Ги БРЕТОН
НАПОЛЕОН И ЖЕНЩИНЫ

Памяти моего предка Жана-Батиста-Проспера Жоллуа, египтолога, участника бонапартовской экспедиции в Египет

«Когда мы терпим поражения, удел женщин – скрашивать наши невзгоды».

Наполеон

* * *

Нет сомнения, что портрет Наполеона в этой книге удивит читателя.

В изображении историков, унылых, серьезных и чопорных, император лишен человеческих черт. Стремясь создать облик полубога, они упустили из виду человека и не показали нам императора в человеческом аспекте, например, в постели с дамой.

А ведь Наполеон обожал женщин. Ради них он откладывал в сторону досье, планы военных кампаний, забывал и про своих солдат, и про маршалов.

Он тратил миллиарды французских денег, чтобы привлечь женщин, написал тысячи любовных писем, чтобы соблазнить их. Лаская их, он потратил столько дней и ночей, что трудно понять, когда же он управлял своей империей и вел войны.

Многие ли знают, что у него было столько любовниц, сколько у Людовика XV, Франциска I и Генриха IV вместе взятых?..

Он не мыслил жизни без женщин, и те, кто не может представить его себе резвящимся в постели, никогда не поймут его характер.

Среди своих подруг он проявляет одно из своих самых ярких качеств – мальчишество. Как мальчишка он скачет с дамами своего двора по газонам Мальмезона, играя в догонялки; прячется под подушками, чтобы посмешить м-ль Жорж; переодетый в мещанское платье, крадется по ночному Парижу, направляясь к любовнице, или бегает босиком по коридорам дворца за молоденькой лектрнсой, чьи аппетитные ягодицы восхитили его.

Некоторые женщины дали ему только минуту наслаждения, другие повлияли на его судьбу: благодаря Жозефине он получил командование итальянской армией; Полина Фуре помогла победе в Египте; Дезире Клари содействовала успеху переворота 18-го брюмера и т. д.

Вполне очевидно, что мы далеко отошли от стандартной Великой Легенды об Императоре.

Но, конечно, такой необычный портрет Наполеона – мальчишки и юбочника – требует бесспорных доказательств. Вот почему, изображая наиболее необычные сцены, мне приходится вводить длинные цитаты – свидетельства современников.

Итак, я покажу вам, что Наполеон далеко – о, далеко не всегда красовался в величественной позе, заложив руку за отворот жилета…

ЖОЗЕФИНА ПРИНОСИТ В ПРИДАНОЕ БОНАПАРТУ КОМАНДОВАНИЕ ИТАЛЬЯНСКОЙ АРМИЕЙ

«Приданое – причина брака; любовь – только повод».

Коммерсон

2 октября 1795 года около четырех часов дня два конных жандарма из Парижа заняли пост у входа на мост Круассисюр-Сен и начали подкручивать свои усы с тем задумчивым и подозрительным видом, который уже тогда был присущ конно-полицейской страже.

В то же время семьдесят их коллег выстроились на дороге из Нантерра в Буживаль на расстоянии ста метров один от другого и прилежно занялись тем же делом.

Это построение (а его можно было наблюдать регулярно, раз в неделю) не имело целью охрану военных лиц или чрезвычайного посла.

Семьдесят два жандарма должны были покручивать свои усы в золотой осенний день на одной из дорог Иль-де-Франса, потому что сегодня Баррас отправлялся к своей возлюбленной м-м де Богарнэ, живущей в маленьком домике в Круасси, для того, чтобы предаться с ней греховным, но приятным радостям плоти.

Будущая императрица сняла этот домик в 1793 году, с помощью своей землячки с Антильских островов мадам Остен. После ареста виконта де Богарнэ Жозефина, беспокоясь за судьбу своих детей, поместила дочь ученицей в парижскую модную лавку, а Евгения – подмастерьем столяра в Круасси.

Чтобы усилить пикантность своих забав, Баррас, который иногда проявлял в любви некое стадное чувство, пригласил к своей метрессе [1] нескольких ее подруг, неугомонных, легкомысленных и уступчивых. Был заказан обед. Около пяти часов большая карета, нагруженная отборными деликатесами, корзинами вин и шампанского, подъехала к воротам мадам Богарнэ. Мари-Роза [2] выбежала в сад и велела кучеру закрыть ворота. Во времена нехваток жителям Круасси незачем было знать, как снабжает свою метрессу председатель Конвента.

Сад заперли, провизию и вино выгрузили из кареты. Стол был накрыт в маленькой гостиной, за тарелками и стаканами Мари-Роза послала к соседу, мосье Паскье, который впоследствии стал префектом императорской полиции [3].

К шести часам прибыла еще одна карета: приехали мадам Тальен и мадам Амлен, сладострастная креолка, походка которой околдовывала мужчин, и при ней два молодых красавца крепкого сложения, которых прекрасная Терезия возила с собой «на всякий случай».

Мари-Роза встретила их светскими выражениями преувеличенного восторга, которым с некоторым удивлением внимал кучер.

Потом все расположились в розовой аллее, чтобы до изнеможения обсуждать очередной светский скандал.

Без четверти семь у ворот появился всадник – прибыл Баррас. Три женщины кинулись нежно его обнимать, и все направились к столу, в то время как семьдесят два конных жандарма, с великолепными усами, исполнив свой долг, рысцой возвращались в Париж.

* * *

Обед прошел очень весело. После супа все три женщины сняли платья и белье, оставшись голыми. Перед вторым блюдом Терезия окунула кончики своих грудей в бокал шампанского, налитый себе Баррасом. Когда подали птицу, Мари-Роза украсила себя, воткнув левкой «в корзиночку». Когда приступили к салату, Фортюне Амлен, обвязав талию салфеткой, исполнила чувственный танец. Перед десертом Терезия, встав на четвереньки на ковер, «изобразила рассерженную африканскую пантеру». И, наконец за сыром Мари-Роза, сев на колени к Баррасу, «показала ему, – по выражению барона Буйе, – как искусно она умеет разжечь мужчину своей прелестной подвижной задницей»'.

Дела принимали все менее гастрономический оборот. Будущая императрица увлекла будущего члена Директории на канапе и повела себя – продолжаем цитировать барона Буйе – «как добрая хозяйка, заботящаяся о благоденствии своих гостей».

В то время как Баррас вслед за левкоем проник «в хорошенькую корзиночку», мадам Тальен развлекалась у камина с одним из своих спутников «на всякий случай», а мадам Амлен предоставила свое упоительное тело гурманству второго красавца.

Ночь закончилась весьма бурно, и когда ранним утром лучи солнца прорезали распластавшийся над Сеной туман, они осветили в гостиной на ковре Мари-Розу и ее подруг, сраженных сном в довольно непристойных позах.

* * *

В семь часов утра семьдесят два жандарма были уже на своем посту у моста Круасси для охраны возвращающегося в Париж Барраса и его любезных статисток. Нельзя же было подвергать риску нападения бандитов с большой дороги или злокозненных роялистов такого рьяного и самоотверженного защитника демократических свобод.

В девять часов Баррас, слегка усталый, вышел из комнаты Мари-Розы, с удовольствием вдыхая запахи осеннего утра. Он чувствовал себя превосходно. Когда он отвязывал лошадь, на дорожку сада вышла Мари-Роза в прозрачном пеньюаре и окликнула его:

– Поль!

Она обвила руками его шею, ласковая, лепечущая, очаровательная. Он понял и спросил довольно сухо:

– Сколько тебе надо?

Она потупилась.

– Я должна за платья три тысячи франков (девять тысяч наших старых франков).

– Пришлю сегодня вечером.

Она радостно кинулась ему на шею. Со слегка раздосадованным видом он отстранил ее, потрепал по щеке, вскочил на лошадь и пустил ее в галоп.

Мари-Роза вернулась к себе, веселая, не подозревая, что эта просьба разлучит ее с Баррасом и совершенно изменит ее судьбу.

* * *

По дороге в Париж председатель Конвента размышлял. Только несколько дней назад к нему явилась мадам Тальен и попросила от имени Мари-Розы большую сумму. Он отказал. Но Терезия направилась к секретеру и выгребла все деньги, которые там были.

– Дорогой мой, – сказала она, смеясь, – ваши метрессы не должны ни в чем иметь недостатка. Разве они не угождают вашим вкусам со всем усердием?

Баррас тоже рассмеялся. Но сегодня утром он вдруг почувствовал, что устал содержать любовницу, которая не может устоять перед драгоценностью или куском шифона, бросает деньги на ветер и беспечно берет в долг, словно женщина легкого поведения, «считающая, что предусмотрительная природа от рождения снабдила ее удобным устройством под пупком, позволяющим расплачиваться по счетам».

Он решил порвать.

Но что будет с Мари-Розой? Он подумал с минуту и улыбнулся – удачная мысль! Чтобы избавиться от этой женщины, он выдаст ее замуж за маленького Бонапарта, который давно уже мечтает укрепить свое положение посредством светского брака.

Чтобы преодолеть снобизм мадам Богарнэ и добиться от нее согласия на этот неравный брак, надо вытащить из темного угла этого тощего генерала, который был представлен ей на одном из вечеров мадам Тальен, и дать ему возможность продвинуться. А что касается корсиканца, то брачный союз с аристократкой приведет его в восторг.

Таким образом, каждый получит свое, а будущий член Директории освободится от неудобной связи и посвятит себя целиком прекрасной Терезии, любовный талант которой он оценил этой ночью.

* * *

Пока Баррас строил планы ее будущего, Мари-Роза наслаждалась болтовней с подругами за легким завтраком. В десять часов мадам Тальен, мадам Амлен и два кавалера поднялись в карету. В последнюю минуту в карету села и Мари-Роза:

– Я проеду с вами до парижской дороги и вернусь пешком.

Она сошла на втором повороте и минуту стояла, махая рукой друзьям. Когда карета скрылась из виду, она пошла потихоньку, собирая цветы и поглядывая сквозь деревья парка на крыши большого строения на холме. Она знала легенду этого замка: в XI веке вождь норманнов по имени Одон обосновался здесь, чтобы нападать на проезжих путников, грабить, а иногда убивать их. Легенда сообщала и о том, что этот дикарь приводил в свое жилище женщин и девушек округи и грубо насиловал их на сундуке.

Одон навел такой ужас на окрестных жителей, что дом его прозвали «плохой или злой, зловещий дом», и на протяжении нескольких веков крестьяне считали, что в развалинах замка живет дьявол.

Эти легенды не напугали монахов Сен-Дени, которые начали возделывать там землю. В XVII веке был отстроен и замок, – Мари-Роза знала, что с 1792 года он принадлежал богатому банкиру Лакульте де Кантеле.

Это владение, в силу какого-то предвосхищения судьбы бывшее обычно конечной целью прогулок будущей императрицы, был знаменитый впоследствии Мальмезон.

* * *

Баррас прибыл в Париж в полдень, веселый и довольный. Когда он слезал с лошади, к нему подбежал секретарь Конвента и сообщил тревожные новости. Роялисты, стремившиеся к восстановлению Бурбонов, завербовали большое число сторонников в Национальной гвардии; можно было ожидать плохих последствий.

На следующий день, 4 октября (12 вандемьера) события развернулись стремительно. Ошеломленные члены Конвента узнали, что монархисты, располагающие сорокатысячной армией, собираются двинуться на Тюильри. Баррас был немедленно назначен главнокомандующим Внутренней армией. Он сместил перепуганного генерала Мену, вступившего в переговоры с инсургентами, и предложил заменить его своим ставленником Бонапартом.

– Этот человек нам подойдет. Он спас Тулон. Он будет действовать по нашей указке.

Комитет Общественного Спасения единодушно поддержал Барраса, но тот вынужден был дополнить свое сообщение:

– Генерал сейчас в запасе, так как он отказался служить в армии в Вандее…

– Немедленно вернуть его на действительную службу! – воскликнул председатель Комитета, у которого пот градом катился по щекам.

Этого Баррас и добивался. Он послал за Бонапартом в гостиницу «Синий циферблат» на улице Юшетт. Гвардеец, посланный Баррасом, вернулся через полчаса, но не обнаружил будущего императора в грязном и дурно пахнущем номере, который тот снимал.

Раздосадованный Баррас приказал искать своего протеже во всех отелях и кафе, которые тот имел обыкновение посещать. К девяти часам вечера было проверено двадцать пять отелей и семнадцать кабачков, – безрезультатно.

Где же находился Бонапарт? Где?

У противника.

Надо заметить, что Конвент, быть может, и не проявил бы такого великодушия, если бы Фрерон, влюбленный в Полину Бонапарт, не жаждал завоевать расположение ее брата.

С пяти часов после полудня Бонапарт вел переговоры с инсургентами. Находясь в запасе, он был лишен военного жалованья, не имея высокого покровительства, он получал очень скудную сумму в топографической службе Армии. В таком положении у него возникла мысль подороже продать свою шпагу врагам Конвента.

Спор был очень резким; роялисты, рассматривая Бонапарта как наемника, предлагали только деньги; он же требовал адъютантов и крупного военного поста в случае победы, ну и, конечно, запрашивал более высокую сумму, чем ему предлагали.

Но переговоры были неожиданно прерваны: когда брегет прозвонил шесть часов, Бонапарт встал и заявил:

– Мы еще продолжим эту дискуссию, а сейчас извините, меня ждет неотложное дело.

Это «неотложное дело», которое решило его судьбу, было… сентиментальное рандеву. Послушаем барона Буйе: "Накануне 13 вандемьера, – пишет он, – Наполеон покинул роялистов, которые уже считали его завербованным, чтобы встретиться в Театре Фейдо с маленькой работницей по имени Сезанна, жившей на улице Сурдьер, где молодой офицер проводил иногда ночь, чтобы предаться вместе с молодой девушкой самому приятному из всех занятий.

Ей было восемнадцать лет, она зарабатывала рисованием портретов. Бонапарт познакомился с ней однажды вечером в Театре Республики, в который ему нередко давал контрамарки его друг Тальма".

Барон добавляет пикантную деталь: «Комнатка Сюзанны была так мала, что Бонапарт вынужден был класть свою шпагу на стол, а треуголку на горшок с водой, после чего приступал к делу… Молодая девушка заботилась о нем: стирала белье, чинила чулки, варила сосиски с горохом, которые он очень любил».

Дорис уточняет эту сторону отношений любовной пары: «Эта любовь была удачей для Наполеона. Живя в складчину с молодой художницей (фамилия ее осталась неизвестной), он тратил за неделю сумму, которую раньше тратил за день» [4].

Итак, знаменитая звезда Наполеона взошла вечером 12-го вандемьера 4-го года Республики в облике обворожительной юной блондинки. Ведь если бы он руководил военными действиями на стороне роялистов, защитники Конвента 13-го вандемьера были бы разгромлены, Людовик XVIII взошел бы на трон, и не было бы никакой Империи.

* * *

Бонапарт встретился с Сюзанной в Театре Фейдо, где в этот вечер шла опера Керубини «Лодоиска».

Они сидели рука об руку и с нетерпением ждали арии, которую в те дни распевал весь Париж:

Терять любимую
Я не желаю,
Лишь для нее живу
И умираю.

В антракте в ложу вбежал запыхавшийся приятель.

– Баррас повсюду ищет тебя! – сказал он Бонапарту. – Его только что назначили командующим Внутренней армией, он хочет сделать тебя своим заместителем.

Он сообщил Бонапарту о восстановлении его в действующей армии и описал смятение, царящее в Конвенте.

– Ты не должен терять ни минуты!

Бонапарт сразу решил, что перевод из запаса в действующую армию и обещания Барраса выгоднее сделки с роялистами и, оставив Сюзанну внимать сладкозвучной музыке Керубини, ринулся в Тюильри.

Баррас принял его без восторга.

– Где ты был?

– В театре.

– В театре, когда Республика в опасности! Ты сумасшедший!

Колкий тон Барраса уязвил Бонапарта, но он сдержал свое раздражение и спросил, какой пост он может занять в борьбе против инсургентов.

– Все командные посты получили офицеры, явившиеся раньше тебя, – сухо ответил Баррас. – Будешь одним из моих адъютантов.

Как раз в этот момент Баррас получил сообщение, что роялисты собираются атаковать в четыре часа утра. Он повернулся к Бонапарту, который шел следом за ним, опустив голову:

– Теперь видишь, что нельзя терять ни минуты. Я вправе был сердиться на тебя за опоздание.

Потом он смягчился и дал понять Бонапарту, что назначает его своим первым заместителем.

У Бонапарта уже возник план. Он поручил молодому и энергичному кавалерийскому офицеру – это был Мюрат – доставить к Тюильри пушки, находящиеся в Саблоне. Благодаря этому маневру на рассвете 13 вандемьера перед Тюильри был заслон, который давал возможность сдержать натиск инсургентов.

Те все утро группировали свои войска в пространстве между улицей Сент-Оноре и улицей Конвента (сегодня – улица Святого Роха). За это время Бонапарт, в распоряжении которого было всего семь тысяч человек, окопался, превратив Тюильри в укрепленный лагерь.

Роялисты атаковали в пять часов вечера. Они оказались лицом к лицу с человеком, который накануне продавал им свою шпагу. Мощный артиллерийский огонь разметал их войско сначала на Королевском мосту, потом – на ступенях церкви святого Роха. Они обратились в бегство, оставив на мостовой пятьсот убитых.

Восстание было подавлено. 24 вандемьера (16 октября) благодарный Конвент назначил своего защитника генералом дивизии и главнокомандующим Внутренней армии. Ставший за одни сутки национальным героем, Бонапарт сразу оказался в центре внимания парижского общества. Его чествовали, прославляли, приглашали. Еще недавно он не знал, где позавтракать, теперь для него были открыты все столичные салоны. Каждый хотел принять у себя новую знаменитость, – «генерала Вандемьера».

Баррас воспользовался этим ажиотажем, чтобы подготовить свадьбу и избавиться от мадам де Богарнэ. Он устроил обед, на который были приглашены Камбасере, Фрерон, Карно, Тальма, Бонапарт и его младший брат Люсьен, банкир Увран, мадам Тальен и Мари-Роза.

Мадам Богарнэ не узнала робкого и неловкого «кота в сапогах», с которым ее познакомили в салоне Терезии. Как «гриб-гигант, выросший за восемь дней», Бонапарт преобразился. Он держался уверенно, непринужденно. Сидевшая рядом с ним Креолка с любопытством расспрашивала его о Корсике, которую она, впрочем, путала с Сицилией. Ее детские ужимки, сюсюканье забавляли молодого генерала, который, отвечая, склонялся к соседке с пылом, подогретым превосходным вином Барраса.

Будущий член Директории краем глаза следил за парочкой и решил, что дела идут на лад и его план может осуществиться. Довольный, он обнял прекрасную Терезию, ослепительная улыбка которой так выигрывала на фоне черных пеньков во рту мадам де Богарнэ.

После этого обеда, как и предполагал Баррас, хорошо знакомый с психологией содержанок, Мари-Роза поняла, что Баррас предпочел мадам Тальен, и решила, что в таком случае надо не упустить Бонапарта.

Но как встретиться с ним снова? Поразмыслив, она нашла хитрую уловку. Зная о приказе конфисковать оружие у парижан, она послала к Наполеону своего сына…

Вот как отражена эта сцена в «Мемуарах Святой Елены».

"Был издан приказ об изъятии оружия по секциям Парижа. Мальчик лет десяти-двенадцати явился на прием к генералу, умоляя вернуть ему шпагу покойного отца, тоже генерала Республики.

Это был Евгений Богарнэ, будущий вице-король Италии. Растроганный Наполеон, на которого к тому же произвели впечатление красота и грация мальчика, не отказал ему в этой просьбе; увидев шпагу отца, Евгений разрыдался. Генерал проявил такую благожелательность, что мадам де Богарнэ сочла своим долгом прийти на следующий день, чтобы поблагодарить его. Наполеон не замедлил с ответным визитом".

Итак, хитрость удалась, и через несколько дней Наполеон дернул дверной звонок особняка на улице Шантэрэн где креолка жила с 10 вандемьера. Принятый весьма радушно, он был очарован элегантной женщиной, которая казалась ему богатой и аристократичной.

Если она стремилась найти нового покровителя, то он рассчитывал на состояние, которое предполагал у мадам де Богарнэ.

Первая встреча внушила надежды Мари-Розе: пылкий молодой генерал буквально раздевал ее взглядом.

Она надеялась на повторный визит, но Бонапарт, в своей новой должности занятый множеством дел, заставлял себя ждать.

Тогда она написала ему записку, которая не оставляла новому поклоннику никаких сомнений в ее желаниях:

"Вы не приходите навестить женщину, которая питает к Вам самые нежные дружеские чувства. Вы делаете ошибку, пренебрегая ими.

Приходите завтра обедать со мной, я должна поговорить с Вами о Ваших же интересах.

Добрый вечер, мой друг, обнимаю Вас.

Вдова Богарнэ".

Слегка ошеломленный, Бонапарт тем не менее ответил немедленно:

"Я не понимаю, что могло вызвать Ваши упреки. Поверьте мне, что никто так горячо не желает Вашей дружбы, как я. Я готов на все, чтобы доказать это. Если мои служебные обязанности не воспрепятствуют, я сам занесу Вам это письмо. [5]

Бонапарт".

В тот же вечер он явился к обеду в особняк на улице Шантэрэн, и после десерта она увлекла его в свою спальню. Там он мигом накинулся на нее, повалил на кровать и стремительно задрал ей юбки. Виконтессе было по нраву такое обращение. Потом он в мгновение ока разделся, завернулся в простыню и, нахмурив брови, нырнул в глубину постели с таким целеустремленным видом, как пожарный бросается в пламя.

В два часа ночи Жозефина [6] (отныне она будет носить это имя) задремала, истомленная ласками.

На следующий день Наполеон написал ей письмо, орфографию которого мы сохраняем в неприкосновенности:

"7 часов утра.

Я просыпаюсь, полный тобой. Твой портрет и воспоминание о вчерашнем вечере не дают мне покоя. Моя нежная, несравненная Жозефина, как странно Вы волнуете мое сердце! Вы сердитесь? Может быть, я увижу Вас грустной? Встревоженной? Я не найду покоя, если Вам плохо; моя душа разорвется… Но мое счастье в том, что я могу излить свое бездонное чувство на Ваши губы, и вдохнуть пламень, что меня сжигает, в Ваше сердце! Сегодня ночью я ощутил, что Ваш портрет не может мне заменить Вас – живую.

Мы увидимся только в три часа; в ожидании, посылаю тебе тысячу поцелуев, – но не возвращай мне их, твои поцелуи слишком горячат мою кровь. Б. П."

Некоторое время любовники встречались тайно; став главнокомандующим Внутренней армии, Бонапарт решил жениться на Жозефине.

Хотя он пылал любовью к прекрасной вдове, но хотел бы посоветоваться с другом, а так как судьба – злорадная насмешница, то он обратился за советом к Баррасу.

Увидев входящего к нему озабоченного Бонапарта, член Директории понял, что его план осуществился. Чтобы Бонапарт не догадался о том, что Баррас заинтересован в его браке, он начал упрекать генерала, что тот расходует деньги армии на подарки Жозефине.

– Лучше бы ты послал денег своей семье, которая бедствует!

– Бонапарт покраснел, – пишет Баррас в своих мемуарах, но не отрицал, что он делает Жозефине значительные подарки; когда я начал подшучивать над его щедростью, он тоже засмеялся и возразил:

– Я никогда не делал подарков метрессе, не соблазнял девушек; в любви я предпочитаю срывать зрелый плод, а не пестовать его, как заботливый садовник… Ну а если я тебе скажу, что мои отношения с мадам де Богарнэ серьезны и подарки можно рассматривать как свадебные?

Баррас едва не рассмеялся, но постарался сделать вид, что обдумывает вопрос, и ответил:

– Ну, что ж, идея не так уж плоха…

– И, знаешь ли, мадам де Богарнэ богата!

Роскошь в доме Жозефины ослепила Бонапарта; он не знал, что она у всех берет взаймы, а имение на Мартинике в действительности принадлежит ее матери. – Ну, что ж, – сказал Баррас, – если ты пришел со мной посоветоваться, я отвечу тебе: а почему бы нет? Ты живешь один, ничем не связан… Ты говорил мне, что не хочешь терять времени: так женись! Женатому человеку легче завоевывать положение в обществе…

* * *

Именно в таком одобрении и нуждался Бонапарт; он поблагодарил «друга» и ушел с легким сердцем, оставив Барраса упиваться своим торжеством.

Действие развертывалось, как в хорошо поставленном водевиле: Жозефина тоже пришла за советом к члену Директории.

Послушаем рассказ Барраса об этой сцене:

"Несколько дней спустя ко мне пришла мадам Богарнэ. Она начала с того, что в предполагаемом союзе сердце ее не участвует, что этот «кот в сапогах» – последний из мужчин, которых она могла бы полюбить, но увы! Выбирать не приходится. Он из нищей семьи, никто из его родни не преуспел в жизни, кроме одного брата, который выгодно женился в Марселе и обещал помогать братьям и сестрам…

Мадам де Богарнэ рассказала мне, что Бонапарт делает ей богатые подарки.

– Так что, может быть, он богаче, чем я думаю. Он не знает о моих стесненных обстоятельствах, – продолжала она, – он думает, что у меня есть состояние и большие надежды на Мартинику. Вы не должны проговориться об истинном положении дел, Баррас, – не то все сорвется. Вы не будете возражать против этого брака, раз я не люблю Бонапарта, – я всегда буду любить только Вас. Роза всегда будет Вашей, как только Вы пожелаете. Но Вы меня больше не любите, – воскликнула она, залившись потоком слез, которые умела проливать в необходимый момент, – и в этом мое горе; ничто не может меня утешить. Никого в мире я не любила так, как Вас!..

– А Оша? – ответил я, сдерживая улыбку, – Его Вы тоже любили превыше всего, однако же были и его адъютант Ванакр, и tutti guanti [7]. О, Вы ретивая обольстительница!

Обескураженная мадам Богарнэ залилась слезами и начала целовать руки Барраса. Измученный Баррас вызвал звонком лакея и приказал заложить карету, чтобы отвезти посетительницу домой в сопровождении своего адъютанта. "Ее слезы мигом высохли, лицо приняло спокойное и кокетливое выражение.

Вернувшийся лейтенант сообщил, что довез даму домой в добром здравии. Правда, по дороге она иногда вздыхала и роняла обрывочные фразы:

– Почему собственное сердце не повинуется мне? Зачем любить такого человека, как Баррас? Почему мне не удается разлюбить его? Как я смогу полюбить другого? Заклинаю Вас, скажите ему, что я принадлежу ему навек и никого больше не полюблю…"

Само собой, эти слова польстили Баррасу, и все же он благословил судьбу за то, что вовремя толкнул неудобную любовницу в объятия Бонапарта.

Между тем Жозефина на улице Шантерэн, встретившись с «нареченным», поведала ему о свидании с Баррасом.

– Он был ужасен… Он пытался изнасиловать меня. И раньше он меня домогался, но на этот раз он схватил меня, хоть я отбивалась… Мы упали на ковер, я потеряла сознание…

Негодующий Бонапарт заявил, что он немедленно потребует объяснений у человека, посягнувшего на честь его будущей супруги.

Жестом, который вдохновил потом знаменитого художника Гро, он схватил свою шпагу.

Испуганная Жозефина удержала его и принялась ласкаться.

– Послушай, Баррас, конечно, груб, но в общем-то он человек добрый и услужливый. Он верен друзьям и стойко поддерживает их. Надо принимать людей такими, каковы они есть. Ведь Баррас может быть нам сейчас полезен, не правда ли? Это бесспорно. Будем исходить только из этого.

Эта небольшая речь успокоила Бонапарта, который умел извлекать свою выгоду в самых сложных ситуациях, и он произнес, улыбаясь, фразу, которую историки-наполеонисты редко цитируют:

«О! Если он даст мне командование итальянской армией, я ему все прощаю, я буду ему признателен и блестяще оправдаю его рекомендацию; это назначение даст мне возможность развернуться, мы будем купаться в золоте…»

Именно такая перспектива прельщала Жозефину. – Ты получишь это назначение! – воскликнула она. Бонапарт знал, как ее отблагодарить. Он взял креолку на руки, отнес на кровать, раздел, постарался ублаготворить хорошо испытанным способом.

С этого момента, по выражению Роже де Парна, невеста Бонапарта стала служанкой его честолюбия. Почти каждый день он отправлял Жозефину к Баррасу ходатайствовать о назначении Бонапарта главнокомандующим армии в Италии. Он словно забыл об отношениях, которые связывали ранее, а может быть еще и теперь, члена Директории и виконтессу.

Эта беспардонность шокировала людей, прежде всего самого Барраса.

Послушаем его:

"Признаю ли я это? Да, я это признаю в своих «Мемуарах», которым я хотел бы дать более скромное название «Признаний» – признаю настолько прямо, насколько это может сделать француз, воспитанный в правилах рыцарства, – да, я имел связь с мадам Богарнэ.

В моем признании нет ни хвастовства, ни излишней скромности – ведь это было известно моим знакомым, мадам де Богарнэ называли одной из моих первых возлюбленных. Если Бонапарт, часто бывавший у меня, знал об этом, то он относился к этому безразлично, как бы с высоты своего превосходства.

Думаю, что он не считал мою связь с мадам де Богарнэ совершенно оборванной, когда решил вступить с ней в брак, и тем не менее он приводил в Директорию свою будущую супругу, чтобы она ходатайствовала за него в делах его продвижения по службе.

Так как он все время чего-то у меня просил, то, очевидно, используя мадам Богарнэ, он рассчитывал выглядеть менее требовательным.

Много раз мадам Богарнэ просила меня принять ее в своем кабинете наедине; Бонапарт в это время оставался в гостиной, беседуя с другими просителями.

Однажды мадам Богарнэ пришла ко мне более взволнованная, чем обычно, и наша встреча вопреки моему желанию очень затянулась. Она обрушилась на меня с нежными излияниями, твердила, что всегда любила и будет любить только меня, несмотря на предполагаемый брак. Сжимая мне руки, она упрекала меня, что я ее разлюбил, повторяла, что я останусь самым любимым, что она не в силах вырвать мой образ из своего сердца ради «маленького генерала»,

Я оказался в положении Иосифа по отношению к жене Потифара. Однако я солгал бы, если бы изобразил себя столь же жестоким, как юный министр фараона.

Я вышел из кабинета вместе с мадам Богарнэ, испытывая некоторое замешательство" [8].

Несколько дней спустя Баррас, желая любой ценой избавиться от назойливой истерички, назначил Бонапарта главнокомандующим французских войск в Италии [9].

Жозефина, добившись желаемого, объявила, что вступает в брак с Бонапартом, чье имя с трудом произносили парижане, но пылкость которого для будущего супружества уже была проверена ею.

БУРНАЯ СВАДЕБНАЯ НОЧЬ БОНАПАРТА

«Адам и Ева были счастливы в земном раю, пока не вползла тварь».

Масийон

9 марта 1796 года около восьми часов вечера шесть человек томились в салоне мэрии второго парижского округа на улице Антэн.

У камина собрались: Жозефина, Калмеле (судебный чиновник), ле Маруа (адъютант Бонапарта), Баррас, Тальен и чиновник гражданской службы – гражданин Коллэн-Лакомб.

На улице шел сильный дождь.

– Я надеюсь, он не позабыл, – прошептала Жозефина.

– У него так много дел в связи с отъездом в Италию, – откликнулся Баррас. – Бесчисленные проблемы, и многие нужно решать немедленно.

Жозефина не ответила. Все молчали, в камине потрескивали поленья. О чем она вспоминала, глядя на огонь? Может быть, о старой караибке в Фор-де-Франс, которая нагадала судьбу ей, семилетней девочке: «Ты выйдешь замуж за сверхчеловека и взойдешь на трон» [10].

Вспоминала не без грусти… Вот она выходит замуж за желтолицего и хилого маленького генерала, в котором нет никаких примет сверхчеловека или будущего государя.

И однако она верила в это предсказание и, может быть, поэтому так стойко и бесстрашно перенесла тюремное заключение во время Революции.

В девять часов чиновник мэрии задремал, а свидетели расхаживали по комнате, стараясь не глядеть на невесту.

Наконец, в десять часов, на лестнице прозвучали четкие шаги, с грохотом раскрылась дверь и Наполеон вбежал в комнату. Он наклонился к Коллэн-Лакомбу и потряс его за плечо:

– Ну, господин мэр, зарегистрируйте наш брак, да поскорее!

Чиновник, еще полусонный, достал и открыл книгу записей актов, и присутствующие выслушали сообщение о вступающих в брак, забавным образом фальсифицированное: Бонапарт рыцарственно состарил себя на год, Жозефина, из женского кокетства, убавила себе четыре года. Странный факт в биографии того, кто впоследствии дал свое имя строгому Гражданскому кодексу.

Потом были произнесены ритуальные фразы обряда, новобрачные и свидетели расписались в книге, и все вышли на улицу.

– Спасибо, что побеспокоили себя. До завтра. Спокойной ночи.

Лаконично попрощавшись со свидетелями, Бонапарт усадил Жозефину в карету, которая во всю прыть покатила на улицу Шантерэн.

Этот брак был для «маленького генерала» хорошей сделкой. Женясь на вдове Богарнэ, он вошел в высшее общество, которое привлекало его блеском и элегантностью, он «офранцузился» и стал владельцем прелестного особняка, окруженного садами. Состояние Жозефины, которым она его приманила, оказалось миражом, но взамен того креолка принесла ему в приданое командование армией в Италии.

Поэтому он с довольной улыбкой раздевался у ее постели, собираясь отдаться самому приятному занятию на свете.

Цитируем декларацию Наполеона, опубликованную Гюрго:

«Баррас, взяв меня на службу, посоветовал мне жениться, уверив, что эта женщина удержится при любом режиме. Брак действительно помог мне в моем продвижении. Ее салон был одним из лучших в Париже, и, став его хозяином, я избавился от прозвища „корсиканец“. Благодаря этому браку я стал полностью французом».

«Я женился на Жозефине, думая, что она имеет большое состояние. У нее не было ничего». (Заявление Наполеона генералу Бертрану).

Наполеон быстро распознал все приятные стороны «хорошей сделки», которую он совершил (его словечко). Он признавался генералу Бертрану своим неподражаемым языком:

– Что-то в ней было, что безумно нравилось. Это была настоящая женщина. У нее была самая хорошенькая в мире маленькая…

* * *

Собираясь лечь в постель, Бонапарт заметил, что в изножье на одеяле спит Фортюне, левретка Жозефины.

Он хотел сбросить собачку на пол, но Жозефина запротестовала:

– Не беспокой бедняжку, раз ему захотелось устроиться в моей кровати. Смотри, как он умильно на тебя смотрит. Надо быть совсем бессердечным созданием, чтобы прогнать его.

Генерал любил, чтобы каждая вещь была на своем месте: мужчины на войне, любовники в постели, собаки в своем уголке. Ему очень хотелось выбросить Фортюне за окно, но он рассудил, что такой поступок будет скверным прологом к брачной ночи, и предпочел молча скользнуть под простыню.

Коснувшись гибкого горячего тела Жозефины, он, как грациозно сообщает нам месье Равин, «забыл про докучливую собачку и думал только о прелестном пушистом сурке, притаившемся между нежных атласных ножек будущей императрицы».

После подготовительных маневров в виде нежных ласк и поцелуев Бонапарт накинулся на Жозефину с таким пылом, что перепугал собачку. Фортюне, не привыкший к такому неистовому обращению со своей хозяйкой, начал яростно лаять.

Бонапарт, не прекращая военных действий, попытался улестить собачонку нежными и льстивыми обращениями, называя ее поочередно золотым барашком, розовым зайчиком и ангелочком, но безрезультатно. Разъярившись, он пнул ее ногой; Фортюне с жалобным визгом свалился на ковер, а молодожены продолжали свое упоительное занятие.

Вдруг Бонапарт громко вскрикнул; счастливая Жозефина решила, что он достиг небывалого оргазма. Она ошибалась – это был крик боли: Фортюне, снова забравшийся на кровать, вонзил свои острые зубки в левую икру будущего победителя при Аустерлице.

После этого происшествия супружеская пара уже не могла продолжать свои забавы, генерал забыл о наслаждении – до самого утра расстроенная Жозефина прикладывала примочки к его ране. Бонапарт, скорчившись в глубине постели, твердил ей, что умирает от злости.

Так вот, на водевильный манер окончилась брачная ночь величайшего человека всех времен.

На следующий день газеты в мало почтительной форме сообщили о бракосочетании: "Генерал Буона Парте, известный в Европе многочисленными военными подвигами (говорят, до того, как стать генералом Республики, он был клерком на Корсике в Бастии), решил, прежде чем вернуться в армию и увенчать себя лаврами Марса, собрать миртовый букет Амура. То есть, выражаясь обычным вульгарным языком, он решил жениться.

Амур и Гименей увенчали генерала; он женился на молоденькой вдове сорока двух лет, весьма недурной и даже сохранившей один зуб в прелестнейшем в мире ротике.

Свидетелями были мсье Баррас, Тальен и Кабаррус, так что церемония была веселой и пикантной.

Мсье Баррас и Тальен еле сдерживали радостный смех, глядя на генерала Буона Парте: так они были довольны, освободившись благодаря его браку от сердечных забот и угрызений совести".

Наполеон рассказывал эту историю Луи-Винсенту, который записал ее в своих «Воспоминаниях шестидесятилетнего».

«Вы видите этого господина, – сказал он, показывая на скачущую собачку, – это мой соперник. Он владел постелью мадам до того, как я на ней женился. Я хотел удалить его, но безуспешно: мне заявили, что меня примут в этой постели, только если я разделю ее с прежним владельцем. Мне это было не по душе, но пришлось согласиться. Я-то смирился, но маленький фаворит был менее уступчив, чем я; доказательство – шрам на моей ноге…»

* * *

Через два дня, 11 марта, Бонапарт отбыл из Парижа, чтобы принять командование в Ницце. В Шансо ему вручили письмо от Дезире Клари, девушки из Марселя, на которой он обещал жениться. Расстроенный Бонапарт прочитал слова, запавшие ему в память и вызвавшие угрызения совести, от которых он никогда не мог избавиться.

"Вы сделали меня несчастной на всю жизнь, но я прощаю Вас. Вы женились, бедная Евгения [11] не имеет больше права любить Вас. Вы говорили, что меня любите, а теперь Вы женаты! Нет, я не могу свыкнуться с этой мыслью. Она меня убивает! Я останусь верна тем клятвам, что связывали нас, я никогда не выйду замуж за другого. Мое несчастье научило меня не верить мужчинам, не доверять своему сердцу.

Я уже просила Вас через Вашего брата вернуть мой портрет; я снова прошу Вас об этом. Он не нужен Вам теперь, когда Вы обладаете очаровательной женой! И сравнение, конечно, будет не в мою пользу… Ваша жена во всем превосходит бедную Евгению, но едва ли превосходит ее в любви к Вам.

И это случилось после года разлуки, когда я жила только надеждой увидеть Вас, стать Вашей женой и счастливейшей женщиной в мире… Меня утешает сейчас только то, что у Вас не может возникнуть сомнений в моем постоянстве. Но я хочу умереть, жизнь не нужна мне теперь, когда я не могу посвятить ее Вам.

Я Вам желаю самого полного счастья и процветания в Вашем браке; я надеюсь, что женщина, которую Вы избрали, сделает Вас таким счастливым, как Вы того заслуживаете.

Но в своей счастливой жизни не забывайте о бедной Евгении и пожалейте ее.

Евгения".

Расстроенный и гордый этими словами печали, любви и преданности, Бонапарт сложил листок и спрятал его. Он почувствовал раскаяние, которое сохранилось в его сердце даже на Святой Елене, много лет спустя, хотя он одарил «Евгению» состоянием и сделал ее королевой Швеции.

* * *

На пути к Средиземному морю любовь Бонапарта к жене превратилась в бешеную страсть. На каждой остановке он заставлял военных, которые его встречали, восхищаться портретом Жозефины.

– Не правда ли, она прекрасна? – восклицал он, показывая миниатюру.

Несколько раз в день он писал письма, которые эстафетой доставлялись в особняк Шантерэн.

Они полны страсти:

"Каждое мгновение удаляет меня от тебя, обожаемый друг, и каждое мгновение все больше лишает меня сил быть вдали от тебя. Я думаю о тебе постоянно. Если в моем воображении ты предстаешь грустной, сердце мое разрывается от сочувствия тебе; если я воображаю тебя веселой, игривой, окруженной друзьями, я упрекаю тебя за то, что ты забыла нашу горестную трехдневную разлуку, и тогда я думаю, что ты легкомысленна и не способна на серьезное чувство.

Выходит, что я сам не знаю, какой хочу тебя видеть в разлуке со мной.

Пиши мне, нежный друг, длинные письма. Посылаю тебе тысячу и один нежный поцелуй".

Вскоре тон изменился. Измученный любовью, желанием, ревностью, Бонапарт пишет в духе безудержного романтизма. В одном из писем, посланных из Ниццы, он «на полном серьезе» «крошит свое сердце зубами», что как-то не очень соответствует достоинству главнокомандующего.

Послушаем его:

"Я люблю тебя. Каждую ночь я мысленно сжимаю тебя в своих объятиях. Каждый свой глоток я сопровождаю проклятиями славе и честолюбию, которые удалили меня от тебя, душа моей жизни.

Когда я нахожусь во главе войск, на полях сражений, моя обожаемая Жозефина царит в моем сердце, поглощает мои мысли.

Я удалился от тебя быстрее, чем течет Рона, только с той целью, чтобы скорей увидеть тебя снова. И если я встаю глубокой ночью и работаю часами, то это для того, чтобы на несколько дней раньше увидеть своего нежного друга.

А что же ты? В письме от 23-го-26-го вантоза (13-е-16-е марта 1796 года) ты называешь меня на Вы!

Ах! Какая же ты недобрая, как могла ты написать такое холодное письмо! А что ты делала четыре дня между 23-м и 26-м? Почему ты не писала своему мужу каждый день?

Ах, мой друг, это «Вы» и эти четыре дня лишили меня покоя. Проклятье тому, кто был этому причиной. Ах! Я заставлю его испытать такие же душевные пытки, какие он заставит испытать меня, если я получу последнее доказательство. В Аду нет таких пыток! Ни фурии, ни змеи не доставят таких страданий. Ах! Что же произошло за эти пятнадцать дней?

Моя душа грустит, мое сердце – твой раб, мое воображение рисует мне ужасные картины.

Прощай, моя жена, мучение, счастье, надежда и душа моей жизни, та, которую я люблю, которой я трепещу, которая внушает мне чувства нежные, как ветерок, и грозные, как Божий Гром!

День, когда ты скажешь: «Я люблю тебя меньше», станет последним днем моей любви или последним днем моей жизни.

Если бы мое сердце было настолько низким, чтобы любить без взаимности, я раздробил бы его зубами.

Жозефина! Жозефина! Ты разлюбила меня?"

Заключения писем свидетельствуют о том, что страсть к этой женщине стала навязчивой идеей его жизни:

«Я обнимаю твои груди и ниже, гораздо ниже…» Или: «Я обнимаю всю, всю тебя…» А еще: «Я обнимаю твою маленькую черную рощу…»

В этом стиле соединились романтическая идиллия и немножко водевиль.

Жозефина, получая неистовые послания, весело смеялась.

– Восхитительно! – говорила она.

И в то время как Бонапарт вертелся в кровати, вспоминая о бурных ночах, проведенных с женой. Креолка отдавала свое тело с атласной кожей всем молодым людям, которые ее об этом вежливо просили.

БОНАПАРТ ИЗ ЛЮБВИ К ЖОЗЕФИНЕ ПОКРЫВАЕТ СЕБЯ СЛАВОЙ В ИТАЛИИ

«Мужчина, который позволяет женщине управлять собою, – не мужчина, а ничтожество».

В конце апреля 1798 года Бонапарт вступил в Италию во главе армии, образованной из отрядов оборванцев, именовавшихся солдатами Директории.

Он разработал план разгрома австрийцев во главе с генералом Болье и пьемонтцев короля Сардинии, союзника Австрии.

Австрийцы же, уверенные в превосходстве шестидесятитысячной хорошо обученной и экипированной армии над тридцатью восемью тысячами изголодавшихся «босоногих французов» с трехцветными кокардами, предполагали одним ударом расправиться с Бонапартом и, не останавливаясь, победоносно маршировать до Лиона.

Бонапарт воодушевлял свою армию обещаниями грабежей.

«Солдаты! Вы раздеты, голодны, нуждаетесь во всем, но никто не может ничего дать вам. Ваше терпение и мужество в этих скалистых горах не принесут вам славы. Я же приведу вас к плодороднейшим равнинам мира. Богатые провинции, большие города будут в вашей власти, и вы получите богатство, почести и славу.»

Орда восторженно восклицала:

– Вот это вождь! Этот знает, чего хочет. Но этот молодой генерал, которому предстояло создать замечательнейшую армию всех времен, думал только о своей жене. На каждом самом крохотном привале он бежал к большому пню, к барабану, к плоскому камню и строчил письмо Жозефине, которое тотчас же отправлялось эстафетой в Париж.

Вечерами, на бивуаках, солдаты уважительно поглядывали на молчаливого генерала, уверенные, что он обдумывает план завтрашнего сражения. Они были бы очень удивлены, узнав, что он в это время мечтает о сладострастном теле Жозефины. И они меньше волновались бы, глядя на насупленные брови Бонапарта, если бы знали, что его гнев изольется не в замысле кровавой битвы, а в письме, полном кипящей ревности.

Воображая Жозефину, окруженную парижскими волокитами и щелкоперами, маленький корсиканец испытывал муки ада.

Он писал 7-го апреля из Альбенга (я почтительно сохраняю его орфографию);

«Я палучил твое письмо, которое ты не закончила, потому что собралась ехать за город, – пишет он. – И ты позволяешь себе делать мне ревнивые упреки, мне, который здесь завален работой и падает от усталости!.. Да, за городом висной (весной) хорошо, особенно с дивятнадцатилетним любовником».

«Девятнадцатилетний любовник» создан воображением Бонапарта, но он не знал, что действительность намного превосходит его фантазию.

Потому что Жозефина продолжала развлекаться, как до замужества, каждую ночь принимая темпераментных мужчин, способных удовлетворить ее аппетиты.

* * *

Желая поскорее окончить войну, чтобы воссоединиться с женой, Бонапарт набросился на австрийцев с необычайным пылом, чего они вовсе не ожидали.

В пятнадцать дней он одержал шесть побед, захватил двадцать одно вражеское знамя, опустошил музеи, присвоив полторы сотни картин и другие сокровища, ограбил библиотеки, стал обладателем пятидесятимиллионного богатства и подписал перемирие с Пьемонтом.

Преисполненный гордости, Бонапарт жаждал продемонстрировать свое могущество перед Жозефиной. Он стал настойчиво призывать Жозефину в Италию.

Но Креолка не имела никакого желания променять негу Парижа на дискомфорт полей сражении. Кроме того, она была так влюблена в своего последнего любовника, гусарского лейтенанта Ипполита Шарля, что и не помышляла его покинуть.

Неделя за неделей из Италии летели мольбы приехать, она отказывалась снова и снова, и отговорки были так лживо-небрежны, что Бонапарт изнемогал от ярости и ревности.

Послушаем Мармона:

"Генерал Бонапарт думал о своей жене непрерывно. Он страстно желал ее, ждал ее с нетерпением. Он часто рассказывал мне о своей любви к ней с юношеским воодушевлением и ослеплением. Но она все откладывала свой приезд, и его стала одолевать ревность. Однажды он случайно уронил портрет Жозефины, который всегда носил с собой, и стекло разбилось; он страшно побледнел и сказал: «Моя жена серьезно больна либо изменяет мне» [12].

Мы знаем, что она была здорова…

Тогда Бонапарт послал к ней Мюрата, надеясь, что тот уговорит ее приехать. Результат был неожиданным для супруга: Жозефина стала любовницей Мюрата.

Она изобрела предлог, чтобы задержаться в Париже – объявила себя беременной, Мюрат сообщил эту новость Бонапарту, который, обезумев от радости, схватил перо и настрочил еще одно безумное послание.

"Мюрат написал мне, что ты беременна и в связи с этим чувствуешь себя нездоровой и не можешь ехать ко мне. Значит, я еще несколько месяцев не увижу тебя, а ведь ты, наверное, так мило выглядишь с животиком.

Ты пишешь мне, что очень изменилась. Письмо твое грустное, почерк нетвердый.

Как же ты себя чувствуешь, мой дорогой дружок?

Я думал, что я ревнив, но лучше бы я сам нашел тебе любовника, чем знать, что ты так печальна…"

Бедняга! Жозефина в этих делах вовсе не нуждалась в помощи мужа и превосходно справлялась сама.

В июне, устав надеяться и отчаиваться, Бонапарт отправил Жозефине горестное письмо, орфографию которого я почтительно сохраняю:

"Моя жизнь – непрерывный кошмар, отчаяние омрачило мою душу. Ты больна, ты меня любишь, ты беременна. А я так виноват перед тобой, что не могу оправдать себя. Я возмущался тем, что ты не едешь ко мне, а ты была больна. Прости меня, мой нежный друг. Любовь, которую ты мне внушила, отняла у меня Разум: и он никогда не вернется ко мне. Придется с этим примириться.

Пока ты не написала мне, самые зловещие предположения наполняли мою душу; я ни на что уже не надеялся, мечтал только о том, что бы последний и единственный раз прижать тебя к сердцу и вместе умереть.

Ни минуты покоя, ни минуты утешения, ни минуты надежды не было у меня до того, как я получил твое большое письмо, где ты сообщила о своей болезни.

Жозефина, как ты можешь столько времени мне не писать? Твое последнее письмо, моя нежно-любимая от третьего флореаля! Письмо о том, что ты в ближайшее время не приедешь – я. еще не смог примириться с этим, и все же ношу это письмо на груди, и твой портрет, и все остальные письма… Я без конца перечитываю их, смотрю на любимое лицо…

Я без тебя – ничто. Не могу понять, как я жил без тебя прежде. О Жозефина, владычица моего сердца, неужели ты будешь снова откладывать свой приезд, слушать дурных советчиков, которые хотят удержать тебя в Париже, продлить мою разлуку с тобой? О, я подозреваю весь свет! Всех, кто тебя окружает! Но я твердо надеюсь, что ты уедешь из Парижа до 5-ого и 15-ого будешь в Милане…

Все мои мысли прикованы к твоей спальне, к твоей постели, к твоему сердцу…

Ты знаешь, что я не вынес бы, если бы у тебя был любовник… Если бы я узнал об этом, увидел его, я в тот же миг растерзал бы его сердце.., а потом… может быть, посягнул бы и на твою священную для меня жизнь… Но нет, я не смог бы… но я сам ушел бы из жизни, в которой и сама добродетель способна на обман…

Тысячу поцелуев твоим глазам, твоим губам, твоему язычку, твоей…

О, помнишь ли ты сладостный сон, когда я, сбросив твои чулочки, твои шелка, прижимал тебя к груди так, что ты вся целиком оказывалась внутри моего сердца? О, почему Природа не создала такой возможности? Как бы это было прекрасно…"

* * *

Эти безумно страстные письма, которые занимают место среди самых волнующих произведений любовной литературы, не производили на Жозефину того впечатления, на которое рассчитывал Бонапарт.

Арно, который как-то был на улице Шантерэн в день, когда Мюрат принес очередное послание, оставил этому свидетельство: "Это письмо, которое она мне показала, как и другие письма из Италии, было неистово пылким. Жозефину только забавляла его страсть, не лишенная момента ревности. В моих ушах еще звучит отрывок из письма, в котором ее муж, как будто отвергая мучившие его подозрения, восклицает: «Однако, если бы это было правдой! Тогда берегись кинжала Отелло!» Я как будто слышу, как она комментирует эти слова, ее голос с креольским акцентом:

«Какой же ин уморительный, этот Бонапарт!» Она не испытывала к этому исключительному человеку такой же любви, что внушила ему, хотя, конечно, она гордилась тем, что он ее любит не менее, чем свою славу. Она наслаждалась этой славой, которая росла со дня на день, но она наслаждалась ею в Париже, где каждое новое сообщение из Италии вызывало восторженные клики толпы, а когда ей пришлось все-таки уезжать из Парижа, огорчение ее было неописуемым".

Тогда она поставила условие: ее любовник Ипполит Шарль должен уехать тоже. Карно, имевший основания сомневаться в твердости нравственных устоев генерала Бонапарта, согласился на это с легким сердцем.

Еще две недели Жозефина пробыла в Париже. Прощальные обеды, балы, вечера, очень веселые и. даже легкомысленные, так приятно ее развлекали, что каждое утро она восклицала:

– Нет, я уеду только завтра!

Надо сказать, что парижская жизнь 1796 года была непрерывным праздником, где любые самые экстравагантные выходки были не в диковинку.

«Мюскадены» («Щеголи») [13] одевались как полишинели, носили гротескного покроя рединготы, начесывали волосы как «собачьи уши» и выходили на улицу, только вооружившись увесистой узловатой палкой.

В то время как мужчины задыхались в тесных галстуках, упиравшихся в подбородок, и в высоченных воротничках, мешавших повернуть шею, женщины, как бы для того, чтобы восстановить равновесие, одевались в соблазнительные легчайшие наряды.

Послушаем Роже де Парна!

«Они показывали себя полуголыми, отбросив всякий стыд, стремились только к одному: обратить на себя внимание. Без рубашек, без нижних юбок, только в корсете и панталонах телесного цвета, они набрасывали сверху греческие туники из тончайшего светлого муслина, сквозь который просвечивали руки, ноги и грудь. Руки были украшены множеством браслетов строгих античных форм, – так же и нижняя часть икр; ноги без чулок в открытых сандалиях, и на каждом пальчике ноги кольцо с бриллиантом или драгоценной камеей».

Жозефина, подражая мадам Тальен, носила эти наряды «Щеголих» Директории. Ей доставляло удовольствие показывать свои ноги до середины бедра, гуляя по парижским бульварам с Ипполитом Шарлем, столь же красивым, сколь и неумным. Вечером она отправлялась с ним же на бал, где танцевала до упаду.

* * *

Балы Директории свидетельствовали о вольности нравов. Дамы нередко являлись туда с обнаженной грудью и позволяли себе самые эксцентричные выходки. Один из современников пишет не без юмора:

«Кто бы подумал на этих балах, что война бушует на наших границах, на берегах Рейна и Мааса, в горах и на морях? Что вся Европа, объединившись, угрожает Франции, Республике, Конституции, Парижу, его балам и самим танцорам?»

Среди бала иногда, привлекая всеобщее внимание, появлялась Щеголиха в сногсшибательном костюме. Послушаем снова Роже де Парна:

"Что за гул? Кто эта женщина, которую встречают овацией? Подойдем, посмотрим. Толпа окружила ее. Да она, кажется, голая? Нет… Пожалуй, все-таки нет… Подойдем еще ближе. Сможет ли мой карандаш нарисовать эту картину? Я вижу легкие панталоны, так плотно облегающие тело, что их можно было бы сравнить со знаменитыми кожаными штанами принца д'Артуа, в которые его ухитрялись впихнуть, приподняв и опуская сверху вниз, четыре дюжих лакея, таким манером, чтобы на них не было ни единой морщинки, а вечером «распаковывали» его, приподнимая с еще большими усилиями.

Хотя женские панталоны – шелковые, они прилегают к телу еще теснее, чем знаменитые «штаны в обтяжку» принца д'Артуа. Руки украшены браслетами, а короткая кофточка с глубоким вырезом почти полностью обнажает едва прикрытые красиво разрисованным тончайшим муслином «сосуды материнства». Легкая льняная рубашечка обнажает голени и ляжки, обвитые драгоценными золотыми браслетами, сверкающими бриллиантами. Толпа молодых людей окружает ее с радостными возгласами, но юная красавица делает вид, что ничего не слышит. А вот еще одна «чудесная»: как дразнят воображение эти панталоны телесного цвета, плотно прилегающие к коже…"

Танцорки в этих возбуждающих чувственность нарядах, тесно прижимаясь к своим кавалерам, кружились с ними до тех пор, пока чья-нибудь милосердная рука не тушила свечи.

Тогда Чудесные и Мюскадены бросались на пол и, позабыв очарование старинного танца ригодон, предавались упоительным радостям древнейшего танца в мире.

Понятно, что Жозефина предпочитала прелести такой жизни опасному путешествию на поля сражений. В середине нюня она была еще в Париже. Тогда «охваченный пламенем» нетерпения и ревности Бонапарт заявил, что он покидает армию в Италии и едет в Париж, чтобы обнять жену.

Услышав об этом решении, Карно, военный министр, был ошеломлен и обратился к Баррасу с просьбой воздействовать на Жозефину.

Член Директории отправился на улицу Шантерэн и нашел свою экс-метрессу в постели с Ипполитом Шарлем.

– Вы отправитесь завтра в Италию, – сурово заявил он, – это приказ Директории. Жозефина разразилась рыданиями.

– Вы же знаете Бонапарта. Он станет допытываться о причинах задержки отъезда, он узнает, что я не беременна. Гнев его будет ужасен. Вы должны дать мне бумагу, удостоверяющую, что я не могла покинуть Париж, потому что Вы так распорядились…

Баррас подумал и согласился. В тот же вечер был составлен необычайный документ, который должен был устранить подозрения Бонапарта. «Директория не давала разрешения гражданке Бонапарт уехать из Парижа, поскольку заботы о супруге могли отвлечь ее мужа от дел военной славы и спасения Родины; теперь, когда взят Милан, мы не имеем более возражений против ее отъезда и надеемся, что мирты, которыми она увенчает супруга, не повредят лаврам, которыми его увенчала слава».

Теперь, под защитой этого официального документа Жозефина могла без опасений встретиться с тем, кого эмигранты начали называть «генерал Бонапарт».

* * *

26 июня, после обеда с Баррасом, Жозефина села в карету и отправилась к своему мужу, вся в слезах, как если бы она ехала на казнь.

В большом экипаже размещались ее спутники Жозеф Бонапарт, Жюно, молодая красивая горничная Луиза Компуан, ну и, конечно, Ипполит Шарль.

С первого же вечера для Жозефины и ее любовника поездка превратилась и некое свадебное путешествие. На каждой стоянке они кидались в специально приготовленную для них комнату и предавались наслаждению, в то время как Жюно занимался тем же самым с Луизой Компуан.

Жозеф ни о чем не подозревал, а его брат в Милане в это время в ожидании супруги успешно отражал все атаки пылких итальянок, попытавшихся его соблазнить.

Он хотел остаться верным Жозефине и отверг даже красавицу примадонну Грассини, которая, по выражению Салнцетти, хотела предоставить ему свой «передок».

Правда, после итальянских искушений, ему приходилось по вечерам брать холодные ванны…

БОНАПАРТ ХОЧЕТ РАССТРЕЛЯТЬ ЛЮБОВНИКА ЖОЗЕФИНЫ

«Бывают раны…» неисцелимые сердечные

Народная мудрость

Вечером 9 июля три большие кареты, покрытые пылью, остановились у подножия лестницы миланского дворца Сербеллони.

Тысячная толпа, собравшаяся перед этим роскошным жилищем президента Цизальпинской республики, с целью увидеть генерала Бонапарта, разразилась криками, которые, по словам наделенных живым воображением мемуаристов, «сотрясали мраморные колонны дворца».

Побледневшая от страха Жозефина, забившаяся в уголок кареты, судорожно стиснула руку Ипполита Шарля:

– Чего они хотят? – прошептала она.

– Они приветствуют Вас, мадам! – спокойно ответил Жюно.

Услышав эту краткую фразу, Жозефина могла бы осознать, насколько изменилось за три месяца ее положение. В марте – жена маленького генерала без особых видов на будущее, в начале июля – в некотором роде государыня. Но Жозефина была женщиной недалекого ума, занятого пустяками и погоней за наслаждением. Хоть ей и были приятны энтузиазм и почтение толпы, причин столь пылкого приема она не осмыслила. Улыбаясь Ипполиту Шарлю, который без всякого стеснения принимал приветствия и на свой счет, благосклонно помахивая рукой, она уронила:

– Ах, они очень милы!

Гвардеец откинул фартук кареты, Жозефина спустилась и пошла к дому изящной походкой, которой она старалась придать царственность.

Затрубили трубы, гвардейцы обнажили сабли в честь «любимой женщины своего генерала». Немного растерянный этим «брухаха» [14], Ипполит Шарль тоже вылез из кареты и, быстро оправившись от смущения, последовал за будущей императрицей. Таким образом, триумфальное вступление во дворец Сербеллони Жозефина совершила в сопровождении своего любовника.

Четыре дня спустя Бонапарт, которого военные дела удерживали в Вероне, наконец освободился и бешеным галопом устремился в Милан, где тотчас приказал устроить в честь прибытия своей супруги грандиозное празднество.

Едва соскочив с лошади, он заключил в свои объятия Жозефину с пылкостью, которая повергла простых горожан Милана в приятное изумление.

Проходя с ней рука об руку между мраморными колоннами по галереям, украшенным различными произведениями искусства – картинами, золотыми игольницами, редкими цветами, книгами в переплетах, инкрустированных драгоценными камнями, молодой генерал прошептал:

– Все это принесли сюда по моему приказу для тебя, Жозефина..

Креолка улыбнулась, решив, что этот маленький Бонапарт очень нежен, и она сможет продолжать приятную жизнь с Ипполитом.

В самой обширной галерее собралось около ста человек – офицеры, дипломаты, знаменитые артисты, дамы в пышных нарядах – все склонились в поклоне, приветствуя входящую Жозефину. «Вот твой двор!» – вполголоса сказал Бонапарт.

Теперь молодая женщина могла бы понять, что ее принимали не как простую генеральшу, что почтительное отношение всех этих людей, которые склонились перед ней, как перед королевой, свидетельствовало о поистине необычайном престиже ее супруга.

Но Жозефина по-прежнему ничего не понимала. Все эти важные персоны собраны здесь ради нее? Ну что ж, отлично, можно болтать. И она мило улыбалась посланнику Сардинии, министру папы, представителям венецианского дома, герцога тосканского, герцогов Пармы и Модены, физику Вольта…

Каждый из них сгибался перед ней в поклоне, а Жозефина, неисправимо легкомысленная, думала, что некоторые из этих господ просто красавцы, и что она была бы не прочь выбрать среди них новых любовников.

* * *

После этого приема Бонапарт, «неспособный более властвовать собою», взял свою жену за руку и повел в комнату, которую он предназначил для того, чтобы супруги вновь обрели друг друга.

Раздевшись с быстротой человека, который торопится спасти утопающего, он накинулся на одежды Жозефины, – летели юбки, трещал китовый ус корсета, превращались в клочья кружева, обрывались шнурки – и вот он впился жгучим поцелуем в «маленькую белую эластичную грудь», о которой мечтал все эти недели.

Когда на молодой женщине не осталось ни клочка одежды, он поднял ее на руки, положил на постель и доказал, что артиллерист, ставший главнокомандующим, сохранил в интимной жизни все качества своей профессии.

Благодаря воздержанию, на которое он был обречен с марта месяца, он смог доказывать супруге свою галантность почти двое суток подряд, не выходя из спальни.

Только через день страсть была утолена, буря наконец утихла, и, надев военную форму, Бонапарт отправился завтракать. Жозефина только и ждала этого момента. Еще задыхающаяся – но вошедшая во вкус – возбужденная играми супружеской любви, она пригласила на неостывшее брачное ложе Ипполита, который охотно воспользовался ситуацией.

* * *

Через несколько часов Бонапарт покинул Милан и отправился на осаду Ментоны.

Уехал и Ипполит Шарль, который присоединился к армии Леклерка. Оставшись в одиночестве, будущая императрица развлекала себя празднествами, на которых за ней ухаживали красивые итальянцы. Большинство из тех, кого она выбирала, охотно смаковали в ее постели реванш над Бонапартом.

Он же в это время продолжал сокрушать австрийские войска. Он был счастлив, уверен в военной и любовной удаче. Но… какой-то эпизод нарушил его блаженное спокойствие. В его письме к Жозефине звучит тревожная страсть.

"Я потерял свою табакерку. Прошу тебя, выбери и пошли мне другую, с плоской крышкой, на которой закажи сделать надпись из твоих волос…

Тысяча поцелуев – таких же пламенных, как ты холодна. Безграничная любовь и нерушимая верность".

Неизвестно, послала ли Жозефина такую табакерку, но можно не сомневаться, ее позабавило достойное подростка желание генерала – главнокомандующего итальянской армией. Как она могла сдержать улыбку при виде такого «голубого цветка любви», – она, привыкшая к тому, что красавцы итальянцы брали ее на диванах, на коврах, на краешке стола?

Один из любовников сообщает ей о прибыльных рейсах между Италией и Францией, и она решает использовать возможность солидных доходов в интересах Ипполита Шарля, предложив его Бонапарту как «агента по снабжению армии».

Бонапарт отвечает ей из Кастильоне 21 июня письмом, полным тревоги и возмущения:

«Меня не оставляет мысль, что ты разыскала в Милане прежнюю пассию и хочешь оказать ему услугу, навязав мне. Но лучше отбросить это недостойное предположение. Впрочем, говорят и худшее – меня хотят убедить, что ты давно и превосходно знаешь этого человека, которого рекомендуешь мне (слово подчеркнуто тремя яростными чертами). Если так, ты была бы чудовищем…»

Жозефина не осмелилась настаивать и не заводила более речи о м-сье Шарле, чтобы уничтожить подозрения, она даже согласилась приехать к своему супругу в расположение армии.

Он пишет ей: «я прошу тебя 7 приехать в Брешию, где тебя ждет нежнейший из любовников».

Бонапарт никак не мог предполагать, пишет М. Луи Алье, что любовником, с которым в этот день соединится Жозефина, будет не кто иной как м-сье Шарль.

Но выслушаем Амелена;

"Мы прибыли в Брешию, но генерала там не было. Он оставил письмо, назначив встречу в Кремоне. Было уже поздно, и, несмотря на мои настоятельные просьбы – м-м Бонапарт, ссылаясь на усталость, решила не ехать дальше, а ночевать в Брешии. Она заняла апартаменты своего супруга, и я, как его адъютант, помогал ей там расположиться.

– Поднимитесь пока к себе, – сказала она. – Я лягу, столик придвину к кровати, и мы с вами поужинаем.

Когда я спустился из своей комнаты наверху, я увидел стол, накрытый на три прибора.

– Это для бедняги Шарля, – сказала она. – Он ездил с поручением, остановился в Брешии и узнал о том, что я здесь.

Шарль вошел как раз в эту минуту. Мы принялись за ужин. Я чувствовал себя весьма неловко. Кончив ужин, мы оба покинули комнату, но когда мы были у дверей, Шарля окликнул томный голос, и он вернулся, а я вышел.

Когда я поднялся к себе наверх, я заметил, что забыл свой головной убор и саблю в комнате, смежной со спальней, где мы ужинали. Я пошел за ними, но обнаружил на страже перед дверью гренадера, который заявил, что впускать никого не разрешено.

– Кто же так распорядился?

– Горничная мадам передала мне ее приказание. Я понял, что храбрая героиня Пешьеры (где карету Жозефины обстреляли австрийцы) снова стала галантной дамой Парижа.

Впрочем, она никогда не переставала ею быть".

* * *

На следующее утро Жозефина прибыла в Кремону, где Бонапарт ожидал ее, в нетерпении раздирая страницы книги гимнов, предложенной ему священником. Два дня они провели в постели, и Бартелеми рассказывает нам, что «корсиканец был так же неистов, как при Лоди».

Но утром 13 августа австрийские полки двинулись на Кремону. Получив это сообщение, Бонапарт обратился к Жозефине, лежащей в постели.

– Уезжай в Милан. Я не должен был подвергать тебя опасности, прости меня. Это было безумство.

Креолка поспешно оделась и поднялась в свою карету.

– Я боюсь, – рыдала она.

– Уезжай спокойно, – сказал Бонапарт. – Вюрмсер дорого заплатит за твои слезы.

На пути в Милан Жозефине пришлось испытать немало волнений. Уланы обстреляли ее карету, убив пару лошадей. Перепуганная Жозефина бросила свою карету и дальнейший путь проделала в крестьянской повозке.

Но на следующий вечер, когда Жозефина полагала себя вне опасности, они оказались в двухстах метрах от сражения, рикошетирующие пули свистели около повозки.

Перепуганная Жозефина дала себе клятву не навещать мужа в армии.

Прибыв, наконец, в Милан, она застала город празднующим победу Бонапарта при Кастильоне, – супруг сдержал свое обещание отомстить Вюрмсеру за слезы Жозефины. Она же, равнодушная ко всеобщему ликованию, подавленная испытанным страхом, заперлась в своей спальне с Ипполитом Шарлем.

Но на следующий день она возобновила празднества, на которых веселилась в окружении своей свиты – дам и кавалеров, прозванных «Великолепными». Каждый вечер она танцевала до упаду в легких туалетах, «вкушая все удовольствия». Нередко в разгар бала она покидала дворец, чтобы увлечь в сад Ипполита Шарля. Там, в тени кустов, под деревом, около мраморной статуи или у бассейна, она заставляла Шарля «ублажать себе трефовый туз», как иносказательно называли это тогда в высшем свете.

Однажды вечером любовники были застигнуты грозой в тот самый момент, когда они безмятежно «отдавались велениям природы».

Первый удар грома был таким оглушительным, что Жозефина потеряла сознание. Ипполит поднял ее и на руках принес в салон. Гости получили удовольствие видеть генеральшу «с растрепанными юбками» и капитана «с плохо застегнутыми пуговицами».

* * *

Три месяца Бонапарт мечтал о моменте, когда он сожмет Жозефину в своих объятиях. Чтобы снова владеть этим прекрасным телом, он одерживал военные победы, которые повергали в изумление Европу. В моменты передышек он каракулями строчил письма, которые гонцы, рискуя своей жизнью, доставляли в Милан.

Вот образчик этих посланий:

"Я ложусь спать, моя маленькая Жозефина, твой обожаемый образ царит в моем сердце, удрученном столь длительной разлукой…

Боже мой, как был бы я счастлив присутствовать при твоем туалете, видеть нежное плечо, маленькую белую грудь, такую упругую, такую красивую… А над ней головка, повязанная креольским платком, и прехорошенькая мордочка!

Ты знаешь, как я помню наши прогулки… Помнишь маленькую темную рощу. С каким нетерпением я жду мига, когда снова буду там вместе с тобой.

Посылаю тебе тысячу поцелуев! Жизнь, счастье, радость – все это даруешь только ты.

Жить в Жозефине – значит жить в раю. Целую в рот, в глаза, в плечо, в грудь – всюду, всюду".

* * *

24 ноября, после славного военного торжества в Арколе, он сообщил, что направляется в Милан.

– «Твой муж, – писал он, – жаждет для счастья только любви Жозефины».

Жозефина пожала плечами, получив это письмо. Она как раз собиралась отправиться в Геную, где сенат устраивал в ее честь праздник во Дворце Дожей, и не сочла прибытие мужа причиной, которая побудила бы ее отложить отъезд. Она уехала в сопровождении Ипполита.

26 ноября Бонапарт вышел из кареты, подъехавшей к дворцу Сербеллони. Пылая желанием, которое много одиноких ночей мучило его чувственными снами, он вбежал в спальню Жозефины. Комната была пуста.

– Где она? – крикнул он.

Испуганная горничная прошептала:

– Мадам в Генуе.

Бонапарт замер в молчании; подняв голову, он увидел вокруг себя офицеров, гвардейцев, дворцовую челядь, глазеющих на прославленного полководца в роли жертвы домашних горестей.

– Оставьте меня одного, я устал! – вскричал он. Все мигом исчезли. Бонапарт велел горничной позвать мажордома Гонтье и спросил его:

– Мое письмо было получено?

– Да. Мадам сообщила нам, что Вы прибудете…

– И все же уехала? С кем?

– Со своей компаньонкой мадам Луизой Компуан.

– И?

– И с капитаном Шарлем…

По словам мажордома, Бонапарт «побелел от ярости».

– Хорошо, иди, Гонтье!

Оставшись один, Бонапарт написал Жозефине:

«Я прибываю в Милан; я кидаюсь в твою комнату; я оставил армию, чтобы сжать тебя в своих объятиях… а тебя нет… ты устремилась в другие города в поисках развлечений… ты удалилась от меня… Неужели ты не думаешь о своем Наполеоне?.. Это было бы страшным бедствием, я страдаю, но надеюсь, что это неправда. Я буду здесь до 9-го числа. Не покидай празднества, развлекайся – ты создана для счастья, и все счастливы доставлять тебе удовольствие. Но твой муж очень, очень несчастлив…»

И ни слова о Шарле. Все же Бонапарт знал, что «ничтожный полишинель» представлял угрозу супружеской любви, и он направил его в распоряжение Мармона в Риме.

Жозефина, узнав эту новость после возвращения в Геную, упала в объятия Ипполита:

– Я не хочу, чтобы ты уезжал…

– Я офицер, мой долг – повиноваться приказу… Растерянная, лепечущая, она залила слезами лицо капитана, который раздосадовано терпел ее ласки. Наконец ему удалось проститься, и он благополучно отбыл в Вечный Город.

Жозефина, впервые в жизни, оставалась верной своему любовнику. В 1797 году она даже ухитрилась добиться, чтобы Наполеон «назначил Шарля капитаном первого пехотного гусарского полка».

Довольная своим достижением, в ожидании новых прекрасных ночей с Шарлем, Жозефина вела примерную жизнь. Именно в "это время она косвенным образом и очень забавно способствовала созданию знаменитого портрета Наполеона. Однажды известный художник Гро, находившийся в то время в Милане, изъявил желание написать портрет генерала, о котором говорила вся Франция.

– У меня нет времени, – сказал Бонапарт. – К тому же я не могу позировать – я не в состоянии оставаться неподвижным.

Гро обратился к Жозефине.

– Приходите завтра утром, – сказала она, – я кое-что придумала, и он отлично будет позировать.

На следующее утро художник пришел со своим мольбертом в столовую, где генерал допивал свой кофе.

– Кто Вам позволил войти?

– Я, – сказала Жозефина. – И я обещала м-сье Гро, что ты будешь примерной моделью. Иди сюда… И она села в кресло и посадила его к себе на колени. Эта сцена повторилась через несколько дней, и таким образом Гро написал первый портрет победителя при Лоди [15].

* * *

Пристрастие к Ипполиту Шарлю, которое Жозефина по-прежнему испытывала, вызвало новую вспышку ревности Бонапарта. Он приказал провести тайное расследование и обнаружил, что этот ловкий капитан служил посредником между продажными членами Директории и армейскими интендантами, спекулируя на поставках продовольствия армии. Ему сообщили также, что сообщницей капитана была Жозефина, и Шарль доставлял своей любовнице сокровища, награбленные в городах Италии: собрания античных медалей, жемчужные браслеты, бриллиантовые колье, картины, золотые и серебряные изделия.

* * *

Бонапарт, не в силах поверить позорящим Жозефину сообщениям, спросил, где же она хранит эти сокровища, и ему показали две маленькие комнаты под крышей. Он распорядился хранить все в тайне и вызвал Жозефину к себе в кабинет. Она пришла улыбающаяся и кокетливая, но смутилась под резким взглядом Бонапарта.

– Что с тобой, мой друг?

– Только что арестован капитан Шарль.

Страх, выразившийся на ее лице, огорчил его. Ему хотелось бы обнять ее и утешить, но он продолжал:

– Я знаю, что он покровительствовал грабежам; Гло, Оге, Уврар совершали грязные сделки с его помощью… С его помощью – и твоей! Ты, моя жена, стала соучастницей его бесчестных дел…

Жозефина заплакала.

– Завтра утром он будет осужден военным советом и в полдень расстрелян!

Креолка упала в обморок. На этот раз чувство взяло верх над гневом – Бонапарт кинулся к ней, поднял и положил на канапе, обвиняя себя в жестокости, бормотал извинения…

– Я тебя прощаю, – сказала она, – и никогда не будем больше говорить об этом.

– Но… как же… этот офицер опозорил себя…

– Кто, Шарль? Да это просто полишинель. Его использовали другие… Если хочешь его наказать, выгони из армии, вышли в Париж…

Подобревший Бонапарт согласился. На следующий день Ипполит Шарль покинул Милан.

Неделей позже Жозефина решила вернуться в Париж.

В декабре 1797 года Жозефина прибыла во Францию, оставив Бонапарта в Италии. Ее путешествие в Париж было триумфом. В каждом городе толпа с восторгом приветствовала «спутницу жизни великого героя, чьи подвиги достойны античных времен». Стреляли из пушек, трубили в трубы, дети кидали цветы, поэты читали стихи. Креолка принимала все эти почести с любезным видом, но во взгляде ее выражалось некоторое нетерпение. Было ясно, что она торопится уехать, и горожане шептались:

– Видно, генерал дал ей важное поручение, вот она и спешит.

Добрые люди ошибались. Жозефина торопилась найти своего дорогого Шарля, и, минуя один город за другим, она, наконец, разыскала его в Невере.

* * *

Их первая ночь была бурной. После двух недель разлуки они ринулись друг к другу с такой страстью, что их любовные забавы иногда прерывались самыми бурлескными эпизодами.

Послушаем Пьера Аделена:

"Как только Жозефина вышла из кареты, мсье Шарль увлек ее в спальню, где для удобства в любовных забавах две кровати были поставлены бок о бок. Они приступили к делу с таким пылом, что повешенный над кроватью коврик затрясся и с шумом свалился на них. Горничная, прибежавшая на шум, отогнув ковер, увидела голых любовников, смеющихся до изнеможения. Они встали, выпутав ноги из ковра, и сразу снова ринулись друг к другу, так что горничная из скромности поспешно удалилась.

Оставшись одни, любовники взобрались на сдвинутые кровати и начали резвиться, катаясь по ней время от времени, как пара игривых щенков.

Жозефина, которая брала уроки галантных игр у м-м Тальен, показывала любовнику сложные позиции, разжигая его любовное неистовство. Но переизбыток страсти привел к тому, что сдвинутые кровати разъехались и любовники очутились на полу.

Снова появилась малютка-горничная, помогла любовникам привести ложе в порядок, после чего вернулась к своим делам.

Ничуть не обескураженные, любовники снова залезли на кровать и продолжали свое занятие, но – увы! – последовала новая катастрофа. Когда маленький капитан пылко трудился, даруя блаженство своей возлюбленной, сорвалась драпировка над кроватью и любовники оказались в темноте. На их крики снова явилась безмолвная горничная, распутала штору и исчезла.

На следующий день любовники отправились в Париж, единодушно решив путешествовать не спеша и с комфортом.

Бонапарт, сокрушив Растадт, уже прибыл в Париж. Прежде чем явиться к членам Директории, он поехал на улицу Шантерэн (переименованную потом в его честь в улицу Виктуар – (Победы), чтобы обнять свою жену.

Так же как в Милане, он позвал, открыл дверь, прошел по пустым комнатам и, наконец, встретил слугу.

– Где же мадам?

Когда он узнал, что Жозефина еще не прибыла в Париж, глаза его пожелтели, как у тигра.

Он не успел еще снять треуголку, как вошел с поклоном мажордом.

– Это Вам, мой генерал! – сказал он, протягивая пачку счетов. В отсутствие Бонапарта Жозефина заново отделала и меблировала свой парижский дом.

Счетов было на тридцать миллионов наших старых франков! Расстроенный Бонапарт заперся в своей комнате.

Через три дня он грустно входил в Люксембургский дворец, где Директория организовала в его честь пышную церемонию. Когда он появился в сопровождении Талейрана, бывшего тогда министром иностранных дел, его соратники встали с восклицаниями: «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!»

Но что ему было до присутствия министров, послов, членов Совета Старейшин и Совета Пятисот, магистратов, чиновников высокого ранга, – «Всего Парижа» эпохи – раз не было Жозефины! Праздник не представлял для него никакого интереса. Он прослушал эклоги, поэмы, гимны в свою честь, но в громе оваций он думал только о жене. Раз ее здесь нет, значит, она его обманывает и надо с ней развестись.

Но 2 января 1798 года Жозефина прибыла в Париж, волнующая и кокетливая, нашла тысячу оправданий для своего отсутствия, – и он снова был у ее ног и простил ее.

* * *

Спустя несколько дней прибыл Ипполит Шарль. Жозефина снова занялась устройством его дел. Она рекомендовала его в торговую компанию Бодэн, получавшую немалые барыши, снабжая солдат Директории слишком узкими гетрами, слишком короткими рубашками, моментально рвущимися чулками, скверным фуражом и негодными лошадьми. Креолка получала от этой компании неплохие комиссионные.

В марте Бонапарт узнал от своего брата Жозефа о делах Жозефины с ловким купцом Бодэном, а также о том, что она ежедневно встречается с Ипполитом в одном из домов предместья Сент-Оноре.

Разъяренный Бонапарт бросился к жене, в жестоких словах высказал все, что думает о ней, для полноты эффекта разбил цветочный горшок и ушел, хлопнув дверью.

Жозефина сразу же написала Ипполиту, предупреждая его об опасности. Письмо сохранилось. В нем звучит ненависть Жозефины к семье Бонапартов. Вот оно, со всеми особенностями стиля и орфографии: "Жозеф имел вчера крупный разговор со своим братом. Меня стали допрашивать, знакома ли я с месье Бодэном и правда ли, что я расстаралась обеспечить ему поставки для армии в Италию, и что им известно, что Шарль живет в доме месье Бодэна на Сент-Оноре 100, и я хожу туда каждый день. Я ответила, что я обо всем этом понятия не имею, а если он хочет развода, пусть так и скажет, зачем все эти фокусы, а я самая бесталанная и несчастная из женщин.

Да, мой Ипполит, я их ненавижу; моя любовь и нежность принадлежат только тебе; они видят, как они мне омерзительны, будучи причиной моей разлуки с тобой; они видят мою тоску, мое отчаяние. Ипполит, я покончу с собой, да, я хочу покончить свою жизнь, которая отныне для меня тягостное бремя, раз я не могу посвятить ее тебе.

Увы! что же мне делать? но что бы они ни делали, я не покорюсь этим монстрам…

Умоляю тебя, скажи Бодэну, чтобы он говорил, что он меня не знает; что он получил снабжение итальянской армии вовсе не через мое посредство; чтобы он приказал портье на улице Сент-Оноре 100 говорить, что он меня в жизни не видел; чтобы он не использовал рекомендательных писем, которые я ему дала, когда он начал свои дела в Италии; ах, я боюсь, что это Жюдье выдал нас Жозефу… Но знай, что как бы они меня не мучили, они не в силах оторвать меня от моего дорогого Ипполита, мой последний вздох будет о тебе.

Я сделаю все, чтобы увидеть тебя сегодня. Если мне не удастся, я пошлю к тебе завтра Блондэна, чтобы назначить час встречи в Саду Муссо… [16]

Прощай, мой Ипполит, тысяча поцелуев пламенной любви…" [17]

Отправив это письмо влюбленной мидинетки, Жозефина явилась к Бонапарту и осыпала его ласками, а он, как всегда, не мог перед ней устоять…

АНГЛИЯ ОПОВЕЩАЕТ МИР О НЕУДАЧЕ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ БОНАПАРТА

«Со времени экспедиции в Египет Бонапарт покорился своему жребию вечного рогоносца».

Максимилиан Бокс

Восторг, с которым приняли его возвращение двести тысяч парижан, «полных безумного энтузиазма», открыл Бонапарту его исключительную популярность. В тот вечер, когда он возвращался от Барраса, толпа, предвосхищая события на семь лет, единодушно приветствовала его бурной овацией, словно государя.

Он приехал к себе домой крайне возбужденный. Сидя у камина, он размышлял о том, что судьба, быть может, предоставляет ему возможность совершить государственный переворот.

Разложение Директории зашло так далеко, что французский народ желал теперь пристойного режима, твердого правления во главе с человеком, не замешанным в грязных политических махинациях. И Бонапарт уже осознавал, что ему предназначено стать таким человеком. Прогуливаясь в парке замка Монбелло (где он установил королевский этикет), он признался однажды Мио, французскому послу во Флоренции:

– В сущности, я еще ничего не совершил… Что ж вы думаете, мой триумф в Италии должен послужить возвеличению адвокатишек Директории – этих Карно и Баррасов? Или укреплению Республики? Бредовая мысль! Республика тридцати миллионов человек! С нашими-то нравами, нашими пороками… Эта химера опьяняла французов, но она развеется как дым… Им нужна слава, удовлетворенное тщеславие, но свобода? Нет, это не для них.

Расхаживая по своей комнате, он размышлял, может ли он попытаться взять власть. Условия казались благоприятными: армия его обожала, народ преклонялся перед ним; Директория, казалось, была у его ног; нашлись бы и друзья, готовые помочь.

Всю ночь он ходил по комнате, а наутро пришел к решению отложить политический переворот, так как полной уверенности в удаче у него не было, а поражение было бы гибельным. И он решил сначала укрепить свои позиции военными деяниями, достойными Цезаря или Александра Македонского…

* * *

Договор в Кампо Формио, подтвердив поражение австрийцев, установил мир на континенте.

Оставалась Англия. Чтобы ослабить ее, Бонапарт решил создать угрозу морским путям в Индию, завладев Египтом.

Узнав об этой идее, члены Директории были счастливы избавиться от этого неудобного и внушающего опасения генерала. Его снабдили золотом, солдатами, кораблями, и 4 мая 1798 года он покинул Париж в сопровождении Жозефины, Бурьена, Дюрока и Лавалетта.

Избранный недавно членом Института, Бонапарт взял также с собой группу ученых, которые должны были исследовать прошлое почти неведомого края.

По пути Жозефина не раз подступала к Бонапарту, выражая желание сопровождать его в экспедиции; эта женщина уже начинала понимать, что вела себя слишком легкомысленно, и, может быть, уже почувствовала высокую судьбу того, кого называли «генералом Побед». Но Бонапарт решительно отказал ей. Однажды вечером, пытаясь уговорить его, она разыграла сцену ревности к пленительным женщинам, которых он встретит на Востоке, дулась, плакала. Он ответил, что опасность нападения английского флота слишком велика, «чтобы подвергать ей любимую супругу».

8 мая вереница карет прибыла в Тулон, и на следующий день Бонапарт поднялся на борт адмиральского корабля «Восток». Жозефина провожала его, и уже в каюте корабля сделала последнюю попытку уговорить его. Бонапарт снова отказал наотрез: «Я запретил присутствие женщин на борту кораблей. Главнокомандующий не должен подавать дурного примера… Поезжай в Пломбьер, говорят, что там есть источники, целебные для бесплодия. Может быть, после этого лечения ты сможешь подарить мне сына. Это будет величайшей радостью, которую ты можешь мне дать».

Они долго обнимались, и наконец Жозефина покинула корабль. Грянул пушечный выстрел, зазвучали фанфары и под звуки гимнов Республики «Восток» отплыл в сопровождении ста двадцати кораблей.

Долго-долго на набережной махала носовым платочком Креолка. Бонапарт махал ей в ответ шляпой, не подозревая, что, вопреки его приказу, на кораблях плывут в Египет триста женщин, которых их мужья или любовники переодели в мужские костюмы.

Когда исчез на горизонте последний парус, Жозефина вернулась в гостиницу, сожалея в душе, что обстоятельства не позволили ей испытать любовь одного из бравых моряков, которые на флагманском корабле «Восток» пялились на нее с неприкрытым желанием взять красотку на абордаж.

* * *

На следующий день, когда Жозефина отправилась в Пломбьер, Бонапарт устраивал порядок жизни на корабле «Восток». В его планы входило использование ученых, которых он взял с собой, и он решил собирать их каждый вечер, чтобы обсуждать вопросы истории, науки и религии. Серьезность этих собраний нарушалась вольными шутками Жюно; чего только не придумывал этот проказник, чтобы посмеяться над «академиками». Пример его забавных выходок приводит нам Арно:

"Буффонада врывалась иногда на эти торжественные научные заседания, на которых по распоряжению главнокомандующего должны были присутствовать все его приближенные. Чаще всего «нарушителем спокойствия» выступал. Жюно, к которому Бонапарт был весьма снисходителен и который поэтому многое себе позволял.

«Генерал, – сказал он однажды, обращаясь к Бонапарту, открывшему в этот день заседание, – а почему Ланн (он подчеркнуто произнес это имя с апострофом „Л'ан“ – не член Института? Само его имя дает ему право на звание академика».

После ученых заседаний Бонапарт ложился спать, страдая как от морской болезни, так и нежных воспоминаний о Жозефине.

Захватив по пути остров Мальту, 2 июля Бонапарт высадился в Александрии. И сразу, сквозь раскаленные и сверкающие под солнцем пески, он ринулся на мамелюков, которые хотели преградить ему дорогу в Каир.

Несмотря на нестерпимую жару, которая вынуждала французов передвигаться только ночью, несмотря на мучительную жажду, от которой сотни солдат изнемогая, падали на землю, он поверг вражеское войско перед пирамидами и 24 июля с триумфом вошел в столицу Египта.

Расположившись, словно султан, в одном из лучших дворцов города, он тотчас принялся строчить Жозефине письма, полные горечи, так как известия, полученные им из Франции, к нежным излияниям не располагали. Его брат Жозеф сообщил, что по дороге в Пломбьер его жена встретилась в Лионе с Ипполитом Шарлем и теперь на курорте с целебными водами любовники вовсю усердствуют, чтобы обеспечить Бонапарту наследника. Поэтому в Париж летели письмо за письмом, полные горестных упреков.

А 1 августа новое ужасное бедствие постигло Бонапарта: английская эскадра у Абукира полностью уничтожила французский флот. И в довершение несчастья адмирал Нельсон перехватил курьера с письмами, выставлявшими напоказ супружеское поражение победителя Пирамид.

Бонапарт опасался худшего, и он был прав: месяц спустя английское правительство опубликовало эту переписку и открыло миру эти семейные бедствия. С каким радостным злорадством встретила Европа разоблачения, ясно из этого письма с детской орфографией, адресованного Наполеоном своему брату Жозефу:

"Ты прачитаешь в этих документах о завоевании Египта, добавившем еще страницу к истории воинской славы нашей армии.

Но семейная жизнь моя потерпела крушение, все завесы упали. У меня остается только твоя дружба, и если и ты меня придаш (предашь), я стану мизантропом.

Как грустно жить, если есть только один человек на свете, к которому обращены твои чувства…

Я разочаровался в людях, я хочу провести зиму после возвращения во Францию в деревне, под Парижем или в Бургундни.

Мне необходимо уединение, величие мне наскучило, слава надоела, сердце мое иссохло – в 29 лет я кончинный (конченый) человек. Надо стать эгоистом, – жизнь привела меня к этому.

Я хотел создать свой дом, я никогда не думал, что со мной случится такое… Мне незачем жить теперь… Прощай, мой единственный друг…"

Публикация Англией писем Бонапарта весьма позабавила народы Европы. Экземпляр переписки был отправлен адмиралу Нельсону, который доставил его в Египет, чтобы высмеять главнокомандующего., оплакивающего свои семейные горести, перед его же собственной армией.

Таким образом, неверность Жозефины могла деморализовать французскую армию, отрезанную в этот момент от родины.

БОНАПАРТ ОБЗАВОДИТСЯ МЕТРЕССОЙ ЧТОБЫ ВОССТАНОВИТЬ СВОИ ПРЕСТИЖ

«Во Франции знак мужского достоинства знаменует собой и способность к правлению».

Р. М. Арло

В Париже Баррас и компания приняли ужасную весть о разгроме под Абукиром прямо-таки с неприличным удовлетворением. Убежденные, что Бонапарт навсегда исчез в песках Африки, они устраивали балы и взирали на будущее с легким сердцем. Благодаря Нельсону эти господа могли по-прежнему выжимать соки из Франции, не опасаясь государственного переворота со стороны этого чрезмерно популярного генерала. Некоторые не стеснялись открыто благодарить Провидение.

– Наконец мы избавлены от этого маленького честолюбца, – говорили они.

На улице Виктуар Жозефина тайно разделяла их облегчение. Когда ей сообщили об Абукире, она, как хорошая комедиантка, с бурными рыданиями бросилась на канапе:

– Бедный Бонапарт, как ему жарко, наверное! После чего отправилась с Ипполитом Шарлем на очередной бал.

Несколько дней спустя ложный слух из Египта, достигший Парижа, выявил истинное настроение Жозефины. Во время приема люксембургского посла, на котором она присутствовала, к Баррасу подошел его секретарь с депешей из Египта. Танцующие остановились, и Баррас, призвав к молчанию, торжественно-унылым Голосом объявил:

– Друзья мои, я должен сообщить вам печальную новость: в Каире убит генерал Бонапарт.

«В глазах танцоров появилось выражение глубокой печали, а Жозефина, поникнув в объятиях Ипполита Шарля, упала в кресло, изображая обморок».

– О, простите мою бестактность, мадам! – кинулся к ней Баррас и, обращаясь к присутствующим, добавил:

– Друзья мои, мы слишком глубоко потрясены, чтобы продолжать наше празднество. Давайте расстанемся сейчас, доктор Дюфур вместе со мной позаботится о мадам Бонапарт…

Как только закрылась дверь за последним гостем, Жозефина вскочила, разразилась счастливым смехом и спросила Барраса:

– Но вы уверены, что генерал Бонапарт убит?

Он ласково успокоил ее:

– Я думаю, что это верно; тот, кто мне это сообщил, никогда не давал мне ложной информации.

Она заломила руки в порыве радости:

– Ах! Теперь я могу свободно вздохнуть… Ах, мой друг, если это правда, я не буду больше чувствовать себя такой несчастной… Ведь этот человек, который думает только о себе, об одном себе. Это самый сухой, самый жестокий эгоист из всех, кто когда-либо жил в этом мире. Он думает только о своей выгоде, о своем честолюбии…

Не в состоянии поверить в свое счастье, она снова спросила:

– Он действительно умер?

– Я полагаю, что так.

На этот раз она подскочила от радости:

– Ах! Это зловещий человек… Вы не можете себе представить, что это был за человек! Он всегда строил козни, играл людьми, настраивая одних против других. Он хотел бы мучить всех на свете… [18]

В то время как парижане думали, что убитый Бонапарт, забальзамированный египтянами, скоро будет доставлен во Францию морем и выставлен для обозрения в Музее истории природы, молодой генерал, догадываясь о настроениях Директории, энергично готовился возвратиться во Францию через Индию, осуществив мечту Александра Великого.

В первый же день после Абукира он обратился к солдатам с великолепной речью:

– У нас нет более флота, – ну и что ж! Надо умереть здесь или с честью выйти из этого положения, по примеру великих людей древности! Мы должны будем совершить подвиги, и мы их совершим! Моря отделяют нас от родины, но от Азии мы не отделены морем, а она соприкасается с Европой; Нас много, у нас достаточно оружия и амуниции, а если их не хватит, ученые, которых я привез сюда, сделают их… Перед нами открывается необъятное будущее!

Эта необыкновенная речь словно гальванизировала войска, и все до одного, от мальчишки-барабанщика до генерала, были готовы совершать чудеса.

В то время как ученые измеряли гигантского сфинкса, вели раскопки и расшифровывали иероглифы, войска были заняты всевозможными работами: подвозом питьевой воды, сооружением ветряных мельниц, хлебопекарен, винокуренных заводов и т. п.

Бонапарт ежедневно объезжал все строительные площадки, и всюду солдаты приветствовали его с энтузиазмом. Но однажды он услышал посреди восторженных кликов насмешливый шепоток, и он понял, что во французскую армию попали экземпляры его личной переписки, опубликованной англичанами, и что солдатам стало известно об его отношениях с Жозефиной.

Он вернулся во дворец расстроенный и, поразмыслив, решил, что лучший способ восстановить свой престиж – немедленно обзавестись любовницей и сделать этот факт широко известным. Он позвал Бертье и распорядился:

– Немедленно разыщите самых красивых женщин и приведите ко мне.

Через несколько дней, сообщает нам Бурьен, мамелюк привел ему полдюжины грациозных азиатских красавиц, «но их специфические манеры и изобильные телеса не понравились Бонапарту, и он тотчас велел отослать их обратно» [19].

Бонапарт впал в беспокойное состояние духа. Он думал только о том, как бы отомстить Жозефине и доказать своей армии, что он уже не ослепленный любовью муж неверной жены [20].

* * *

Однажды в сентябре, когда он ехал верхом в сопровождении своего генерального штаба на праздник, организованный недалеко от Каира, дорогу пересек отряд солдат, верхом на ослах весело возвращавшихся в город с каких-то работ. Среди них ехала, тоже верхом, голубоглазая блондинка; ветерок, играя ее платьем, открывал очаровательные ноги. Ее серебристый смех заставил обернуться Бонапарта, который уставился на нее, как говорят, «ошеломленно и восторженно».

Вечером, возвратившись в свой дворец, он спросил Бертье о встреченной молодой женщине. Бертье быстро вернулся с подробным докладом:

– Это гражданка Полина Фуре, которая в мужском костюме приехала в Египет со своим мужем. Ей всего двадцать лет, но она пересекла пустыню под палящим солнцем без единой жалобы, хотя и крепкие солдаты падали на этом пути обессиленные. Весь 22-й стрелковый полк, где служит ее муж, влюблен в нее, но относятся к ней с уважением. Она и муж – идеальная пара.

Откуда же она взялась, эта обольстительная Полина, которая привлекла внимание главнокомандующего?

Герцогиня д'Абрантес расскажет нам об этом:

"Полина родилась в Каркассоне. Отец ее был из приличного общества, мать, я полагаю, горничная или кухарка. Эти два начала определили ее характер и ее жизнь: она получила некоторое образование и стала портнихой-надомницей. Она была самой красивой девушкой Каркассона – и самой добродетельной, а понятие добродетели в Каркассоне построже, чем в Париже…

Ее называли Полиной Беллилот (Красоточкой), и она в самом деле была пленительной. Это прозвище дали ей в доме моих друзей; месье и м-м Саль были к ней добры, как она того и заслуживала, и обращались с ней скорее как с дочерью, чем как с приходящей портнихой…

Однажды месье де Саль давал обед. За десертом, как это было принято тогда в провинции, обычно кто-нибудь из гостей пел. На этот раз месье Саль вытащил в гостиную смущенную Беллилот и заставил ее спеть. Преодолев свою застенчивость, она спела очаровательно и прочитала стихи.

Знание стихов было редкостью не только в Каркассоне, но и в Париже – Беллилот произвела впечатление. Через несколько дней она сказала месье Салю, что один из гостей, месье Фуре, сделал ей предложение.

– Я могу стать хозяйкой дома. Состояние у него среднее, но на жизнь хватит. Я согласилась.

И она вышла замуж. Вскоре весть об экспедиции в Египет дошла до Каркассона. Фуре, как и другие отставники, еще способные взяться за оружие, захотел принять участие в экспедиции, хотя, как и все, имел самое смутное представление о том, что предстояло там французской армии. Он отправился в Тулон и, не желая разлучаться с молодой женой, взял ее с собой. Полина, по своей природе склонная к авантюрам, только и желала вылететь из тесного гнезда и испытать свои крылья.

Она переоделась в мужской костюм и прибыла в Египет".

Эта мясистая блондинка дала возможность Наполеону восстановить утерянный престиж перед своей армией.

* * *

Но прежде чем уложить Полину в свою постель, Наполеон пережил любопытное приключение.

Однажды к нему во дворец явился генерал Вердье:

– Гражданин генерал, – заявил он возбужденно Бертье сказал мне, что Вы ищете пригожую и искусную молодую особу, которая могла бы скрасить Ваши досуги. Кроме того, он рассказал мне, что пышнотелые рабыни, которых Вам показали, совершенно не в Вашем вкусе. Так вот, я обошел множество гаремов и нашел шестнадцатилетнюю девственницу, обворожительную больше глазочку. Мне ее показали голой. Кожа как атлас, грудки твердые, ляжки упругие, ноги длинные и пушок на треугольничке нежный как шелк…

Знаменитый орлиный взгляд Бонапарта на миг мечтательно затуманился. Заметив это, гражданин Вердье продолжал:

– Это чудо зовется Зейнаб. Она дочь шейха Эль Бекри, который очень не прочь послать ее ко мне на вечер. Если она вам понравится, вечером она будет в Вашем распоряжении.

– Когда я могу увидеть эту особу? – спросил Бонапарт.

– Она должна прийти ко мне на полдник во второй половине дня.

– Я приду, – коротко отозвался Бонапарт.

К четырем часам дня молодой генерал, в форме из толстого синего сукна, которую он единственный носил при 35° в тени, прибыл к Вердье. Зейнаб с матерью была уже там и уплетала горы пирожных с эвкалиптовым вареньем. В один миг Бонапарт был очарован; он приветствовал мамашу, сделал несколько комплиментов девочке, выпил чашку кофе и удалился.

У дверей он сказал провожавшей его мадам Вердье:

– Пусть ее приведут мне сегодня вечером! Очень довольная, мадам Вердье вернулась в гостиную и передала слова Бонапарта двум египтянкам, которые радостно вскрикнули.

– Это великая милость Провидения, – добавила она, – ведь генерал Бонапарт самый могущественный человек в мире.

Зейнаб и ее мать бросились на колени, целуя ковер у ног хозяйки дома, и вернулись к себе, всю дорогу воссылая благодарственные молитвы Аллаху. Еще горячее была их благодарность Всевышнему, когда через два часа французский солдат принес подарок для Зейнаб от генерала: ларчик, полный роскошными подарками – ожерельями, браслетами и засахаренными фруктами.

* * *

Вечером, когда Бонапарт с нетерпением ожидал маленькую арабку, поразившую его своей восточной красотой и грацией, мадам Вердье возымела неудачную идею. Чтобы сделать Зейнаб еще более соблазнительной, решено было превратить ее в парижаночку. «С помощью нескольких француженок, – рассказывает нам Марсель Дюпон, – ей изменили прическу, сделали шиньон, нарядили ее в длинное платье Директории, упрятали красивые бронзово-золотистые ноги в атласные чулки. Скованная непривычным нарядом, еле дыша и неловко ступая, Зейнаб, казалось, утратила все свое очарование».

В десять часов вечера эту размалеванную куклу ввели во дворец Эльфи-Бея, где Бонапарт, облачившийся в пестрый домашний халат, пребывал в ожидании восхитительной ночи. Увидев Зейнаб, он вскричал с изумлением:

– Да что это такое?!

Адъютант объяснил ему, что генерал Вердье решил придать Зейнаб европейский облик. Бонапарт был ошеломлен, и пружина его интимных чувств, настроенная на восточную экзотику, мигом ослабла.

Поняв, что он разочарован, Зейнаб, предвкушавшая потерю девственности, как праздник, громко зарыдала. Генерал не устоял перед этим безмерным детским горем.

– Ну, не плачь, – сказал он, – разденься-ка!

И он по-отечески помог ей освободиться от платья, снять чулки и распустить прическу.

Обнажилось такое прелестное тело, что генерал не замедлил показать все признаки самого полного удовлетворения. Он схватил ее, в два прыжка донес до постели и «положил руку на ее дельту», если употребить выражение ученых его экспедиции о смысле амулетов египетских крестьян.

Тогда девочка осушила свои слезы и робко улыбнулась, искренне обрадовавшись такой нежности.

– Спасибо, генерал… – прошептала она.

Польщенный Бонапарт продолжал в том же духе, вскоре перешел к более серьезным действиям – и когда Зейнаб становилась женщиной, лицо ее выражало восторг ребенка, поедающего большую вкусную конфету.

* * *

На утро Бонапарт велел отвезти Зейнаб к отцу в карете, нагруженной щедрыми подарками. Но завтрашнего дня это приключение не имело. Для мести Жозефине и Англии эпизод с милой девчушкой был слишком мелким.

Он стал думать о новой встрече с Полиной Фуре; как всегда и бывает, на помощь пришла случайность.

Каир в это время становился все более оживленным; каждый день открывались кафе, лавки, банные заведения, а сейчас, в ноябре 1798 года, ожидали открытия парка увеселений, как в знаменитом Тиволи, где парижане проводили свои воскресенья. Вот какое заманчивое описание этого будущего «египетского Тиволи» было помещено в «Курьере Египта»:

"Самый обширный и красивый сад Каира весь засажен лимонными и апельсинными деревьями с ароматными плодами и листвой; всюду источники, ручейки, фонтаны. А в здании будут все развлечения, все удобства, каких только можно желать. Будет и читальный зал с превосходным подбором книг.

В общем, в этом месте соединятся все виды игр и удовольствий. В Париже есть прекрасные сады Тиволи, и Елисейские, и много других, но Каир – тоже великолепный и прославленный город, и «египетское Тиволи» необходимо не только для его обитателей, но и для привлечения европейской, в особенности французской, публики, от которой мы незаметно будем перенимать французские нравы и моды".

Открытие «центра увеселений» было назначено на 30 ноября и приурочено, по распоряжению Наполеона, к запуску огромного воздушного шара.

В четыре часа дня шар, украшенный большими афишами на арабском языке с надписями: «это средство полета изобретено французом», на глазах изумленных египтян поднялся в воздух над площадью Эзбекле. После этого все ринулись в Тиволи, директор которого, Даргевель, соученик Бонапарта по Бриенну, встречал гостей, стоя у входа перед купой жасмина. Через несколько минут гости заполнили все аллеи, открывая за каждым поворотом новый аттракцион: жонглеров, карусели с деревянными лошадками,, качели, продажу мороженого, оркестр, биллиардную, турецкий ресторан, и т. д.

Бонапарт в сопровождении Жюно прибыл в шесть часов; он полюбовался садами, похлопал акробатам и направился к танцующим, но вдруг внезапно остановился и побледнел, вперив взгляд в молодую женщину, которая с заливистым смехом сходила с качелей.

Это была Полина Фуре.

Оставив Жюно, он устремился к ней, поклонился и отпустил несколько грубоватых комплиментов. Молодая женщина, польщенная вниманием самого главнокомандующего и в то же время оробевшая, пробормотала в ответ что-то неразборчивое.

Бонапарт снова поклонился и поцеловал ей руку.

– Я надеюсь, что вскоре мы встретимся в более интимной обстановке, – сказал он, уходя.

«Пожалуй, эта встреча помогла бы моему мужу сделать карьеру», – радостно подумала простосердечная Полина.

* * *

На следующее утро Бонапарт, который, как всем известно, обладал способностью заниматься несколькими делами одновременно, вызвал к себе Жюно и, диктуя записку для ученых Института Египта, бросил ему:

– Ты помнишь гражданку Фуре; я желаю встретиться с ней…

И, набросав черновик плана реорганизации военных оркестров, продолжил:

– Ее муж сегодня отбыл в поход к дельте Нила; воспользуйся этим и поговори с ней у нее дома.

Потом, дав распоряжения об униформе для мамелюков, призываемых на службу во флот, он снова повернулся к Жюно и четко сформулировал:

– Ты дашь ей понять, что она мне нравится, и уговоришь ее пообедать со мной.

Жюно имел немало талантов, но тонкости обхождения ему недоставало. Войдя к Полине, он щелкнул каблуками, поклонился и объявил таким же голосом, каким отдавал приказы своим солдатам:

– Гражданка! Вы понравились генералу Бонапарту. Он хочет, чтобы Вы стали его метрессой.

Молодая женщина была ошеломлена. Ничего не отвечая, она устремила на Жюно злобный взгляд. Бестактность взбесила ее. Второй день она думала о встрече с Бонапартом и, в сущности, уже решилась ему отдаться, но грубая форма, в которой было сделано это предложение, помешала ей согласиться.

– Полковник, – сказала она, – передайте генералу, что я люблю своего мужа и останусь ему верна.

Обескураженный Жюно попытался поправить дело. Он стал высмеивать супруга Полины, превознося генерала Бонапарта; но этот маневр не имел успеха: Полина указала Жюно на дверь.

Адъютант ретировался и, явившись во дворец Эльфи-Бея, доложил о своей неудаче главнокомандующему.

Бонапарт сразу понял, что плохо выбрал посланца, и в тот же вечер отправил к Полине своего второго адъютанта, Дюрока. Этот был человек галантный, обходительный, дипломатичный. Он начал с извинений за «солдафонское» поведение Жюно, уверяя Полину, что Бонапарт и представления не имел об утреннем визите, и Жюно взял на себя инициативу без его разрешения. Успокоив молодую женщину, он стал разливаться соловьем о нежных чувствах к ней генерала, и о его пылком и нетерпеливом желании увидеть ее снова. И, наконец, в подходящий момент он поставил на круглый столик небольшую шкатулку:

– Генерал велел мне передать Вам этот сувенир в память встречи в Тиволи, – сказал он и откланялся.

Едва он ушел, Беллилот открыла шкатулку и нашла в ней великолепный браслет египетской работы, украшенный бриллиантами и другими драгоценными камнями.

Никогда маленькая портниха-надомница из Каркассона не держала в руках такого дорогого украшения. Она была восхищена и подумала, что совсем неплохо стать подругой такого щедрого генерала…

И, как пишет один из ее биографов она уже решилась в душе подарить генералу «свое маленькое бижу в обмен на его щедрый подарок».

С тех пор Дюрок регулярно приходил каждое утро с письмом и новым подарком от генерала. Полина с удовольствием читала страстные излияния Корсиканца, которые он писал ночами, а подарки незаметно от супруга припрятывала в заветную шкатулку.

Через две недели Беллилот стала испытывать нетерпение. Законное в своем роде желание вознаградить щедрого обожателя превратилось в некий зуд, болезнь, лекарство от которого находилось – увы! – во дворце Эльфи-Бей. Ее нервы были взвинчены, она видела по ночам эротические сны, просыпалась от них в необычайном возбуждении. "Некоторые ее сны были такими разнузданными, что даже имели для Полины своего рода познавательную ценность. Маленькая провинциалочка-каркассоньерка оставалась в сущности целомудренной, и удовлетворялась ортодоксальным исполнением супружеского долга. Ее собственные сны открыли перед нею неведомые доселе горизонты. Аппетит разгорался, не находя удовлетворения, она нервничала и не могла взять в толк, почему генерал не настаивает на рандеву. Но вот, наконец, пришло почтой приглашение на обед от генерала Дюрюи, коменданта Каира. Приглашалась одна Полина. Это очень удивило лейтенанта Фуре.

– Странно, – заявил он, – что я не приглашен вместе с женой, ведь я же офицер!

Полина сумела его убедить, что «приглашение, полученное от генерала, равносильно военному приказу» и с трепещущим сердцем отправилась к Дюроку – одна. Она была взволнована недаром, да и муж действительно имел основания для беспокойства. Послушаем герцогиню Абрантес:

"Мадам Фуре была принята превосходно. Приглашенных было немного, и никто из них не подозревал, какая встреча должна состояться на этом обеде. Когда подавали кофе, двухстворчатая дверь вдруг резко распахнулась, и появился главнокомандующий. Дюрюи выразил бурное сожаление, что генерал не пожаловал к обеду, и настойчиво убеждал Бонапарта хотя бы выпить чашечку кофе. Тот согласился.

Дальнейшая мизансцена выглядела весьма естественно. Наполеон сел рядом с Полиной Фуре, сказал ей несколько слов, и, взяв чашку кофе, как будто бы по неловкости расплескал напиток на ее платье.

Раздались невольные восклицания, а Бонапарт, изображая конфуз, предложил самолично исправить причиненный ущерб.

– О, я так расстроен, – сказал он, – есть у вас вода?

– В моей комнате, – услужливо откликнулся генерал Дюрюи.

– Пойдемте туда, я не хочу, чтобы из-за меня у вас осталось неприятное впечатление об этом вечере.

Полина последовала за Бонапартом. Они вернулись через два часа

Как говорится, «приличия были соблюдены». Однако у влюбленной пары был такой усталый и довольный вид, что нетрудно было догадаться, каким способом они выводили пятна от пролитого кофе.

* * *

Вернувшись к себе во дворец, Бонапарт подумал, что лейтенант Фуре может оказаться неудобным и его надо удалить, поскольку главнокомандующий уже твердо решил сделать Полину своей метрессой и предать это событие гласности.

На следующий день Бертье, начальник генштаба, вызвал к себе лейтенанта, который явился незамедлительно.

– Дорогой Фуре, – сказал он, – да Вы счастливчик, Вы скоро увидите Францию!

– Я?!

– Да, главнокомандующий, который очень доволен Вашей исполнительностью, посылает Вас отвезти важные депеши Директории. Вот приказ.

И обманутый муж в полном ошеломлении прочел:

"Гражданину Фуре, лейтенанту стрелков. Генштаб, Каир, 8-го фримэра VII года.

Приказывается гражданину Фуре, лейтенанту 22-го полка конных стрелков, отправиться первым же дилижансом в Розетту, оттуда – в Александрию, с тем чтобы отплыть на бриге с целью доставки во Францию прилагаемых депеш. Конверт на свое имя он вскроет, находясь уже в море, и прочтет изложенные в нем инструкции.

На путевые расходы и прочие издержки предоставляется три тысячи франков.

По распоряжению главнокомандующего

Бертье".

– Вы покинете Каир в течение часа, – добавил генерал, – карета и эскорт готовы.

– Я скажу жене, чтобы она собрала вещи поскорее, – ответил Фуре.

– Как, Ваша жена? – привскочил Бертье. – Даже и не думайте! Участие женщины в подобной миссии может вызвать скандал. А сверх того – вообразите только, что вас обоих может захватить английский крейсер! Каким опасностям подвергнется бедняжка… Опасностям разного рода; быть раненой… попасть в руки английских офицеров, которые месяцами не видят суши и соскучились по женскому телу… Будьте благоразумны, даже и не заговаривайте об этом. А мы тут позаботимся о гражданке Фуре…

Лейтенант, взволнованный неожиданным поворотом в своей судьбе, отправился укладывать вещи.

Жене он объяснил, гордо бия себя в грудь, что главнокомандующий наконец-то оценил его заслуги. Но, замечает герцогиня Абрантес, Полина, которая лучше мужа знала причины его назначения, «смеялась одним глазком, проливая слезы другим».

АНГЛИЧАНЕ ПРЕРЫВАЮТ ИДИЛЛИЮ БОНАПАРТА И ПОЛИНЫ ФУРЕ

«Англия помешала мне быть счастливым».

Наполеон.

Лейтенант Фуре любил порядок. Раз и навсегда им было установлено, что каждое событие в жизни должно быть отмечено определенной церемонией, подчеркивающей его значительность и усиливающей восприятие окружающими успехов лейтенанта.

Но сейчас он был так стеснен недостатком времени, что не мог осуществить празднество, соответствующее торжественности отъезда с поручением самого главнокомандующего. Тогда он подумал, что званый обед придется заменить интимным «прощальным праздником» с женой, что не так уж плохо. Позвав Полину, он с прямотой солдата высказал ей свою идею и получил одобрение. Тогда муж подвел жену к постели, и они немедленно принялись осуществлять его проект.

Целый час, сообщает нам Леон Дюшан, «супруги наслаждались любовью, бешеной пляской сотрясая кровать».

«И ноги Полины, – в лирическом тоне добавляет он, – взвивались в воздух как флаги прощания с прошлым, с которым она собиралась порвать»'.

Когда лейтенант Фуре, покинув райские края сладострастия, вернулся на землю, он и не подозревал, что резвился с Полиной последний раз в жизни.

* * *

«Едва рассеялась пыль от копыт эскорта», сопровождавшего карету лейтенанта, из соседнего дома вышел Жюно и предстал перед Полиной.

Она еще находилась в том состоянии, в котором оставил ее лейтенант после «прощального сеанса» – в пеньюаре, растрепанная, задыхающаяся, рассказывал потом Жюно.

Адъютант щелкнул каблуками и отчеканил фразу, которую из предосторожности на этот раз Бонапарт велел ему во избежание недоразумений заучить наизусть:

«Гражданка, генерал просит Вас пожаловать к нему на обед, во дворец Эльфи-Бей сегодня вечером».

Полина, радостно взволнованная такой поспешностью, ответила:

– Приду!

Вечером, сидя по правую руку генерала, «она освещала своей яркой красотой празднество, устроенное в ее честь». С легкостью адатации, которая свойственна женщинам, бывшая каркассонская работница вошла в роль метрессы. За десертом ее уже можно было принять за хозяйку дома.

В полночь, стоя рядом с Бонапартом у дверей гостиной, она прощалась с гостями.

Когда все разошлись, главнокомандующий, который за обедом был нежным и веселым, увлек молодую женщину в спальню и под видом радушного приема проделал с ней то же самое, что Фуре проделывал недавно в виде прощания.

* * *

В то время как любовники, забыв обо всем, предавались наслаждению, лейтенант катил в Александрию. На первой остановке в Ом-Динар он вскрыл письмо, которое передал ему Бертье, и прочел приказ, уточняющий детали его миссии:

Корабль, на котором Вы отплываете, направится на Мальту. Вы вручите прилагаемые письма адмиралу Вильнёву и главнокомандующему Мальты.

Затем Вы отправитесь в Париж и пробудете 8 или 10 дней; после этого Вы постараетесь отплыть в Египет из какого-либо порта Неаполитанского королевства, конечный пункт – не Александрия, а Дамьет.

Вы постараетесь до отъезда увидеть одного из моих братьев, члена Законодательного собрания, – он вручит Вам все документы, опубликованные после мессидора. В выполнении вашей миссии – передачи Правительству писем и доставления ответов – я рассчитываю на Ваше усердие и умение справиться с непредвиденными затруднениями.

Подписано:

Бонапарт".

Этот текст, который приятно взволновал Фуре, ставит проблему перед историками: верил ли Бонапарт в возможность предписанного маршрута, когда англичане были хозяевами Средиземного моря и непрерывно патрулировали перед Александрией. Скорее всего не верил, что доказывается незначительностью передаваемой через Фуре информации: известие об оккупации Суэца генералом Боном, об экспедиции в Верхний Египет Десэ, о распоряжениях, касающихся порядка в армии, о сосредоточении турок в Сирии. Итак, чтобы удалить неудобного мужа, Бонапарт готов был пожертвовать военным кораблем и его экипажем.

Да, как пишет Марсель Дюпон, «великие люди не останавливаются перед тем, что смутило бы людей обыкновенных».

* * *

28 декабря Фуре взошел на борт сторожевого корабля «Стрелок» под командой капитана Лорана.

Тот не скрыл от лейтенанта серьезных трудностей, связанных с его миссией. «Перед нами находится английская эскадра из пяти кораблей; я не хотел бы показаться пессимистом, но думаю, что у нас всего лишь один шанс из четырех прорваться сквозь этот заслон. Я попробую сделать это ночью. „Стрелок“ – отличный парусник, и если мы выйдем с потушенными огнями, при благоприятном ветре и не напоремся на английское судно, то на рассвете мы будем уже в шестидесяти милях от берега. Тогда у нас будет какой-то шанс…»

В семь часов вечера «Стрелок» поднял якорь и покинул порт. Фуре, охваченный беспокойством, не пошел в свою каюту, а оставался всю ночь на мостике, рядом с капитаном. Двенадцать часов подряд он слушал завывания ветра и скрип мачт, и вглядывался в морскую даль, опасаясь, что вдруг на горизонте возникнет громада английского корабля.

На рассвете он спустился в кают-компанию, чтобы выпить стакан подогретого вина, и как раз в этот момент дозорный вскричал

– За нами парус!

Капитан Лоран взял подзорную трубу:

– Это английский корабль… Через пять часов он нас настигнет… Уничтожьте ваши депеши?

Но Фуре, надеясь на чудо, спрятал плотно свернутые бумаги на себе.

В полдень «Стрелок» был настигнут. Экипаж его убрал паруса и сбросил в море четыре пушки. В час дня два английских офицера с группой матросов поднялись на борт «Стрелка» для досмотра. Капитан Лоран, Фуре и остальные в два приема были перевезены на английское судно «Лев».

Когда выяснилось, что Фуре – глава секретной миссии Бонапарта, он, как пишет герцогиня д'Абрантес, «был обыскан до рубашки», и письма «к высоким адресатам» были обнаружены. Но английский капитан не обнаружил в них ничего, кроме общих мест, и даже вспомнил, что все сведения, содержащиеся в них, несколько недель назад были опубликованы Директорией в «Монитёр».

Англичанин спросил лейтенанта:

– Как Ваше имя?

– Жан-Ноэль Фуре! – ответил тот.

Тогда капитан «Льва», который, как сообщает нам герцогиня д'Абрантес, «получал из Египта такие свежие и обстоятельные известия, как будто бы он жил в Каире или Александрии, обменялся многозначительным взглядом со своим помощником». Идея помешать Бонапарту беспрепятственно наслаждаться любовью, подумал капитан, придется по душе лондонскому правительству.

– Месье, – обратился он к Фуре, – мой корабль еще долгое время будет крейсировать в водах Востока, и Ваших товарищей, офицеров и экипаж «Стрелка», я вынужден задержать на борту, как пленников. Что касается Вас, то поскольку Ваша миссия не осуществилась, я мог бы избавить Вас от многих месяцев странствий. Если Вы дадите мне слово, что до конца военных действий не будете служить во французской армии, я высажу Вас на египетском берегу в любом удобном для Вас месте…

– Я даю слово! – воскликнул лейтенант, вне себя от радости.

В тот же вечер капитан «Льва», восхищенный возможностью сыграть с Бонапартом хорошую шутку, привез лейтенанта в Египет.

Бонапарту предстояло узнать, пишет герцогиня д'Абрантес, «что злокозненно ухмыляющиеся крокодилы водятся не только в Ниле».

Ночью Фуре был высажен со «Льва» на берег в небольшой бухточке вблизи Александрии. На рассвете он сидел на камне, стуча зубами от холода, но в восторге от предвкушения увидеть свою Беллилот.

Какой-то египтянин довез его до города в повозке, запряженной ослом, и в полдень Фуре явился к Мармону, коменданту Александрии, и рассказал ему о своих похождениях.

– Благодаря великодушию английского офицера, – воскликнул он, сияя от радости, – я могу сделать сюрприз своей жене!

Генерал, которому было известно, что Бонапарт поселил Полину в роскошном дворце, рядом с собственным, едва удержался от хохота…

– Я думаю, – заявил он, – что лучше Вам остаться здесь. Ваша миссия прервана, но не окончена, и я уверен, что генерал Бонапарт вышлет Вам дополнительные указания. Если вы прибудете в Каир по собственной инициативе, то рискуете навлечь на себя его неудовольствие…

Фуре энергично замотал головой:

– О, я уверен, что он поймет мою поспешность. А кроме того, я ведь лишился депеш – что мне делать без них в Александрии? Я должен вернуться в Каир, чтобы генерал дал мне новые депеши.

Мармон, искренне забавляясь, в то же время был обеспокоен мыслью о неизбежности скандала. Не зная, как воздействовать на упрямца, он перешел на грубый тон:

– Я не могу Вас здесь удерживать, лейтенант, но уж лучше скажу Вам напрямик: если Вы вернетесь в Каир, он с Вас живьем кожу сдерет!

Фуре улыбнулся до ушей:

– Ну, конечно, – сказал он, – главнокомандующего огорчит моя неудача, но он так будет рад видеть меня живым и невредимым, что немедленно простит!

Такая наивность и дурацкая уверенность обескуражили Мармона; он решил, что этот идиот заслуживает хорошего урока, и предоставил его своей судьбе.

* * *

На большой лодке-джонке Фуре поднялся по течению Нила и прибыл в Каир. Надеясь тотчас же обнять Полину, он побежал домой, но обнаружил, что дом пуст, мебель и вещи жены исчезли. Не будучи так уж глуп, как это казалось, Фуре пришел к выводу, что Полина уехала.

Тогда, рассказывает нам Леон Дюшан, «сев на сундук, он обдумал ситуацию, взвесил „за“ и „против“ и вынужден был прийти к выводу, что, кроме звания лейтенанта, он награжден званием супруга-рогача…»

Это открытие привело его в ярость.

Он устремился в клуб, где всегда собирались офицеры 22-го стрелкового полка, чтобы немедленно узнать имя своего соперника.

Когда Фуре вошел, несколько офицеров играли в карты.

– Где Полина? – проревел он.

Однополчане казались растерянными. Один из них встал, осторожно закрыл дверь и вернулся за карточный стол.

– Твоя жена у генерала Бонапарта!

И он рассказал Фуре, как Полина его предала. Бедняга узнал, что она живет теперь в великолепном дворце на Биркет-эль-Ратль, совсем рядом с дворцом Эль-фи-Бей, что каждый день в три часа она приходит к Бонапарту и всюду ездит с ним, что солдаты прозвали ее «Клеопатрой» и «Нотр-Дам Востока», что она играет роль хозяйки на обедах генералитета в Эльфи-Бей и возвращается к себе только на рассвете.

Офицер дал Фуре понять, что гарнизон Каира не одобряет поведения Полины и даже награждает нелестными терминами самого Бонапарта.

Но лейтенант не нуждался в утешениях. Он немедленно вернулся к себе домой, взял хлыст и направился к Биркет-эль-Ратль.

Когда он увидел роскошный дворец, ярость его удвоилась. Он прошел через двор, засаженный сикоморами, мимо сладко журчащих фонтанов и оказался в пышных гостиных, устланных коврами, обставленных изящной мебелью и всевозможными дорогими безделушками. Навстречу ему кинулся слуга; он сшиб его с ног, понесся по комнатам, открывая все двери подряд и вдруг увидел голую Полину в ванне. Увидев его, молодая женщина, пребывавшая в уверенности, что он на Мальте, закричала от ужаса. Она попыталась убежать, звала на помощь, умоляла, но Фуре схватил ее за волосы и отхлестал до крови. Ее крики привлекли, наконец, внимание слуг, которые набросились на лейтенанта и выкинули его на улицу.

* * *

Бонапарт немедленно явился к изголовью страдающей любовницы.

– Арестуйте его, – стонала Полина, – бросьте его в тюрьму!

Комментирует Леон Дюшан: "Бонапарт так не поступил, ибо он прежде всего был военным, а потом уже любовником. Он заявил коротко:

– Этого я сделать не могу. Но ты завтра же подавай на развод.

Естественно, целую неделю все французы в Каире обсуждали происшествие. Больше всех издевался над Фуре генерал Бертье, который сострил: «Этот бедняга Фуре не понял, какая удача ему выпала. С такой женой этот стрелок никогда бы не промахнулся».

Но как раз Бертье то и не должен был бы злорадствовать.

Послушаем Жозефа Тюркена:

«Генерал-майор и не подозревал, что, бросая свою действительно удачную колкую насмешку, он сам находился в таком же положении, как и бедняга Фуре. Его любовницей была знаменитая мадам Висконти от которой он был совершенно без ума, образ которой он непрерывно хранил не только в своем сердце, но и в палатке, которую приказывал в походах помещать рядом со своей, устанавливая там ее портрет и на коленях вознося ей молитвы каждое утро, в то время как она как раз в это время обманывала его с месье Александром де Лаборд или с кем-нибудь из стаи увивавшихся вокруг нее молодых красавцев».

Пословица жителей Пуату недаром гласит: «Самые рогатые больше всех смеются над другими рогачами».

* * *

К счастью, всего через неделю другое забавное происшествие заставило смешливое французское общество Каира позабыть про «скандал Фуре».

У арабов были выкуплены французские пленные; Бонапарт вызвал к себе одного из них, чтобы получить сведения о вражеских войсках.

Но при первом же вопросе тот залился слезами и прижал руки к своему седалищу.

– Почему ты плачешь? – спросил Бонапарт. Тот отвечал, рыдая, что арабы делали с ним то, чем, как общеизвестно, Генрих III занимался со своими фаворитами.

– Подумаешь, какое дело! Ну, перестань же плакать и ответь на мои вопросы.

Но бедняга думал только о своей беде, и никаких сведений от него получить не удалось. На все вопросы он, рыдая, отвечал, что в той позиции, в которой он вынужден был находиться, возможность наблюдать окружающую обстановку была исключена.

Эта смачная история помогла Полине забыть свои несчастья.

ОКОНЧАТЕЛЬНО УБЕДИВШИСЬ В НЕВЕРНОСТИ ЖОЗЕФИНЫ, РАССТРОЕННЫЙ БОНАПАРТ ТЕРПИТ ПОРАЖЕНИЕ ОТ ТУРОК

Он никак не мог примириться с мыслью, что он «рогат».

Мишель Обрийан

С момента, когда развод между Жаном-Ноэлем Фуре и Полиной Беллиль был утвержден чиновником мэрии Сартелоном, Бонапарт начал афишировать связь с Беллилот.

Ему было необходимо, чтобы весь свет, армия, ученые, англичане, Франция, Европа и Жозефина узнали, что у него есть любовница, красивейшая француженка Египта. Ему хотелось стереть память о том времени, когда он играл шутовскую роль обманутого мужа. И Беллилот, пылкая и усердная в усладе его ночей, днем должна была служить орудием его мести Жозефине.

Он демонстрировал ее всюду: на улицах Каира, перед войсками, среди арабов, которые прозвали ее «Сетт эль султан кабир» – «Дама великого султана».

На прогулках Полину сопровождали два великолепных воинских кортежа: один в общеармейской форме, светло-синей с золотой вышивкой, с белыми облегающими штанами до колен, головной убор с трехцветной кокардой; другой – в форме офицеров 7-го гусарского полка – венгерка и короткие штаны синие, воротник, куртка и пояс – ярко-красные, и все изукрашено золотым шитьем.

Солдаты, завидев Полину, с улыбкой восклицали:

– Вот и наша генеральша!

Иногда любовники предпринимали прогулку по берегам Нила в сопровождении конного эскорта, скачущего под командой адъютанта.

Однажды вечером адъютантом был Евгений Богарнэ.

В течение всей прогулки Бонапарт держал Полину на коленях, обнимал ее и ласкал на глазах у своего пасынка, который скакал у окна кареты.

«Перед этим свидетелем, который должен был все рассказать Жозефине, в которой он надеялся вызвать досаду и заставить ее страдать так же, как страдал от ее измен он сам, он так подчеркнуто изображал нежность, что его жесты порой более напоминали шутовство, чем любовные шалости. Если бы он мог владеть Полиной на сиденье кареты, он сделал бы это в своем неистовом стремлении причинить боль той, которая ранила его самолюбие»

Евгений в полной мере оценил ситуацию. На следующее утро он отправился к генералу Бертье и потребовал, чтобы его освободили от исполнения обязанностей адъютанта при главнокомандующем.

– Назначьте меня простым лейтенантом в передовой отряд армии, – я не хочу больше присутствовать на подобных спектаклях!

Узнав об этом демарше, Бонапарт одумался. Он вызвал к себе молодого человека, пожурил его, доведя до слез, по своему обычаю ласково ущипнул за ухо. Евгений остался адъютантом главнокомандующего и его более не заставляли быть свидетелем нежных порывов его отчима и заместительницы его матери.

На целый месяц Бонапарт со своей Беллилот полностью погрузился в атмосферу «утех сладострастия и мщения», но эти приятнейшие часы его жизни были – увы! – прерваны заботами войны.

В феврале 1799 года Турция – союзница Англии и России – собрала войска в Родезии и в Сирии и двинула их в долину Иордании, между Вифлеемом и Иерусалимом. Бонапарт решил выступить навстречу туркам и разбить их.

10 февраля, когда 12-тысячная армия ожидала своего главнокомандующего у ворот Каира, Бонапарт находился у Полины и разъяснял ей, чего он от нее желает.

– Роди мне ребенка, – повторял он, – и, слово Бонапарта, я разведусь с Жозефиной и женюсь на тебе!

После чего он отправился к своим войскам и отбыл в Сирию.

* * *

Пока Полина бегала ко всем египетским колдуньям, чтобы обеспечить себе ребенка, французы прибыли в Мессудья.

В этом месте, название которого переводится как «удачливый», Бонапарт был совершенно выбит из колен удручающим известием, и как раз в тот момент, когда ему необходимы были душевное спокойствие и собранность. В самой глубине души он продолжал сомневаться в неверности Жозефины, и вот сейчас, накануне битвы Жюно, со своим талантом делать все невпопад, окончательно подтвердил его подозрения. Реакция была ужасной.

Послушаем Бурьена:

"Когда мы находились у источников Мессудья, под Эль Аричи, я увидел однажды, как Бонапарт прогуливается с Жюно. Это случалось нередко, но на этот раз я почему-то стал пристально вглядываться в Бонапарта. Его лицо всегда было очень бледным, но сейчас оно мертвенно побледнело и судорожно исказилось, и вдруг он несколько раз ударил себя по голове.

Через четверть часа он покинул Жюно и пошел в мою сторону. Никогда я не видел его таким недовольным, таким озабоченным. Я пошел ему навстречу, и едва мы оказались рядом, он закричал резко и отрывисто:

– Я думал, что Вы привязаны ко мне! О женщины! Жозефина! Если бы Ваша привязанность была искренней, я давно узнал бы от Вас то, что рассказал мне сейчас Жюно! Он истинный друг… Жозефина! Так обмануть меня! Она! Я истреблю их, всех этих белобрысых шалопаев, ее любовников, всю эту породу! А с ней – развод! Только развод! Немедленный, скандальный – я ее разоблачу! Сейчас я напишу ей, что узнал все, все!

Эти восклицания и его расстроенное лицо объяснили мне, о чем он разговаривал с Жюно" [21].

Бурьен начал терпеливо успокаивать его; он говорил, что обвинения Жюно могут оказаться безосновательными и, чтобы отвлечь его, начал превозносить его воинскую славу.

Но Бонапарт только насупился:

– Я отдал бы эту славу, – вскричал он, – только бы не узнать того, что я услышал от Жюно, так я любил эту женщину!.. Если Жозефина виновна, я развожусь немедленно! Я не желаю быть посмешищем этих парижских ничтожеств! Я тотчас напишу Жозефу, чтобы он объявил о разводе!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Метресса» – здесь и далее это слово употребляется в смысле «постоянная любовница значительного лица», т. е. героя этой книги. Бонапарта, у которого, как в данном случае и у Барраса, нередко бывало одновременно несколько связей. Это слово, как нам кажется, в контексте книги подходит более, чем русские слова «любовница» или «содержанка», передавая присущий стилю колорит французской галантности и иронии. – Прим. пер.

Вернуться

2

Мадам де Богарнэ тогда еще не носила имя Жозефина, которое Бонапарт придумал для нее позднее. – Прим. пер.

Вернуться

3

Паскье. Мемуары: «В доме мадам Богарнэ, как нередко бывало в креольских домах, изобилие причудливо сочеталось с недостатком необходимого: птица, дичь, редкие фрукты громоздились на кухне (это во времена самых острых нехваток!), но в доме не хватало кухонной и столовой посуды».

Вернуться

4

Любовные истории Наполеона и принцев и принцесс его семьи. Париж, 1812

Вернуться

5

Вuоnа Раrtе (итал.) – «хорошая сторона».

Вернуться

6

Моя нежная любовь (итал).

Вернуться

7

tutti guanti (итал.) – многие другие. Мари-Роза стала любовницей Оша в тюрьме Карм, где они оба находились в 1793 году. После Термидора Мари-Роза хотела развестись с Богарнэ, чтобы выйти за него замуж, но Ош отказался, заявив напрямик, что «шлюха годится на роль любовницы, но не законной жены». «Я спокоен за нее, – добавил он, – я передаю ее Ванакру, моему конюху». Ванакр (или Ван Акер) действительно был любовником Мари-Розы, она даже подарила ему свой портрет в золотой рамке. Будущая императрица была довольно неразборчива, когда ей хоте лось переспать с мужчиной; ее любовниками были адъютант Оша, садовник, гвардеец и даже негры. Баррас. Мемуары. Т. IV.

Вернуться

8

«Непристойность терминов в этом пассаже такова, – заявляет нам Жорж Дюрюп, который опубликовал мемуары Барраса, – …что я должен был из уважения к читателю опустить некоторые строки».

Вернуться

9

«Баррас дал Жозефине приданое – пост главнокомандующего в Италии для Наполеона» (Люсьен-Бонапарт).

Вернуться

10

«Известно, что Жозефина верила предчувствиям, колдовству; ей предсказали в детстве, что ее ждет большая удача, что она будет государыней» (Мемориал Святой Елены).

Вернуться

11

Имя, которым называл ее Бонапарт.

Вернуться

12

Красавец Иоахим разоблачил это похождение забавным образом: однажды он предложил своим гостям попробовать пунш, который сделал по рецепту прекрасной Креолки «Правда, вкус изумительный?» – сказал он, когда они отведали ароматный ярко-оранжевый напиток из смеси вина, апельсинового и лимонного сока. – Это она когда-то меня угостила…" – и он добавил несколько весьма фривольных деталей о том, как он распробовал… не только напиток.

Вернуться

13

«Мюскадены» именовались также в буквальном переводе «Немыслимые». – Прим. пер.

Вернуться

14

Громогласное приветствие

Вернуться

15

Лавалетт: «Первый портрет Бонапарта был сделан, когда генерал находился в Милане. Молодой художник Гро, впоследствии прославившийся, нарисовал его в момент атаки на мосту Лоди, перед войском, со знаменем в руках. М-ме Бонапарт после завтрака посадила мужа к себе на колени и несколько минут держала его в неподвижности…» (Мемуары и воспоминания графа де Лавалетт, адъютанта Наполеона).

Вернуться

16

Прежде владение Филиппа Эгалите; парк был открыт для публики после Революции; то, что от него осталось – теперь парк Монсо современного Парижа. – Прим. пер.

Вернуться

17

Письмо цитируется по книге Луи Астье «Великая любовь Жозефины»

Вернуться

18

Этот диалог приводится в мемуарах Барраса.

Вернуться

19

Бурьен. Мемуары. Герцогиня д'Абрантес добавляет к этому, что многие офицеры имели связи с этими жирными и благоухающими восточными ароматами красавицами, а у Жюно родился в Египте от абиссинской рабыни по имени Кфаксарана сын, названный Отелло.

Вернуться

20

Бонапарт имел в Египте несколько кратких «гигиенических» связей, которые ему быстро наскучили. В интересных «Тайных неизданных мемуарах» А. де Бошан пишет: «Бонапарт иногда развлекался с женщинами из гаремов беев ч мамелюков, но скоро почувствовал, что несовместимость нравов и невозможность общения с этими прекрасными грузинками не зажигают его чувств, а только пробуждают сожаления о сладострастных итальянках и любезных француженках».

Вернуться

21

Бурьен. Мемуары.

Вернуться