# Кровожадный Карнавал

Лемони Сникет

Новый поворот в судьбе Бодлеров!

Впервые сироты не скрывались от своего злейшего врага, а сами преследовали его. Правда, спрятавшись в багажнике его машины. Впервые, участвуя в представлении на Кровожадном Карнавале, они сумели одурачить графа Олафа, который, что и говорить, знал толк в маскировке и лицедействе. И самое главное, Бодлеры узнали нечто важное о ком-то из своих родителей. Но как всегда, на бочку меда приходится ложка дегтя, и этой ложкой оказалось похищение Солнышка.

> Дорогой читатель!

> Слово «кровожадный», которое присутствует в названии книги, относится к тем существам, которые «жаждут крови», и достаточно прочесть это свирепое слово, чтобы дальше уже не читать. В этой кровожадной книге рассказывается столь прискорбная история, что содержимое ее может оказать гораздо более тошнотворное действие, чем даже самая нездоровая пища.

> Во избежание расстройства желудка я лучше не буду перечислять будоражащие ингредиенты этой истории, в частности зашифрованную карту, личность с равнодействующими руками и ногами, буйную толпу, деревянную доску и Волчонка Чабо.

> Как это ни печально для меня, я провожу время, исследуя и записывая все огорчительные и даже удручающие события 6 жизни бодлеровских сирот. Но бы можете заполнить ваше время чем-то более аппетитным, например поедать овощные блюда или кормить ими кого-нибудь другого.

> С должным почтением, Лемони Сникет

> Посвящается Беатрис

> Наша любовь разбила сердце мне и остановила твое

## Глава первая

Когда мой рабочий день закончен и я уже захлопнул блокнот, убрал перо и просверлил дырки во взятом напрокат каноэ, чтобы оно утонуло и не выдало моего местоположения, я люблю поболтать вечерком с немногими оставшимися в живых друзьями. Порой мы ведем литературные разговоры. Иногда говорим о людях, пытающихся нас погубить, и о том, есть ли способ спастись от них. А порой беседуем об опасных, наводящих страх диких животных, которые, возможно, водятся поблизости. И эта тема всегда вызывает разногласия: мы спорим о том, какая именно часть зверя наиболее опасна и внушает страх. Одни говорят – зубы, потому что зубами можно загрызть ребенка, а то и родителей, а потом сгрызть их кости. Другие говорят – когти, поскольку когтями можно разорвать человека в клочья. А третьи утверждают, что опаснее всего шерсть, так как она заставляет чихать людей с аллергией.

Я же всегда настаиваю на том, что самая страшная часть дикого зверя – его чрево: если вы видите чрево, иначе говоря, брюхо зверя изнутри, значит, вы уже познакомились с его зубами, когтями и даже шерстью и теперь вы попались и вряд ли можете на что-то надеяться. Вот почему выражение «у зверя в чреве» означает «в некоем ужасном месте, откуда едва ли можно рассчитывать благополучно выбраться», и случая применить это выражение вряд ли кто-нибудь ждет с нетерпением.

С сожалением должен сказать, что в книге, которую держите в руках, выражение «у зверя в чреве» будет использовано три раза. Я не считаю двух разов, когда я уже успел его применить: я просто хотел предупредить, что выражение «у зверя в чреве» будет употреблено в книге трижды. Трижды на протяжении моего повествования главные персонажи окажутся в ужасных местах, откуда у них будет мало шансов спастись. Вот почему я бы отложил эту книгу в сторону и таким образом поскорее благополучно спасся, ибо эта горестная история настолько мрачна и уныла, что читающему может показаться, будто он сам находится у зверя в чреве (этот раз тоже не считается).

Бодлеровские сироты как раз находились у зверя в чреве – в данном случае в темном и тесном багажнике длинного черного автомобиля. Если вы не являетесь небольшим портативным предметом, вы, вероятно, предпочитаете во время поездки сидеть, откинувшись на мягкую спинку сиденья, поглядывать в окно на пробегающий мимо пейзаж и, накрепко пристегнувшись ремнем, чувствовать себя в полной безопасности. Но Бодлеры-то не имели возможности откинуться назад, тела их ныли от того, что вот уже несколько часов они лежали, плотно притиснутые друг к другу. Окон, чтобы выглядывать наружу, не было, лишь несколько дырок от пуль в стенках багажника говорили о каком-то вооруженном столкновении, расследовать которое я не решился. И дети никоим образом не ощущали себя в безопасности, когда думали об остальных пассажирах внутри машины, и старались представить себе, куда машина направляется.

За рулем сидел некий Граф Олаф, злобный тип с одной-единственной бровью вместо двух, обуреваемый жаждой денег, вместо того чтобы быть обуреваемым уважением к другим людям. Впервые Бодлеры познакомились с Графом Олафом после того, как узнали о гибели своих родителей во время ужасающего пожара, и очень скоро поняли, что его интересует только громадное состояние, оставленное им родителями в наследство. С неиссякаемым упорством (что в данном случае означает «где бы дети ни очутились») Граф Олаф преследовал их, используя один за другим разные подлые методы, для того чтобы наложить лапы на их наследство. До сих пор ему это не удавалось, хотя большую помощь ему оказывали его подружка Эсме Скволор, особа не менее злобная, но более приверженная моде, сидевшая сейчас рядом с ним на переднем сиденье, а также сборище разнообразных помощников, включая лысого с непомерно длинным носом, двух женщин, имевших обыкновение покрывать лица белой пуд-рой, и гнусного типа с крюками вместо рук. Все они сейчас сидели на заднем сиденье, и до детей сквозь рев мотора и шуршание колес по каменистой почве доносились их разговоры.

Казалось бы, зачем Бодлерам такая скверная компания? Им стоило бы выбрать какой-то другой способ путешествовать, а не забираться в багажник. Но дело в том, что дети хотели избегнуть еще более устрашающей и опасной ситуации, чем поездка с Олафом и его пособниками, поэтому привередничать не приходилось. Однако, по мере того как продолжалась поездка, Вайолет, Клаус и Солнышко испытывали все большее и большее беспокойство. Солнце, заглядывавшее в пулевые отверстия, начало гаснуть, дорога стала еще более каменистой и тряской, и Бодлерам оставалось только гадать – где они едут и что будет, когда они доедут до места. Долгую тишину прервал голос крюкастого:

– Ну, скоро?

– Я тебе говорил, перестань спрашивать! – рявкнул Олаф. – Когда доедем, тогда доедем, и все тут.

– А нельзя сделать короткую остановку? – попросила одна из женщин. – Я заметила знак – место отдыха в нескольких милях отсюда.

– Некогда останавливаться, – отрезал Олаф. – Надо было в туалет зайти до отъезда.

– Но ведь больница уже горела, – жалобно отозвалась женщина.

– Да, давайте остановимся, – поддержал ее лысый. – Мы с ланча ничего не ели, в животе урчит от голода.

– Мы не будем здесь останавливаться, – заявила Эсме. – В Пустошах нет модных ресторанов.

Вайолет, старшая из Бодлеров, с трудом высвободила руку, положила ее Клаусу на занемевшее плечо и покрепче прижала к себе младшую, Солнышко, словно желая без слов сообщить им что-то важное. Эсме Скволор вечно твердила про что угодно – модно, не модно вместо слов «элегантно, стильно». Но детям сейчас было интересно услышать совсем другое – где они едут. Пустоши, обширная пустынная местность, начиналась далеко от окраины города, и в ней на сотни миль вокруг не попадалось ни одной деревушки. Родители Бодлеры давно уже обещали свозить туда детей полюбоваться тамошними знаменитыми закатами. Клаус, ненасытный книгочей, прочел вслух описание этих закатов, и с тех пор вся семья мечтала туда попасть. А Вайолет, наделенная изобретательским даром, даже начала создавать работающую на солнечной энергии печь, чтобы всем вместе лакомиться запеченными сандвичами с сыром, пока солнце будет медленно опускаться за далекие снежные Мертвые Горы и зловещий темно-синий свет заливать кактусы. Дети и представить себе не могли, что окажутся в Пустошах одни, без родителей, в тесном багажнике автомобиля, принадлежащем злобному негодяю.

– Босс, а ты уверен, что безопасно забираться в такую даль? – осведомился крюкастый. – Если за нами сюда явится полиция, тут нигде не спрячешься.

– Что нам стоит опять замаскироваться? – отозвался лысый. – В багажнике все для этого есть.

– Нам незачем прятаться, – ответил Олаф, – и маскироваться тоже. Благодаря глупой репортерше из «Дейли пунктилио» весь мир думает, что я мертв, забыли?

– Ты мертв, – Эсме противно хихикнула, – а трое бодлеровских отродий – убийцы. Нам незачем прятаться, надо это отпраздновать.

– Праздновать рано, – возразил Олаф. – Осталось сделать еще два дела. Первое – уничтожить последнюю улику, из-за которой мы можем угодить в тюрьму.

– Сникетовское досье, – добавила Эсме, и дети вздрогнули. Они нашли одну страничку из сникетовского досье, и она сейчас лежала в кармане у Клауса. Конечно, по одной страничке трудно судить, но, видимо, все досье содержало какую-то информацию о ком-то, уцелевшем во время пожара, и Бодлеры мечтали найти остальные страницы раньше, чем их найдет Олаф.

– Само собой, – поддакнул крюкастый, – надо найти досье. А какое второе дело?

– Найти Бодлеров, болван! – рявкнул Олаф. – Без них не заполучить бодлеровское наследство, а тогда все мои планы пойдут насмарку.

– А я не нахожу, что насмарку, – вмешалась одна из напудренных женщин. – Мне в них участвовать – сплошное удовольствие, хоть наследства мы пока и не заполучили.

– Думаешь, всем троим соплякам удалось выбраться из горящей больницы? – поинтересовался лысый.

– Эти отродья на редкость везучие, – отозвался Граф Олаф. – Скорей всего, они живехоньки, но было бы, конечно, проще, если бы один или двое сгорели. Нам для наследства живым требуется только один.

– Надеюсь, это будет Солнышко, – сказал крюкастый. – Вот потеха была, когда мы ее в клетку посадили. С удовольствием засажу ее туда еще разок.

– Я лично надеюсь, что уцелела Вайолет, – возразил Олаф, – все-таки она хорошенькая.

– А мне наплевать, кто из них уцелеет, – заявила Эсме, – я хочу знать одно – где они.

– Вот это и будет знать Мадам Лулу, – ответил Олаф. – С помощью хрустального шара она нам скажет, где сироты, где досье и вообще все, что мы захотим узнать.

– Я никогда не верила в хрустальные шары и всякое такое, – заметила одна из напудренных женщин, – но когда эта Мадам Лулу стала сообщать, где искать Бодлеров, каждый раз, как они сбегали, я поверила в гаданье.

– Держись меня, и узнаешь уйму нового, – заявил Олаф. – А-а, вот и поворот на Малоезженную дорогу. Мы почти доехали.

Машина резко вильнула влево и Бодлеры вильнули вместе с ней, перекатившись на левую сторону багажника, и туда же перекатилось изрядное количество предметов, которые Олаф возил с собой для выполнения своих гнусных планов. Вайолет еле удержалась, чтобы не закашлять, когда одна из олафовских фальшивых бород попала ей в рот. Клаус заслонил лицо рукой, чтобы перекатившийся ящик с инструментами не разбил ему очки. А Солнышко плотно сжала губы, чтобы в зубах у нее не запуталась грязная нижняя рубаха Олафа. Мало-езженная дорога оказалась еще ухабистее, чем главная, по которой они до этого ехали, и машина так грохотала, что дети перестали слышать разговоры внутри машины. Наконец Олаф нажал на тормоза и автомобиль со скрипом остановился.

– Еще не доехали? – послышался голос крюкастого.

– Разумеется, доехали, болван, – огрызнулся Олаф. – Видишь – вывеска: «Карнавал Калигари».

– А где Мадам Лулу? – осведомился лысый.

– А ты как думаешь? – фыркнула Эсме, и все расхохотались.

Дверцы автомобиля со скрежетом открылись, и машина снова накренилась, когда все стали вылезать.

– Доставать вино из багажника, босс? – спросил лысый. Дети замерли.

– Нет, – ответил Олаф, – у Мадам Лулу найдется для нас угощение.

Дети лежали не шевелясь и прислушивались к удалявшимся шагам Олафа с его труппой… Шаги становились все тише, тише, и когда наконец они совсем стихли и лишь вечерний ветерок засвистел, залетая в дырки от пуль, дети наконец осмелились заговорить друг с другом.

– Что нам делать? – прошептала Вайолет, отпихивая бороду.

– Меррилл, – выпалила Солнышко. Подобно многим людям ее возраста, младшая из Бодлеров иногда употребляла слова, которые людям посторонним было трудно понять. Но ее старшие брат с сестрой сразу догадались, что она хочет сказать нечто вроде «Хорошо бы выбраться из багажника».

– И как можно скорее, – согласился Клаус. – Ведь мы не знаем, когда вдруг вернутся Олаф с труппой. Вайолет, не изобретешь ли что-нибудь, чтобы открыть багажник изнутри?

– Думаю, большого труда это не составит, тут столько всего напихано. – Вайолет протянула руку и стала ощупывать все вокруг, пока не нашарила механизм, запиравший багажник. – Я знакома с этим типом замков, – сказала она. – Чтобы открыть его, нужно сделать петлю из чего-то крепкого вроде шпагата. Поройся тут, Клаус, не найдется ли чего-нибудь такого.

– Что-то обмоталось у меня вокруг левой руки, – сказал, поворочавшись, Клаус. – Похоже на то, из чего был сделан олафовский тюрбан, когда Олаф изображал Учителя Чингиза.

– Он слишком толстый, – возразила Вайолет, – а мне надо просунуть его внутрь замка.

– Семжа! – воскликнула Солнышко.

– Это шнурок на моем башмаке, Солнышко, – отозвался Клаус.

– Оставим его на крайний случай, – сказала Вайолет, – иначе если придется бежать бегом, ты будешь спотыкаться на каждом шагу. Погодите, кажется я что-то нащупала под запасной покрышкой.

– Что это?

– Не знаю. Похоже на тонкий шнурок с чем-то круглым и плоским на конце.

– Бьюсь об заклад, это монокль, – обрадовался Клаус. – Помнишь – такая занятная штука, Олаф вставлял ее в глаз, когда притворялся аукционером.

– Наверно, ты прав. Вот и хорошо – монокль помог Олафу выполнить свой замысел, а теперь он поможет нам. Солнышко, я попробую открыть замок.

Солнышко, извиваясь, отползла подальше, и Вайолет, протянув руку поверх брата и сестры, просунула шнурок от монокля в замок. Все трое прислушивались, пока Вайолет водила своим изобретением туда-сюда внутри замка, и через несколько секунд услышали тихое «щелк!» – и крышка багажника с долгим медленным «кряк!» отскочила. Внутрь ворвался прохладный воздух, но дети продолжали лежать не двигаясь – они опасались, как бы скрип открывающейся крышки не привлек внимания Олафа, однако тот со своими пособниками был, очевидно, уже далеко. Дети слышали лишь стрекотание вечерних сверчков и далекий собачий лай. Бодлеры переглянулись, щурясь в сумеречном свете, затем Вайолет и Клаус без дальнейших слов выбрались из багажника и вынули оттуда младшую сестру. Уже наступил вечер. Знаменитый закат в Пустошах подходил к концу, и все вокруг было окутано густо-синим светом, как будто Граф Олаф завез их в глубины океана. Они увидели на столбе поблизости вывеску с надписью «Карнавал Калигари» ( Доктор Калигари – зловещий персонаж немого фильма 1920-х гг. ), выведенную старинным шрифтом, и с выцветшим изображением льва, преследующего испуганного мальчугана. За столбом стоял киоск с объявлением о продаже билетов и телефонная будка, поблескивающая в синем свете. Дальше возвышались громадные американские горы – то есть крутые и страшные сооружения, по которым вверх и вниз по рельсам на маленьких прицепленных друг к другу тележках неизвестно зачем катаются люди. Даже в убывающем свете было видно, что на них давно никто не катался – и рельсы и тележки заросли плющом и прочими вьющимися растениями, отчего аттракцион казался врастающим в землю. По другую сторону американских гор стояли в ряд большие палатки, дрожавшие на вечернем ветру, точно медузы, а рядом с каждой палаткой стоял крытый фургон, то есть повозка, которая служит домом на колесах для тех, кто много путешествует. Стены фургонов и палаток были всячески разрисованы, но Бодлеры сразу догадались, какой фургон принадлежит Мадам Лулу, так как на нем красовалось изображение громадного глаза. В точности такого же, как на татуировке на олафовской левой щиколотке, которую Бодлеры повидали уже много раз за свою жизнь. Они содрогнулись при мысли о том, что этот глаз следит за ними даже в Пустошах.

– Так, – сказал Клаус, – из багажника мы выбрались, теперь надо выбираться из этих мест. Олаф с труппой могут вернуться в любой момент.

– Но куда мы пойдем? – в недоумении проговорила Вайолет. – Мы же в Пустошах. Сказал ведь помощник Олафа, что тут негде спрятаться.

– Значит, надо найти такое место, – возразил Клаус. – Там, где Олафа любят и принимают, бродить опасно.

– Глаз! – подтвердила Солнышко, показывая пальчиком на фургон Мадам Лулу.

– Но и плутать по всему краю опасно, – запротестовала Вайолет. – В прошлый раз мы вздумали скитаться в незнакомой местности и сами знаете, что это плохо кончилось.

– А может, удастся позвонить в полицию из здешней телефонной будки? – предложил Клаус.

– Драгнет! – заявила Солнышко, что означало «Но ведь полиция считает нас убийцами!»

– Пожалуй, можно попробовать дозвониться до мистера По, – предложила Вайолет. – Правда, он не ответил на нашу телеграмму о помощи, но вдруг с телефоном больше повезет.

Трое детей обменялись безнадежным взглядом. Мистер По был вице-президентом отдела большого городского банка; отдел занимался дела-ми сирот в Управлении Денежных Штрафов, и поэтому мистер По ведал бодлеровским наследством после пожара. Сам он не был злым человеком, но совершал ошибку за ошибкой, неоднократно погружая их в пучину зла, поскольку отдавал в руки таких злокозненных личностей, что и сам почти не отличался от настоящих злодеев. Поэтому детям не особенно хотелось снова обращаться к нему, но ничего лучше они придумать не могли.

– Конечно, надежда на то, что он как-то поможет, слабая, – заключила Вайолет, – но что нам терять?

– Ну, не будем думать о худшем. – Клаус пошел к телефонной будке. – А вдруг мистер По на этот раз выслушает наши объяснения до конца?

– Вериз, – произнесла Солнышко, что означало нечто вроде «Чтобы позвонить, нужны деньги».

– У меня нету. – Клаус пошарил в карманах. – А у тебя, Вайолет? Та покачала головой:

– Попробуем соединиться с телефонисткой и узнать, нельзя ли заказать раз-говор бесплатно.

Клаус кивнул, открыл дверцу, и все трое втиснулись в будку. Вайолет сняла трубку и набрала ноль, а Клаус приподнял Солнышко, чтобы она тоже слышала весь разговор.

– Оператор слушает, – раздался голос телефонистки.

– Добрый вечер, – начала Вайолет, – мы с братом и сестрой хотели бы заказать разговор.

– Пожалуйста, опустите соответствующую монету.

– У нас нет соответствующей монеты, – ответила Вайолет, – у нас вообще нет денег. Но ситуация чрезвычайная.

В трубке послышался слабый свистящий звук, и Бодлеры поняли, что телефонистка вздыхает.

– Какого рода чрезвычайность?

Вайолет взглянула на обращенные к ней лица брата и сестры и увидала в очках у Клауса и на зубах у Солнышка отражение последних синих отблесков заката. В обступившей затем темноте чрезвычайность ситуации показалась им такой непомерной, что потребовалась бы целая ночь, чтобы объяснить все телефонистке как следует. Поэтому старшая из Бодлеров постаралась сообразить, как бы суммировать все покороче, иначе говоря, «рассказать их историю так, чтобы убедить телефонистку разрешить им бесплатно поговорить с мистером По».

– Так вот, – начала она. – Меня зовут Вайолет Бодлер, рядом мой брат Клаус и моя сестра Солнышко. Может быть, наши имена вам немного знакомы: газета «Дейли пунктилио» недавно напечатала статью, там нас называют Вероника, Клайд и Сьюзи и утверждают, будто мы убили Графа Омара. Но на самом деле Граф Омар – это Граф Олаф, и он вовсе не умер. Он подстроил свою смерть, убив другого человека с такой же татуировкой, и свалил убийство на нас. Пытаясь нас поймать, он сжег больницу, но потом мы спрятались в багажнике его машины, когда он уезжал со своими соумышленниками. Сейчас мы выбрались из багажника и очень хотим связаться с мистером По, чтобы он помог нам раздобыть сникетовское досье. В нем мы думаем найти разгадку букв Г.П.В. и понять, действительно ли кто-то из наших родителей уцелел в пожаре. Я знаю, история очень запутанная и может показаться вам невероятной, но мы в Пустошах совсем одни и не знаем, что делать.

История была такой ужасной, что Вайолет даже всплакнула немножко во время своего рассказа, но потом смахнула слезы и приготовилась слушать ответ телефонистки. Однако телефон молчал. Бодлеры старательно прислушивались, но в трубке звучал лишь едва слышный фон.

– Алло? – сказала наконец Вайолет. Телефон молчал.

– Алло? – повторила Вайолет. – Алло? Алло?

Телефон ничего не отвечал.

– Алло? – сказала она еще раз, так громко, насколько смела.

– Наверно, лучше повесить трубку, – мягко посоветовал Клаус.

– Но почему никто не отвечает? – возмутилась Вайолет.

– Не знаю. Думаю, телефонистка нам не поможет.

Вайолет повесила трубку и открыла дверцу телефонной будки. Теперь, когда солнце зашло, в вечернем воздухе похолодало, и Вайолет дрожала на ветру.

– Кто же нам поможет? – спросила она. – Кто о нас позаботится?

– Придется самим позаботиться о себе, – ответил Клаус.

– Эфраи, – проговорила Солнышко, разумея под этим «Вот теперь наши дела действительно плохи».

– Еще бы, – отозвалась Вайолет. – Мы находимся невесть где, спрятаться тут невозможно, и весь мир считает нас преступниками. А как должны преступники заботиться о себе в Пустошах?

И словно в ответ Бодлеры тут же услышали взрыв смеха. Смеха еле слышного, но в вечерней тишине заставившего детей вздрогнуть. Солнышко показала пальцем, и все трое увидели свет в одном из окошек фургона Мадам Лулу. За стеклом мелькали тени, и дети представили себе, как там, внутри, болтают и смеются Граф Олаф и его компания, в то время как бодлеровские сироты дрожат от холода в полной темноте.

– Пошли посмотрим, – сказал Клаус. – Поучимся, как должны заботиться о себе преступники.

## Глава вторая

«Подслушивать» здесь означает «прислушиваться к интересным беседам, участвовать в которых вас не приглашали». Подслушивать – очень полезное занятие, а зачастую и приятное, но подслушивать считается невоспитанным, и, как большая часть невоспитанных поступков, подслушивание неизменно влечет за собой неприятности, если вас застигнут за этим занятием. Однако бодлеровские сироты, как вам известно, имели в этом отношении богатый опыт и научились не попадаться. Они знали, как бесшумно прокрасться на территорию Карнавала Калигари, как притаиться под окном фургона Мадам Лулу. Случись вам оказаться там в этот зловеще-синий вечер (а ничто в моих расследованиях не указывает на ваше присутствие), вы бы не услышали ни малейшего шороха, когда Бодлеры подслушивали разговоры своих врагов.

Зато Граф Олаф со своей труппой шумели вовсю.

– Мадам Лулу! – заорал Граф Олаф как раз, когда дети прижались к стенке фургона, стараясь стать как можно незаметнее в вечернем сумраке. – Мадам Лулу, налей-ка нам вина! После поджога и бегства от полиции меня всегда мучит жажда.

– А мне хочется пахтанья ( сыворотка, остающаяся при сбивании сливочного масла ) в бумажном стаканчике, – потребовала Эсме. – Это новый модный напиток.

– Пять бокалов вина и стаканчик пахтанья, сейчас, пожалуйста, – ответил женский голос со знакомым акцентом. Совсем недавно, когда Эсме Скволор была опекуншей Бодлеров, Олаф изображал человека, который плохо говорит по-английски, и для этого объяснялся с якобы иностранным акцентом, очень похожим на тот, который они услышали сейчас. Бодлеры попытались заглянуть в окно, чтобы увидеть гадалку, но занавески у Мадам Лулу были плотно сдвинуты.

– Я испытываю радость, пожалуйста, видеть тебя, мой Олаф. Добро пожаловать ко мне в фургон. Какая твоя жизнь?

– Дел по горло, – ответил крюкастый, имея в виду, что они «беспрерывно гоняются за невинными детьми». – Никак не изловить этих троих сирот.

– Не волнуйтесь про детей, пожалуйста, – успокоила гостей Мадам Лулу. – Хрустальный шар говорит: мой Олаф одолеет.

– Если это означает «прикончит невинных деток», – вмешалась одна из напудренных женщин, – то это будет самая радостная новость за сегодняшний день.

– «Одолеет» значит «победит», – отозвался Олаф, – но в данном случае слово имеет смысл «прикончит Бодлеров». Когда именно, говорит хрустальный шар, это произойдет?

– Очень скоро, пожалуйста. А какие подарки ты мне привез, мой Олаф, после путешествия?

– Хм, давай посмотрим, – ответил Олаф. – Есть премилое жемчужное ожерелье, я его украл у медсестры в больнице.

– Но ты обещал отдать его мне — перебила Эсме. – Отдай ей одну из вороньих шляп, которые ты прихватил в Городе Почитателей Ворон.

– Должен тебе сказать, Лулу, – продолжал Олаф, – ты потрясающая гадалка. Я бы нипочем не додумался, что Бодлеры скрываются в том дурацком городишке, а вот твой шар сразу сообразил.

– Магия есть магия, пожалуйста, – отозвалась Лулу. – Еще вино, мой Олаф?

– Спасибо. А теперь, Лулу, нам снова нужно, чтобы ты погадала.

– Бодлеровские отродья опять улизнули, – пояснил лысый, – вот босс и думает, не сможешь ли ты сказать, куда они делись.

– А заодно, – добавил крюкастый, – нам надо знать, где сникетовское досье.

– И еще надо знать, действительно ли остался в живых кто-то из бодлеровских родителей, – раздался голос Эсме. – Так считают сироты, но твой шар мог бы сказать наверняка, так это или нет.

– А я хочу еще вина, – добавила одна из женщин с белым лицом.

– Много просьб, пожалуйста, – проговорила Мадам Лулу. – Мадам Лулу вспоминает время раньше, тогда мой Олаф приезжал для моей компании.

– Сегодня не до того, – поспешно ответил Олаф. – Не могла бы ты поспрашивать свой хрустальный шар прямо сейчас?

– Ты знаешь правило шара, мой Олаф, – отозвалась Лулу. – Ночью хрустальный шар обязан спать в гадательной палатке, а на восходящем солнце можно спросить один вопрос.

– Значит, утром я задам первый вопрос, – распорядился Олаф. – И мы будем тут жить, пока я не получу ответы на все вопросы.

– О нет, мой Олаф, – запротестовала Мадам Лулу. – Карнавал Калигари имеет плохие времена, пожалуйста. Поместить Карнавал в Пустошах давал плохой бизнес, мало людей идет и смотрит Мадам Лулу и хрустальный шар. Фургон сегодня имеет негодные сувениры. У Мадам Лулу, пожалуйста, мало уродов для Шатра Уродов. Ты приезжаешь, мой Олаф, и твоя труппа, живете много дней, пьете мое вино и едите все закуски.

– Жареная курочка прямо восхитительна, – одобрил крюкастый.

– Мадам Лулу не имеет деньги, пожалуйста, – продолжила Лулу. – Гадать для тебя трудно, мой Олаф, Мадам Лулу такая бедная. Крыша в моем фургоне течет, Мадам Лулу необходимо много денег, пожалуйста, делать ремонт.

– Я уже тебе говорил – как только приберем к рукам бодлеровское наследство, так Карнавал получит уйму денег.

– Ты говорил так же самое про наследство Квегмайров, мой Олаф, – не сдавалась Мадам Лулу, – и про состояние Сникет. Но Мадам Лулу не видела ни один пенни. Надо думать, пожалуйста, чтобы в Карнавал Калигари ходил большой народ. Мадам Лулу думала, чтобы труппа моего Олафа сделала такой шоу вроде «Удивительная свадьба», – тогда придут много людей.

– Боссу некогда возиться театром, – заметил лысый. – Составление планов полностью занимает его время.

– А кроме того, я отошла от шоу-бизнеса, – заявила Эсме. – Теперь я хочу быть только подружкой Графа Олафа.

Последовало молчание, из фургона Лулу до детей донесся лишь хруст – кто-то грыз куриные косточки. Затем послышался долгий вздох, и Лулу произнесла тихим голосом:

– Ты не говорил, мой Олаф, что Эсме тебе подружка. Возможно, Мадам Лулу не станет разрешать тебе и твоя труппа оставаться в моем Карнавале.

– Ну, будет, будет, Лулу, – проговорил Граф Олаф, и подслушивавшие дети похолодели – Олаф заговорил тоном, который дети слышали много раз, когда он старался кого-нибудь одурачить, выдавая себя за доброго порядочного человека. Даже плотно задернутые занавески не помешали Бодлерам представить себе, как Олаф улыбается Мадам Лулу, выставив все свои зубы, и как глаза его горят ярким блеском, как будто он собирается отпустить шутку. – Рассказывал я тебе, каким образом я сделался актером?

– История увлекательная, – вставил крюкастый.

– А то как же, – подтвердил Олаф. – Налей-ка мне еще винца, и я тебе расскажу. Так вот, когда я учился в школе, я был самым красивым среди учеников, и вот один раз молодая директриса…

С Бодлеров этого хватило. Они столько времени провели в обществе этого негодяя, что знали: раз уж он начал говорить о себе, то будет продолжать вечно, что в данном случае означает «пока не кончится вино». Поэтому они отошли на цыпочках от фургона и крадучись направились обратно к машине, чтобы все обсудить, не боясь быть услышанными. В вечерней темноте длинный черный автомобиль выглядел как громадная дыра, и детям казалось, что она вот-вот засосет их. Они принялись придумывать, что делать дальше.

– Пожалуй, лучше отсюда уйти, – нерешительно проговорил Клаус. – Тут очень опасно, но куда денешься в Пустошах, ума не приложу. На мили и мили вокруг полное безлюдье, мы можем умереть от жажды или подвергнуться нападению диких зверей.

Вайолет поспешно огляделась вокруг, как будто сию минуту ждала нападения, но единственным диким зверем поблизости был нарисованный на вывеске лев.

– Даже если мы кого-нибудь встретим, – возразила она, – они, чего доброго, решат, что мы убийцы, и вызовут полицию. Да и Мадам Лулу обещала завтра утром ответить на вопросы Олафа.

– Неужели ты думаешь – хрустальный шар и вправду отвечает на вопросы? – удивился Клаус. – Мне еще ни в одной книге не попадалось никаких подтверждений, что гадание – реальная вещь.

– Но ведь Мадам Лулу все время подсказывает Графу Олафу, где нас искать, – возразила Вайолет. – Берет же она где-то информацию. Если она в самом деле способна обнаружить, где сникетовское досье, или выяснить, жив ли кто-то из наших родителей…

Она не договорила, но ей и не требовалось договаривать фразу до конца. Все трое понимали, что ради возможности выяснить, уцелел ли кто-то во время пожара, стоило рискнуть и остаться тут.

– Сандовер, – проговорила Солнышко, имея в виду «Значит, остаемся тут».

– Так и быть – на эту ночь, – сдался наконец Клаус. – А где мы спрячемся? Если где-нибудь не укрыться, нас могут узнать.

– Ургон? – вопросительно произнесла Солнышко.

– Нет! Люди в фургонах работают на Мадам Лулу, – возразил Клаус. – Кто знает, захотят ли они нам помочь?

– У меня идея. – Вайолет подошла к багажнику, подняла крышку, которая издала «кряк», и заглянула внутрь.

– Чушь! – выпалила Солнышко. Она хотела сказать «По-моему, Вайолет, это не очень здравая идея».

– Солнышко права, – поддержал ее Клаус. – Олаф со своими пособниками могут вернуться в любой момент, чтобы взять вещи из багажника. Там нельзя прятаться.

– А мы и не станем прятаться. Ведь Олаф и члены его труппы никогда не прячутся, а их все равно не узнают. Мы замаскируемся.

– Габроха? – спросила Солнышко.

– Почему не получится? – отозвалась Вайолет. – Олаф постоянно меняет обличья, и ему удается всех обмануть. Если нам удастся обмануть Мадам Лулу и она примет нас за кого-то другого, мы сможем остаться тут и получить ответы на наши вопросы.

– Рискованный план, – заметил Клаус, – но прятаться не менее рискованно. За кого мы себя выдадим?

– Давайте посмотрим, какие здесь есть костюмы, – предложила Вайолет, – может, что-то и придумаем.

– Придется не смотреть, а пробовать на ощупь, – сказал Клаус. – Что тут увидишь в такой темноте?

Бодлеры выстроились перед багажником и запустили в него руки. Как вы, на-верное, знаете сами, когда копаешься в чужих вещах, неизбежно узнаешь об их владельцах много интересного, о чем раньше не подозревал. Вы, скажем, просматриваете письма, полученные вашей сестрой в последнее время, и вдруг узнаете, что она собирается бежать с эрцгерцогом. Или вы роетесь в чемоданах, принадлежащих попутчику в поезде, и выясняете, что сосед тайно фотографировал вас последние полгода. Недавно я заглянул в холодильник одной моей недоброжелательницы и узнал, что она либо вегетарианка, либо притворяется ею, либо у нее в гостях несколько дней жила вегетарианка. Так и Бодлеры, роясь в олафовском багажнике, открыли много неприятного для себя. Вайолет нащупала часть бронзовой лампы, знакомой ей по тем временам, когда они жили с Дядей Монти, и поняла, что Олаф, мало того что убил их несчастного опекуна, еще и обокрал его. Клаус нашел большой мешок из-под покупок в модном бутике и выяснил, что Эсме Скволор все так же помешана на модной одежде, как и раньше. А Солнышко нашла пару колготок, усеянных опилками, и поняла, что Олаф так и не удосужился выстирать свой маскарадный костюм регистраторши. Но самым удручающим из всего, что узнали дети, обыскивая багажник олафовской машины, явилось невиданное обилие маскарадной одежды. Тут была и синяя шапочка, которую носил Олаф, изображая моряка, и бритва, которой он, очевидно, обрил себе голову, чтобы изобразить лаборанта. Дети обнаружили дорогие кроссовки, в которых Олаф щеголял в качестве учителя гимнастики, и спортивные туфли, которые носил, когда притворялся детективом. Но кроме того, дети нашли еще множество маскарадных костюмов, которых не видали раньше. У них создалось впечатление, что Олаф так и будет переодеваться, повсюду следуя за Бодлерами, и, появляясь в каждом новом месте в новом обличье, никогда не будет разоблачен.

– Мы можем переодеться буквально кем угодно, – сказала Вайолет. – Глядите, вот в этом парике я буду похожа на клоуна, а вот в этом – на судью.

– Да. – Клаус приподнял кверху маленький сундучок с несколькими ящичками. – Кажется, это гримировальный набор. Тут полно всяких фальшивых усов, бровей и даже парочка стеклянных глаз.

– Туичо! – Солнышко подняла длинную белую вуаль.

– Нет уж, спасибо, – сказала Вайолет. – Я один раз уже надевала эту вуаль, когда Олаф на мне чуть не женился. Больше не хочу. Да и откуда тут в Пустошах взяться невесте?

– Посмотри, какое длинное одеяние, – сказал Клаус, – оно подошло бы раввину, только вряд ли Мадам Лулу поверит, что ее среди ночи вздумал навестить раввин.

– Джинон! – провозгласила Солнышко, обматываясь с помощью своих четырех зубов спортивными брюками. Младшая из Бодлеров имела в виду что-то вроде «Все эти вещи мне очень велики». И она была права.

– Они даже длиннее, чем костюм в полоску, который тебе купила Эсме, – добавил Клаус, помогая сестре выпутаться из брюк. – Никто не поверит, будто пара спортивных штанов разгуливает сама по себе.

– Вся одежда нам велика, – заключила Вайолет. – Посмотрите на бежевое пальто. Если мне его надеть, я буду урод уродом.

– Уроды! – выкрикнул Клаус. – Вот оно!

– Оно – что? – спросила Солнышко.

– Мадам Лулу говорила, что в Шатре Уродов уродов не хватает. Если мы нарядимся во что-то уродское и скажем, что ищем работу, может, она наймет нас для участия в Карнавале?

– Но что они, собственно, делают, уроды? – поинтересовалась Вайолет.

– Я читал книжку про одного человека, его звали Джон Меррик. У него от рождения были ужасные физические недостатки и страшно уродливый вид. На од-ном карнавале его взяли и выставили напоказ в Шатре Уродов, и люди платили деньги, чтобы поглазеть на него.

– А зачем людям хочется смотреть на врожденное уродство? – проговорила Вайолет. – По-моему, это жестоко.

– Это и было жестоко, – ответил Клаус. – В мистера Меррика часто чем-нибудь кидали и всячески его обзывали. Боюсь, Шатер Уродов не очень приятный сорт развлечения.

– Казалось бы, кто-то должен положить этому конец, – сказала Вайолет. – Но и Графу Олафу тоже следовало бы положить конец, однако никто этого не делает.

– Радев. – Солнышко пугливо оглянулась. Под словом «радев» она разумела «Скоро покончат с нами, если мы поскорее не переоденемся».

Старшие мрачно кивнули в ответ.

– Вот нарядная рубашка, – сказал Клаус. – Вся в оборках и бантиках. А вот огромные штаны с меховыми манжетами.

– А мы сможем влезть в них вдвоем? – спросила Вайолет.

– Вдвоем? – удивился Клаус. – Да, наверное, сможем, если не снимать своей одежды, чтобы олафовская сидела плотнее. Каждый будет стоять на одной ноге, а другую спрячет внутрь штанины. На ходу придется прислоняться друг к другу, но может и получится.

– И с рубашкой поступим так же, – подхватила Вайолет. – По одной руке просунем в рукав, а другую прижмем под рубахой к себе.

– Но голову-то нам не спрятать, – напомнил Клаус, – и если у нас будут торчать обе головы, мы будем выглядеть как…

– …двухголовый человек, – закончила Вайолет, – а двухголовый человек – именно то, что требуется для Шатра Уродов.

– Отличная мысль, – одобрил Клаус. – Двухголового человека никто не высматривает. Но тогда нам и лица нужно изменить.

– Для этого у нас есть гримировальный набор, – ответила Вайолет. – Мама, когда она играла в той пьесе про убийцу, научила меня наводить поддельные шрамы.

– А вот банка с тальком, – сказал Клаус. – Мы можем напудрить себе волосы.

– Как ты думаешь – заметит Граф Олаф, что это вещи из его багажника? – сказала Вайолет.

– Сомневаюсь, – ответил Клаус. – Там такой беспорядок. Некоторыми костюмами он, видно, давно не пользовался. Думаю, если взять все, что нужно для двухголового человека, Олаф и не хватится.

– Бериу? – поинтересовалась Солнышко. Она хотела сказать «А как насчет меня?»

— Да, все эти костюмы сшиты на взрослых, – заметила Вайолет, – но что-нибудь тебе подберем. Может, ты поместишься в башмаке, получится голова на одной ноге. Вполне уродливо.

– Челиш, – отозвалась Солнышко, желая сказать приблизительно «В башмак я уже не помещусь».

– Верно, – согласился Клаус, – прошло то время, когда ты была величиной с башмак, ты за последнее время подросла. – Он засунул руку в глубину багажника и вытащил что-то косматое, похожее на енота. – Может, вот это подойдет. По-моему, это фальшивая борода, которую носил Олаф, когда притворялся Стефано. Борода длинная, получится короткая маскарадная одежда.

– Давайте все примерим и выясним, что получится, – предложила Вайолет, – и побыстрее.

Бодлеры устроили быструю примерку и всего за несколько минут выяснили, насколько легко превратить себя совсем в других существ. Вайолет, Клаус и Солнышко, конечно, обладали некоторым опытом по части переодеваний: Клаус и Солнышко использовали медицинские халаты, когда находились в больнице и пытались спасти Вайолет, и даже Солнышко помнила, как они все трое наряжались в разные костюмы для собственного развлечения, когда жили с родителями в своем большом особняке. Однако на сей раз Бодлеры чувствовали себя прямо-таки Графом Олафом и членами его труппы, когда быстро и бесшумно уничтожали черты своей индивидуальности. Вайолет, порывшись в гримировальном сундучке, нашла несколько карандашей, которыми обычно делают брови более выразительными, и хотя нарисовать шрамы на лице Клауса было операцией простой и безболезненной, старшей сестре показалось, что она нарушает обещание, давным-давно данное родителям, – всегда заботиться о младших брате и сестре и уберегать их от бед. Клаус помог Солнышку завернуться в фальшивую бороду Олафа, но когда увидел выглядывавшие из спутанных косм глаз и кончики зубов, ему показалось, будто он скормил свою сестричку какому-то голодному зверьку. А когда Солнышко принялась помогать своим старшим застегнуть нарядную рубашку и присыпать тальком волосы, чтобы они выглядели седыми, ей показалось, будто Клаус и Вайолет утонули в олафовской одежде. Трое Бодлеров внимательно вгляделись друг в друга, и им почудилось, будто Бодлеров теперь нет, а есть только двое незнакомцев – один с двумя головами, а другой с головой, покрытой мехом, – и они очень одиноки, одни, совсем одни.

– Мне кажется, мы совершенно неузнаваемы, – Клаус с трудом повернулся и посмотрел на старшую сестру, – может, дело в том, что я снял очки, но, по-моему, мы абсолютно непохожи на себя.

– А ты сможешь видеть без очков? – спросила Вайолет.

– Если прищурюсь, то да, – ответил Клаус и прищурился. – Читать я не смогу, но налетать на предметы не буду. Я боюсь, что в очках Граф Олаф меня узнает.

– Тогда ходи без очков, а я не стану завязывать волосы лентой.

– Голоса нам тоже надо изменить, – продолжал Клаус, – я постараюсь говорить как можно более высоким голосом, а ты, Вайолет, низким.

– Отлично, – произнесла Вайолет самым низким голосом, на какой была способна. – А тебе, Солнышко, пожалуй, лучше всего просто рычать.

– Гррр, – попробовала Солнышко.

– Очень похоже на волка, – произнесла для тренировки своим новым голосом Вайолет. – Скажем Мадам Лулу, что ты полуволк-получеловек.

– Тяжело тебе придется, – проговорил Клаус самым высоким голосом, каким сумел. – Хотя и с двумя головами справляться тоже будет не легче.

– Мы объясним Лулу, что у нас до сих пор была очень тяжелая жизнь, но теперь, если мы будем работать на Карнавале, она, как мы надеемся, изменится к лучшему. – Вайолет вздохнула. – И тут нам не придется притворяться: у нас действительно была тяжелая жизнь, и мы действительно надеемся, что теперь она изменится к лучшему. Мы уже стали почти такими же уродскими, какими притворяемся.

– Не говори так, – сказал Клаус нормальным голосом, но тут же спохватился и пропищал: – Не говори так. Мы вовсе не стали уродскими. Мы как были, так и остались Бодлерами, хоть и носим одежду Олафа.

– Да, знаю, – низким голосом произнесла Вайолет, – но как-то странно притворяться совершенно другим человеком.

– Гррр, – согласилась Солнышко.

Дети убрали ненужные им олафовские вещи назад в багажник и молча побрели к фургону Мадам Лулу. Передвигаться вдвоем в одних штанах было неудобно, а Солнышку приходилось то и дело останавливаться и отбрасывать с глаз шерсть. Было и в самом деле странно притворяться кем-то совсем другим, хотя Бодлерам давно уже не приходилось быть самими собой. Вайолет, Клаус и Солнышко не считали себя детьми, созданными для того, чтобы прятаться в багажниках автомобилей или маскироваться под кого-то другого или добиваться работы в Шатре Уродов. Но им уже и вспомнить было трудно то время, когда они жили беззаботно и занимались тем, что им больше всего нравилось. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как Вайолет могла просто сидеть и спокойно размышлять над изобретениями, вместо того чтобы лихорадочно создавать нечто, способное срочно вызволить их из неприятностей. Клаус с трудом вспоминал, какую книгу в последний раз читал просто для своего удовольствия, а не как средство изыскать способ расстроить очередной злодейский план Олафа. Солнышко же много, много раз использовала свои четыре зуба, чтобы выпутаться из трудных ситуаций, но очень давно не кусала ничего просто для своего развлечения. По мере того как дети приближались к фургону, каждый неуклюжий шаг, казалось, уводил их все дальше от их реальной жизни в качестве Бодлеров и приближал к притворной жизни карнавальных уродов. И это было в самом деле до чрезвычайности странно.

Когда Солнышко постучала в дверь, Мадам Лулу окликнула: «Кто там?» – и впервые в жизни вопрос их очень смутил.

– Мы – уроды, – ответила Вайолет своим новым, низким голосом. – Трое… то есть двое уродов. Мы ищем работу.

Дверь со скрипом открылась, и перед детьми предстала Мадам Лулу. На ней было длинное мерцающее платье, которое переливалось всеми цветами радуги, когда она двигалась, а на голове – тюрбан, очень похожий на тот, который носил Граф Олаф в бытность учителем Пруфрокской подготовительной школы. У нее были темные глаза, пронизывающий взгляд и выразительные брови, которые она вопрошающе приподняла, с подозрением оглядывая вошедших. За спиной у нее за небольшим круглым столом сидели Граф Олаф, Эсме Скволор и олафовские сотоварищи, и все они с любопытством взирали на детей. Мало того, кроме всех этих любопытствующих глаз на Бодлеров смотрел еще один глаз – стеклянный, висевший на цепочке на шее у Мадам Лулу. Глаз как две капли воды походил на тот, что был нарисован на фургоне, и на тот, что был вытатуирован на щиколотке у Графа Олафа. Именно этот глаз словно преследовал Бодлеров повсюду, затягивая их все дальше в глубину зловещей тайны, которая окутывала их жизнь.

– Зайдете, пожалуйста, – проговорила Мадам Лулу на своем странном английском, и замаскированные дети повиновались. Стараясь выглядеть как можно более уродскими, бодлеровские сироты вошли внутрь и оказались на несколько шагов ближе ко всем этим пристально глядящим на них глазам и на несколько шагов дальше от той своей жизни, которую оставляли позади.

## Глава третья

Помимо получения за один день нескольких газетных вырезок или устного известия о том, что кто-то из вашей семьи продался вашим личным врагам, одно из самых неприятных испытаний в жизни – это собеседование перед устройством на работу. Рассказывать, что ты умеешь делать, рассчитывая на оплату этого умения, – большая нервотрепка. Однажды у меня было очень трудное собеседование с работодателем: я рассказывал о том, как попадаю стрелой из лука в оливку, что способен выучить наизусть целых три страницы стихов, а также определить, не пробуя, положен ли в сырную массу для фондю( блюдо из расплавленного сыра ) яд, и все это я должен был еще и демонстрировать. Лучшая стратегия при этом – быть предельно честным, так как худшее, чем может окончиться собеседование, это что вы не получите места и проведете остальную жизнь, добывая пищу в дикой местности и укрываясь под деревьями или под навесом бездействующего кегельбана. Но собеседование бодлеровских сирот с Мадам Лулу перед устройством на работу было куда более тяжелым. Честными они ни в коем случае быть не могли – они притворялись совершенно другими людьми. Самым худшим исходом было бы то, что их разоблачат Граф Олаф и его труппа и оставшуюся часть жизни проведут в столь ужасных условиях, что и думать про это было невыносимо.

– Садитесь, пожалуйста, Лулу будет побеседовать с вами про карнавальную работу. – И Мадам Лулу махнула рукой в сторону круглого стола, где сидели Олаф с компанией. Вайолет и Клаус с трудом уместились на одном стуле, а Солнышко взобралась на другой, и все присутствующие молча следили за ними. Актеры сидели, опершись локтями на стол и хватая угощения прямо руками. Эсме Скволор тянула свое пахтанье, а Граф Олаф, откинувшись на спинку стула, очень, очень пристально глядел на Бодлеров.

– Что-то в вас есть знакомое, – заметил он.

– Наверно, ты и раньше встречал уродов, мой Олаф, – сказала Лулу. – Какие ваши имена?

– Меня зовут Беверли, – ответила Вайолет своим новым, низким голосом, придумав себе имя с такой же быстротой, с какой изобрела бы, к примеру, гладильную доску. – А вторую голову зовут Эллиот.

Олаф протянул через стол руку, чтобы поздороваться, и Вайолет с Клаусом пришлось очень быстро соображать, чья рука у них торчит из правого рукава.

– Очень приятно познакомиться, – сказал Олаф. – С двумя головами, надо думать, живется нелегко.

– Ох да, – пропищал Клаус самым высоким, каким только мог, голосом. – Вы себе не представляете, до чего хлопотно найти подходящую одежду.

– Я заметила, какая на тебе рубашка, – проговорила Эсме. – Очень модная.

– То, что мы уроды, не мешает нам следить за модой, – отозвалась Вайолет.

– А как вы принимаете пищу? – осведомился Граф Олаф. Глаза его горели ярким блеском. – Надо думать, это весьма затруднительно?

– Н-ну… я бы сказал… мы… – растерялся Клаус, но прежде чем он нашелся что ответить, Олаф схватил с тарелки большой початок кукурузы и сунул его детям под нос.

– А ну-ка поглядим, как ты справишься! – прорычал он, и приспешники его захихикали. – Ешь кукурузу, двухголовый урод!

– Да, – поддержала его Мадам Лулу, – так лучше всего проверять, как работать на карнавале. Ешь кукурузу, ешь!

Вайолет и Клаус обменялись взглядом и протянули каждый одну руку, чтобы взять початок у Олафа. Они неуклюже держали перед собой кукурузу. Вайолет нагнулась, чтобы откусить кусок, но при этом нечаянно выдернула початок из Клаусовой руки, и кукуруза упала на стол. Зрители разразились бессердечным хохотом.

– Вы поглядите на них! – со смехом прокричала одна из напудренных женщин. – Даже кукурузу не могут есть! Вот уроды так уроды!

– А ну еще разок, – с гадкой усмешкой приказал Олаф. – Подбери со стола кукурузу, урод!

Дети повиновались и снова поднесли к губам кукурузу. Клаус скосил глаза и попытался откусить кусок, но когда Вайолет попробовала продвинуть початок поближе к Клаусу, чтобы помочь ему, кукуруза ударила брата по лицу, отчего все вокруг (кроме, естественно, Солнышка) опять захохотали.

– Какой ты смешной, – проговорила Мадам Лулу. Она так смеялась, что у нее потекли слезы, и когда она вытерла глаза, одна из ее выразительных бровей слегка размазалась и над глазом появилось что-то вроде синяка. – Попробуй еще раз, Беверли-Эллиот!

– Ничего смешнее не видывал, – проговорил крюкастый. – Я всегда думал, что люди с врожденными физическими недостатками чувствуют себя несчастными, а оказывается, они весельчаки.

Детям очень хотелось указать ему, что человеку с крюками вместо рук, вероятно, тоже пришлось бы туго, доведись ему есть кукурузный початок, но они понимали, что собеседование перед устройством на работу – не самое удачное время для дискуссий, поэтому они проглотили свои доводы и принялись поглощать кукурузу. Укусив початок несколько раз, дети несколько освоились, что в данном случае означает «начали постигать, каким образом двое людей, пользуясь каждый одной рукой, могут есть один и тот же початок кукурузы одновременно». Но все равно задача была очень трудная: початок был скользким от масла, масло оставляло влажные потеки на губах, стекало с подбородков. Иногда положение початка было идеальным для одного из детей, но при этом он утыкался в лицо другому. А время от времени початок и вовсе выскальзывал у них из рук, и окружающие опять принимались хохотать.

– Да это будет веселее, чем детей похищать! – заключил лысый помощник Олафа, весь сотрясавшийся от смеха. – Чтобы поглазеть на это, люди издалека валом повалят, а тебе, Лулу, вся затея обойдется в один початок кукурузы!

– Правда, пожалуйста, – согласилась Мадам Лулу и посмотрела на сидящих за столом Вайолет и Клауса. – Людям нравится, чтобы неряшливо ели. Вы наняты в Шатер Уродов.

– А вон с тем что делать? – спросила Эсме, хихикая и стирая с губ пахтанье. – Он похож на меховой воротник

– Чабо! – проворчала Солнышко, обращаясь к сестре с братом. Она хотела сказать что-то вроде «Конечно, все это унизительно, но зато наш маскарад, кажется, удался». Вайолет поторопилась замаскировать смысл ее рычания.

– Это Чабо, девочка-волчонок, – произнесла она низким голосом. – Ее мать была охотницей и влюбилась в красивого волка – это их горемычный ребенок.

– Вот уж не думал, что такое бывает, – сказал крюкастый.

– Гр-р, – заворчала Солнышко.

– Забавно бы поглядеть, как она станет есть кукурузу, – сказал лысый и, схватив еще один початок, помахал перед самым носом у младшей из Бодлеров. – А ну, Чабо! На, хватай.

Солнышко широко разинула рот, и лысый, увидав кончики зубов, торчащие сквозь длинную шерсть, в страхе отдернул руку.

– Ух ты! Да она дикая!

– Да, пока еще немножко диковатая, – подтвердил Клаус своим высоким голосом. – По правде говоря, все наши страшные шрамы на лицах оттого, что мы ее дразнили.

– Грр, – еще раз проворчала Солнышко и куснула ложку, чтобы показать, какая она дикая.

– Из Чабо будет привлекательный номер на Карнавале, – объявила Мадам Лулу. – Людям всегда нравится жестокость. Ты тоже взятая на работу, Чабо, пожалуйста.

– Только держите ее подальше от меня, – вставила Эсме, – а то, чего доброго, порвет мой наряд.

– Грр! – заворчала Солнышко.

– Теперь пошли, – распорядилась гадалка. – Мадам Лулу покажет ваш фургон, пожалуйста, там будете спать.

– А мы еще посидим и выпьем вина, – заявил Граф Олаф. – Поздравляю с приобретенными уродами, Лулу. Я знал, что тебе повезет, раз я рядом.

– Всем везет, – сказала Эсме и чмокнула Олафа в щеку.

Мадам Лулу нахмурилась и вывела детей наружу, в темноту.

– Уроды, пожалуйста, за мной, – сказала она. – Вы будете жить, пожалуйста, в фургоне с другими уродами. Хьюго, Колетт и Кевин – уроды все тоже. Каждый день будете показывать себя в Шатре Уродов. Беверли-Эллиот ест кукурузу. Чабо пугает публику, пожалуйста. Хотите спрашивать вопросы, уроды?

– А нам будут платить? – спросил Клаус. Он решил, что деньги пригодятся, если они получат ответы на свои вопросы и после этого им удастся сбежать.

– Нет, нет, нет, – пролепетала Мадам Лулу. – Мадам Лулу не будет давать деньги уродам, пожалуйста. Если урод, то должен быть довольным получать работу. Посмотрите на человека с крюками вместо рук. Он благодарен делать работу для Графа Олафа, хотя Олаф не даст ему деньги из богатства Бодлеров.

– Граф Олаф? – переспросила Вайолет, делая вид, будто их злейший враг ей незнаком. – Это господин с одной бровью?

– Да, он, – ответила Лулу. – Блестящий мужчина. Но не думайте сказать ему что-то неправильное, пожалуйста. Мадам Лулу считает, всегда надо давать людям, что они ждут. Вы всегда говорите Олафу, что он блестящий.

– Мы будем помнить об этом, – отозвался Клаус.

– Хорошо, пожалуйста. Вот фургон уродов. Добро пожалуйте в новый дом.

Гадалка остановилась возле фургона с небрежно написанным крупными буквами словом «УРОДЫ». Буквы стерлись, краска кое-где размазалась, как будто еще не просохла, но все слово настолько выцвело, что Бодлерам стало ясно: надпись на фургоне делали много лет назад. Рядом стояла обтрепанная палатка с дырами в парусине с вывеской «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШАТЕР УРОДОВ» и небольшим изображением девочки с тремя глазами. Мадам Лулу миновала палатку и постучалась в деревянную дверь фургона.

– Уроды! – позвала она. – Пожалуйста, проснитесь, пожалуйста! Тут новые уроды хотят здороваться с вами.

– Одну минутку, Мадам Лулу! – послышался из-за двери голос.

– Никаких минутка, пожалуйста! Сразу! Я – хозяйка Карнавала!

Дверь распахнулась, и показался сонного вида горбун, то есть «человек с бугром между лопатками, придававшим ему асимметричный вид». На нем была пижама, нарочно разорванная на спине, чтобы освободить место для горба. В руке он держал маленькую свечку и при ее свете пытался разглядеть гостей.

– Я знаю, что вы хозяйка, Мадам Лулу, – сказал он, – но сейчас глухая ночь. Разве вы не хотите, чтобы ваши уроды выспались?

– Мадам Лулу нет различия, спят уроды или нет, – надменно ответила гадалка. – Скажи новым уродам, пожалуйста, как готовить себя к представлению утром. Который с двумя головами – будет есть кукурузу, пожалуйста, а волчонок нападает на зрителей.

– Агрессивность и неряшливая манера есть, – заключил горбун и вздохнул. – Пожалуй, толпе это понравится.

– Понравится, конечно, – подтвердила Лулу, – и тогда Карнавал заработает деньги.

– И, может быть, тогда вы нам заплатите? – спросил горбун.

– И не ждите, пожалуйста, – отозвалась Мадам Лулу. – Спокойной ночи, уроды.

– Спокойной ночи, Мадам Лулу, – попрощалась Вайолет. Она бы предпочла, чтобы ее называли по имени, пусть даже вымышленному, а не просто «урод». Но гадалка уже ушла, не оборачиваясь. Бодлеры постояли минутку в дверях, наблюдая, как Лулу растворяется в ночном мраке, а потом повернулись к горбуну и представились ему по-настоящему.

– Меня зовут Беверли, – сказала Вайолет. – Мою вторую голову – Эллиот. А это Чабо-Волчонок.

– Грр! – заворчала Солнышко.

– Меня зовут Хьюго. Приятно познакомиться с новыми товарищами по работе. Заходите, я познакомлю вас с остальными.

Все еще передвигаясь с огромным трудом, Вайолет с Клаусом неуклюжей поход-кой последовали за Хьюго, а Солнышко поползла за ними на четвереньках, считая, что так больше подходит к ее волчьей половине. Внутри фургона было тесновато, но, насколько позволяло видеть свечное освещение, чисто и опрятно. В центре стоял небольшой деревянный стол и несколько стульев, на столе возвышалась стопка домино. В одном углу помещалась вешалка с одеждой, в том числе целым рядом одинаковых пальто, и висело большое зеркало – чтобы причесываться и проверять, прилично ли выглядишь. В другом углу стояла небольшая плита для приготовления пищи, над ней громоздились кастрюльки и сковородки. Вдоль окна, где было больше света, выстроилось несколько горшков с цветами. Вайолет с удовольствием добавила бы к этому верстак для работы над изобретениями. Клаус с удовольствием бы прищурился на книжные полки, а Солнышко с удовольствием увидела бы запас сырой моркови или иной пищи, которую приятно кусать. Но в остальном фургон выглядел вполне уютным. Единственно, чего там не хватало, это постелей. Но когда Хьюго прошел в глубину помещения, дети увидали три гамака, то есть длинные и широкие полосы материи, используемые для спанья. Они были подвешены к стене, и один из гамаков был пуст, из чего дети заключили, что там спал Хьюго. Во втором гамаке лежала и глядела сверху на Бодлеров высокая худая женщина в кудряшках, а третий гамак занимал мужчина с очень морщинистым лицом. Он спал.

– Кевин! – позвал Хьюго. – Кевин, проснись! У нас новенькие, мне нужна твоя помощь – надо подвесить гамаки.

Мужчина, проснувшись, нахмурил брови и обратил сердитый взгляд на Хьюго.

– Зачем ты меня разбудил, – недовольно проворчал он. – Мне приснился чудесный сон – будто я вовсе не урод и со мной все в порядке.

Бодлеры всмотрелись в Кевина, когда он спустился на пол, но не заметили в нем ничего уродского. Зато он уставился на Бодлеров, как будто увидел привидение.

– Ничего себе, – проговорил он. – Да вы такие же уроды, как я.

– Повежливее, Кевин, – остановил его Хьюго. – Это Беверли-Эллиот, и еще девочка-волчонок Чабо.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru