиться удивительной новостью с любым, кто готов был слушать: бывшая виконтесса д’Обрэ стала обыкновенной Энни Моррелл, женой викария.

– Буду рада познакомиться с ней, – осторожно заметила Рэйчел, – для меня это большая честь.

Ей не верилось, что знакомство когда-либо действительно состоится.

Викарий вновь водрузил на голову свою черную шляпу.

– Спасибо за приятную встречу, – сказал он совершенно искренне и улыбнулся ей на прощание. – Возможно, я увижу вас в церкви в воскресенье, миссис Уэйд?

Вопрос прозвучал так робко, что не показался, Рэйчел оскорбительным. В Дартмуре ей не нравилось посещать церковь, не нравились засушенные, как мумии, и столь же бездушные священники, которые ежедневно, иногда по два раза в день, изводили ее и остальных заключенных своими нудными проповедями, постоянно твердя им о том, какие они страшные грешники, как им повезло, ибо тюрьма великодушно открыла им дорогу к искуплению, и как они должны благодарить за это Бога. Но преподобному Морреллу она ответила:

– Я с нетерпением жду воскресной службы. – И провожая его взглядом, пока он не скрылся из виду, она с удивлением почувствовала, что тоже говорила совершенно искренне.

* * *

Сварливое настроение не покинуло Себастьяна, пока он срывал с себя забрызганную рабочую одежду, мылся над раковиной в своей новой ванной и натягивал чистую рубашку, брюки, жилет и сюртук под бдительным приглядом вездесущего Приста. Он и сам себе не смог бы объяснить, почему его так взбесило известие о том, что миссис Уэйд обязана еженедельно посещать проклятого констебля. Почему его это задевает как личное оскорбление? Что ему за дело, в конце концов? Чувствуя себя глупо, он все же никак не мог унять злость. Черт подери, это покушение на ее свободу! Она же заплатила за свои предполагаемые грехи, не так ли? Десять лет! Неужели этого не достаточно? Он чувствовал себя оскорбленным за Рэйчел и в то же время сердился на нее за то, что она все принимает как должное. Или, по крайней мере, делает вид. Впрочем, она вообще редко обнаруживала свои чувства. В ее бесконечной сдержанности было что-то завораживающее, но в последнее время все эти недомолвки ему осточертели.

В дверь спальни постучали. Прист пошел открывать и через минуту вернулся с сообщением:

– Милорд, преподобный Моррелл ждет вас.

Себастьян тихо выругался. «Вот, стало быть, до чего дошло, – усмехнулся он своему умытому и причесанному двойнику в зеркале. – Местный викарий, разрази его гром, явился к тебе с визитом!» В придачу к титулу и полуразрушенному особняку ему навязывали респектабельность, будь она неладна… Почетное бремя стало сильно действовать ему на нервы. Когда Прист начал суетиться вокруг него с одежной щеткой, Себастьян раздраженно повел плечами и, пробормотав на ходу: «Засунь ее куда подальше», – вышел из комнаты.

Горничная провела викария в гостиную, отделанную розовым деревом. Его широкая спина вырисовывалась силуэтом на фоне окна. Он был так поглощен созерцанием реки и перекинутого через нее моста, что не заметил прихода Себастьяна, пока тот не воскликнул:

– Преподобный Моррелл!

Священник стремительно обернулся, словно очнувшись от глубокой задумчивости. Они сошлись на середине комнаты и пожали друг другу руки. Оказалось, что у викария крепкое и энергичное рукопожатие. Он был высок ростом и хорош собой, а главное, ему было лет на тридцать меньше, чем почему-то заранее представлялось Себастьяну.

– Добро пожаловать в Уикерли, милорд, – сердечно приветствовал он виконта. – Жаль, что меня не было здесь, когда вы прибыли.

– Не стоит об этом сожалеть, преподобный. Ведь если бы вы были здесь, то лишились бы своего медового месяца. Но я ценю ваш порыв.

Викарий усмехнулся, признавая справедливость замечания.

– Миссис Моррелл просила передать вам привет. Она хочет как можно скорее познакомиться с вами лично.

– Очень мило с ее стороны. Мне кажется, что мы с ней уже знакомы: ведь мы переписывались после смерти моего кузена. Надеюсь, вы не откажетесь остаться на ленч? – любезно спросил Себастьян, жестом приглашая викария присесть на диван.

Как раз в эту минуту одна из горничных появилась в комнате с подносом, на котором стояли два бокала вина.

– Боюсь, что сегодня это невозможно. Как-нибудь в другой раз.

– Непременно, – согласился Себастьян с неожиданным для самого себя жаром.

Они обменялись еще несколькими обычными любезностями и незаметно для себя самих почувствовали, что им легко и просто друг с другом. Между ними завязался живой и непринужденный разговор об особенностях деревушки и ее обитателей, о возможностях продвижения по пути прогресса. Оказалось, что преподобный Моррелл с верой смотрит в будущее и в то же время прочно стоит ногами на земле, когда речь заходит о реальном экономическом положении вверенного его попечению прихода, а самое главное, не ждет от нового виконта манны небесной и прочих чудес. Себастьян поделился с ним своими планами относительно капиталовложений в местные предприятия, и викарий дал ему несколько дельных советов, упомянув о медном руднике, владельцем которого был мэр Вэнстоун.

Потом разговор перешел на более личные темы. Викарий рассказал, что вырос в Уикерли, причем Джеффри Верлен – кузен Себастьяна и предыдущий виконт д’Обрэ – был другом его детства. Себастьян припомнил, что свадьба преподобного Моррелла со вдовой виконта последовала менее чем через год после смерти Джеффри. Он не сомневался, что за всем этим скрывается какая-то незаурядная история, но понимал, что ему не суждено услышать ее в этот день, несмотря на то что они с викарием быстро нашли общий язык. Точно так же и сам Себастьян, соблюдая сдержанность, не стал огорошивать священника известием о том, что рассматривает Линтон-холл лишь как промежуточную остановку и намеревается либо продать его, либо сдать внаем, либо доверить Уильяму Холиоку ведение дел in absentia [27], когда унаследует Стейн-корт после смерти отца.

Он с удовлетворением и облегчением отметил про себя, что чисто по-человечески ему нравится Кристиан Моррелл. Жизненные обстоятельства, как, впрочем, и местная традиция, принуждали их к тесному сотрудничеству (по крайней мере на какое-то время), и Себастьян порадовался, увидев, что викарий – человек разумный, вполне либеральный в своих взглядах, не фанатик и не лицемер.

Незаметно за разговором пролетел целый час.

– Оставайтесь на ленч, – еще более энергично предложил Себастьян.

Преподобный Моррелл поднялся на ноги.

– Честное слово, сегодня я не могу и не хочу больше вас задерживать.

Себастьян проводил его до конюшни. Мальчишка-конюх вывел принадлежавшего викарию превосходного золотистого жеребца. Мужчины еще на несколько минут задержались во дворе за разговором о лошадях, и священник опять удивил Себастьяна: он не только проявил живейший интерес, но, как выяснилось, хорошо разбирался в предмете беседы. Преподобный Моррелл обещал вернуться и взглянуть на новорожденного жеребенка, как только у него выдастся свободное время, и с радостью согласился присоединиться к Себастьяну на прогулке по болотам как-нибудь с утра в ближайшее время.

Уже положив руку на загривок коня, он обронил невзначай:

– Сегодня утром, милорд, я встретил миссис Уэйд по дороге сюда.

– Правда?

Себастьян не сомневался, что несколько нарочитая небрежность, вроде бы прозвучавшая в словах преподобного Моррелла, ему только почудилась. Мучиться угрызения совести ему было совершенно несвойственно, но в эту минуту он почему-то почувствовал себя виноватым. В золотоволосом молодом священнике ощущалось нечто, заставлявшее его оправдываться.

– Мой церковный староста считает своим долгом держать меня в курсе всех местных сплетен, и мне поневоле приходится выслушивать куда больше, чем необходимо знать. Поэтому мне было известно, кто она такая, еще до того, как она представилась. Я слышал ее историю. Мне рассказали, как она получила у вас место.

– Вот как? – На этот раз Себастьян занял откровенно оборонительную позицию. – У вас есть какие-то вопросы на сей счет, ваше преподобие?

Вместо ответа викарий сообщил:

– Мисс Лидия Уэйд нанесла мне визит сегодня утром.

– И кто она такая, эта Лидия Уэйд? – вежливо поинтересовался Себастьян, хотя уже знал ответ. Холиок рассказал ему.

– Она дочь Рэндольфа Уэйда. Они с миссис Уэйд были школьными подругами. Разумеется, еще до замужества. Но, возможно, вам об этом известно?

Себастьян в ответ пробормотал что-то невнятное.

– По правде говоря, для меня это явилось новостью, – продолжал викарий. – Я не жил в Уикерли десять лет назад, когда приходским священником был мой отец. Кстати, это он обвенчал Рэндольфа и Рэйчел Уэйд. Сама миссис Уэйд напомнила мне об этом.

– Вот оно что. Так с какой же целью мисс Уэйд нанесла вам визит?

Высокий умный лоб викария избороздили морщины озабоченности.

– Она была страшно расстроена. Она сказала, что присутствовала на заседании малой сессии, когда слушалось дело миссис Уэйд.

Себастьян прищурился, кое-что припоминая.

– Женщина со светлыми волосами, уложенными колечками, – это не она? – задумчиво спросил он. – Довольно недурна собой, нервная, беспокойная, все время вяжет?

Священник взглянул на него с уважением.

– Это она! Вы в точности описали Лидию. Она вяжет надгробные покрывала. Похоже, это ее единственное занятие. Огромные черные покрывала, одно за другим; куда больше, чем приходу могло бы понадобиться… – Он вдруг смущенно умолк, словно едва удержав на языке не подобающие его сану слова осуждения. – Как я уже сказал, она была расстроена, когда обратилась ко мне. Могу я говорить откровенно?

– Безусловно.

– Она была не просто расстроена, она была вне себя, потому что – я сейчас повторяю ее собственные слова – женщина, которая хладнокровно убила ее отца, а затем оклеветала под присягой его доброе имя, теперь живет по соседству и процветает, заняв выгодное место в доме нового виконта. Я лишь повторяю ее слова, – вновь пояснил он извиняющимся тоном.

Себастьян воинственно скрестил руки на груди. – И какое отношение все это имеет ко мне?

– Лидия почти ни с кем не общается, но все знают, что она… легко возбудима. Я бы даже сказал, несколько неуравновешенна. Она живет со своей теткой, некой миссис Армстронг. Эту леди, извините мне столь банальное выражение, можно назвать столпом общества. Увы, в последнее время здоровье миссис Армстронг сильно пошатнулось. Она уже не в состоянии держать свою племянницу в узде, как раньше.

Нахмурившись, преподобный Моррелл провел рукой по блестящей коже седла. Когда он вновь поднял глаза, его ясный бесхитростный взгляд обезоружил Себастьяна, уже ощутившего зарождающуюся в душе смутную враждебность.

– Боюсь, что нас ждут неприятности, милорд. Я просто хотел сообщить вам то, что вы имеете право знать. То, что вы обязаны знать.

– И что же именно?

– В деревне поговаривают, что вы наняли миссис Уэйд не экономкой, а любовницей на содержании.

Он произнес эти слова тихо, спокойно, не отводя глаз. В его голосе не было обвинительных ноток, в нем прозвучала только забота, поэтому язвительный ответ дался Себастьяну не без труда, но он справился с задачей.

– Прошу меня извинить, ваше преподобие, но позвольте мне ограничиться следующим замечанием: в своих поступках я никогда не руководствовался тем, что могут сказать обо мне деревенские сплетники. Другими словами, сплетни не производят на меня должного впечатления.

Гнев неудержимо разгорался в его душе, хотя он и сам не мог понять, отчего так разозлился: ведь в данном конкретном случае деревенские сплетни точно попали в цель.

– Нет, «не производят впечатления» – это еще мягко сказано, – добавил он с усмешкой. – Я их презираю.

Преподобный Моррелл и бровью не повел.

– Ну так подумайте о ней.

– О миссис Уэйд? А как по-вашему, о ком я думал, когда нанимал ее на работу? Ваш обожающий сплетни староста, похоже, забыл упомянуть о том, как они собирались поступить с миссис Уэйд, если бы я не предложил ей места в своем доме?

– Он сказал…

– Ее отправили бы в тюрьму – без вины, только за то, что ей не удалось найти работу. Неужели таковы представления о христианском милосердии в приходе святого Эгидия, преподобный отец?

– Надеюсь, что нет, милорд.

– Я тоже надеюсь, что это не так. Скажите, ваше преподобие, вы можете спасти миссис Уэйд от работного дома? Какое место вы могли бы ей предложить?

– Я думал об этом, милорд. Скажу вам чистую правду: мне ничего не приходит в голову.

Внутреннее напряжение спало. Себастьян ощутил странную слабость, как человек, готовившийся к схватке не на жизнь, а на смерть и в решающую минуту узнавший, что его противник не явился на поле боя.

– В таком случае я не вижу смысла в нашем разговоре, – решительно заявил он.

Голубоглазый взор преподобного Моррелла был по-прежнему ясен и невозмутим.

– Поймите, у меня и в мыслях не было оскорбить вас. Я верю, что вы порядочный человек. Я также верю, что миссис Уэйд заплатила за свое преступление. Она, безусловно, заслуживает уважительного обращения и сострадания.

Он помолчал, словно собираясь еще что-то добавить, но в конце концов просто протянул руку Себастьяну. Они попрощались.

Однако, уже сев на коня, викарий неожиданно добавил:

– Если вы захотите продолжить этот разговор или если вам понадобится мой совет или поддержка, – тут он застенчиво улыбнулся, как бы заранее отметая подобную возможность, – надеюсь, вы обратитесь ко мне без промедления.

– Буду иметь это в виду, – осторожно ответил Себастьян.

В самом начале разговора он решил, что викарий слишком простодушен и несведущ, чтобы постичь его планы относительно Рэйчел Уэйд. Но теперь он уже не был так твердо в этом уверен.

7

– Ax вот вы где, миссис Уэйд. Я бы хотел, чтобы вы сходили вместе со мной в деревню.

Забавно было наблюдать, как она смущается. Она сидела, углубившись в амбарную книгу, и делала в ней какие-то пометки, в то время как одна из служанок через равные промежутки времени сообщала из недр необъятного бельевого шкафа:

– Шестнадцать муслиновых наволочек без вышивки. Двадцать одна с вышивкой, все – белые.

– Милорд, – растерянно переспросила его экономка, – вы хотите сказать – прямо сейчас?

– Ну да, я полагаю, что отправляться следует прямо сейчас, а не завтра, поскольку встреча с мэром у меня назначена примерно через полчаса. Если, конечно, вы в силах оторваться от такого увлекательного занятия, как пересчет наволочек.

Рэйчел вспыхнула, но что ее больше задело – его сарказм или полный жадного любопытства взгляд служанки, все еще стоявшей в глубине бельевого шкафа (кажется, ее звали Вайолет), – на этот счет Себастьян был не вполне уверен.

– Да-да, конечно, милорд, я… это может подождать. Мы закончим позже, Вайолет. Вы можете идти и… помочь Кларе на кухне.

Вайолет, чуть не клокоча от возмущения, появилась из шкафа.

– Помочь Кларе! – повторила она вызывающим тоном.

На секунду Себастьяну показалось, что она собирается ослушаться приказа. Он припомнил, что Вайолет служит горничной. Наверное, считает работу на кухне ниже своего достоинства. Ее черные глазки-бусинки стрельнули в сторону хозяина и опять вернулись к миссис Уэйд.

– Да, мэм, – процедила она, на ходу приседая перед Себастьяном, и с оскорбленным видом проследовала в сторону служебной лестницы.

– Надеюсь, вы не допускаете дерзости и непослушания со стороны ваших подчиненных, миссис Уэйд, – заметил он так грозно, словно ему действительно было до этого дело.

– Я все еще набираюсь опыта, милорд. И, мне кажется, дело идет на лад. С Вайолет иногда нелегко справиться, но в этом есть и моя вина. Я не привыкла… отдавать распоряжения.

Для нее это был необычайно пространный ответ: очевидно, в этот день она была в разговорчивом настроении, предположил Себастьян. Они бок о бок спустились по центральной лестнице. В холле она извинилась («На одну минуту, милорд») и пошла надеть шляпку, причем вернулась действительно через минуту. Ему понравилась ее расторопность, но вот головной убор совершенно разочаровал. Это была шляпка из черной соломки с полями козырьком, формой скорее напоминавшая фуражку военного. Такие шляпки считались последним криком моды лет пятнадцать назад. Черные поля, опущенные вниз и торчащие вперед, точно шоры на глазах у лошади, почти скрывали ее тонкий профиль. Но она была так очарована ярким майским утром, когда они вышли во двор, что Себастьяну расхотелось подшучивать над ее шляпкой.

– Поедем или пойдем пешком? – Это вернуло ее к действительности.

– Как вам угодно, милорд, – покорно отозвалась она.

– Разумеется. Но в данном случае я спрашиваю вас.

Она встревожилась, предчувствуя подвох.

– Вы торопитесь?

– Нет, а вы?

– Нет, милорд.

Что это? Неужели она улыбается? Себастьян не мог быть совершенно уверен: мешала проклятая шляпа.

Он решил выждать.

–Тогда, может быть… пойдем пешком?

– Если вам так хочется, – любезно отозвался он, и они двинулись вперед неторопливым шагом, словно двое друзей, отправляющихся на прогулку.

Себастьян подумал, не взять ли ее под руку, но решил, что не стоит. Сегодня он просто хотел насладиться ее обществом, больше ничего. Разумеется, он ни на минуту не забывал о своей главной цели, но ему нравился сам процесс обольщения и не хотелось торопить развязку.

Прекрасно понимая, что никакого разговора не будет, если он сам его не начнет, Себастьян спросил:

– Чего вам больше всего не хватало в тюрьме, миссис Уэйд?

Она ответила после минутного замешательства:

– Трудно назвать что-то одно, милорд.

– Ну хорошо, назовите три вещи. Пусть это будет даже не самое главное, если вам трудно выбрать. Первые три, что придут вам в голову. Итак? Чего вам не хватало?

– Цветов, – тотчас же отозвалась она, бросив взгляд на обочины грунтовой дороги, сплошь покрытые живописными зарослями бело-голубого молочая. – И еще… света. Возможности любоваться природой при солнечном свете.

Он озадаченно нахмурился.

– Неужели вам вообще не разрешалось выходить на воздух?

– Напротив, у нас были ежедневные обязательные прогулки в тюремном дворе.

– И на что это было похоже?

Она взглянула на него, удивленная его интересом.

– Мы ходили, милорд.

– Ходили? Куда?

– Никуда. Кругами. Два круга, один внутри другого. Каждый день по часу, сразу после церковной службы. Это равняется, – сухо пояснила она, предвосхищая его вопрос, – расстоянию примерно в две мили [28].

Себастьян задумался.

– Вы ходили в молчании?

– Разумеется.

– А вы могли бы сплутовать? Что-нибудь шепнуть соседке, проходя мимо?

– Кое-кто так и делал. В тюремном дворе процветает искусство чревовещания. Но это не так-то просто – надзиратели все время настороже, а заключенным полагается соблюдать дистанцию в десять шагов.

Он попытался представить себе эту картину, и она показалась ему чудовищной.

– Значит, прогулка не доставляла вам никакого удовольствия? Ну хотя бы в качестве простой разминки?

– Мы тащились еле-еле, милорд. Скорость задавали самые слабые – старухи или малолетние дети. Слово «разминка» к нашей процессии совершенно неприменимо.

Себастьян еще не успел оправиться от мысли о детях, помещенных в каторжную тюрьму, как Рэйчел вновь заговорила:

– Но было, конечно, и хорошее. Возможность увидеть небо, отражение облаков в дождевой луже. Почувствовать ветер, запах свежести. Иногда прилетали птицы. Чаще всего грачи, но порой нам удавалось услышать дрозда или жаворонка. Однажды…

Она запнулась и бросила на него смущенный взгляд. Себастьян никогда раньше не слышал от нее столько слов сразу.

– Однажды?.. – как зачарованный, повторил он за ней следом.

– Однажды… откуда ни возьмись во двор вбежала собака. Она пыталась с нами играть. Это был желтый пес, очень крупный и лохматый. Очень… беспокойный. Совершенно не представляю, как ему удалось проскочить. Мне посчастливилось его погладить.

Такая тоска прозвучала в ее голосе, что Себастьян живо вообразил, как она месяцами и даже годами хранила воспоминание о желтом псе, о его лохматой шерсти и влажном языке, чтобы скрасить долгие часы тюремного одиночества.

– Но потом, – добавила она тихо, – охрана его поймала и куда-то увела.

Опять между ними повисло тоскливое молчание.

– Итак, – заговорил Себастьян, чтобы его нарушить, – цветы и любование природой при солнечном свете. Назовите еще что-нибудь, миссис Уэйд. Что-то третье.

– Это… трудно. Я столько всего могла бы назвать…

– Назовите все, чего вам не хватало.

Рэйчел тяжело вздохнула.

– Пищи, не лишенной вкуса. Теплой воды для мытья. Хотя бы одной ночи спокойного крепкого сна. Но… все это… – Она махнула рукой, как бы давая понять, что все это не так уж важно. – Самое главное…

– Что же?

Она бросила на него серьезный взгляд, как бы оценивая, стоит ли говорить откровенно.

– Мне не хватало людей. Человеческого общения, тепла. Простого разговора. Я заболевала от этого. Не телом, а…

– …душой, – подсказал Себастьян. Рэйчел не ответила. Ее душа, безусловно, являлась не тем предметом, который она готова была обсуждать с ним.

– Вам совсем не разрешалось разговаривать? – спросил он, хмурясь. – Ни с кем?

– Мы могли говорить с надзирателями, но только в ответ на их вопросы. А друг с другом – никогда.

– Но неужели…

– Да, конечно, многие находили способ нарушить этот запрет, но тех, кто попадался, ждало такое наказание… словом, оно начисто отбивало охоту рисковать.

Холодок отвращения пробежал по спине у Себастьяна. На мгновение ему даже расхотелось выпытывать у нее дальнейшие подробности об особенностях тюремной дисциплины. Но он вскоре взял себя в руки.

– Что за наказание…

– Милорд, вы родом из Суффолка? Кажется, кто-то мне об этом говорил, – перебила она его изменившимся от волнения голосом.

Себастьян уставился на нее в изумлении: до сих пор она ни разу не осмеливалась задать ему личный вопрос. Лицо у нее словно окаменело. Он понял, что дальнейшие расспросы о мерах по поддержанию порядка в Дартмурской тюрьме ни к чему не приведут.

– Да, это верно, – ответил он, как ни в чем не бывало. – Мое родовое поместье Стейн-корт находится в Суффолке.

– А вы… У вас… большая семья? – Простейший разговор давался ей с величайшим трудом. Она неуклюже продвигалась от фразы к фразе, словно закованная в кандалы. К тому же он был виконтом, а она – домашней прислугой, поэтому – несмотря на все старания не выводить из границ приличия и не проявлять чрезмерного любопытства – ее отвлекающие вопросы звучали слишком навязчиво, даже дерзко. Он понимал, что ее положение затруднительно, и готов был ей посочувствовать, но желания говорить о своей семье у него было не больше, чем у нее – о тюремных порядках.

– Нет, не очень, – ответил он кратко. – Только мои родители и сестра.

– Ваши родители живы? – упорно продолжала Рэйчел.

– Насколько мне известно, сообщений об их смерти пока не поступало.

Она бросила на него удивленный взгляд.

– Вы с ними не очень близки?

– Близки? Нет, я бы так не сказал. Мой отец – граф Мортон, – пояснил Себастьян. – Он при смерти. Врачи дают ему полгода от силы.

– Мне очень жаль. Как это, должно быть, тяжело для вас! Вы, наверное… – Заметив циническую усмешку у него на лице вместо печати горя, она умолкла и тут же добавила торопливо: – Наверное, это очень тяжело для вашей семьи.

– Да нет, вряд ли. Члены моей семьи не питают нежных чувств друг к другу.

Рэйчел обдумала полученные сведения, глядя на лесистый участок, примыкавший к дороге с ее стороны.

– Я полагаю, после смерти отца вам придется вернуться в Суффолк?

– Да, вероятно, на некоторое время. По крайней мере пока не огласят завещание.

– А после этого вы намерены навсегда вернуться в Линтон?

Такое предположение заставило его рассмеяться.

– О Господи, конечно, нет! С какой стати? Я буду богат, миссис Уэйд, я буду графом. «Пусть устрицей мне будет этот мир. Его мечом я вскрою!» [29] Только в моем случае меч уместнее было бы заменить кошельком.

Она ничего не ответила.

– Вы умолкли, – заметил Себастьян. – И в вашем молчании мне слышится неодобрение.

– Вовсе нет. Разумеется, нет.

– Разумеется, нет. Вы бы не посмели.

– Да, не посмела бы.

– Простите, значит, я ошибся. Но скажите мне, миссис Уэйд, будь вы на моем месте, что бы вы выбрали: жизнь, полную роскоши и великолепия, проведенную в Париже, Риме, Константинополе – словом, где вам вздумается; причем у вас будет достаточно времени и средств, чтобы открыть для себя и познать все радости земные, когда-либо изобретенные грешным человеческим умом, – это с одной стороны. Или прозябание в Богом забытой дыре (и это еще мягко сказано), населенной людьми честными и работящими, из тех, кого называют солью земли, но которым, однако, не хватает – как бы лучше выразиться? – ну, скажем, утонченности. Жизнь в сельской глуши, ближе к земле, данной нам Господом, бесспорно, имеет свои преимущества, но не кажется ли она вам… чуточку… гм… слишком пресной? Итак, – напомнил он, – что бы вы предпочли? Ну давайте же, ответьте мне. Ну представьте, что вам приходится выбирать между быстроногим арабским скакуном и клайдздельским тяжеловозом.

Губы у нее дрогнули в легкой усмешке.

– Милорд, я по утрам не могу решить, какое из двух платьев следует надеть, вы же предлагаете мне сделать выбор между двумя совершенно различными образами жизни. Боюсь, что мне это не под силу.

Себастьян с самого начала подозревал, что за ее внешней замкнутостью скрывается недюжинный ум, не лишенный горьковатого и едкого чувства юмора. Каждый день она открывала ему новые стороны своей натуры. Каково было бы завести с ней обычный разговор? Говорить что вздумается, позабыв о неравенстве их положения, об опасениях, о планах совращения, которые он вынашивал? Возможно, такая беседа доставила бы ему удовольствие, но… Себастьян не для того старался и хлопотал, когда нанимал ее на службу. Остроумный и занимательный разговор можно было при желании завести с кем угодно: он не испытывал недостатка в знакомых женщинах. Однако миссис Уэйд предназначалась совершенно иная миссия.

Он отметил, что в последнее время она уже не так сильно походит на монахиню, как поначалу, и попытался понять, в чем тут дело. Разумеется, не в платье. Миссис Уэйд по-прежнему одевалась в черное и коричневое без малейшего намека на кокетство. Выражение лица тоже почти не изменилось. Оно, правда, слегка порозовело, но оживления в нем было не больше, чем в тот день, когда они встретились в зале суда. Она, как и раньше, скользила, едва касаясь земли, но Себастьян понял, что это и есть ее обычная походка, Богом данная, а не заученная. И удивительно грациозная. Наверное, перемена крылась отчасти в ее осанке. Она начала держаться по-новому, перестала сутулиться, словно опасаясь, что небо вот-вот рухнет ей на голову. Нет, теперь она ходила, расправив плечи и высоко держа подбородок, встречая мир лицом к лицу. Казалось бы, невелика разница, но благодаря ей весь ее внешний облик изменился. Хрупкая фигура, прежде напоминавшая сиротливо надломленную ветку, стала выглядеть по-новому, приобрела живость. Себастьяну доставляло удовольствие наблюдать, как меняется миссис Уэйд, и не терпелось узнать, какие еще сюрпризы она ему припасла.

Удивительно, но стоило ему об этом подумать, как она тотчас же изменилась вновь. У нее больше не было ни слов, ни темы для разговора, светлые глаза потухли, она перестала смотреть по сторонам и устремила взгляд под ноги, обхватив себя за локти.

Себастьян огляделся, пытаясь понять, чем вызван столь внезапный уход в себя, но ничего подозрительного не заметил. Ах да, они вошли в деревню. Неужели все дело в этом? Коттеджи тянулись с обеих сторон вдоль Главной улицы – неширокой грунтовой дороги, взбирающейся на пологий холм. Булыжная мостовая начиналась только после второго моста через Уик, почти у самого деревенского сквера. Не скрывая своего изумления при виде лорда д’Обрэ без экипажа, да еще в обществе скандально знаменитой экономки, прохожие, тем не менее, приподнимали шляпы и кланялись. Отвечая на их приветствия, Себастьян вдруг подумал, что во время еженедельных визитов к приходскому констеблю Рэйчел ждал далеко не столь радушный прием. Приходилось ли ей сталкиваться с открытой враждебностью? Он вдруг вспомнил о том, что рассказывал ему викарий про Лидию Уэйд. Неужели все остальные обитатели Уикерли столь же яростно ненавидят Рэйчел?

Чтобы избавиться от этой тревожной мысли (он вовсе не собирался морочить себе голову заботами о миссис Уэйд), Себастьян объявил, как бы между прочим:

– Я тут подумал, что неплохо бы устроить в Линтон-холле вечеринку для местных жителей. Что-то вроде дня открытых дверей. Все должно быть просто, без чинов. Надо дать им возможность познакомиться с новым сквайром. Вы не могли бы взяться за подготовку такого приема, миссис Уэйд?

Ее шаги постепенно замедлились и наконец замерли как раз напротив резиденции мэра, мрачного двухэтажного особняка в стиле Тюдоров с деревянной обшивкой по кирпичной кладке, огороженного замысловатой решеткой кованого железа. Слова Себастьяна заставили Рэйчел побледнеть как полотно. Он выглядела больной.

– Никаких особенных усилий для этого не потребуется, – продолжал он, как ни в чем не бывало. – Я дам вам список людей, которых хотел бы пригласить. Жодле подготовит меню, но мне бы хотелось, чтобы вы взяли на себя роль хозяйки дома, приветствовали гостей и тому подобное.

Она, не отрываясь, смотрела на крахмальный перед его рубашки. Ее губы были плотно сжаты в прямую линию, но ей никак не удавалось удержать пробегавшую по ним нервную дрожь.

– Так что вы скажете, миссис Уэйд? Могу я рассчитывать на вас?

– Милорд, – с трудом проговорила она наконец.

– Да?

На один миг Рэйчел встретилась с ним взглядом, и этот краткий взгляд сказал Себастьяну все: она прекрасно понимала, что за игру он с ней затеял.

– Милорд, я бы попросила вас предоставить мне еще немного времени.

Он ожидал, что она капитулирует без борьбы, безропотно примет его жестокое предложение и будет переносить последствия со свойственным ей стоическим терпением. Считать ли эту робкую увертку шагом вперед? Это зависело от того, в чем состояла конечная цель (его цель, понятное дело, а не ее), но он и сам еще был не вполне уверен, чего именно хочет добиться: спасти ее или довести до крайности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это райское блаженство (фр.). – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Это варварство, это подло! (фр.).

Вернуться

3

Зд.; кокотка (фр.).

Вернуться

4

Местный суд, рассматривающий дела о мелких преступлениях без участия присяжных.

Вернуться

5

Свинья! (фр.).

Вернуться

6

Ублюдок! (фр.).

Вернуться

7

Вот именно (фр.).

Вернуться

8

Буду только рад (фр.).

Вернуться

9

Роберт Браунинг (1812-1889) – английский поэт-романтик.

Вернуться

10

Генри Филдинг (1707-1754) – английский писатель, классик эпохи Просвещения.

Вернуться

11

Украшенный лентами и цветами столб, вокруг которого танцуют в Англии 1 мая.

Вернуться

12

При отсутствии доказательств в пользу противного (лат.).

Вернуться

13

Закон о бедных действовал в Англии с 1834 по 1948 г. Он обязывал местные общины выделять определенные средства на содержание работных домов для неимущих.

Вернуться

14

Хорошо оплачиваемая должность, не требующая особого труда.

Вернуться

15

Зд.: неожиданное спасение (лат.).

Вернуться

16

Ярд примерно равен одному метру.

Вернуться

17

1490 год от Рождества Христова.

Вернуться

18

Меньше одного квадратного метра.

Вернуться

19

Дагеротипия– один из первых практически применимых способов фотографии, был изобретен в 1840 г.

Вернуться

20

Возрастом совершеннолетия в Англии считается 21 год.

Вернуться

21

Сценическое амплуа простодушной, наивной молодой девушки (фр.).

Вернуться

22

8100 гектаров

Вернуться

23

Потаскуха! Всюду одни болваны! (фр.)

Вернуться

24

борова (фр.).

Вернуться

25

держите себя в руках

Вернуться

26

Намек на библейский эпизод, когда Моисей мановением руки раздвинул перед израильтянами воды Красного моря.

Вернуться

27

Заочно, в отсутствие владельца (лат.)

Вернуться

28

Примерно три с четвертью километра.

Вернуться

29

Слова Пистоля из комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы». Перевод С.Маршака и М.Морозова.

Вернуться