# Последний Повелитель

Павел Шумилов

Вероятно, многие читатели романа «Слово о Драконе», наравне с главным героем задавались вопросом: кто же такой Дракон, откуда он взялся, какую цель преследовали неведомые Повелители древних времён?…

Эта книга призвана ответить на большинство вопросов. Читатели наконец узнают, кто и с какой целью создал Дракона, познакомятся с таинственным пришельцем из иного мира, и найдут объяснение многим чертам характера главного героя. Роман некоторым образом перекликается с произведениями А.и Б. Стругацких, в нём упоминаются события книги «Возвращение: полдень, XXII век».

– А теперь объясни это не члену Синода, а мне. Почему?

– Потому что лучше быть сверху, а не снизу, если уж нельзя остаться в стороне. Потому что мы, мы сами должны были начать этот процесс. Потому что если мы остановим его, мы тем самым остановим себя. Навсегда! Следующие поколения забудут причины, но сам факт отказа от прежней программы запомнят. Повесят на наше время какой-нибудь звучный ярлык типа «Век мудрого отказа» и начнут деградировать. Заметь, это в том случае, если мы сумеем его остановить, в чем я лично не уверена. Ты ведь знаешь, чем закончилась попытка моего предшественника.

– Да уж, знаю. Не знаю только, какое участие в этом деле принимала ты.

– Самое непосредственное. Не надо об этом, а?

– Хорошо, Анна. Я поддержу тебя на заседании Синода. Но ты должна рассказать мне что-нибудь о нем. Да и о себе тоже. Я ведь больше года тебя не видел. Вот уже и волосы седые появились.

– Седые волосы – это ничего. Даже авторитета прибавляет. Думаешь, легко держать в узде пять сотен мужиков? А он… Во первых, ты должен помнить, что он все-таки не человек. Его всегда и во всем слишком много. Если радуется, то на полный размах, грустит – до слез, до воя на Луну. Не улыбайся, он на самом деле воет на Луну. В любое дело уходит с головой. Однажды заперся и пять суток подряд писал музыку. Потом двое суток спал. Устроил нам переживание. Во вторых, он эмоционально прозрачен для окружающих. Даже хуже – транслирует свои эмоции на женщин в радиусе ста метров. Разумеется, это его угнетает. В третьих, он всегда говорит правду. Прибавь к этому детскую наивность в одних вопросах и гениальность в других. Спасая друзей, не задумываясь пойдет на смерть. Если берется за какое-то дело – считай, оно сделано. И это при том, что на каждом шагу делает массу глупостей.

– Можешь привести какой-нибудь пример его гениальности?

– Сколько угодно. Уходя, Повелители заложили в главный компьютер приказ не подчиняться никому, пока человек не назовет пароль. Он сумел убедить компьютер в том, что тот неисправен и нуждается в ремонте. Понимаешь, не человека, а машину. Железный ящик, на который уговоры и подкуп не действуют, у которого 2 + 2 ВСЕГДА равно четырем! Под видом ремонта влез в память компьютера, что-то там сделал, и через четыре дня компьютер слушался его как верная собачонка.

– Что же в этом сложного?

– Я сейчас зайду в библиотеку, возьму с полки книгу, раскрою наугад и поставлю на странице свою подпись. Потом поставлю книгу на место. Ты войдешь и попробуешь разыскать мою подпись. Как думаешь, сколько это займет времени?

– Наверно, больше года. Убедила.

– В памяти главного компьютера поместятся тысячи таких библиотек. Но это еще не все. Пароль должен был подтвердить ЧЕЛОВЕК.

– Как же он справился?

– Ну, теперь компьютер считает его разновидностью человека, адаптированной к агрессивным условиям внешней среды. Были там и другие сложности, но не буду перечислять. Могу только сказать, что мне такой подвиг повторить не удалось. Хотя я слышала, как он объяснял весь процесс леди Тэрибл. Вообще, у меня сложилось впечатление, что чем тяжелей ситуация, тем эффективней он действует.

– Подожди, так ты хотела отнять у него базу Повелителей?

– Ну зачем так сразу – отнять. Я изучала варианты. Знаешь же мою подозрительность. И это было так давно… Год назад.

– А сейчас?

– Сейчас я за него любому глаза выцарапаю.

– Чем же он тебя пронял?

– Представь – идет он по коридору, несет ауру забот, и вдруг замечает тебя. Заботы отброшены, тебя захлестывает волна чистой, искренней радости. Как луч солнца из-за тучи. За одно это я что угодно готова простить. Это эмоциональная сторона. Есть еще рассудочная. То, что он делает, нужно не ему, а нам. На своей личной жизни он поставил большой и жирный крест. И потом, его наивность. Он же без помощи пропадет. Считает, что стоит только противнику объяснить, чем мы занимаемся, как любая сволочь исправится и побежит нам помогать. Сволочь не исправляется, а у него детская обида на весь мир. Знаешь, какие эмоции он испытывал, когда сжег магистра? Обиду! Обиду и жалость. Почему магистр такой плохой, разве так можно?!

– Так значит, это он сжег магистра, а не леди Тэрибл?

– Ну вот, проболталась. Нет, не леди. Ей он запретил. Это, между прочим, было нарушением их договора. Магистр считался законной добычей леди Тэрибл. Он пытался сжечь ее на костре, так что леди имела полное право ответить тем же. Чтоб уж совсем все было ясно, навела их на магистра я. Ох, нет, ты не думай! У меня и в мыслях тогда не было занять его место. Честно! Руку даю на отсечение! Хочешь, чем угодно поклянусь!

– Верю. И все-таки, тем же вечером ты была избрана новым магистром. Как же так случилось?

– Мне Дракон приказал.

– Никак не разберусь в вашей иерархии. Одни говорят, что ты вертишь им как хочешь, а сейчас выясняется, что он тебе приказывает.

– И не разберешься. Никакой иерархии нет. Когда у бабы истерика, лучший способ – надавать ей оплеух и приказать заняться делом. У нас у каждого свой участок, своя задача. На самом деле, конечно, координирует всю программу Дракон, но если ты ему это скажешь, он искренне удивится. Просто, когда ему приходит в голову какая-то мысль, он влезает не в свое дело, а потом докладывает довольный: «Я сделал то-то и то-то». Сколько раз мне хотелось разорвать его на кусочки! После такого вмешательства просто не остается выбора, приходится идти проложенной им дорогой. Понимаешь, он может подмять тебя, сделать из тебя послушную марионетку, и даже не заметить. Он априорно считает, что все хотели сделать именно так, только ему первому пришла в голову эта гениальная мысль.

– Понимаю. А с леди Тэрибл у него такие же отношения?

– Опять ошибаешься. Это все старые обиды. Сейчас мы слишком многим обязаны друг другу. Но если кто и заставлял его поджать хвост, так это я! Дракон на задних лапках с трусливо поджатым хвостом – это зрелище! Правда, оно стоило мне плантации кедровника.

– Твоей плантации сибирских кедров? Этой грядки с семью прутиками?

– Не забыл?! Теперь там осталось пять прутиков. Представляешь, он на нее лег. Я завопила, он вскочил, я приказала ему не двигаться, а когда оценила потери, обломала об него метлу. Он стоял на задних лапках и терпел побои как нашкодивший подмастерье. Не знал, куда можно, а куда нельзя ставить ногу. Ему было очень стыдно и даже немного страшно.

– Как ты это узнала?

– Я же чувствую его эмоции. Ну ладно, в Риме хорошо, но меня дома Уголек заждалась.

– Уголек – это кто?

– Чудная малышка. Подрастет – познакомлю. Вот тебе коммуникатор. Как с ним работать, он сам объяснит. Вот здесь нажимаешь и спрашиваешь. Да, половина Синода – старики. Пообещай им здоровье. Не молодость, но абсолютное здоровье.

– Анна, ты собираешься превратить Синод в музей египетских мумий?

– Ага. Милых, тихих, послушных мумий, которые будут смотреть нам в рот.

– Тебе в рот. Как была лисицей и интриганкой, так и осталась.

– Я не лисица, я ведьма! У-у-у, какая стр-рашная. Меня даже драконы боятся. Поцелуй меня на прощание.


Черная тень метнулась откуда-то сверху и с радостным писком уселась ей на плечо.

– Ой, Уголек, больно же! Коготки убери. Соскучилась, моя малышка? Вижу, что соскучилась. Сейчас кушать будем.

– Анна, ты уже вернулась? Вот здорово! Не корми ее сейчас. Она только что на кухне котлеты слопала.

– Лира, как ты, как твой маленький? Подожди, Уголек, перестань лизать мое ухо.

– Все хорошо. У тебя как?

– Две трети Синода будут за нас. Здесь все в порядке. Со средним звеном хуже. Привыкли к спокойной жизни, будут саботировать любое начинание. С каждым придется работать индивидуально. Чем Мастер занимается?

– Проектирует новые базы. В Америке и Поднебесной. Он говорит, что сейчас главное – пробить решение в Синоде, а потом как бы забыть о нем на год-два. За это время противники успокоятся, мы наберем силу, а решение Синода приобретет историческую прочность и стабильность. Потом фиг его кто отменит!

– О, господи! Давно он это придумал? Или он думает, что мы триста лет жить будем? Иди к Лире, Уголек. Рано тебе еще показываться людям.

Анна достает коммуникатор, настраивает.

– Матфей, это опять я. Дополнение к плану. Можешь заверить всех, что в ближайший год ничего не изменится. Почему? Ну, придумай сам что-нибудь. Конечно, Дракон. Нет, патенты на грамотность остаются. А преследование грамотеев нужно прекратить. Патенты будем не продавать, а выдавать после экзамена. Бесплатно. Конечно, не понравится. Но это поначалу. Потом адаптируются, будут за экзамен взятку брать. Будут, обязательно будут, и это хорошо. Почему хорошо? Да потому что взяток брать нельзя! Мы их тепленьких за жабры возьмем и своих людей вместо них посадим! Ага, азиатское коварство. Да не лиса я, а ведьма! В шестом поколении. Вот погоди, в следующий раз к тебе на метле прилечу. Чао.


Дракон сердито ворвался в экранный зал.

– Компьютер, Анну на связь. Анна? Ты знаешь, что такое футбол? Это игра. Игра, а не рыцарский турнир! Ты знаешь, что после вашей дружеской встречи у меня двое лежат в биованнах!

– Что-нибудь серьезное?

– Переломы. Руки и ноги.

– Фу, напугал. А победил кто?

– Анна!

– Поняла, исправлюсь, сегодня же всех уцелевших лично в биованны уложу! Ну, кто победил, а?

– Пиитетова пустынь.

– Ну, все! Они у меня этот матч надолго запомнят! Дармоеды! Клялись и божились, что всухую разделают! Не сердись, Мастер, шучу. Я тебе поддержку Синода обеспечила, а ты ругаешься.

– Уже? Голосование ведь через две недели.

– Все будет нормально. Они уже за нас. Правда, пока об этом не знают.

– А о художнике что-нибудь выяснила?

– Узнаю в течении недели. У материалов высший уровень секретности. Только для членов Синода.

– Такое часто бывает?

– До сих пор вообще не знала о таком уровне секретности.

– Анна, это оно, хвостом клянусь, оно!


Четыре дня спустя Анна вызвала Дракона по коммуникатору.

– Мастер, я сейчас вылетаю из Рима, жди меня к вечеру в замке Деттервилей. Гора подарков должна быть с меня ростом.

– Что случилось?

– Да так, ничего особенного.

– Ага. Не надейся, ведьмой тебя все равно не назову. Ты чудесное создание, просто ангел. Особенно когда спишь. Зубами к стенке.

– Мастер, когда ты узнаешь, что в этом досье, ты будешь кипятком писать, свой хвост в ломбард снесешь, только бы одним глазком в него заглянуть. Но я буду сурова и неприступна. Сначала поем, потом приму ванну, отдохну с дороги…

– Анна, я хоро-оший…

– А я кто?

– Шантажистка!

– Ну все, пернатый, ты меня достал! Здесь досье на последнего Повелителя. Последняя запись четырехлетней давности. А больше я тебе ничего не скажу! Отольются кошке мышкины слезки! Жди и мучайся.

Дракон огорченно посмотрел на погасший экран, потом скомандовал:

– Компьютер, леди Тэрибл на связь.

– Коша, это ты?

– Я. Лира, вечером прилетает Анна. Собирай малый совет.

– Удалось?

– Да.


Уголек приветствовала Анну радостным писком, даже привстала на задние лапки, расправив полуметровые крылья, но покидать пригретое место между ушей Дракона не захотела. От Дракона исходила волна теплой радости. Хотелось погладить кого-нибудь по головке, сказать что-то доброе. Приветствовав всех поднятыми руками, Анна вздохнула про себя, выпрямила спину и рявкнула:

– Амадей, плешивый шакал, ты же все знал! В этом досье на каждой странице твоя подпись! Не мог шепнуть на ушко?

– Знал. Не мог.

– Молодец! Хвалю за службу. Тем, кто не понял, поясняю: все Повелители, кроме одного, ушли с нашей планеты около тысячи лет назад. Зато последний умер всего четыре года назад глубоким маразматиком. Я с ним сталкивалась дважды, а брат Амадей курировал это дело и виделся с ним каждый день в течении пятнадцати лет. Выходи сюда, собачий сын, рассказывай. Даст мне кто-нибудь бутерброд, или я с голоду подохну?

Уголек возбужденно вертела головкой, сверкая искорками глаз. Никогда еще она не видела столько людей сразу.

## * * *

> Он начал робко с ноты «до»

> Он не допел ее, не до…

> Не дозвучал его аккорд

> И никого не вдохновил.

> Собака лаяла, а кот

> Мышей ловил

> В. Высоцкий

Джафар растерянно смотрел на две цифры и никак не мог их сопоставить. 845 – 1897. Это же больше тысячи лет. 845 плюс 100 должно быть 945. Все правильно, 945, или меньше, если придут спасатели. Но 1897! Что-то сломалось. К лицу пододвинулся шланг. Он взял наконечник в рот, но пластик рассыпался на губах, в лицо ударила струйка воды. Выплюнув крошки пластика, он сделал несколько глотков. Струйка иссякла. Джафар еще раз посмотрел на пульт. Этот красный сигнал что-то обозначает. Что-то плохое, раз красный. И этот тоже. Надо что-то сделать. Но после пробуждения двигаться нельзя, пока… Какие процедуры идут после пробуждения? Думай, вспоминай, ты же биолог. Стимуляторы. Точно, должны быть стимуляторы. И бодрящая музыка. На пульте должны быть надписи. Свет. Где-то должен включаться свет. Спать хочется. Это сейчас можно. Нужно.

Джафар проснулся от того, что манипулятор принялся растирать его тело, втирая в кожу какую-то мазь. Один из красных огоньков на пульте погас, видимо, блок авторемонта устранил неисправность. Осторожно подняв руку, он поймал конец шланга и высосал еще несколько глотков жидкости. Потом нажал на широкую клавишу на пульте. Анабиозная камера осветилась бледным зеленым светом. Сориентировавшись, ткнул пальцем в клавишу «Текущее состояние». На дисплее загорелся текст: «Аварийное пробуждение. Причина – исчерпание ресурса систем жизнеобеспечения».

Вот как, – подумал Джафар, – у анабиозной камеры тоже может исчерпаться ресурс. Четырехкратное резервирование, блок авторемонта, и вдруг исчерпался ресурс. Выходит, я на самом деле проспал тысячу лет. Что теперь в анкетах указывать – возраст 20 лет, или 1020? Рекорд для книги Гиннеса. Никто еще не спал больше ста лет за раз. После 150 начинаются необратимые изменения, вызывающие скоротечную старость. Разрушаются аксоны. У меня будет скоротечная старость. Все друзья умерли, и мне пора. Сколько осталось? Пять лет? Десять? Ну, это мы еще посмотрим, поборемся. Это по моей специальности. А стоит бороться? Если меня за тысячу лет не нашли, значит с этим континуумом так и не удалось восстановить контакт. Миры случайно встретились, случайно разошлись. Да, но ведь местные меня тоже не нашли. Если бы наша миссия удалась, меня давно бы отыскали. Если не по нуль-маяку, то обычным магнитометром.

Джафар осторожно перевернулся на живот и дал манипулятору растереть спину.

Доигрался в космонавтов – думал он. – Вот тебе стаж к диплому по нормам дальнего космоса, вот тебе синекура. Щенок! Решил, что если эта Земля – аналог твоей, то можно все уставы побоку. Даже коммуникатор не взял. Еще автоответчик оставил, который докладывал: «У меня все хорошо». В робинзона играл. Вот тебе двухнедельный отпуск для подготовки к сессии. Сдохнешь теперь через пять лет. Как собака под забором. Герой дальнего космоса! Но все же говорили, что здесь безопасно, что это санаторий, ближе, чем до Луны. Санаторий… Для них – санаторий, для профи, дальнобойщиков, волков дальнего космоса. Не для салаг. Бицепсы, трицепсы. Головой надо было работать. Если планета – санаторий, то почему все нормативы – по дальнему космосу. Профессионала одно это насторожило бы. Хватит скулить. Что сейчас делать? Что стал бы делать на моем месте профессионал? Допустим, я Камилл. Нет, до Камилла мне далеко, допустим, я Гром. Гром сначала выяснил бы, есть время подумать, или нет. Как у него: «Думать надо, однако, или пальму трясти». Время есть. Тогда – сначала разбор ошибок, потом анализ текущего положения, и, наконец, что делать дальше. С ошибками все ясно. Зазнался. После того, как ребенка из огня вытащил. Нет, после того, как они меня в свой круг взяли. Прилетели на пожарище, осмотрелись, встали в кружок, нашли еще четыре варианта, менее опасных. А потом похлопали по плечу и сказали: «Пацана спас, сам жив, значит, действовал правильно. А на выговор не обижайся. Не первый, не последний. Ах, первый… Тогда с боевым крещением тебя! Сам знаешь, за одного битого двух небитых дают.» Вот тогда я и зазнался.

Теперь, что я имею на сегодня. Я проспал 1052 года. Ставил таймер на сто лет, а проспал тысячу. Почему? Потому что таймер сломался, и ежику ясно. Потому что я поленился разобраться с внутренним пультом анабиозной камеры и подключил дистанционное управление через компьютер. А компьютер за сто лет сдох. Дурак! У компьютера же нет блока авторемонта. Киберов-ремонтников я законсервировал. Вдвойне дурак. Надо было оба таймера включить, и внутренний, и внешний. И ремонтникам поручить вахты нести. Куда торопился? Детство в заднице играло. Все, кончилось детство. Я теперь единственный представитель нашего Человечества на этой Земле. Если не налажу нуль-т с нашей Землей, так единственным и останусь. В записке, которую нулевики оставили, говорится, что разрыв связи произошел из-за размягчения связности параллельных континуумов. Знать бы, что такое – размягчение связности. Но, может, за тысячу лет ситуация стабилизировалась. Не стояла же у них техника на месте. Мне же много не надо – только SOS послать. Теперь – проблема местного населения. Если меня не нашли, то или – или. Или не доросли до середины двадцатого века, или развитие цивилизации пошло по другому, нетехническому пути. Все мои местные друзья давно умерли. Контактор из меня – как из вороны певчая птица. Поэтому вступать в контакты с населением, по возможности, не буду. Кажется, все обдумал. Иду на главную базу оживлять нуль-т. Детали – по ходу дела. Главное – сначала думать, потом делать.

Джафар нажал на рычаг, крышка саркофага с потрескиванием отошла в сторону. Застоявшийся воздух с запахом плесени. Несколько раз согнув и разогнув ноги, он осторожно слез на пол. Колени задрожали, голова закружилась. Но вскоре неприятные ощущения исчезли, только сердце частило как после стометровки. Сел в кресло кибердиагноста, включил экран. Так, ничего не есть, только пить. Часто, но понемногу. Медленно, вдоль стенки вышел в коридор. На полу пыль, везде пыль. На складе – то же самое. Включил киберов. Двое вовсе не откликнулись, в третьем что-то застрекотало, потом запахло дымом. Четвертый непонятно захрипел динамиком. Оставил его включенным, может, блок авторемонта справится. Остальных выключил.

Открыл внутреннюю дверь тамбура. За небольшим окошком наружной двери темнота.

– Стоп, – сказал он себе вслух. – Что сделал бы Гром? Гром настучал бы по голове, за то, что без проверки открыл внутреннюю дверь. Может, наружной двери уже сто лет как нет. Может, я на дне озера. Или болота.

Проверил и перебрал систему жизнеобеспечения скафандра. Работа заняла 3 часа. Заработал только блок питания и контур регенерации воздуха. Ничего, для начала достаточно. Снаружи 14 градусов, можно обойтись без климатики. Несколько раз пил сладковатую жидкость, скупо отмеряемую автоматикой саркофага. Надел скафандр и снова пошел в тамбур. Со всеми предосторожностями открыл маленький лючок для выравнивания давления. Тишина. Сунул в люк палец – земля. Снял перчатку, поковырял землю, растер крошки в пальцах, зачем-то понюхал. Пошел на склад за лопатой.

Прокопать ход удалось только через два дня. Не потому, что бункер ушел глубоко под землю, всего на три метра, но от малейшего усилия сердце начинало стучать как молот, в глазах плыли цветные пятна. Кибердиагност мог бы не беспокоиться насчет жидкой диеты. Съедобных продуктов не осталось. Перед тем, как выйти наружу, Джафар пристегнул к поясу нож, зарядил от энергосистемы саркофага портативный лазерный бур. Лучше было бы взять лазерный пистолет, но пластиковая рукоятка рассыпалась в пальцах.

Снаружи стоял полдень. Не очень густой лес окружал холм, в котором был похоронен бункер. Метрах в двадцати встал столбиком удивленный заяц. Джафар положил бур на край лаза, тщательно прицелился, нажал курок. Заяц дернулся и упал на землю обугленной тушкой. Выварив из мяса бульон, он, морщась от отвращения, впихнул в себя несколько глотков густой, жирной, несоленой жидкости. Через час проснулось чувство голода.

На следующее утро, съев несколько маленьких кусочков мяса, Джафар вышел на разведку. В двух километрах обнаружил речку и заброшенную мельницу на ней. Дорога заросла не менее пяти лет назад. Тщательно обыскав все помещения, нашел один ржавый сломанный топор, несколько самодельных деревянных ложек, грубо, но прочно сколоченную мебель, скелет коровы в коровнике. Если б не скелет коровы, можно было бы подумать, что хозяева просто съехали, увозя все ценное и оставив рухлядь. Джафар сходил в бункер за металлоискателем и, после получаса поисков, обнаружил тайник с несколькими серебряными и медными монетами. Годы чеканки монет – от 997 до 1046. Опять не сходится. 1046 минус 845 получается 201 год. А по таймеру анабиозного саркофага прошло больше тысячи лет. И монеты не могли так хорошо сохраниться, если им 800 лет. Что сказал бы Гром? Сказал бы: «Не бери в голову. Потом само все разъяснится. А монеты в карман положи, пригодятся, однако». Спасибо, Гром.

Через три недели Джафар был готов к переходу на главную базу. Именно переходу, а не перелету, как было тысячу лет назад. Флаер по-прежнему стоял в ангаре, и откопать вход не составило бы труда. Но починить машину… Может, Гром и сумел бы, но не студент, окончивший второй курс института по специальности «Генная инженерия». С другой стороны, до базы всего пятьсот километров. Месяц назад, то есть тысячу лет назад он играючи преодолел бы их за четыре дня. А впрочем, какая разница, четыре или десять. Тщательно отобрал 7 килограммов багажа, зато не поскупился на продукты – двенадцать килограммов. Сахар, соль, обезвоженное мясо лося – то, что можно синтезировать в лаборатории или добыть охотой. Все пищевые запасы бункера испортились. По существу, испортилось все, что было в бункере, кроме аппаратуры анабиозного саркофага, снабженной блоком авторемонта, энергосистемы на основе батареи термопар и простейших механизмов.

На столе оставил записку, не торопясь обошел бункер, обесточивая все, кроме нуль-маяка. Закопал и замаскировал лаз, спрятал в корнях дерева лопату. Кажется, все. Надел походную амуницию, затянул ремни, попрыгал. Ничто не болтается, не брякает. Бросил последний взгляд на ставшую родной поляну и направился на запад.


Волчий скок – сто метров шагом, сто метров бегом. Как на зачете на земном полигоне. Даже лучше – там стояла удушливая жара, а здесь, в редком лесу приятная прохлада. Повезло со временем года – самое начало лета. Очень скоро вернулся выработанный на тренировках автоматизм. Глаза выбирают дорогу, рука отводит ветку, голова свободна. Можно думать о приятном. Например, о регенерине. Ну кто еще на первом курсе института мог похвастаться достижением, которое не то, что на диплом – на диссертацию тянет. Не надо никакой биованны, годится для полевых условий. Все, что нужно – пистолет для инъекций. Нет пистолета – можно обыкновенный шприц. Собственно, регенерин и помог победить в конкурсе кандидатов. Если изобрел, значит голова на плечах. А еще отличная физическая подготовка, знание самбо, восточных единоборств. Вот и обошел всех претендентов на заветное место стажера. Если перевести на нормальный язык, стажер в дальнем космосе – это нечто среднее между чернорабочим, мальчиком на побегушках и козлом отпущения. Как показали наблюдения и личный опыт, большинство неприятностей происходит как раз со стажерами. «Что может быть страшнее, чем стажер в экипаже?» – «Метеорит в двигатель? Эпидемия на борту? Отказ нуль-т?» – «Два стажера в экипаже!».

Впереди за деревьями замаячил просвет. Поле, а по самому краю – дорога. Джафар осторожно выглянул из-за куста. По дороге лошадь не спеша тащила телегу. В телеге два бородатых мужика и молодая женщина. Все как тыщу лет назад. Только ростом люди стали побольше. Раньше – метр пятьдесят – метр пятьдесят пять, а эти с него вымахали. Может, чуть поменьше. Где-то около метр восемьдесят. Проводив взглядом телегу, он по краю леса обошел поляну и продолжил путь. Сто метров шагом, сто метров бегом. Остановился на ночлег, пройдя километров пятьдесят. Снял ботинки, осмотрел ноги. Ступни горят, но до мозолей дело не дошло. С наслаждением вошел в озерцо, умылся, искупался. Полежал на теплом песке, глядя в голубое небо, потом занялся обедом. На первое – отварное мясо со щавелем, на второе – то же самое, на третье – чай из трав с сахаром. По небу плыли легкие облака, похожие на десантные транспорты. Такие же толстые и бесформенные. Позагорав полчасика, Джафар опять искупался, снова позагорал. Было очень обидно, что нет ласт и маски с регенератором кислорода. Резиновые ласты на складе приобрели твердость камня, а при попытке согнуть сломались на несколько частей. К вечеру появились комары. Джафар нехотя поднялся, разбил палатку среди сосен метрах в пятидесяти от берега, надул матрас. Тело ныло от приятной усталости, делать было нечего. Застегнул на «молнию» вход в палатку, убил просочившихся в нее трех-четырех комаров, растянулся на матрасе и глядел сквозь прозрачный потолок в темнеющее небо.

## * * *

> Смешно, не правда ли, смешно?..

> А он шутил – не дошутил

> Не дораспробовал вино

> И даже не допригубил

> В. Высоцкий

Два лучших месяца он провел вдали от базы в местной деревеньке в обществе социолога Карлоса Ривьеры. Пожилой социолог должен был заниматься своей социологией, задача Джафара заключалась в: А) Охране. Б) Создании и поддержании авторитета Ривьеры. В) Контактах с молодежью. Г) Выполнении всей грязной и нудной работы, которую лень было делать самому Карлосу. На практике это выглядело так: Ривьера с утра до вечера сидел на открытой террасе в компании местных старожилов, вел с ними неторопливые беседы, наблюдал за жизнью деревни. По вечерам, сидя за компьютером, систематизировал материал. Джафар таскал за собой хвост из 10 – 15 мальчишек, купался, загорал, помогал крестьянам, работал молотобойцем на кузнице. Иногда, по заданию Ривьеры, проводил психологические тесты среди подростков. По вечерам готовил еду, мыл посуду, помогал обрабатывать результаты тестов, штудировал ксенопсихологию. Несколько раз вместе с Ривьерой ходил лечить больных. Процесс лечения был до смешного прост. Ривьера прижимал к телу больного щуп портативного диагноста и изображал врачебную деятельность – щупал пульс, выслушивал легкие, сердце, изучал радужку глаза. Потом считывал показания диагноста и назначал курс лечения. С этой минуты следить за ходом выздоровления поручалось Джафару. Взаимопроникновение культур шло полным ходом. Через месяц на вечеринках молодежь танцевала польку, стариков звали не иначе, как аксакалами, а самого Ривьеру – Мудрый Вождь Голова Босиком. Джафар научился стрелять из лука, ставить силки на зайцев, ловить раков, ругаться по местному, пахать и ездить верхом. Но настоящий авторитет и уважение всей деревни он заработал, когда задержал Страшных Лесных Разбойников – четырех мужиков-погорельцев из удаленной деревни, воровавших отбившихся от стада овец. Мужики были вооружены дубинами и луками, но, как и все местные жители, не отличались ни ростом, ни воинственностью. Услышав вопли пастуха, Джафар догнал и раскидал всех четверых, потом отобрал пояса и разорвал штаны, чтобы занять головы и руки мужиков поддерживанием одежды, а не планами побега. Отконвоировав задержанных в деревню, он узнал от Ривьеры, что по закону троим отрубят руку, четвертого повесят, как вожака. Справившись с внезапной тошнотой, обсудил с Ривьерой план, получил одобрение и вызвал по экстренной связи координатора базы. Координатор вполуха выслушал сбивчивый рассказ, поинтересовался, одобряет ли Ривьера, и выделил на три дня пятнадцать стажеров, полсотни киберов и два тяжелых вертолета.

На следующее утро Джафар, одетый в белоснежную форму, подошел к старейшинам и попросил собрать народ: он будет судить разбойников. Разумеется, старейшины возмутились: какое право он, молокосос, имеет…

– Имеет, – негромко сказал Ривьера.

Наступила тишина.

– Они – его пленники, – так же негромко продолжил Ривьера. – Он их схватил, ему и судить. А вот уже и люди собираются.

К веранде гурьбой шли стажеры – юноши и девушки, все в парадной белоснежной форме, как проинструктировал их Джафар. Подойдя, преувеличенно вежливо поздоровались с Ривьерой, потом со старейшинами.

– Они будут наблюдать, чтоб суд проходил по закону, – объяснил Ривьера.

К счастью, ничего серьезней кражи овец, синяков и двух выбитых зубов за разбойниками не числилось. Как было заранее оговорено с Ривьерой, Джафар приговорил их к порке и возмещению причиненного ущерба в тройном размере. Приговором остались довольны все, кроме хозяина выбитых зубов. Свои два зуба он оценивал в корову, Джафар же отправил его в биованну на три дня, выращивать новые зубы.

Пороли местные специалисты ивовыми прутьями. Десять ударов оставили десять кровавых полос на спинах мужиков. После окончания экзекуции Джафар загнал мужиков в вертолет и вместе с другими стажерами полетел в родную деревню погорельцев. От деревни осталось три двора. Джафар выгнал из землянок и мобилизовал все трудоспособное население. С помощью киберов за два с половиной дня и три ночи отстроили около двадцати дворов – на этот раз с соблюдением правил противопожарной безопасности. Потом шатающиеся от усталости, но чрезвычайно собой довольные стажеры и свеженькие, как огурчики, киберы погрузились на вертолеты и отбыли на базу. Джафар купался в лучах славы. Через месяц он понял, как возникают легенды. Трое суток напряженной работы сократились до одной ночи, а четыре мужика превратились в целую шайку отчаянных головорезов.

Джафар не знал, что его действиями заинтересовалось руководство базы. Командиру отряда десантников было рекомендовано присмотреться к перспективному пареньку.


Над головой о чем-то ожесточенно спорили две пичужки. Джафар высунул голову из палатки, осмотрелся. Утро, отнюдь не раннее. Людей не видно, все спокойно. Джафар встал, с хрустом потянулся, прошелся колесом, потом встал на руки, но потерял равновесие и с воплем: «Поберегись!» рухнул на спину. Сверху на грудь упала колючая шишка. Присмотрелся.

– Это – не аргумент! – объявил он белке. – А если все так будут делать?

Белка убежала. Джафар посмотрел ей вслед, пружинисто поднялся и побежал купаться. Наскоро позавтракав, собрал вещи, оделся, сориентировался и тронулся в путь. Сосновый бор сменился лиственным лесом, густым и болотистым. Неожиданно лес кончился, Джафар увидел реку. По берегу шла хорошо утоптанная дорога. Ширина реки на глаз составляла метров семьдесят. Джафар, восхищаясь своей находчивостью, достал самый большой пластиковый пакет, сложил в него багаж, надул и туго перетянул тросиком горловину. Потом разделся, обозвал себя потомком самой глупой обезьяны и попытался развязать тросик. Узел не поддавался. Тогда он сложил одежду в другой пакет и притянул его ремнем к спине. Немного подумав, сдвинул ремень на бедра. Посмотрел вправо, влево. Никого. Вошел в холодную воду и поплыл, толкая перед собой надутый пакет.

Из леса появились три всадника. Заметив Джафара, закричали, пришпорили коней и поскакали к берегу. Один достал горн и извлек два длинных, пронзительных, немузыкальных звука. Джафар обернулся, прислушался. Половина слов была непонятна, но общий смысл ясен: приказывали вернуться.

– Извините, ребята, мне сейчас некогда, – пробормотал он и прибавил скорость. Арбалетная стрела с шипением вошла в воду в метре от него. Джафар перевернулся на спину и поплыл, прикрываясь пакетом с вещами. Он был уже на середине реки. Вторая стрела пробила надутый пакет и ушла в воду за головой Джафара. В две секунды пакет потерял плавучесть и потянул Джафара на дно.

– Э-э, мы так не договаривались, – чертыхнулся Джафар, пытаясь заткнуть пальцами дыры в пакете. Пластик мягко разорвался и полтора десятка килограммов припасов ушли в глубину.

Однако, что сказал бы Гром… – подумал Джафар, сориентировался под водой по солнцу, и поплыл к берегу. На мелком месте резко поднялся из воды, выдох, вдох, и снова нырнул. Через долю секунды три стрелы вошли в воду. Джафар выскочил на берег и зигзагами понесся к прибрежным кустам. Отбежав метров на сто в лес остановился, отстегнул пакет с одеждой, торопливо оделся.

– Я – Гром. Мои действия? – спросил сам себя, пригнулся и побежал назад, к берегу реки. Выбрал наблюдательную позицию за густым кустом, осторожно выглянул. К трем всадникам присоединилось еще два. Один в кольчуге, другой в кожаной куртке. Офицер, – решил Джафар, – а те, в панцирях – солдаты. Солдаты что-то возбужденно говорили, указывая на воду и противоположный берег. Всадник в кожаной куртке спешился и пошел вдоль берега, изучая следы. Потом сделал отрицательный жест. Офицер и остальные подошли к нему. Следопыт, как окрестил его Джафар, показал на следы, потом прошел рядом, сильно прихрамывая, и опять показал на следы. Раздался взрыв смеха. Одному из солдат нахлобучили шлем на глаза, надавали дружеских тумаков, толкнули к берегу.

– Эй, мужик! – закричал тот, сложив ладони рупором. – Извини, если что! Ошибка вышла!

– За-асранцы! – с чувством сказал Джафар и принялся считать потери. – Соль, сахар – каюк. Мясо тоже утопло. Ладно, мясо вокруг бегает, а вот сахар… Кончилась сладкая жизнь. Еще – походный топорик. Черт с ним, нож остался. Фонарик, аккумулятор… Бинокуляр! Вот это действительно жалко. Теперь ночью я слепой. Ни фонаря, ни бинокуляра. Инфракрасную оптику здесь еще не делают. Что осталось? Нож, палатка, надувной матрас, веревка, фляжка, рогатка, зажигалка и та одежда, что на мне. Жить можно, но без комфорта. Кайфоломы! Кто имеет медный щит, тот имеет медный лоб, как говорил великий и мудрый Ходжа Насреддин.

Вечером, перед сном, Джафар прошелся босиком по песчаной отмели ручья, потом прошел еще раз, подражая Следопыту, хромая на правую ногу. Встал на четвереньки и старательно изучил две цепочки следов. Для контроля проложил еще одну цепочку следов, на этот раз хромая на левую ногу.

– Хреновый из меня следопыт, – заключил он через пять минут, стряхивая с коленей песок.


На восьмой день Джафар разыскал главную базу. Конечно, прошла тысяча лет, конечно, горы не вечны. Но одно дело – знать это теоретически, и совсем другое – увидеть собственными глазами. Огромная неприступная скала, внутри которой располагалась база, раскололась надвое, и половина рухнула в долину, рассыпавшись как песчаный домик. Катастрофа произошла несколько веков назад. В трехсотметровой вертикальной стене виднелось темное прямоугольное отверстие – разлом прошел через какое-то помещение. Джафар попытался вспомнить план базы. Не удалось. Перед глазами стояли широкие, людные, ярко освещенные коридоры, но их взаимное расположение ускользало. Тогда он пошел вдоль стены. Метров через триста обнаружил трещину, которая, то сужаясь, то расширяясь, шла до самого верха. Вершина скалы была плоской и служила посадочной площадкой. На базу оттуда можно было попасть на лифте, на грузовом лифте или по лестнице. Лифты, конечно, законсервированы, но с лестницей ничего не могло случиться.

Упираясь спиной и ладонями в одну стену трещины, а ногами в другую, Джафар поднялся метров на десять. Осталось в 25 раз больше.

– Если вы сорветесь в пропасть, посмотрите направо – открывается вид чудной красоты, – пробормотал он и начал спускаться. Перед серьезным делом нужно было отдохнуть и подготовиться. Натянув палатку, Джафар с отвращением посмотрел на жареную в углях утку. Холодное жирное, местами подгорелое, а местами сырое мясо, да еще без соли, хорошо есть после недели голодовки, но не каждый день. Три дня назад он потратил сутки на заготовку продуктов, и теперь питался исключительно жареными утками. В пакете оставалось еще три тушки.

– Если вместо «вкусно» вы стали говорить «питательно», значит вы состарились, – сказал и вонзил зубы в мясо. В последние дни Джафар все больше и больше говорил сам с собой. Не то, чтобы это особенно помогало, но как-то притупляло чувство одиночества. Поев, начал подготовку к восхождению. Срезал две березки и изготовил прочные жерди трехметровой длины. Из того, что осталось, вырезал несколько тридцатисантиметровых колышков.

На следующее утро развел костер, подогрел надоевшую донельзя утку, запил водой из ручья. Сложил все свои пожитки в пакет, отнес к трещине. Размотал тонкую как бечевка, но чрезвычайно прочную веревку и сложил вдвойне. Середину закрепил на поясе, одним концом обвязал пакет с имуществом, другим заготовленные накануне жерди. Березовые колышки связал и закрепил на поясе. Подумал немного, потом привязал тросиком к поясу нож. По привычке подумал: «Что сделал бы Гром?» Гром посмотрел на небо и сказал:

– Однако, если дождь пойдет, камень скользкий станет.

Джафар уперся ногой в стену трещины и полез вверх. Первые двадцать метров дались удивительно легко. Дальше трещина чуть сузилась. На высоте 80 метров он смог отдохнуть. Загнав в горизонтальную трещину все колышки, сделал узкое, жесткое, жутко неудобное сиденье. Отдохнув четверть часа, Джафар посмотрел вниз. Потом вверх. Вверх было вдвое дальше. Вздохнул, раскорячился в щели, выдернул колышки (два упали вниз), связал и продолжил путь. На высоте около 150 метров удалось отдохнуть по-настоящему. Обломок скалы прочно застрял в сужающейся трещине. На нем можно было сидеть, опершись спиной о стену, можно было лежать, подогнув или задрав кверху усталые ноги. Два часа Джафар просто отдыхал, потом подтянул наверх пакет с имуществом, умял половину утиной тушки, запил водой из фляжки, подремал часик, чтоб обед усвоился, размял ноги и тронулся вверх. Трещина расширялась. Когда до вершины осталось меньше 20 метров, он понял, что через минуту сорвется. Запихнул нож по самую рукоять в трещину и действительно сорвался. Боль резанула по животу. Джафар раскачивался на тонком тросике, которым привязал нож к поясу.

– Опередил курносую на пару секунд – пробормотал он. – Надо закрепиться и отдохнуть.

Закрепиться было негде и нечем. Тогда Джафар подсунул под ремень колышки. Полегчало. Раньше висеть было мучительно больно, теперь стало просто больно. На лоб упала первая капля дождя.

– Что же ты, сука, делаешь?! – закричал Джафар, выдернул из трещины нож и рванулся вверх как в последний, решительный. Дважды оскальзывался, содрал в кровь ладони. Трещина все расширялась. Последние метры полз вверх боком, упираясь в скалу подошвами ботинок и загривком, выкрикивая бессвязные ругательства, пятная скалу кровавыми отпечатками ладоней.


Джафар лежал на вершине. Тело сотрясалось от рыданий. Ливень бил в лицо, смешивался с кровью изодранных ладоней.

– Я дошел, Гром, ты слышишь, я дошел, – бормотал он, ловя губами дождевые капли. – Теперь мы справимся, я дошел.

Напрягшись, перевернулся на спину, встал пошатываясь, стянул то, что осталось от куртки, подставил стертую до крови спину дождю.


Дождь кончился, солнце клонилось к горизонту. Джафар то ли очнулся, то ли проснулся. Сел со стоном, непонимающе уставился на две веревки, привязанные к поясу и уходящие вниз. Потом вспомнил, втянул наверх сначала пакет с вещами, затем жерди. Осмотрел площадку. Ни лифта, ни грузового лифта, ни павильончика над лестницей не было.

– Не может быть, как же так? – спросил он вслух, растерянно озираясь, и вдруг понял – все это осталось на той части скалы, которая обвалилась, рухнула вниз, в долину. Медленно обошел площадку по периметру. Потом осмотрел каждый метр. Машинально отметил в памяти несколько луж с водой, достаточно чистой, чтобы ее можно было пить. «Гром бы на моем месте…» – подумал он и представил коренастую фигуру на краю скалы. Привычка мысленно советоваться с космодесантником стала уже второй натурой.

– Правильно сформулируй задачу, и в половине случаев увидишь ответ, – посоветовал Гром.

Я хочу попасть на базу, – подумал Джафар. – На базу вела лестница. Лестницы больше нет. Может, и базы нет? Почему я решил, что база есть? Потому что увидел в скале дыру… Ду-рак! Трудно быть глупым. Всего-то делов – спуститься по веревке. Неужели глупею? Может, это те самые необратимые изменения мозга начинаются? Тогда надо торопиться. Камилл говорил: «Торопиться – это не значит пороть горячку. Это значит не терять времени даром» – так, кажется. Спуск – завтра, а сегодня зализываю раны.

На следующий день Джафар внимательно осмотрел каждый метр тонкой, полуторамиллиметровой веревки, разрезал ножом жерди на части, связал из них нечто вроде люльки и спустился до прямоугольного отверстия в стене. Изготовление люльки с лебедкой заняло 3 часа, сам спуск – меньше 5 минут. Одного взгляда было достаточно, чтобы похолодели руки, умерла надежда. Помещение, через которое прошел разлом, было ангаром. Энергоцентрали больше не существовало. Аппаратуры нуль-т не существовало. Уцелела жилая и научная зоны, все остальное рухнуло вниз, когда раскололась скала, было раздавлено, похоронено под десятками тысяч тонн каменного крошева. Джафар потерянно ходил по темным залам, зачем-то трогал выключатели. База была так же мертва, как и его бункер. Даже еще мертвее. В бункере работала энергосистема, работала аппаратура саркофага, посылал сигналы слабенький нуль-маячок. Здесь же несколько веков назад затухла последняя искорка электронной квазижизни.

– Один. Теперь я совсем один. Навсегда, – сказал Джафар. Стены ответили нестройным эхом. Джафар сел на пол, прислонился спиной к холодному пластику стены. В голове – холодная, черная пустота. В позвоночнике – холод, только сердце бьется гулко, ненужно. Зачем? В этом мире – ни друзей, ни врагов. Все друзья умерли тысячу лет назад. Кому здесь нужна генная инженерия? Кто здесь знает, что такое дальний космос? Кому он вообще здесь нужен, дальний космос, дикарям с арбалетами? Для чего я здесь? Что мне делать? Гром, что мне делать?

Гром не ответил.

Ты меня бросил, – думал Джафар. – Конечно, ты же остался там, на Земле. Вот и наступила крайняя ситуация. Что делать в крайней ситуации, я знаю. Я должен выяснить, кто я такой. Открыть подсознание, слить разум и инстинкты, разобраться в себе. Тогда будет ясно, что делать. Нужно быть полным идиотом, или стоять на краю пропасти, чтобы согласиться заглянуть в собственное подсознание. Я подхожу по обоим критериям. Это будет стоить мне потери всех иллюзий и десяти лет жизни. Потому что подсознание досталось нам от животных. Потому что его задача – обеспечить выживание организма методами животных – зубами и когтями, отталкивая слабых, убивая чужих детенышей, чтоб урвать кусок для своих. Но именно там, в подсознании, располагаются корни того, что называется интеллектом, только так можно превратить его в инструмент чудовищной силы. Там же располагается ключ к сундуку с сокровищами – к памяти. Вспомнить слово, произнесенное десять лет назад случайным прохожим, страницу книги соседа, на которую на долю секунды упал твой взгляд, и вместе с тем вспомнить все поступки, которые старательно пытался забыть в течении всей жизни. Не просто вспомнить – а в той звериной интерпретации, которую придаст им подсознание. Стать на час Гением – и зверем. Хищным зверем, единственная добыча которого – ты сам. И до самой смерти носить следы его когтей в душе.

Джафар поднялся и твердым шагом направился в мастерскую. В действиях появилась уверенность автомата. Перерыв несколько шкафов, нашел металлический шарик, отполировал до блеска. Выломал из какого-то моторчика черное ферритовое кольцо магнита, размотал обмотку ротора, получил несколько метров тонкой, почти невидимой медной нити. Разыскал стремянку, привязал нить к светильнику на потолке, на нить повесил магнит, к магниту прижал шарик. Зачем-то отнес стремянку на место. Критически осмотрел сделанное. Блестящий шарик медленно покачивался в метре от пола. Джафар снял ботинки, куртку, выложил из карманов металлические предметы, выдернул ремень с металлической пряжкой. Зачем нужно было избавляться от металла, он не знал, но так делал Виджай. Виджай Сидхаратх, которого Джафар звал сэнсэем, и ни разу не назвал гуру, как остальные ученики. Потом сел спиной к светлому прямоугольнику входа. Попытался принять позу лотос, но не удалось. Впервые после выхода из анабиоза, он увидел, что уже не тот, что раньше. Вздохнув, сел по-турецки.

Надо сформулировать вопросы, – думал он. – Первый – разобраться, что же произошло. Второй – что мне делать. Что-нибудь еще? Нет, хватит. Виджай говорил: «Прежде, чем задать вопрос, подумай, хочешь ли ты узнать на него ответ». Только эти два вопроса – и скорее назад. Ничего лишнего. Что произошло, что мне делать. Все.

Джафар подтянул к себе шарик, отпустил. Шарик медленно поплыл в темноту прохода. Потом – назад. Светлый прямоугольник с темной черточкой сидящего человека на его боку уменьшился до точки, снова вырос. Джафар сосредоточил взгляд на собственном отражении.

Ом мани падме хум, ом мани падме хум, я спокоен, я абсолютно спокоен, меня нет, есть два вопроса: что произошло, что делать, больше ничего, сразу назад, – внушал он себе. Светлый прямоугольник сжался в точку, неторопливо вырос, замер, сжался в точку, начал расти, замер…

## * * *

> Он знать хотел все от и до,

> Но не добрался он, не до…

> Ни до догадки, ни до дна

> Не докопался до глубин

> И ту, которая одна,

> Не долюбил, не долюбил.

> В. Высоцкий

– Кот, ты? Давно хотел спросить, почему тебя зовут Кот?

– Он не Кот, он Барс, Ягуар. Но Кот – короче, – ответил Модуль, сверкнув линией зубов на черном, как гуталин, лице.

– Кого ждем? – спросил Гром.

– Камилла? – неуверенно подал голос Джафар.

– Кто ждет Камилла? Разве я хоть раз заставлял себя ждать?

– Молодой человек хочет знать, что произошло, – сказал Кот.

– Разве он еще не знает? И не надо звать его молодым человеком. Он в несколько раз старше всех нас, вместе взятых.

– Зачем ты так? – спросил Гром.

– Ладно, подойдем с другого конца. Старше тот, кому меньше осталось жить. Сколько осталось ему? Без применения медицины – лет десять-пятнадцать. С применением – может быть, сорок. Любому из нас – вдвое больше.

– Если мы не погибнем.

– Это не в счет. У него шансов погибнуть в несколько раз больше. Последний был вчера, во время подъема. Следующий будет завтра. Веревка перетерлась о камень, завтра он превратится в мешок с костями.

– Камилл!

– Что, Гром? То, что я говорю, жестоко? Но это же правда, а он хотел узнать правду. Впрочем, может, ему и повезет. Есть такая категория людей, которым всегда везет. Джафар, знаешь, как она называется?

– Хочешь сказать, что я дурак? Я выпал из этой категории. Мне не повезло.

– Это интересный аргумент. Я было подумал, что ты будешь хвастаться своими достижениями. Регенерином, например.

– Почему бы и нет.

– Расскажи ему, Кот.

– Может не стоит? Ну, ладно. Джафар, ты скрестил прыгающие гены и гормональное биопроизводство. Обе идеи были известны еще сто лет назад. Как думаешь, почему ты оказался первым? Да потому что ни одному специалисту и в голову не могла придти такая бредовая идея! Изменить геном человека – это же не фармакология, это евгеника. Тебе просто повезло, что разработанный тобой кусочек ДНК оказался настолько чуждым человеку, что отторгался защитными механизмами клетки и полностью уничтожался в течении двух недель. Ты этого не знал? О, Боже! То, что ты считал недостатком, было единственным достоинством! Ведь именно кратковременность действия считали твоим гениальным изобретением. Толстые и Лысые в белых халатах прыгали от восторга, разглядывая твою молекулу, настолько безобразно слепленную, что даже клетка считала ее чужой. Но один опасный момент они углядели. Твоя уродина отлично приживалась в клетках с половинным набором хромосом. Да, да, в сперматозоидах и яйцеклетках. И даже придавала им особую живучесть.

– Остановись, Кот, он все понял.

– Еще нет. К тому же он должен был понять это ТОГДА, а не сейчас. Глупость можно было бы простить, если б от нее не страдали другие.

– Кто? – спросил Джафар.

– Вспомни сам. Когда твои кастрированные лабораторные крыски отрастили себе отрезанные хвостики вместе с мужскими достоинствами, что ты сделал? Вколол непроверенный препарат себе. А на следующий день? Оказался в постели Фатимы. Да, она была сучка со стажем, а ты – желторотый юнец. Да, она давно этого добивалась. А ты чувствовал себя героем, и решил закрепить свой подвиг победой над женщиной. Закрепил. Фатима забеременела, несмотря на спираль. Твои стимулированные сперматозоиды прошли спираль, как будто ее и не было. Просто счастье, что она искала в постели развлечение, а не ребенка. Вторая твоя удача, что в случае аборта никто не проверяет геном плода. Иначе ты оказался бы на скамье подсудимых за несанкционированные опыты по евгенике, да еще без согласия матери. Да, Фатима сделала аборт. Потом двое суток лежала в биованне. Неужели ты не понял, что если проститутка вновь становится девственницей, это связано с неудачным абортом? А, ты был озабочен другим. Твои опыты тогда были в самом разгаре. Ты вторично наградил ее ребенком, несмотря на все принятые меры предосторожности. И опять помог только аборт. После этого Фатима боялась тебя как огня. Или, думаешь, на Луну она случайно уехала?

– Я не знал, – сказал Джафар. Уши его пылали.

Камилл рассмеялся.

– Прекрати! – рявкнул Гром.

– Он же романтик, Почему ты его защищаешь? – спросил Модуль.

– Ему нужна помощь.

– Он розовый романтик. Таким не место в дальнем космосе. Из-за таких гибнут люди. Настоящие люди.

– Он уже в дальнем космосе. И ему нужна помощь. Я сам был розовым романтиком.

– Ты? Гром – романтик? Чудеса.

– Да. Я, Гром, был романтиком. Я начинал у Фармера. Фармер умел излечивать романтиков.

– И погиб, вытаскивая двоих романтиков с Элвиса. Но мы сейчас говорим не о нем, а о Джафаре. Зачем он полез в дальний космос?

– Разве это имеет сейчас значение?

– Имеет, – сказал Камилл. – Ведь он спрашивает нас, что ЕМУ делать дальше. Разве не так, Джафар? Из тебя получился хороший обманщик. Ты обманул всех, даже себя. На Земле до сих пор считают тебя Героем. Единственным, который не побоялся остаться вопреки приказу, чтобы продолжить начатое дело. Твой компьютерный автоответчик долгое время сбивал с толку эвакуаторов-поисковиков. Ты ведь запрограммировал его так, что он мог поддерживать в нужной эмоциональной тональности простой разговор. Когда эвакуаторы поняли, что дело нечисто, уже не было времени прочесывать леса. К тому же они думали, что ты намеренно решил остаться, а значит, принял все меры, чтобы тебя не нашли. Никому и в голову не пришло, что ты нарушил устав ДО того, как услышал приказ об эвакуации. Ведь за одно это ты навсегда вылетел бы из дальнего космоса. Теперь, что ты сделал, когда обнаружил, что остался один? Наложил в штаны и залег в анабиоз.

– Подожди, Камилл, не гони лошадей. Он просто не разобрался в ситуации.

– Не разобрался? В чем? В том, что в космосе надо работать? В том, что здесь нет нянек? Он же просто ждал, когда его спасут. Плевать ему было на работу. Он не знает еще, что значит – работать. Думаешь, ему нужен был дальний космос? Нашивки на рукаве были ему нужны, восхищение девочек, а не дальний космос. Он до сих пор не понял, что космос иногда убивает! Скажи, ты на его месте тоже залег бы в анабиоз? Нет. Если б ты остался один, ты работал бы за десятерых. Разве не так?

– Так. Все так. Но, если ты не забыл, я прошел Форсайд, три года провел на Пандоре, прежде, чем попал в твою группу. А у него это первый драйв. Ты хочешь оценивать зеленого стажера по меркам десантников?

– Я? Я ничего не хочу. Я умер девятьсот лет назад. Это он считает себя десантником. Как там говорится? «Что может быть страшнее, чем стажер в экипаже?»

– Мы не о том говорим.

– Разве? Джафар, мы о том говорим, или разжевать до конца? У тебя три варианта. Первый – восстановить ресурс саркофага и залечь в анабиоз еще на тысячу лет. Как восстановить? Проще простого. Починить одного из киберов и приказать: «А ну-ка парень, займись этой железякой.» Как починить кибера? У тебя их там четыре. И целый склад запчастей. Из четырех сделать одного – задача не для стажера, для первоклассника.

Вариант номер два. Здесь на складе среди прочего хлама валяются две-три тонны химически чистого золота. Переплавляешь это золото в слитки, спускаешься в долину к людям и живешь в свое удовольствие. Не красней, это не воровство. Ты единственный законный наследник всего, что хранится на базе. Не хватит золота, наладь производство искусственных алмазов, по килограмму каждый. Ты ведь знаешь, как их делать. По-моему, вариант как раз для тебя. Ты же позер, любитель дешевых театральных эффектов. Будешь изображать из себя графа Монте-Кристо.

Вариант номер три. Продолжаешь работу, начатую нами. Даже не продолжаешь, начинаешь с нуля. Момент, когда можно было продолжить, давно прошел. Начинаешь с нуля. Один, без помощников. Те, кто могли стать твоими помощниками, умерли, пока ты лежал в анабиозе. Тебе придется воспитать новых. Кроме того, надо уложиться в тридцать лет. Больше ты не протянешь. Не думаю, что ты справишься. Это задача не для щенка.

Да, еще. Не забывай, что это не твой мир. Тебе придется жить по его законам, а они сильно отличаются от тех, к которым ты привык. Гуманизм здесь не практикуют, жизнь стоит немного. Какой бы вариант ты не выбрал, рано или поздно найдется кто-то, кто захочет тебя убить. Если будешь раздумывать, прав он, или не прав, этот кто-то тебя убьет. Ты понял меня?

– То есть, я должен убить первым?

– Я этого не говорил. Можно, например, убежать. Главное – не стоять столбом. Итак, на твои вопросы мы ответили. В дальний космос ты попал по ошибке. Застрял в нем по собственной глупости. Сейчас перед тобой три дороги. Я их тебе показал, какую выбрать – решать тебе. Пошли, мужики.

– Вы опять уходите. Как тогда… Но ведь я не то спрашивал.

Десантники остановились.

– Ты хочешь спросить, почему МЫ ушли? Отвечаю. Это было ошибкой. Да-да, волки дальнего внеземелья тоже иногда ошибаются. Никто тогда не думал, что мы уходим навсегда. Считали – на месяц, максимум – год. Был приказ ноль-ноль-ноль, была страшная спешка и полное отсутствие информации о причинах спешки.

– Но что случилось с нуль-т?

– Джафар, мы – это твоя память. Ты никогда не интересовался нуль-физикой. Поэтому не надейся, что ответ будет верен на все сто. Прежде всего – основы. Оставим в стороне физику и математику, будем говорить на бытовом уровне. Ты много раз пользовался нуль-т метро. Входишь в одну станцию, выходишь из другой. Перемещение происходит мгновенно, независимо от расстояния и скорости света. От станции А до станции Б. На самом деле тебя могут высадить в любой точке, на прямой, соединяющей эти две станции. Просто, это никому не нужно. Если ты едешь из Москвы в Чикаго, незачем вылезать на полпути, чтобы оказаться в центре Земного шара. Возьмем три станции. Через три точки можно провести плоскость. Ты можешь попасть в любую точку плоскости внутри треугольника, образованного станциями. Если взять четыре станции, получим объемное тело – тетраэдр. Имея четыре станции, ты можешь перемещаться из любой точки в любую, но только внутри этого тетраэдра.

Теперь, как идет освоение космоса. Выбирается никому не нужная планета, несостоявшаяся звезда. Маленький такой шарик из водорода. Рядом с ней строится космический корабль. На корабле устанавливается куча автоматики и десяток приемных нуль-т камер. После чего корабль отправляется в Недоступный космос. На обычных, ядерных двигателях, работающих на водороде. Периодически на борт переправляются порции водорода из атмосферы планеты. Наконец, корабль достигает выбранной звезды, ложится на ее орбиту. На борт по нуль-т поступает поток киберов и материалов, строится стационарная база нуль-т. А отслуживший свое радиоактивный труп корабля сбрасывают на звезду. Цикл завершается, еще один сектор космоса из Недоступного становится просто Дальним.

– Я это знаю. Я не знаю, как связать это с параллельным континуумом.

– Сколько измерений имеет наш континуум?

– Три. Время – четвертое.

– Отбросим время. Оно нас сейчас не интересует. Считается, что до Большого Взрыва было 12 измерений. Потом 9 свернулись. По другой гипотезе они не свернулись, мы просто потеряли к ним доступ, когда плотность вещества во вселенной стала ниже определенного значения. Заметить разницу можно только на атомном уровне или вблизи черной дыры, там, где искажается метрика не только нашего трехмерного пространства, но и всего 12-мерного. Так вот, один наш корабль чуть не провалился в черную дыру. Произошло это около полувека назад. Были предприняты колоссальные усилия, чтоб его вытащить. Корабль все глубже и глубже по спиральной орбите проваливался в воронку черной дыры, а на борт непрерывным потоком шли техника и материалы. В кратчайший срок сумели смонтировать самые мощные за всю историю человечества двигатели. Операция длилась около месяца, за это время двигателям корабля скормили столько тяжелого водорода, сколько его во всех Земных океанах. Корабль вытащили. Но начались странные ошибки при попытках определить его координаты. Он удалялся от всех нуль-маяков сразу. Правда, такой эффект длился недолго, но разность в показаниях осталась. Было решено направить корабль к Земле. Вывели на орбиту вокруг Солнца, собрали нуль-т базу, но обычные приборы, не нуль-т, не засекли ни самого корабля, ни базы. Отправили на базу экспедицию. Как ты понял, экспедиция обнаружила этот мир. Очень похожий на наш, но отстающий по развитию на несколько веков. Корабль перевели на питание от здешнего Юпитера и отправили к ближайшей звезде, имеющей планету земного типа. Во-первых, жалко было сбрасывать на Солнце самый мощный в мире корабль, во-вторых, для сравнительного изучения параллельных континуумов одной звездной системы маловато.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru