# Путь Людей Книги

Ольга Токарчук

Франция, XVII век. Странная компания – маркиз, куртизанка и немой мальчик – отправляется в долгий, нелегкий путь на поиски таинственной Книги Книг, Книги Еноха, в которой – Истина, Сила, Смысл и Совершенство. Каждый из них искал в этом странствии что-то свое, но все они называли себя Людьми Книги, и никто не знал, что ждет их в конце пути…

Ольга Токарчук – одна из самых популярных современных польских писателей. Ее первый роман «Путь Людей Книги» (1993 г.) – блистательный дебют, переведенный на многие европейские языки.

> Olga Tokarczuk. Podrуz Ludzi Księgi (1996)


Гош в этом повествовании фигура случайная. Ничто не предвещало его участия в экспедиции. В планах он не значился. История его жизни вообще полна случайностей, но поскольку по сей день неизвестно, что такое случай, можно с чистой совестью оправдать злоупотребление формулой, которая гласит: если что-либо происходит, то уже само это событие и есть наилучшее обоснование произошедшего.

Случай в жизнь Гоша впервые вмешался тогда, когда его нашла одна из сестер-клариссинок, запирающая в сумерках калитку. Гош был слабеньким иззябшим младенцем и вряд ли пережил бы ночь. Он лежал не шевелясь, с широко раскрытыми глазами. Не плакал. Быть может, его голос уже промерз безвозвратно в тот декабрьский вечер, а может, у младенца вовсе не было голоса. Не уметь вскричать в мире, где человеческий голос всегда лишь глас вопиющего в пустыне, – сестры сочли это знаком и благословением.

Клариссинки сперва взяли малютку к себе, но когда он начал доставлять им слишком много хлопот, отдали женщине из ближайшей к монастырю деревни. У женщины этой были свои дети – тоже слабенькие, тоже хилые. Мальчиком она занялась из чувства долга: будучи рожденной для того, чтобы дарить и оберегать жизнь, она не хотела ни в чем потрафлять смерти. Смерть тоже женщина, но жизнь дает лучшего качества – вечную.

Итак, деревенская женщина заботилась о немом младенце. Она кормила его, мыла, когда он пачкался. Научила осенять себя крестом и жаждать любви. Когда она умерла, сестры нашли Гоша скорчившимся возле ее тела. Они увели его с собой; он не противился. Было ему тогда пять лет.

В жизни Гоша время всегда шло по кругу. От одной весны до другой, от цветения розмарина через сбор голубых цветов лаванды до падения с каштанов неожиданно прекрасных плодов. Гош быстро понял суть такого круговорота и потому не испытывал потребности рваться вперед, как другие люди. Он пребывал в своем времени словно в надежном панцире, потихоньку вырастая, потихоньку осваиваясь с его еле заметным ритмом. Смысл вещей он постигал тоже медленно, нерешительно; его нерешительность вполне можно было назвать вялостью. Говорить он так и не научился, хотя очень хотел. Открывал рот и, на пробу, лепил губами невидимые и неслышные слова, выталкивая их языком в безразличный к его стараниям мир. Летом и весной он помогал монахиням в саду и на кухне, покорно, как приблудный пес, позволяя отгонять себя от кастрюль с едой. Зимы проводил тоже близ монастырской кухни, на теплой печной лежанке, сотворяя из каштанов фигурки людей и животных, которых потом отправлял в далекие путешествия: через двор до розмаринового садика и дальше, на обрыв, откуда сбрасывали мусор. Он расставлял на краю обрыва шеренги собак, людей и птиц и смотрел, как они беспомощно скатываются вниз от едва ощутимого толчка его указательного пальца. В сумерках он возвращался в кухню, где молчаливые сестры сушили травы и готовили вечернюю трапезу. Под его лежанкой никогда не переводился запас каштанов.

Сестры понимали, что их маленький воспитанник – дитя Божье, как и их тайный возлюбленный – святой из Ассизи. Лучше разуметь речь зимнего ветра и слышать страдальческий крик лопающихся в земле весною семян, чем скользить по поверхности мудрости, что заключена в буквах. Сестры знали: пребывание среди них мальчика всецело обосновано обстоятельствами, при которых он к ним попал. Они также понимали, что Бог когда-нибудь заберет его от них, ибо давать и забирать – во власти Божьей. Потому и не привязывались излишне к этой немой, тихой жизни.

Бог, даровав Гошу мужскую силу, дал тем самым знак клариссинкам. Настоятельница сочла, что монахини свою обязанность выполнили. Теперь Гошем может заняться сам Господь. И отправили его в мир, препоручив тем самым попечению Господню. Он получат двухцветную куртку толстого сукна, шапку и немного еды на дорогу. Уходя, прихватил из монастыря желтого пса, который настолько к нему привязался, что понимал, о чем говорят широко раскрытые глаза мальчика. Пес, подобно Гошу, слышал, но говорить не умел.

История Гоша, как уже было сказано, не очень важна для сюжета нашего повествования. Главное началось позже, когда Гош в своих странствиях с псом добрел до Парижа. Было это летом 1685 года. Гош вовсе не в Париж направлялся, просто шел куда глаза глядят. В те времена все пути вели в этот город.

Гош добрался только до парижских предместий, где жизнь протекала как бы на обочине недалекого центра. В предместьях останавливались путники, готовясь к въезду на главные улицы – так суббота готовится перейти в воскресенье. В центре был могущественнейший в мире король со своим двором, были богатые лавки, банки, величественные соборы, музыка и гомон. Центр Парижа являл собой воистину пуп земли.

Гош по чистой случайности получил работу в конюшне одного постоялого двора, владелец которого сумел оценить, как ловко странный мальчик управляется с лошадьми Лошади – совсем как желтый пес – хорошо понимали язык взглядов мальчика и так же ему отвечали. В первые несколько дней Гош научился очень многому. Он узнал, что такое деньги, и понял, что за деньги можно продавать свой труд и свою свободу. Понял, в чем разница между странствиями и пребыванием на одном месте. И в чем разница между мужчиной и женщиной, кобылой и жеребцом тоже понял, наблюдая с высоты своих полатей за парами людей и животных. Еще он увидел, как сильно все вокруг отличаются от сестер-клариссинок. И дело было не только в прическах, париках и ярких одеждах, но прежде всего – в хаотичности времени, которое носят в себе люди. Видя сотни путников, ощущая снедающее их нетерпение, слыша разноязыкий говор, мальчик не мог отделаться от впечатления, что все эти люди бренны, как и его каштановые человечки. Что достаточно заткнуть им рты, стянуть с них пестрые наряды – и откроется знакомая гладкая кожура каштана.

Гош завидовал многокрасочным людям только в одном: они умели говорить, они распоряжались словами, как своей собственностью. Ему, чье увечное горло не в состоянии было издать ни единого звука, казалось, что вся сила человека заключена в словах. Оттого он относился к словам очень серьезно и с неподдельным уважением – будто своей реальностью они не уступали вещам. Или нет, еще серьезнее: будто слово было чем-то большим, нежели любая из вещей, которым она названа. Ведь сама вещь, как ни крути, ограничена своей материальностью и конкретностью, а слово – ее волшебное отражение, живущее в мире, отличном от того, который был знаком Гошу. В каком? Об этом он и помыслить не мог. Для него слова были душами вещей; эти души посредничают в нашем с ними общении. Зная слово – познаешь вещь. Произнося слово – обретаешь власть над вещью. Когда складываешь слова и связываешь их с другими словами, создаются новые системы вещей, создается мир. Когда формируешь слова, окрашивая их чувством, расцвечивая оттенками настроений, придавая им значение, мелодию, ритм, – формируешь все сущее.

Величайшей мечтой Гоша было: суметь когда-нибудь сказать: «Я – Гош» – и таким образом извлечь себя из бездны безымянное. Поэтому конюшня, лошади, ласточки часто становились свидетелями его попыток заговорить. Гош открывал рот и ждал, чтобы какое-нибудь слово вылетело изо рта в мир. Но результатом был в лучшем случае хриплый выдох, стон боли или одиночества, и Гош понимал, что не в этом звуке таится ключ к миру.

А мир Гоша располагался между крутых боков спящих стоя лошадей и уходил вверх, вплоть до щелястой крыши, впускавшей в конюшню ночное звездное небо. Гош знал, что оно огромно. Вероятно, какая-нибудь из монахинь рассказывала ему об этом и навсегда поселила в нем грусть. Перед тем как заснуть, он всматривался в клочок неба, борясь с тяжестью век, и видел, что звезды не висят недвижно, что они перемещаются по своим, только им ведомым путям, чтобы на следующий вечер вернуться на прежнее место. Мир живой, засыпая думал Гош, мир дышит так же, как лошади, как собака, как он сам, а небо – брюхо мира, мерно вздымающееся в такт этому неспешному дыханию. Утром он уже ничего из ночных размышлений не помнил. Он кормил животину, седлал лошадей, убирал конюшню и наблюдал за людьми, которые пребывали в непрестанном странствии.

## 1

Маркиз любил смотреться в зеркала. В его большом доме было много красивых хрустальных зеркал, которым он дозволял разменивать свою жизнь на скоротечные, мимолетные картины.

Зеркала в доме Маркиза разместили предки его жены, получившей этот дом в приданое. Портреты их висели теперь в зале внизу; на мир живых предки глядели с непонятной спесью людей, которых уже нет. При жизни они были более рослыми, чем Маркиз, – ему, чтобы увидеть себя в зеркале, приходилось вставать на цыпочки. Он любил ловить свое отражение, когда, углубившись в какое-нибудь занятие, забывал о себе и переставал себя контролировать. Тогда его взгляд выскальзывал из-под век и летел к ближайшей зеркальной поверхности, где встречал самого себя. Маркиза это не удовлетворяло. Глаз встречает свое отражение – но меня при этом нет. Где же я, где моя особость, моя неповторимость, мое одиночество? Вижу ли я себя таким, каким меня видят другие? Настоящий ли это я? Важнее всего Маркизу было ухватить момент, опережающий отражение, настичь его за секунду до того, как оно повторит жест. Этот миг так краток, что почти неуловим. Но тем лучше осознаешь собственную единственность: в том-то и суть зеркального отражения и вообще всякого удвоения. В этот миг рождается сила.

Маркиз стремился к обретению силы. Подобно Одиссею, он бороздил бурные воды жизни, сворачивая в разные гавани, в каждой следующей находя все больше богатств, уважения, славы. Но ни одна из них не была его гаванью.

Родом он был из гугенотской семьи среднего достатка. Его дед за заслуги перед королем получил дворянство. Франция в ту пору еще славилась своей терпимостью, и вопросам веры особого значения не придавалось. Отец Маркиза разбазарил деньги и королевское доверие. Поплыл за океан в колонию, где вознамерился основать собственную династию. Вернулся больным и раньше времени состарившимся. Скончался скоропостижно, ночью; в ту ночь сын, находившийся в полусотне миль от него, в Париже, где учился, не мог уснуть. Маркиз назвал это предчувствием, ибо он верил в предчувствия, не отличая их, впрочем, от страхов. Отца он ненавидел так сильно, как только могут сыновья ненавидеть своих отцов. Но и восхищался им. Восхищался отцовской отвагой, позволявшей относиться к жизни легко и безответственно, будто к вечному празднику. Восхищался его напором и умением подыматься в гору беспечным шагом человека, совершающего воскресную прогулку. Восхищался его мужественностью и независимостью. И, наконец, способностью жить, не пуская корней. Маркиз еще ребенком знал про любовниц отца; тот, впрочем, и не думал скрывать свои похождения, словно бы намеренно, беспрерывно и жестоко глумясь над матерью. Маркиз тогда мечтал, чтобы мир позволил ему убить отца.

Можно представить себе, что чувствуют дети, которые желают смерти собственному отцу. Желают абсолютно осознанно, во всех подробностях воображая, как наносят ему смертельный удар. Нетрудно также заметить, как они потом прячут еще затуманенные ночными мечтами глаза, дабы отец не увидел в них взгляда василиска. Неизвестно только, какие взрослые из них вырастают. Каких они плодят детей, как расходуют свои запасы любви? И не связано ли желание смерти отцу с желанием гибели миру? И каким способом можно погубить мир? Есть ли такие способы?

Первым способом расправы с миром стал для Маркиза переход в католицизм. Согласно законам психологии, он, как всякий неофит, сделался глубоко религиозен. Это позволило ему беспрепятственно жениться на дочери королевского сановника и со спокойной совестью поселиться в Париже в отчем доме жены.

Жена Маркиза была красива, умна, и вскоре в их салон потянулись во множестве разные незаурядные личности. Маркиз начал пописывать лирические поэмы, потом политические памфлеты, пока наконец под влиянием своего друга господина де Шевийона не занялся алхимией и тайными науками.

Это было тогда повальным увлечением, своего рода философией – время-то настало переломное. В прошлое уходила эпоха жесткой, стесняющей свободу религии, распираемого эмоциями мистицизма, и рождалась эпоха рационализма, мраморно-зеркальное царство разума. В переломное время ничего не остается, кроме как пренебречь чересчур простыми градациями и найти язык, определяющий некий третий путь.

Господин де Шевийон, высохший старец, несмотря на преклонный возраст, сохранил большую влиятельность. Его острого языка и ясного, проницательного ума побаивались. Он бывал при дворе. Очередные любовницы короля его обожали. Сам Король-Солнце милостиво проявлял интерес к его персоне, покуда неблагодарный господин де Шевийон не вздумал без оглядки критиковать политические акции монарха в язвительных, распространявшихся в списках памфлетах. Возможно, поэтому в жизни де Шевийона произошла перемена. На неизвестного происхождения доходы он купил огромный дом в Шатору и в Париж наезжал все реже.

Этот высохший старец к Маркизу относился как к сыну – которого у него никогда не было; для Маркиза же Шевийон стал словно бы отраженным в волшебном зеркале отцом. То, чего в собственном отце он никогда не принимал, в господине де Шевийоне чудесным образом преображалось, облагораживалось и оттого меньше пугало. Ни для кого не являлось секретом, что Шевийон импотент.

Когда красивая и утонченная супруга Маркиза родила сына, с этим событием совпало еще одно: Маркиз был введен в круг Людей Книги.

Это было тайное общество высокопоставленных особ; объединяла их идея – а возможно, предчувствие, – что мир, в котором они живут и действуют как политики или ученые, любят и ведут маленькие приватные войны, всего лишь суррогат настоящего мира. Внешняя оболочка; пробел между буквами на исписанной странице. Истина, а стало быть, Сила, а стало быть, Бог где-то в ином месте. Такое утверждение – фундамент всякой религии. В этом нет ничего необычного, но для Маркиза, который стал членом Братства, пройдя путь обучения, самоограничения и посвящения, жизнь приобрела приметы Великой Перемены. Семья перестала играть для него первостепенную роль. По собственному опыту и из тайных наук он знал, что семейная жизнь не приносит полного удовлетворения. Будучи хорошим отцом или мужем, мудрее и сильнее не станешь. Когда открылась связь его жены с английским дипломатом, больно ему было только поначалу. Он ощутил короткий острый укол даже не в душе и не в сердце, а где-то в области желудка. Потом почувствовал облегчение. Свершилось то, что жизнь начертала для него невидимыми чернилами в главе под названием «Любовь». Теперь, когда его чувство подверглось испытанию, огонь проявил скрытые прежде буквы: земная любовь рождается из желания иметь рядом другого человека, дабы ничего не бояться, дабы было к кому притулиться, дабы испытывать телесное наслаждение, дабы удовлетворять эгоистическую потребность плодить новые, себе подобные созданья. Земная любовь существует для того, чтобы не вступать в схватку с Абсолютом.

Красавица жена не ушла к английскому дипломату. Она получила хорошее католическое воспитание и подчинялась жестким законам Церкви. Браки заключаются на небесах. В те времена, впрочем, роман замужней дамы не был такой уж диковиной. Никого это не шокировало. Люди тогда любили и почитали Бога, как дети. Они верили, что Господня любовь безусловна.

У Маркиза тоже бывали любовницы. Всегда – из числа мимолетных подруг его знатных знакомцев. Красивые благоухающие женщины, отменно владеющие искусством любви. Живущие в снимаемых для них стильных квартирах на улице Надежды, ненавязчивые и нежные. Время от времени вспыхивали небольшие скандалы, будоражившие пожилых дам и духовников добропорядочных семейств. У Маркиза подобных неприятностей не случалось. Этих женщин он воспринимал как эпизод, не имеющий продолжения. И в любви не был искусен. Быстро возбуждался, торопливо и неуклюже ложился на ароматные тела, но любил их недолго, только до той минуты, когда из него вытекало всякое желание. Ему не хотелось никого обольщать, не нравились двусмысленные беседы, намеки, многообещающие улыбки. Супружеские обязанности он исполнял неукоснительно – но лишь до тех пор, пока очередная ступень посвящения не потребовала от него соблюдения чистоты. После измены жены он навсегда разуверился в том, что ее стоны и судороги наслаждения могут быть чем-то большим, нежели стоны и судороги наслаждения. Простого физического, животного удовольствия, которое замыкает человека в узилище тела. Ну а супруга Маркиза… пожалуй, можно считать, что она продолжала жить с неизбывным чувством вины. Она посвятила себя воспитанию столь же утонченного, как сама, сына, не перестав быть хозяйкой модного салона. Обменивалась глубокомысленными письмами с известными личностями, с головой окунулась в светскую жизнь. Ее обожали начинающие поэты, она позволяла себя обожать – но не более того. И потому, возможно, интерес к ней начал остывать. Она была слишком привлекательна, чтобы быть холодной. Ее английский любовник долго писал ей длинные письма, однако, когда женился, переписка помалу сошла на нет: выяснилось, что никакие обещания не стоят того, чтобы их вообще давать.

Жизнь Маркизы заслуживает отдельного рассказа. Это был бы рассказ о том, как некоторые женщины верят в спасительную и всесокрушающую силу любви, и о том, как их постигает разочарование. О том, как они строят мир из надежд, будто из нарисованных на фанере театральных декораций. Как старятся и утрачивают уверенность в себе и в отчаянии погружаются в беспросветное женское одиночество. Как, потеряв последнюю надежду, иногда отваживаются вступить в борьбу, единственное оружие в которой – пожимание плечами, мелкий шантаж, отлучение от ложа, притворные мигрени и бесплодные, остающиеся незамеченными манипуляции. Войны, ведомые женщинами, – это войны маленьких мальчиков, героизм деревянных солдатиков с их деревянными саблями.

Когда примерно в 1680 году Маркиз достиг очередной ступени посвящения, а на публичном поприще приобрел известность благодаря блестящим работам о перспективах торговли между Францией и Испанией, жена его почувствовала себя еще более одинокой. Ни в том, ни в другом она не разбиралась. Когда же, спустя некоторое время, супруг взялся за труд о значении Сатурна для астрологии и алхимии, чем, кстати, снискал уважение в определенных кругах, Маркиза сменила тактику и зачислила мужнино увлечение в разряд вздора, чудачеств и суеверий. Теперь ее салон начали посещать молодые предтечи эпохи, которой только еще предстояло настать и породить Вольтера и д'Аламбера. Этим юношам чуть было не удаюсь обуздать страсть, но и с мечтами они расстались навсегда.

В 1684 году в уме Маркиза и его друзей по Братству возникла идея отправиться на поиски пропавшей Книги.

## 2

В начале сотворил Бог мир из надломленной буквы. Из треснувшего слова плоть вытекла, как кровь. И стало быть, плоть есть несовершенное слово.

Бог же совершенен, Бог есть слово и не имеет плоти и посему сотворил Адама и дал ему плоть и речь, дабы, будучи совершенным и бесконечным, зреть себя в несовершенстве и ограниченности Адама.

А чтобы Адам не забывал о слове и силе, дал ему Бог Книгу, в которой записал свое совершенство, свою безначальность и свою бесконечность.

Но когда Самаил загубил сотворенное Богом, пообещав Адаму иное, нежели Божественное, познание, Бог отвернулся от человека и забрал у него Книгу. Адам молил Бога с земли, красной от жара, отдать ему Книгу. И Бог смилостивился. Послал ангела Рафаила, и тот вернул Книгу Адаму. Адам оставил ее Сифу, а от Сифа ее унаследовал Енох. Енох познал, что Истина есть Писание и в Писании есть Истина, и посему первый среди людей научился записывать Истину и уменье это передал потомкам.

Но человек приходит к Истине с великим трудом и окольными путями, и оттого Бог в беспредельной доброте своей взял Еноха в странствие с первого до седьмого неба, дабы показать ему все Божье творение. И на седьмом небе показал ему древо познания добра и зла, а также древо жизни. И был Енох с ангелами и с Богом шесть юбилеев, и показали они ему все, что на земле и в небе. И увидел Енох, что в Священной Книге записана истиннейшая из истин: что наверху, то и внизу.

И когда Енох был уже стар и утомлен жизнью, Бог второй раз взял его на небо и сделал ангелом. Тогда исчезла навсегда Священная Книга. Но обещал Бог Еноху, что отдаст ее людям, когда настанет время.


Текст этот непременно читали в начале и по окончании всех собраний Братства. Затем господа переходили в другую залу дворца некоего барона, где регулярно устраивались встречи. Хотя Братство являло собой сообщество замкнутое и элитарное, в нем не было единства. Каждый приходил со своими, более или менее определенными ожиданиями. Одни искали здесь защиты от мучительной шаткости мира, другие – общения, но были и такие, кто в идеях Братства видел окончательное освобождение и выход за пределы своего времени, за пределы конкретного места, наконец – за пределы самого себя.

Сидя потом за кофе в ярком свете канделябров, они казались более реальными и материальными, чем где-либо в ином месте. Наверно, такое впечатление создавалось из-за контраста между этой залой и той, в которой совершались мистерии Книги. Но может быть, там их тела, окутанные кадильным дымом, окруженные мерцающими, мечущимися огнями факелов, и вправду утрачивали убедительность существования.

В узкий круг посвященных входило десятка полтора мужчин. Они отличались друг от друга не только положением в обществе, авторитетом и достатком, но и взглядами и образом жизни. Был тут придворный лекарь, который, вскрывая трупы, на свой страх и риск изучал секреты жизни и мечтал «застукать» сердце человека, пока оно еще бьется. Был один богатый голландский еврей, постоянно живущий в Париже, который постигал тайны Кааба-ры, борясь с нападающими на него время от времени приступами астмы. Был известный поэт, который, возможно, искал в Братстве новые стимулы для своего творчества. Любая попытка найти для всех этих особ некий общий знаменатель, приверженность к одной и той же стройной философской системе заведомо была обречена на неудачу. Каждый являлся на встречи с чем-то своим, волоча на себе, как панцирь, собственный опыт, грандиозные ребяческие мечты, а также разочарованность, приносимую неизменно повторяющимся по утрам рефреном обыденности.

Когда, упражняя тело и волю, мужчины эти поднимались вверх по ступеням посвящения и в конце узнавали о Книге, каждый видел в ней нечто иное. И лишь в одном не было разногласий: все верили в ее святость и неоспоримую мудрость. Книга могла также быть решением загадки жизни, зашифрованным в буквенном обозначении имени Бога, – а могла быть и чисто поэтическим описанием действительности. Похоже было, Бог создал людей во всем их разнообразии, дабы доказать самому себе, сколь многие формы возможны для сотворенного им. Словно бы люди из плоти и крови послужили ему вместилищами для разных идей, взглядов и позиций. Обычному, человеческому взгляду различия представлялись огромными, но стоило посмотреть глазами Бога с его вышин – и различий не оказывалось вовсе.

Братство окончательно раскололось, когда де Шевийон, председатель собраний и в некотором смысле духовный отец Братства, каким-то образом раздобыл овеянные тайной карты местности, где находилась Книга. Тут-то и выяснилось, что изрядная часть посвященных вообще не верила в существование Книги. Для них это была лишь великая идея. Другие, которых следовало бы зачислить в разряд крайних пессимистов, признавали, что Книга реально существует, но полагали, что мир еще не готов ее принять. Быть может, из них и выросли будущие революционеры. И только совсем уж немногие считали, что за Книгой можно и даже должно отправиться и что она уместится на хребте мула. Они верили, что Книга способна изменить историю, и подставляли собственные плечи, дабы принять на них бремя ответственности. Эту группу составляли Маркиз, де Шевийон, открывший местонахождение карт, богач де Берль и шевалье д'Альби.

Де Берль, банкир и филантроп, был из тех, кто прочно стоит на земле. Выше всего он ставил достаток, покой и любовь своей молодой, необычайно плодовитой жены. Он был умен и пытлив, хотя, возможно, воспринимал все слишком уж буквально. Очередные ступени посвящения он штурмовал, надеясь, что в один прекрасный день ртуть в его реторте превратится в золото, которого у него и так было предостаточно. Но им руководила не жажда обогащения. Де Берль принадлежал к категории людей, в развитии мира усматривающих движение к упорядочению, стабильности и ясности. Цель этого процесса – установление нерушимого порядка, при котором все слажено, подчинено разумным законам и пребывает в идеальном равновесии. Де Берль полагал, что мудрость – это знание способов, позволяющих такого положения вещей достичь. По его мнению, Книга являлась собранием аксиом, ознакомившись с которыми можно будет ясно представить себе картину совершенного, статичного мира и раз навсегда определить конкретные пути его построения.

Де Берль без оговорок принимал сложный устав Братства. Магический ритуал – способ обретения силы. Обладая силой, можно отправляться за Книгой. Он хорошо понимал, что для экспедиции нужны деньги, и предложил ее финансировать. Еще он рьяно включился в разработку маршрута, а под конец, то ли поддавшись приступу хандры, то ли в порыве воодушевления, решил, что сам примет участие в экспедиции. Жена его в то время ожидала очередного ребенка.

Шевалье д'Альби – возможно, как самый молодой член Братства, – пользовался особым расположением остальных. Он был из хорошей семьи (его отец занимал важный пост при дворе), в деньгах не нуждался и имел прекрасную внешность. Высокий, худощавый, подвижный – казалось, он сошел с парадного портрета какого-то вельможи. Шевалье никогда не носил парика, выставляя напоказ натуральные кудри, красиво обрамлявшие лицо с благородным орлиным носом и живыми, умными глазами. Все его действия были стремительны и эмоциональны. Возможно, чуточку чересчур стремительны и эмоциональны. Его обширные связи пришлись на руку Братству, у которого как у общества нелегального и не во всем согласного с учением Церкви уже случались неприятности с инквизицией.

Шевалье пылко верил в Книгу. Она для него была мерцающим, довольно расплывчатым обещанием перемен, приключений, откровения, снизошедшего прямиком с фресок на стене собора. Она для него была Граалем, Золотым руном, Живой водой, а он мнил себя готовым ради нее на все рыцарем, закованным в серебряные доспехи. Он всех вокруг заражал своим пылом, но при этом мог не прийти на важную встречу.

Таких людей, как шевалье д'Альби, называют непредсказуемыми. Они руководствуются исключительно интуицией, и порой это смахивает на банальный каприз. Интуиция позволяет предугадывать общий порядок вещей, но, как любой дарованный человеку инструмент познания, несовершенна. Она зависима от внутренних настроений и внешних влияний. Часто неотличима от предубеждений и обычных человеческих страхов. Вспыхивает и гаснет. Интуиция обладает природой огня.

Вот таким людям предстояло отправиться за Книгой. А что же известно о самой Книге? Ее земная история крайне загадочна и запутанна. Начало укрыто во тьме доисторических времен, когда некому было оценить значение Книги; потом, в античном мире, о ней ничего не слышали. Из небытия она возникает в 1378 году; ею владеют арабы. В этом самом году некий молодой голландец, изучавший в Дамаске философские науки и теософию, украл ее – или получил в подарок – у своего арабского наставника. Первое, разумеется, более вероятно: кто же, будучи в здравом рассудке, отдаст самую важную Книгу мира юнцу из легкомысленной, суетливой Европы? Разве что таков был божественный замысел. Быть может, Бог отвел свой животворящий взгляд от древних цивилизаций Востока и обратил его на Европу. Быть может, в подвижных умах ее беспокойных обитателей Он узрел новый шанс для мира – возможность приспособить метафизику и философию для строительства материального бытия, объединить дух и материю в новое целое.

Голландец этот (известны только его инициалы И. Р. С.) возвращался в Европу через принадлежавшие тогда арабам Северную Африку и Испанию. Обогнул Средиземное море со спрятанной под грязноватым плащом великой тайной, когда же достиг Пиренеев, решимость его иссякла. Он подумал о тех, кому Книга даст неограниченную власть. Подумал о войнах, распрях, кострах и людской гордыне. Подумал, наконец, о сомнениях и неверии, которые стеной вырастают везде, где человек сталкивается с неназванным. Подумал о Церкви, которая не откажется от своей монополии на истину, об агрессивных правителях и спорных приграничных землях, о разнообразии человеческих языков. И тогда решимость окончательно его покинула. Он спрятал Книгу в месте, казалось, специально для того созданном: в горном ущелье, где монахи в поисках уединения выстроили небольшой монастырь. Монахам он и доверил Книгу, а себе пообещал, что вернется за ней, как только подготовит людей к ее приятию. В Голландию он прибыл с пустыми руками, но с сознанием своей миссии. Выбрал семерых мудрых и достойных людей и вместе с ними основал Братство, которому предстояло заняться переустройством мира и подготовкой его к грядущей перемене. Однако в возвышенные планы И. Р. С. вмешалась, как это обычно бывает, История. Одна за другой прокатились две войны, появились новые реформаторы, которым больше всего хотелось победить в споре о Богоматери и Святой Троице, но главной целью которых была власть. Начались гонения, запылали костры. Люди, наблюдая звезды и изучая свойства материи, порой на шаг приближались к истине, однако потом, глядя как растут, точно грибы после дождя, новые камеры пыток, отрекались от своих открытий. И. Р. С. скончался в Антверпене; лицо его, будто побитое морозом, было изрезано морщинами горечи. Перед смертью он дрожащей рукой набросал на клочке бумаги карту гор, среди которых укрыл Книгу: его не покинула ребяческая надежда, что бурное море Истории вскоре успокоится и люди наконец займутся тем, что всего важнее.

Умирая, он ощутил на мгновение подступающее со всех сторон тепло и беспредельную ясность. Поднял взгляд и увидел устремленные на него огромные, нечеловеческие глаза Бога.

## 3

После ухода шевалье д'Альби Вероника уснула, и ей приснился сон. В этом сне была пустыня и было очень жарко. Меж песчаных холмов, на раскаленном песке стояли столы, полные яств, разнообразных вин и медленно вянущих цветов. Вероника принадлежала к числу гостей, приглашенных на свадьбу. Все были в красивых нарядах; Вероника не уступала другим. Каблуки изящных туфель утопали в песке, руки в лайковых перчатках горели. Общество, разбившись на небольшие группки, расположилось вокруг стола. Мужчины держали в унизанных перстнями руках хрустальные бокалы с вином цвета песка, дамы украдкой стирали кружевными платочками со лба пот. Все чего-то ждали. Когда Вероника попыталась узнать чего, один из гостей указал ей на фигуру в белом. Это была Невеста. Она стояла чуть в стороне и напряженно всматривалась в горизонт. «Оттуда должен приехать Жених, – сказал мужчина. – Но сильно запаздывает». Вероника с сочувствием поглядывала на Невесту и вдруг с ужасом заметила, что белое платье той начинает желтеть. В этом было что-то хорошо знакомое и страшное. «Погляди, что делается с ее платьем! – крикнула она мужчине Бежим. Он все равно не приедет». И все побежали по горячему песку, спотыкаясь, падая и вставая, не заботясь о шляпах, перьях, кружевах, хрустальных бокалах. Вероника напоследок оглянулась и увидела Невесту в желтеющем платье. Девушка стояла неподвижная и одинокая, как мертвое изваяние.

Вероника проснулась с колотящимся сердцем. Открыв глаза, увидела свою комнату, погруженную в темноту. Тяжелые красные шторы пропускали только узкие лучики тусклого света.. На полу лежало платье, в котором она была накануне. Вероника ощутила кислый вкус во рту и вдруг почувствовала дурноту. Перекатилась на спину; сон о раскаленной пустыне тотчас уплыл в ночь. Машинально проведя рукой по животу, Вероника поняла, что лежит нагишом. Покрывала, простыни, скомканные и испятнанные красным вином, валялись рядом с кроватью. В голове стучало: он ушел, опять она одна. Первым ее побуждением было встать, заняться чем-нибудь, но в теле не нашлось для этого сил. Она снова перевернулась на живот и мгновенно уснула.

Для Вероники сны были тем же, чем для Гоша каштановые человечки, а для Маркиза зеркала, – они позволяли ей выйти за пределы своего «я». К снам она относилась как к чему-то обыденному, к автономному элементу ночной жизни, который лишь дополняет и уточняет то, что происходит днем. Если сны были хорошие, радостные и приятные, они уподоблялись чудесной игре, если же исполнялись значительности и смысла, Вероника воспринимала их так, будто это были письма с предостережениями свыше, – становилась серьезнее и сосредоточеннее. Когда ей снилась покойная мать, она знала: впереди какие-то хлопоты. Повторяющийся из месяца в месяц сон о разбивающихся сосудах напоминал, что близится период недомогания. Кошки снились, когда особенно докучало одиночество. Был у нее такой личный, интимный сонник.

Вероника не сомневалась, что и другим сны снятся ночь напролет – тоже увлекательные, цветные и чреватые последствиями. Она понятия не имела, что наделена даром столь же редким, как дар поэта или художника. То есть принадлежит к той горстке избранных, которые общаются с миром по-своему и с каждой ночью чуть-чуть приближаются к постижению его сложной сути.

Веронике было двадцать пять лет, и она была куртизанкой. Это слово могло бы означать многое, но для нее значило лишь одно: в разные отрезки времени она любила разных мужчин, готовых ее содержать. К своим клиентам – вот уж неудачное слово! – она испытывала некое подобие любви, питательной средой для которой была привязанность, отчасти уважение, а отчасти та волшебная минута, когда, отдавая свое и беря чужое тело, проживаешь краткий, болезненный миг небытия собой. Вероника могла себе позволить такой суррогат чувства. Она не была дешевой шлюхой из квартала Маре, каждую ночь обслуживающей нескольких мужчин. У нее были постоянные высокопоставленные клиенты, и, пока те не удалялись на поиски новых впечатлений, она старалась хранить им верность. Возможно, определение «куртизанка» вообще ей не подходило. Во всякую эпоху многие женщины живут так, как жила Вероника в 1685 году: позволяя мужчинам себя содержать и расплачиваясь своим телом, этой хрупкой, подвластной времени и тем не менее самой надежной валютой.

Жилось Веронике вполне комфортно. У нее была маленькая квартирка на одной из самых модных парижских улиц, часто меняющиеся служанки, которые регулярно ее обкрадывали, кое-какие наряды и драгоценности. Последний любовник, шевалье д'Альби, купил ей скромный экипаж и каждую ночь пылко признавался в любви. Отношения с шевалье складывались несколько иначе, чем с предыдущими покровителями. Шевалье д'Альби решил жениться на Веронике.

Венчаться пришлось бы тайно, разумеется, вне пределов Парижа и без общепринятого троекратного объявления о помолвке с амвона, как того требовал вездесущий дух тридентского собора. В то время существовало тринадцать препятствий для заключения брака: слишком юный возраст, импотенция, другой брачный союз, духовный сан, другое вероисповедание, обет безбрачия, похищение, преступление, кровное родство, свойство, судимость, родство духовное или юридическое. Союзу Вероники с шевалье, правда, ничто из вышеупомянутого помешать не могло, однако было иное препятствие, еще более очевидное и труднопреодолимое, ибо продиктованное неписаными законами весьма неоднородного общества: пропасть между сословиями. Обойти ее не представлялось возможным. Оставалось одно: броситься в эту пропасть с безоглядностью любви и ждать, пока по прошествии времени мезальянс им простится. Шевалье д'Альби, готовясь к тайному венчанию с куртизанкой, не мог не учитывать последствий. Человек, который женится на такого сорта женщине, позорит свой род.

Говорят, женщины легкого поведения на редкость хитры и расчетливы. Они кружат голову любовникам, охмуряя их своей изощренностью в любви и обещаниями еще более чудесных утех в будущем. Известно, что в момент высшего наслаждения они украдкой чертят крест на спине лежащего на них мужчины, отчего несчастный не может потом заниматься любовью с другими женщинами. Но Вероника рассчитывала только на свое чувство. Она была слишком добропорядочна, чтобы прибегать к колдовским штучкам. Тем паче по отношению к шевалье д'Альби. Влюблялась она легко и сразу бросалась в любовь, как в омут. На мир смотрела сквозь флер любви.

То что она брала за нее деньги, ничего не меняло. Она любила своего шевалье, потому что тот был красив, богат и уважаем.

Около полудня Вероника окончательно проснулась. Нинон принесла ей чашку шоколада.

– Он тебе что-нибудь сказал, Нинон?

– Я вообще не слышала, как он уходил.

– Почему он ушел так рано? Почему не попрощался? – размышляла вслух Вероника.

– Не хочу вас расстраивать, но его недавно видели на Новом мосту с какими-то двумя… – Нинон многозначительно хмыкнула, не сумев скрыть злорадную усмешку.

– Не твое дело, – отрезала Вероника.

Она встала и подошла к зеркалу, оставляя следы на рассыпанной по полу пудре. Зеркало отразило набрякшие губы и опухшие от сна глаза. Вероника осталась недовольна собой. Ее предки, как она слыхала, были родом из Голландии – от них она унаследовала роскошные рыжие волосы и очень светлую кожу, чью белизну подчеркивали едва заметные веснушки. У нее было большое, пышное тело, тяжелые груди и полные ягодицы. Нинон принялась укладывать ее волосы в модный, очень высокий пучок.

Вероника придирчиво рассматривала свое тело. Уж не начинает ли оно стареть? Не слишком ли расползлись бедра? Пока она оглядывала себя, в голове мелькнул об-раз тряпичной куклы, с которой она играла в детстве.

Грязноватое, набитое паклей тельце с кое-как пришитыми руками, ногами и головой. Серый, бесформенный кулек. У всех девочек в бедных прибрежных кварталах были только такие куклы. Любовь маленьких хозяек, впрочем, превращала их в прекраснейших принцесс.

Существует особая категория девочек, из которых вырастают потом особого рода женщины. Такие, как Вероника. Чаще всего это первородные дочери – только после них Бог посылает родителям сына. Стоит появиться на свет мальчику, и отец с матерью вздохнут с облегчением. Наконец-то Господь их благословил. Если грудной младенец – несовершенная модель человека, то дитя женского пола – несовершенная модель младенца, чье появление на свет не нарушает монотонной обыденности будней. Рождение же мальчика – это все равно что воскресение. Девочки, у которых родился братик, растут в твердой уверенности, что сами они лишь вступление, увертюра к чему-то более важному: ведь как только появится брат, их сразу задвинут в тень. Это им гордятся родители, на него, когда он начинает ходить и говорить, смотрят с восхищением, а когда он дергает старшую сестру за рыжую косу, видят в этом удаль, отвагу, наконец – истинное мужское начало. И впредь для старших сестер оно ассоциируется с дерганьем за косы при негласном одобрении мира.

Старшим сестрам нестерпимо хочется понять, почему их оттеснили на задний план. Причину они ищут в том что ближе всего, – в своем теле. Внимательно его изучают, трогают плоские еще груди, животы, худенькие ляжки. Изучают лицо, руки, глаза, зубы, волосы – и не находят изъяна. Но тем не менее чувствуют, что их телу недостает совершенства и законченности. По сравнению с телами братьев собственные тела кажутся им замкнувшимися в себе, невыразительными, недоразвитыми. Даже позднее, когда начинает расти грудь, болезненно набухшие соски для них – весьма приблизительное свидетельство силы.

Что можно сделать со столь несовершенным телом? С телом, словно бы по определению худшего сорта? С телом, которое с возрастом только выпячивает свои особенности, полнея и округляясь в тех местах, где должно оставаться твердым и плоским? С телом, от которого нельзя избавиться, хотя, возможно, оно того и заслуживает?

Надо придать этому телу ценность. Надо его мыть, натирать благовониями, поглаживать и похлопывать, чтоб оно было ядреным. Надо его украшать замысловатыми прическами, хотя вечером волосы все равно придется распустить. Надо наносить на лицо белила или румяна – в зависимости от моды. Надо с утра до вечера заниматься своим телом. В конце концов в этом обнаружится своя приятность, и перед зеркалом прозвучит несмело: я красива, мое тело красиво, мое тело – это я.

Итак, старшие сестры находят хитрый способ возместить то, в чем им было отказано в прошлом. Их тело становится единственной компенсацией за все беды. А также объектом их собственной любви и привязанности. Тем, что недополучили, они теперь обеспечивают себя сами. Отождествляют себя с телом и попадают от него в зависимость. Не толстеют, не седеют, долго не стареют, понимая, что стоят ровно столько, сколько стоит их тело. Любимого мужчину одаряют тем, что сами ценят превыше всего, – своим телом. Отдаются на алтаре своего тела и от любовника ждут восторженного принятия этого дара.

Мужчины, однако, большие мастера все разграничивать. Они разделяют то, что старшим сестрам кажется единым и неделимым, – отсекают тело от чувств, от разума, от души. Создают иерархию значимости. И потому, стремясь к обладанию телом старших сестер, называют это похотью и чувственной, плотской любовью. Большинство мужчин с этой исходной позиции начинают свои многообразные, безадресные поиски.

Вероника надела темно-голубое платье и в завершение наклеила на щеку бархатную мушку. Когда Нинон вышла, она открыла ключиком шкатулку и достала все свои украшения и деньги. Денег было немного: Вероника исправно помогала родителям и младшему брату, который, подросши, из всеобщего любимца и надежды семьи превратился в типичного для бедняцких кварталов шельму. Вероника собиралась к жившему в районе церкви Святого Евстафия банкиру по фамилии Пелетье, чтобы заложить у него драгоценности и купить дорожные векселя.

Правда, ей как будущей супруге самого шевалье д'Альби не пристало заботиться о деньгах, но она предпочитала иметь свои. Хотя бы на подарки.

В последние дни августа Париж сменил свое обличье – теперь это был усталый город. Грязь давно уже превратилась в сухую пыль, покрывавшую все пепельно-серой патиной. Богатый квартал близ Святого Евстафия выглядел несколько лучше. Его, вне сомнения, оживлял блеск заботливо собираемых и лелеемых тут денег.

– Господин д'Альби, когда был у меня позавчера, упомянул, что собирается по делам в Испанию. Насколько я понимаю, вы будете ему сопутствовать. – Пелетье явно нелегко было найти нужный тон в беседе с любовницей знатного шевалье.

– Совершенно верно, – сказала Вероника, изо всех сил стараясь вести себя как дама.

– Путешествие в Испанию – приятная прогулка. Испания сейчас наш союзник. Могу вам предложить векселя под залог. Из расчета один к двум, и то лишь потому, что вы – подруга шевалье. Отправляясь в Испанию, вы ничем не рискуете. Это вам, к примеру, не Россия. Один мой знакомый – дворянин, разумеется, – собираясь недавно в Россию, векселя брал из расчета один к десяти! Да, да, это уже серьезное предприятие. Из России, скажу я вам, можно и не вернуться. Суровый климат и никуда не годная еда, с этим шутки плохи.

Не переставая говорить, он подписывал векселя. Веронике видна была веснушчатая макушка его облысевшей головы, выраставшей, будто диковинный овощ, из белизны крахмального воротника. Она достала кошелек. Банкир ловко сложил луидоры двумя одинаковыми столбиками, а затем неожиданно посмотрел ей прямо в глаза.

– Уверен, это будет чудесное путешествие. Желаю приятных впечатлений. И попрошу рекомендовать меня вашим приятельницам, – добавил он, смахивая деньги в ящик стола.

Вероника слегка кивнула и вышла. На душе остался неприятный осадок. Она заморгала, отгоняя образ залитого солнцем богатого парижского квартала, прибрежных улочек, по которым она ходила, когда навещала брата, образ своей квартиры, вечно надутой Нинон, собственного накрашенного лица в зеркале, рыжих волос.

К вечеру сборы были закончены. Посреди комнаты стояли два набитых до краев сундука. Может быть, она берет с собой слишком много вещей? А на кровати еще лежало белое платье, сшитое специально к венчанию. Вероника боялась, что в сундуке за ночь помнутся тонкие кружева и искусной работы цветочки из розового шелка на лифе.

Нинон ворча готовила травяную краску для волос.

– Где ж это видано – красить такие чудесные волосы? Сколько женщин мечтает о каштановых волосах, а вы их портите.

– Они не каштановые. Они рыжие.

– К тому же темный цвет старит – вы что, не знали? Вероника сейчас не думала о волосах. Мысли ее были целиком заняты завтрашним отъездом. Шевалье должен зайти сюда еще сегодня, чтобы поцелуями подтвердить свои намерения. Нужно как следует подготовиться, это ведь не обычная поездка… нужно заплатить Нинон, договориться насчет квартиры. Может быть, шевалье пошел к родителям, может быть, он наконец отважится им сказать? Боже, а если он забыл? В их союзе за соблюдением сроков следила Вероника. В путь они должны были отправиться с постоялого двора «У императора» в Сент-Антуанском предместье. Вероника решила в любом случае туда поехать.

Волосы высохли, и Вероника велела зажечь вторую свечу. Взяв оба подсвечника, подошла к трюмо. Волосы при свете свечей казались черными как смоль, но, приблизив лицо к зеркалу, она увидела, что они цвета прошлогодних каштанов.

Когда женщина меняет цвет волос, это знак, что она начинает новую жизнь.

## 4

Встреча людей, намеревавшихся отправиться за Книгой, состоялась первого сентября на постоялом дворе под Парижем, в Сент-Антуанском предместье. Трактир назывался «У императора», хотя, наверно, никто из останавливавшихся в нем, а возможно, и сам хозяин уже не помнили, почему его так назвали. Это было полудеревянное-полукаменное строение с небольшой галереей, на которой стояли два стола. У одной из стен пирамидой были уложены пустые бочонки из-под вина, и как раз между ними и высоким развесистым каштаном остановился экипаж Вероники. Со двора видна была городская застава: беспорядочно разбросанные деревянные домишки, давно забытый позорный столб и церковь, которая, быть может, уже мнила себя парижской. В восточной части небесного свода разгоралось солнце, тени ложились еще по-летнему резкие, и тем не менее все окрест подернуто было выцветшей серостью конца лета. Пахло тысячелистником, иссохшей землей и отдохнувшими за ночь лошадьми.

Вероника приехала в собственной карете, которую ей подарил шевалье. Теперь, поджидая его в тени каштана, она рассеянно поглядывала на игравшего во дворе с собакой подростка. Вероника была слишком возбуждена, чтобы на чем-либо сосредоточиться. Ум ее был занят созданием картин ближайшего будущего. На каждой из них она видела себя со стороны; так иногда бывает в сновидениях: мы остаемся собой, однако наша личность условна и изменчива – вон тот, напротив меня, это тоже я. Вероника видела себя черноволосой молодой девушкой. Эта девушка ждет любовника, который вскоре станет ее супругом. Она взволнована, щеки ее горят. Наконец подъезжает карета, золоченая и сверкающая; принадлежит она отцу шевалье, очень важной персоне. Из кареты выходит, нет, выскакивает шевалье д'Альби в темном камзоле с белоснежным жабо. На его лице восхищение, знакомое Веронике по проведенным вместе ночам. Губы прохладны и нежны. Он целует ей руку; затем следует поцелуй в уста. Они пересаживаются в его карету, лошади трогают. Сундуки. Нужно еще перенести сундуки, ведь там подвенечное платье. Картина как бы перемещается назад во времени: сейчас оба сундука привязывают к экипажу шевалье. Путешествие долгое, но картины проплывают перед внутренним взором Вероники со скоростью горного ручья. Вероника видит вереницу ночей в гостевых комнатах придорожных трактиров – ночей, согретых жаром двух обуреваемых желанием тел. Она также видит дни, до краев заполненные дивными пейзажами, которые не могут быть реальными, ибо Вероника не знает иных пейзажей, кроме улиц Парижа. И наконец она видит венчание: ступени какой-то испанской церкви, белое платье, украшенное атласными розочками. Ее воображение достигает этой точки и, вспугнутое растущим возбуждением, запутывается в деталях, отказывается двигаться дальше. Пока Вероника ждет жениха на постоялом дворе «У императора», она совершает это путешествие, все более и более сумбурное, много раз. Но вот со стороны Парижа подъезжает карета. Черная и громоздкая. Из нее выходят двое мужчин – однако ни один из них не похож на шевалье д'Альби, отпрыска благородного рода, любовника куртизанки Вероники.

Маркиз и господин де Берль обратили внимание на женщину, сидящую в открытом легком экипаже. Они слегка поклонились ей, направляясь в трактир, где была назначена встреча с шевалье д'Альби. В глазах Маркиза чуть дольше задержалась расцвеченная необыкновенными красками картина: сидящая в густо-зеленой тени дерева женщина в шоколадном платье, в нарядной шляпке медового цвета, из-под которой выбиваются непослушные прядки темных волос. Такого рода картины обычно вешают на стену в столовой или над лестницей: в них не обязательно всматриваться – просто цветное пятно, от которого улучшается настроение.

Шевалье не было, и это могло означать, что он либо опоздает, либо не явится вовсе. Оба – и Маркиз, и де Берль, – как только увидели одинокую женщину в экипаже, пустой двор и лениво привалившегося к столбику галереи трактирщика, подумали, что более вероятно второе. Но то было всего лишь смутное опасение – мысль, мелькнувшая в голове и затерявшаяся в сутолоке иных впечатлений. Правда, потом, после получасового ожидания, эта мысль вернулась к Маркизу: он снова подумал, что д'Альби уже не приедет, что идеально спланированную череду событий нарушит та непредсказуемость, которая всегда была свойственна шевалье.

Господин де Берль более не скрывал свою злость. Ему вообще был непонятен образ жизни д'Альби, да и, пожалуй, тот особый вид энергии, которая никогда в нем не иссякала и взрывалась, выплескиваясь наружу бешеным фейерверком.

Шевалье опаздывал уже на час, и объяснить это можно было только наводнением, пожаром или ураганом. День, однако, был чудесный. Теплый ветерок принес кухонные запахи, и мужчины ощутили голод. Они уселись за стол на галерее – чтобы видеть дорогу. Движение было небольшое: медленно ползущая крестьянская телега, кучка сезонных работников, колченогая старуха с котомкой за спиной. Небо над Парижем было окрашено в бледно-голубой цвет прошлого. Маркиз чувствовал: что бы ни случилось, в прошлое возвращаться нельзя. Путешествие началось, и теперь имела значение только цель. Не важны больше планы, ожидания и люди, которые эти планы строили. В определенном смысле не важно было даже, что вообще кто-то отправился в путь. Экспедиция уже существовала в уме Маркиза – а значит, и в реальности. Оттого Маркиз и не нервничал так, как господин де Берль. Он полагал, что они просто съедят запоздалый завтрак и поедут дальше, не особенно расстраиваясь из-за отсутствия шевалье. Примерно это он и сообщил за завтраком де Берлю, однако тот, принципиальный противник любых отклонений от принятого плана, настаивал на возвращении. Доводы, которые он приводил, были для него весьма характерны: а вдруг это предостережение, знак, запрет? Маркиз смерил его долгим взглядом, но, когда минуту спустя они увидели, что их кучер едва стоит на ногах и его рвет, встревожился. Де Берль, роясь в сумках в поисках сушеной мяты и угольного порошка, пришел к выводу, что они получили второе предостережение. Почему бы им не вернуться в Париж, выяснить, что случилось с шевалье, нанять нового возницу и поехать завтра, послезавтра – тогда, когда разработан будет новый план. Маркиз слушал господина де Берля невнимательно, так как наблюдал за молодой женщиной, которая в эту минуту вышла из кареты и попросила у хозяина стакан воды. Она нервно обмахивалась веером, щеки у нее горели. Маркиза очаровала робость ее движений, контрастирующая с уверенностью тела, которое, будучи вырвано из тени яркими лучами солнца, выглядело теперь более крупным и сильным. Она то и дело посматривала на дорогу, и Маркизу показалось, что он видит в ее глазах смятение. Что-то здесь было не так. Молодая, хорошо одетая женщина, парижанка («Почему я ее не знаю? » – подумал Маркиз), в одиночестве ожидающая кого-то на окраине… И вдруг, на какой-то неизмеримо краткий миг, его осенило: связав концы с концами, он понял, что перед ним пресловутая любовница шевалье, о которой тот рассказывал на всех углах, умоляя собеседников держать язык за зубами. Кажется, он собирался на ней жениться, что все его друзья воспринимали как очередной ход в бесконечной игре с отцом. Маркиз внезапно ощутил прилив симпатии к молодой женщине. Поглаживая ладонью серебряный набалдашник трости, он раздумывал, не подойти ли ему к ней и не завести ли разговор. Она заметила, что на нее смотрят, и их взгляды на секунду встретились. Маркиз улыбнулся и слегка поклонился. Смутившись, она кивком ответила на поклон и, глядя в землю, вернулась в карету.

Довольно долго ничего не происходило. Жара с каждой минутой усиливалась, и казалось, все замерло навечно. Однако некоторое время спустя во дворе трактира «У императора» появился всадник на взмыленном коне. Он прискакал со стороны Парижа так стремительно, что увидели его, только когда он влетел в ворота. Направив коня прямо к экипажу Вероники, он вручил ей письмо. Взмокшему от пота юному гонцу в мундире наверняка не исполнилось еще и двадцати. Не дожидаясь, пока Вероника кончит читать, он подошел к Маркизу и де Берлю и, протянув им записку от шевалье, сообщил, что д'Альби утром дрался на дуэли и был застигнут на месте преступления. Маркиз знал, что Король-Солнце карает поединки среди дворян со всей суровостью, сколь бы высокое положение ни занимали люди, подобным образом решающие дела чести. Позорный судебный процесс, скандал, даже изгнание. Поэтому Маркиз тотчас понял, что шевалье д'Альби не появится ни сегодня, ни в ближайшие дни. Шевалье, правда, рассчитывал – как он писал – на свое исключительное везение и успешное вмешательство отца. Он просил позаботиться о «мадемуазель Веронике» и подождать его в Шатору у Шевийона, где они все равно предполагали задержаться. Он не сомневался, что будет там не позднее десятого сентября. Что написал шевалье Веронике, Маркиз не знал. Она сидела не шевелясь, закрыв лицо руками.

– Возвращаемся, – спокойно сказал де Берль.

Как ни странно, Маркиз, вопреки рассудку, верил, что шевалье д'Альби повезет. Так бывало уже много раз, ибо д'Альби был рожден под счастливой звездой. Бог любил его и неоднократно свою любовь проявлял. Он создавал вокруг шевалье как бы охранительный воздушный пузырь и заботился о том, чтобы беды и превратности судьбы не слишком его затрагивали. Д'Альби везло в карты и с женщинами, он выигрывал пари и каким-то необъяснимым образом умудрялся не залезать в долги. Почему бы и теперь судьбе ему не улыбнуться? Маркизу еще следовало убедить де Берля, изобразив всю историю с шевалье пустяком, требующим внесения в план лишь небольших поправок. Они поедут только до Шатору, не дальше. Если шевалье не появится, вернутся. Женщину возьмут с собой исключительно потому, что об этом попросил шевалье, скажем, как багаж. Она ведь не дама. Да и что тут раздумывать – ведь Шевийон их ждет!

Де Берль в конце концов согласился. Разве не так начинается большинство путешествий? Мало ли что приходится менять в последнюю минуту, когда уже закончены все дела, упакованы вещи, отправлены депеши… Узнай де Берль об этой дуэли раньше, когда вставал с постели, оставляя в ней беременную жену, или когда целовал спящих детей, он ни за что бы не вышел из дому. Может, и вправду, как утверждает Маркиз, все происходит так, как должно происходить? «Но способны ли мы в таком случае хоть на что-то влиять? » – со страхом подумал де Берль.

Вероника тоже согласилась. Согласилась от отчаяния и растерянности, отнявших у нее способность что-либо решать. Любезный господин в зеленом камзоле подкупил ее искренним участием; к тому же он не задавал вопросов и пообещал о ней позаботиться. Но главное, он был другом ее возлюбленного, что давало ему над ней некую власть.

Когда принесли оба сундука, Вероника отослала свою карету обратно в Париж. Посмотрела еще раз в сторону города и окончательно убедилась, что поступает правильно. Она уже не могла туда вернуться, пускай даже там оставался ее любовник. Возвращение означало бы пробуждение от сна и переход в действительность – пустую и страшную.

Следовало еще найти кучера. Тот, который привез Маркиза и де Берля, явно заболел; его решили отправить домой в экипаже Вероники. Маркиз готов был сам сесть на козлы, но господин де Берль ни за что на свете не соглашался ехать наедине с «этой женщиной». Стали раздумывать, как быть, и тут трактирщик предложил им взять длинноволосого подростка, за которым раньше наблюдала Вероника. Хозяин всячески его расхваливал: и с лошадьми он отлично управляется, и неприхотлив. Когда Маркиз спросил у мальчика, как его зовут, а тот не ответил, трактирщик поспешил объяснить, что он немой. Но зачем кучеру говорить? Может, оно и к лучшему: не сумеет повторить то, что услышит или увидит, подумал Маркиз. Мальчик с волнением переводил взгляд с одного лица на другое, стараясь ничего не упустить из разговора. Он не очень понимал, куда и зачем должен ехать. Понял только, что будет приставлен к лошадям, а наградой послужит отъезд из этого места, куда его случайно занесло. Ему понравились лошади и красивая дама. И вид с козел куда раздольнее, чем с земли. В конце концов Маркиз дружелюбно хлопнул его по плечу и велел бежать за вещами.

– С вас восемь су, – напомнил хозяин. – А зовем мы мальчишку Гош.

Запряженный четверкой лошадей черный экипаж покатил на юг, взметая в горячий воздух клубы пыли. Мальчик на козлах снял суконную куртку и подставил солнцу худую грудь. За экипажем, желтый, как дорожная пыль, бежал его пес.

## 5

Все путешествия начинаются одинаково: можно сказать, что путник захлебывается пространством. Руки-ноги чуть-чуть дрожат от возбуждения, голова кружится от беспрерывно сменяющихся пейзажей. И лишь не скоро человек, по доброй воле или под давлением обстоятельств сорвавшийся с насиженного места, возвращается к тому, что покинул. Люди отождествляют себя с местом, где пустили корни, словно жизнь без этого врастания в землю неполноценна, лишена смысла. Однако, по мере того как за спиной остается все больше придорожных столбов, прошлое, накрепко связанное с конкретными местами, блекнет и все чаще заслоняется тем, что открывается взору. Дорога с наезженными колеями, колодцы на обочине, незнакомые люди, часовенки на распутьях, маячащие на горизонте деревни, даль, ширь и глубь без конца и края.

В начале пути не столько важна цель, сколько само перемещение во времени и пространстве. Мысли тогда хватает простора, чтоб лениво плыть куда захочет, а взгляд распрямляется в безбрежном ландшафте подобно лепесткам расцветающего мака. Острые края тревог и страхов будто сглаживаются, позволяя себя не замечать. Мир, наблюдаемый с движущейся точки, выглядит более гармоничным и законченным.

Однако странствование – лучший способ понять, что все бренно и переменчиво, а к деталям не стоит привязываться. Деталь, отдельная черта – свойство недвижности: ведь суть вещей непрестанно меняется. В событиях прошлого, увиденных глазами путника, часто открывается новый смысл. Человек странствующий набирается ума не только потому, что пополняет свой опыт за счет новых видов и ситуаций, но и потому, что сам для себя становится пейзажем, на который можно взглянуть мимоходом с умиротворяюще далекого расстояния. Тогда видишь больше, чем просто набор деталей. Их сочетание уже не кажется окончательным и однозначным. Оно меняется в зависимости от точки зрения.

Впрочем, езда в черном закрытом экипаже, когда на дворе жара, может стать адской пыткой. Зной висит неподвижно и покрывает незащищенную кожу рук и лица пленочкой скользкого пота. Маленькие оконца кареты и небольшая скорость на ухабистой дороге не позволяют Даже мечтать о сквозняке.

Разговор не клеился, вероятно, из-за духоты и жары. Мужчины украдкой разглядывали Веронику. Они скорее всего сняли бы пропотевшие парики, если б не эта женщина, подброшенная им волей случая.

Веронике не мешало, что за ней наблюдают. Она привыкла к мужским взглядам. Смотря в окно, она размышляла о своем возлюбленном. Мысли путались, повторялись, воспоминания возвращались вновь и вновь, пока не слились в смутный поток образов, и Вероника уснула. По ту сторону яви картины стали сумбурными и мучительными.

Веронике снилось, что она забыла имя какого-то необычайно важного для нее человека. Человек этот стоял где-то близко, за дверью, за стеной, ожидая, когда произнесенное вслух имя позволит ему войти и остаться. Вероника с трудом вспоминала имена знакомых мужчин, но ни одно из них не подходило. Имя отца, брата, уличного знакомого, первого любовника, имена десятков друзей. Она искала хотя бы первую букву, чтобы с чем-нибудь ее связать, но память заклинило, будто ключ в заржавелом замке. Время шло, однако ничего не менялось. Вероника бессильна была что-либо сделать.

Ей казалось, что кошмар длится очень долго, но, очнувшись, она обнаружила, что сон продолжался каких-нибудь несколько минут. Он немедля рассеялся, уплыл куда-то. Если бы у Вероники сейчас спросили, что ей снилось, она бы не сумела ответить.

Между тем за окном уже ничто не напоминало Париж. Сразу за столичной заставой начиналась провинция, и все как будто сделалось меньше, хуже, запущеннее. Тотчас изменился и язык. Повстречавшийся во время короткого привала крестьянин говорил на каком-то смешном, исковерканном диалекте. Французский был обязателен только в Париже.

Решено было в дороге не задерживаться и ехать прямо в Анжервилль. Карета остановилась еще только один раз, и мальчик-возница взял на козлы уставшего пса.

– Что вы думаете об этом мальчике? – спросил Маркиз, когда экипаж покатил дальше.

– Не особо смышлен, похоже, – ответил де Берль.

– Надо будет непременно нанять кучера в Анжервилле, – решил Маркиз.

Маркиз чувствовал себя ответственным за эту экспедицию. Он готовился к ней загодя, понимая, что в вопросах организации не может рассчитывать ни на лишенного воображения де Берля, ни на непредсказуемого шевалье (разве он не был прав?), ни на немощного Шевийона. Ответственность он, впрочем, возложил на себя с радостью. Ему нравилось как решать сиюминутные задачи, так и составлять планы, которые он затем неукоснительно осуществлял пункт за пунктом. Но сейчас он был сбит с толку. С самого начала все пошло вкривь и вкось. Дуэль шевалье, неожиданный презент в лице его содержанки. Потом кучер, который вдруг тяжело заболел, и вместо него – немой недотепа. Маркиз, однако, не был бы самим собой, если бы, помимо умения планировать события и выстраивать их в логические, последовательные цепочки, не обладал гибкостью ума, позволяющей приспосабливаться к планам, составленным кем-то могущественнее его.

– Если что-то получается ни с того ни с сего, случайно, это проявление воли Господней, – вполголоса сказал он де Берлю, но де Берль был иного мнения.

– В этом можно усмотреть предостережение. Любая перемена планов, тем более на первых порах, крайне опасна. Это как в геометрии: даже незначительное поначалу отклонение от прямой впоследствии становится непоправимым.

Де Берлем овладели дурные предчувствия. Он думал о твердом, гладком и уже довольно большом животе жены и о том, как бы на этот раз не вышло осложнений при родах. Думал о незаконченных делах. Думал о знамениях, которые всегда посылал ему Бог и которые, как ему казалось, он научился распознавать. Он злился на себя за такие мысли, поскольку еще сам себе боялся признаться, что не хочет ехать дальше, что считает их затею безумной. Разве не достаточно, что он финансирует экспедицию? Теперь он искал предлог, чтобы оправдаться перед собой за внезапную потерю энтузиазма.

Ему вспомнились дети – маленькие существа, в которых смешались черты его самого и его супруги. А теперь на свет появится еще один младенец… Какой? Солнце и Венера будут находиться в знаке Девы. Это хороший знак – рожденные под ним трудолюбивы, надежны. Если будет мальчик, можно рассчитывать на помощь в делах. Девочка, когда вырастет, станет прекрасной хозяйкой. Скромной, работящей, пускай даже чуточку приземленной, но женщине и незачем витать в облаках. Вот если бы наплодить столько детей, думал он, чтобы у каждого Солнце было в другом знаке, тогда в доме соберется целый Зодиак. Можно будет изучать различные зависимости между ними – это же отличный материал для экспериментов. Сидеть в прохладной библиотеке, пить оранжад, записывать в конторских книгах свои наблюдения. Де Берль перенесся мыслями домой и бродил теперь по комнатам, испытывая непритворное отвращение к трясущейся по жаре карете.

– Ты не считаешь, что для начала чересчур много непредвиденного? – спросил он у Маркиза шепотом, поскольку сидящая рядом с ним «эта женщина» (так он про себя называл Веронику) опять задремала. – Мы могли бы остаться в Париже… подождать…

Маркиз усмехнулся и откинулся на спинку сиденья. Кивком указал на солнце, которое, точно золотой паук, медленно ползло к горизонту.

– Я так рад, что мы наконец едем, – сказал он, будто вовсе не услышав слов друга.


Жаль, что неизвестно, каким образом все происходит. Вытекают ли события одно из другого согласно каким-то труднопостижимым правилам? Нет ли тут сходства с тем, как маленькая коробочка появляется из большой, а та – из еще большей? Управляет ли всем происходящим только божественный промысел, который человеку не дано знать? А может быть, между событиями и нет никакой связи, может, они совершаются как хотят, хаотически, по воле случая, противореча сами себе и обманывая людей своей кажущейся логичностью?

Только дети, недоумки и волшебники знают, как оно есть на самом деле. Они чувствуют, что у Бога мало общего с миром людей, и единственное, что в этом мире непосредственно исходит от Бога, – смысл существования каждого предмета да человеческое воображение, способное соединять события в цепочки. Всякая вещь, всякое событие имеют свое, особое значение, являющееся как бы их сутью. Если что-то случается, этому всегда предшествует нечто, обладающее сходным значением. Совсем как в игре в домино. К костяшке с одним очком приставляется костяшка также с одним очком, но на второй ее половинке количество очков уже другое. К этой нужно подобрать следующую костяшку, с тем же числом очков. И так далее, и так далее. Действительность сконструирована по принципу домино. Главное – разобраться в очках на костяшках, постичь значение событий. Познав смысл, обретаешь Мощь.

Маркиз видел путь к постижению смысла в Магии и Посвящении. Он был близок к искомому. Вероника считала, что смысл познается через Любовь и Сны. Она была близка к искомому. Гош верил в Слово, которое ему ни разу не удалось произнести, и тоже был близок к искомому. Де Берль же полагал, что смысл заключен в самой сути вещи, что вещь означает ровно то, чем является. Философия не слишком сложная, но и он был к искомому близок.

## 6

Поздно вечером они доехали до Анжервилля и остановились на ночлег в первом же попавшемся трактире. Ужин изысканностью не отличался, но никто не был голоден – так измучила всех жара. Подали холодное мясо, хлеб и сыр из местной сыроварни, а также вкусный сидр, которого Вероника выпила слишком много. Быть может, нарочно, чтобы поскорее лечь спать.

Маркизу и де Берлю наконец представился случай поговорить без свидетелей. Утомленный дорогой де Берль тихим голосом уговаривал Маркиза вернуться.

– Можно, конечно, – говорил он, – поехать в Шатору и, дожидаясь д'Альби – хотя я сомневаюсь, что он вообще появится, – обсудить с Шевийоном новый срок. Перенести его на весну.

Маркиз упрямо стоял на своем:

– Нельзя допустить, чтобы мелкое происшествие нарушило план, который обдумывался целый год. Если мы сейчас вернемся в Париж, экспедиция снова отложится на неопределенное время.

– Я считаю, надо испросить совет у Братства, – сказал де Берль. – Мы не вправе сами принимать решение. Да и присутствие этой женщины… Что тебя заставило предложить ей к нам присоединиться? Иногда мне кажется, ты столь же непредсказуем, как д'Альби.

Маркиз пожал плечами:

– Бедная одинокая женщина.

– Шлюха.

– Но на редкость красивая.

Оба подняли головы, так как дверь трактира отворилась и вошел высокий, хорошо сложенный мужчина в чужеземном наряде.

– Эй, хозяин, пусти переночевать одинокого путника! – крикнул он с иностранным акцентом.

Маркиз и господин де Берль продолжили прерванную его появлением беседу. Между тем трактирщик принялся довольно дерзко втолковывать незнакомцу, что свободных мест нет. И посоветовал отправиться на другой постоялый двор, в трех улицах отсюда. Мужчина вел себя так, будто не понимал, что ему говорят, и похоже было, не собирался уходить. Разговор шел на повышенных тонах.

– Никуда я не пойду. Я устал. Впереди у меня долгий путь, и вдобавок я не знаю города, – твердил незнакомец.

– Неужели я непонятно говорю? Все уже занято. Вот эти господа взяли последние две комнаты.

– Зачем им две комнаты? – торжествующе воскликнул мужчина. – Могут уступить мне одну.

– С ними дама.

– Я ничего не имею против дам.

Маркизу надоело это слушать: встав из-за стола, он подошел к незнакомцу и, поклонившись, представился.

– Я вижу, вы в затруднительном положении. Чем могу помочь?

– Наконец-то я вижу джентльмена! Джон Берлинг из Лондона на пути в Тулузу. Сегодня ночью без крова.

Маркиз незаметно обменялся с де Берлем взглядами.

– В нашей комнате найдется место для столь замечательной особы, – заявил он и велел трактирщику отнести багаж англичанина наверх.

Берлинг не остался в долгу. Он заказал лучшего вина, а сам молниеносно опустошил блюдо с холодным мясом. Поедая кусок за куском, он изложил новым знакомцам важнейшие факты своей биографии, свои политические и религиозные взгляды, а также успел процитировать нескольких английских поэтов. Ехал он из Фулема, что под Лондоном, в Тулузу к своему воспитаннику, который уже второй год пребывал во Франции, обучаясь языку и светским манерам. Берлинг был всего лишь учителем мальчика, но рассказывал о нем так, как отец рассказывает о сыне. Слушать его было весьма интересно – может быть, потому, что уже в самой манере говорить ощущалась провокация. Любая, только чуточку искаженная чужеземным акцентом фраза являлась оценкой, выражением позиции говорившего, и прежде чем поставить в конце ее точку, Берлинг на секунду умолкал, будто ждал, что собеседник с ним не согласится. Маркиз и де Берль, взбудораженные красочными рассказами англичанина, рвались в спор. Да и выпили они не меньше кварты.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания