# Голоса в темноте

Никки Френч

Женщина очнулась в темноте, связанная по рукам и ногам. Похититель, чьего лица она не видит, кормит ее и говорит ласковые слова – но рано или поздно убьет, как убил уже многих...

Женщина знает – она должна вырваться, чего бы ей это не стоило.

Но прежде всего надо вспомнить, как связан безликий похититель с ее прошлым...

Посвящается Тимми и Ив

## Часть первая

Темнота. Непроглядная тьма с незапамятных времен. Открываю глаза, закрываю, снова открываю и закрываю. Ничего не изменяется. Чернота внутри и снаружи.

Я спала. Заброшенная в темное море, вознесенная на ночную гору. Слышала, как рядом принюхивался и фыркал зверь, но не видела его. Только чувствовала, как касался кожи его мокрый нос. Если понимаешь, что спишь, в конце концов пробуждаешься. Иногда оказываешься в другом сне. Но если просыпаешься и ничего не меняется, значит, сон и есть сама реальность.

Боль. Сначала она была отдельно от тьмы, потом приблизилась и стала частью меня. Горячая, влажная боль перехлестывала через край. И хотя по-прежнему оставалось темно, я могла видеть только ее. Вспышки желтого, красного и синего – беззвучный фейерверк перед глазами.

Я стала искать, сама не понимая, что именно. Я не знала, где это находилось. Юбка? Голубка? Потребовалось усилие, словно тянешь мешок из глубокого темного озера. Вот так. Эбигейл. Это я вспомнила. Меня звали Эбигейл. Эбби. Тэбби. Эбби-Тэбби. А вот с фамилией оказалось сложнее. Какие-то куски повыскакивали у меня из головы. И среди них затерялась фамилия. Я стала вспоминать классный журнал: Астер, Бирр, Бишоп, Браун, Девероу, Дейли, Ив, Кассини, Коул, Финч, Фрай. Стоп. Назад. Финч? Нет. Девероу. Не Деверон, как «он». Не Деверу, как "у". А Девероу – как «шоу». Я вцепилась в имя и фамилию, словно это был спасательный круг, который мне бросили в штормовом море. Сейчас этот образ был главным в моей голове. Волна за волной накатывали и разбивались о внутреннюю поверхность черепа.

Я снова закрыла глаза и отпустила имя – пусть уходит. Все было частью всего остального и существовало одновременно с ним. Как долго это продолжалось? Минуты? Часы? А затем, словно выступившие из тумана силуэты, предметы отделились друг от друга. Во рту возник вкус металла, его запах щекотал ноздри, но он тут же начал отдавать затхлостью плесени, и я подумала о садовых навесах, тоннелях, подвалах, полуподвалах и заброшенных сырых местах.

Я прислушивалась. Только звук моего дыхания, неестественно громкий. Я перестала дышать. Тишина. Лишь стук сердца. Что это: шум или просто ток крови, которая бьет в уши?

Мне стало неудобно. Болели поясница, таз и ноги. Я перевернулась. Нет, даже не двинулась. Не смогла. Вытянула руки, будто от чего-то отмахиваясь. Ничего подобного – даже не сумела ими пошевелить. Неужели я парализована? Я не чувствовала ног. Не ощущала на ногах пальцев. Я сконцентрировала на них все свое внимание. Потерла большой палец левой ноги о правую и наоборот. Без проблем. Это у меня получилось. В носках. Я была в носках, но без обуви.

Теперь пальцы рук. Я постучала ими. Подушечки коснулись чего-то грубого. Что это – цемент? Кирпичи? Где я – в больнице? Ранена? Несчастный случай? Лежу и жду, когда меня найдут? Железнодорожная катастрофа? Крушение поезда? Меня обязательно спасут. У них есть специальное оборудование, которое реагирует на тепло. Я постаралась вспомнить поезд. И не смогла. Самолет? Машина? Скорее всего машина. Ехала поздно вечером, фары, ветровое стекло, заснула. Я знала, как это бывает: чтобы отогнать сон, щиплешь себя, бьешь по щекам, кричишь, открываешь окно, чтобы холодный ветер бил в глаза. Видимо, на этот раз все оказалось напрасным. Машина вильнула с дороги, слетела с насыпи и рухнула в кусты. Когда меня хватятся? Когда отыщут машину?

Нельзя ждать, пока меня спасут. Я могу умереть от обезвоживания и кровопотери в нескольких ярдах от того места, где люди проезжают на работу. Надо шевелиться. Только бы найти дорогу. На небе ни звезд, ни луны. Спасение рядом – в двадцати ярдах. На насыпи. Если я чувствую пальцы ног, значит, могу двигаться. И не обращать внимания на боль. Я перевернулась, но на этот раз почувствовала, будто что-то держит меня. Я размяла руки и ноги – напрягла мышцы, расслабилась. Что-то мешало, ограничивало подвижность рук и плеч, лодыжек и бедер. Груди. Я сумела поднять голову, будто предприняла слабую попытку сесть. Что это? Темнота? Да. Но не только. Моя голова была чем-то накрыта.

Думай лучше. Должна быть какая-то причина. Заключенных связывают в тюрьмах. Не подходит. А что еще? Иногда пеленают пациентов в больницах, чтобы они не причинили себе вред. Я лежу, пристегнутая на каталке, и меня везут в операционную. Я попала в аварию. Скорее всего автомобильную. Сильно покалечена, но угрозы жизни нет. Однако любое движение – и тут фраза сама пришла мне в голову – может вызвать сильное внутреннее кровотечение. Больная может упасть с каталки. Это мера предосторожности. Скоро придет сестра или анестезиолог. Может быть, мне уже сделали анестезию или предварительно ввели другие препараты. Тогда понятно, почему так пусто в голове. Странно, что очень тихо. Ведь в больницах можно слышать других людей, которые тоже лежат на каталках и дожидаются, когда освободится операционная.

Версия не очень. Вокруг пахло плесенью, старьем и тленом. А пальцы ощущали только цемент или камень. Тело лежало на чем-то твердом. Я постаралась представить другие варианты. После крупных катастроф тела помещали в импровизированные морги: школьные спортивные залы, церкви. Видимо, это как раз тот случай. Раненых размещали там, где нашлось место, и ограничивали в движениях, чтобы они не покалечили друг друга. Но зачем надевать на голову мешок? Шапочки надевают хирурги, но больным глаза не завязывают. Чтобы предотвратить распространение инфекции?

Я снова подняла голову. И уперлась подбородком в рубашку. На мне была одежда. Да, я чувствовала ее кожей. Рубашка. Брюки. Носки. Но без обуви.

В мозг настойчиво стучались другие неприятные мысли. Связана. Полная темнота. На голове мешок. Смешно. Что это? Я вспомнила студенческие шутки. Человека накачивали спиртным до потери сознания и сажали в поезд в Абердине. А потом бедняга просыпался в Лондоне в одном исподнем с пятидесятипенсовиком в кулаке. Не пройдет и минуты, как объявятся остальные, стащат повязку с глаз и закричат: «Первоапрельская шутка!» И мы все покатимся со смеху. Но какое теперь время года? Апрель? Я никак не могла вспомнить. Лето прошло? Или только должно наступить? Ведь лето всегда кончается. А потом наступает другое.

* * *

Все тропинки вели в тупик. Я шла по ним, но никуда не попадала. Что-то произошло. Первый вариант – это чья-то шутка. Но мне было не смешно. Причина номер два: что-то случилось, и с этим разбираются. Отсюда капюшон на голове или, вполне возможно, бинты. У меня повреждены череп, ухо или глаз, поэтому мне забинтовали голову, чтобы предохранить рану. Бинты снимут. Будет немножко больно. А потом появится живое лицо сестры. Надо мной нахмурится врач. «Не тревожьтесь ни о чем», – скажут они мне. И станут называть «дорогой».

Были и другие версии. Плохие. Я вспомнила камень под подушечками пальцев. Сырой, словно в пещере, воздух. До сих пор была только боль и путаница мыслей, но теперь я ощутила что-то еще. Тягучий, как тина, страх в груди. Я издала глухой стон. Значит, я могла говорить. Но не знала, кого звать и что сказать. Я надеялась, что эхо или приглушенность звука подскажет мне, где я нахожусь. Но голос заглушал капюшон. Я крикнула снова, да так, что заболело в горле.

На этот раз рядом что-то шевельнулось. Запахи. Пот и одеколон. Кто-то поскребся. Мой рот оказался забит тканью. Я могла дышать. Только носом. Лицо чем-то обвязали. Чужое дыхание на щеке. Голос. Чуть громче шепота – грубый, искаженный, низкий, так что я едва разобрала слова:

– Только пикни еще раз, и я заткну тебе нос.

* * *

Я давилась кляпом. Он переполнял рот, раздирал щеки, натирал десны. Горло забивал вкус сала и прогорклой капусты. Тело потряс спазм, тошнота рвалась вверх, как рудничный газ. Никак нельзя, чтобы меня стошнило. Я попыталась вздохнуть, вобрать в себя воздух через ткань. Но у меня ничего не вышло. Кляп сидел надежно. Я тянула запястьями и лодыжками путы, тело дергалось и извивалось на грубом каменном полу, внутри совсем не оставалось воздуха – только пустое отчаяние, красный огонь за вспученными глазами, выскакивающее из горла сердце и странный сухой звук, напоминавший несформировавшийся кашель. Я превратилась в умиравшую рыбу, выброшенную на твердый пол. Меня изловили на крючок и связали, но во мне все разъединилось, будто внутренности оторвали друг от друга. Неужели вот так и умирают? Погребенными заживо?

Надо было дышать. Но как? Только через нос. Он так сказал. Голос сказал, что в следующий раз он заткнет мне и его. «Дыши, пока можно». Но воздуха не хватало. Я не могла сдержаться и пыталась втянуть его через рот. Язык был слишком велик – ему не хватало крохотного места, которое оставалось во рту. И я все время старалась вытолкнуть тряпку. Тело опять выгнулось. «Дыши медленно, спокойно». Вдох, выдох. Вдох, выдох. Лишь так можно сохранить жизнь. Затхлый воздух в ноздрях, масленый, прокисший вкус в горле. Я пыталась не глотать, но не могла сдержаться. И внутри опять разлилась желчь, наполнила рот. Это было невыносимо!

Вдох, выдох. Я Эбби. Эбигейл Девероу. Вдох, выдох. «Только не думай. Дыши. Ты жива».

* * *

Снова накатила боль в черепе. Я слегка приподняла голову, и боль переместилась к глазам. Я моргнула: та же чернота. Веки терлись о капюшон. Холодно. Теперь я ощущала, что ноги стыли. Но мои ли это носки? Слишком большие и грубые – незнакомые. Левая икра болела. Я попыталась расслабить мышцы, чтобы избавиться от скованности. Зачесалась щека. Я сосредоточилась и некоторое время думала только об этом неприятном ощущении, а потом склонила голову набок и попыталась почесаться о сгорбленное плечо. Ничего не получилось. Так я извивалась до тех пор, пока не потерлась лицом о пол.

И еще я была мокрой – между ног и под ягодицами. Кожу ело под тканью брюк. Но вот вопрос: чьи это брюки? Я купалась в собственной моче – лежала в темноте, связанная, с мешком на голове и давилась кляпом. Только постоянно твердила себе: «Вдыхай, выдыхай. И постарайся понемногу прогнать из головы мысли – одну за другой, иначе ты в них утонешь». Я чувствовала, как внутри накапливался страх – тело было словно хрупкая скорлупа, в которой плескалась вода, способная расколоть ее. Я заставляла себя думать только о дыхании – в себя, из себя через нос. Вдох и затем выдох.

Кто-то, наверное, мужчина – тот самый, который засунул в рот кляп, – захватил меня, связал, притащил в это место и сделал своей пленницей. Но почему? Пока мне ничего не приходило в голову. Я прислушивалась к любому звуку – каждому, кроме своего дыхания и биения сердца. А когда шевелилась – к ощущениям от грубого пола под руками и ногами. Может быть, этот человек был где-то здесь, притаился поблизости. Но я не различала иных звуков. Наверное, осталась одна. Лежала и прислушивалась к ударам сердца. Тишина тяжелым грузом навалилась на меня.

* * *

В голове возникла картина: желтая бабочка на листе трепетала крылышками. Словно внезапный лучик света. Что это: образ из прошлого – некогда виденное и до сих пор хранившееся в памяти? Или игра ума, своего рода рефлекс, короткое замыкание?

* * *

Человек связал меня в каком-то темном месте. Схватил и приволок сюда. Но я совершенно не помнила, как это произошло. И сколько ни копалась в голове, ничего там не находилось – пустая комната, покинутый дом и никакого эха. Абсолютный вакуум. К горлу подкатили рыдания. Но плакать нельзя. «Отгоняй страх. Ни в коем случае не позволяй себе в него погружаться. Необходимо оставаться на поверхности. Думай лишь о том, что тебе известно. О фактах». Постепенно сложится картина, и я сумею ее обозреть.

Меня зовут Эбигейл. Мне двадцать пять лет. Я живу со своим приятелем. Терри. С Теренсом Уилмоттом – в тесной квартирке на Уэсткотт-роуд. Вот оно: Терри начнет волноваться. Он позвонит в полицию и заявит, что я пропала. Полицейские приедут сюда со своими мигалками и воющими сиренами, станут барабанить в дверь, и на меня снова хлынет поток воздуха и света. «Нет, давай только факты». Я работаю в интерьер-дизайн-бюро «Джей и Джойнер». У меня есть стол с бело-синим портативным компьютером, маленьким серым телефоном, кучей бумаг и овальной пепельницей со скрепками и резинками.

Когда я была там в последний раз? Мне показалось, запредельно давно, будто хотела восстановить сон, который постоянно ускользает, как только попытаешься его вспомнить. Я не знала. А как долго лежу здесь? Час? День? Неделю? Теперь январь – это по крайней мере я не забыла. На улице холодно, дни короткие. Не исключено, что идет снег. Нет, нельзя думать о таких вещах, как снег и солнечные блики на белой поверхности. «Придерживайся только того, что известно: значит, сейчас январь». Но я не могла сказать, день или ночь. А может быть, уже февраль? Я попыталась вспомнить последний день, который сохранился в памяти.

Но оказалось, что это не легче, чем вглядываться в плотный туман, в котором мелькают неясные тени.

«Давай начнем с кануна Нового года». Я танцевала и, как только часы принялись отбивать полночь, стала со всеми целоваться. С друзьями, с теми, кого видела всего несколько раз, и с незнакомыми людьми. Ко мне подходили с распростертыми объятиями и предвкушающими улыбками, потому что целоваться – это именно то, чем принято заниматься на Новый год. Только не надо об этом вспоминать. Потом последовали дни, которые засели в моем сознании: комната на работе, телефонные звонки, расходные формуляры в лотке входящих. Чашки холодного горького кофе. Только, может быть, это было не после, а до? Все бессмысленно смешалось в моем сознании.

Я попыталась пошевелиться. Пальцы на ногах онемели от холода, шея болела, голова раскалывалась. Во рту отвратительный привкус. Почему я здесь? И что со мной будет? Меня распяли на спине, словно жертву, а руки и ноги пригвоздили к полу. Мне опять стало страшно. Он может заморить меня голодом или изнасиловать. Будет меня мучить. Убьет. Я прижалась к полу, глубоко в горле родился стон. Две слезинки выкатились из глаз, и я чувствовала, как они, скатываясь к ушам, щекотали кожу.

«Не плачь, Эбби. Ты не должна плакать».

* * *

«Думай лучше о бабочке, которая не означает ровным счетом ничего – только очень красива». Я представила желтую бабочку на зеленом листе. Такую легкую, что ее можно сдуть, словно перышко. Раздались шаги. Мягкие, как будто человек шел босиком. Шлеп-шлеп, все ближе. И замерли. Кто-то тяжело дышал, почти задыхался, словно, чтобы добраться до меня, карабкался на гору. Я вся напряглась и молча лежала. А он стоял рядом. Послышался щелчок, и даже под капюшоном я поняла, что он включил фонарик. Я не различала предметов, но сквозь структуру ткани видела, что теперь снаружи не так темно. Должно быть, он освещал мое тело лучом.

– Обмочилась, – пробормотал он. Или это только сквозь колпак его речь показалась невнятным бормотанием? – Глупая девчонка.

Я почувствовала, что он склонился надо мной. Ощутила его дыхание. И заметила, что сама стала дышать чаще и громче. Он чуть-чуть приподнял капюшон и медленно осторожно вынул изо рта кляп. Нижней губы коснулась подушечка пальца. Несколько секунд я облегченно пыхтела и наполняла воздухом легкие. А потом услышала себя:

– Спасибо. – Голос звучал слабо, едва слышно. – Воды.

Он распустил мне путы на руках и груди, так что связанными остались только ноги в лодыжках. Подсунул руку под шею и посадил. Боль с новой силой пронзила голову. Я не решалась пошевелиться самостоятельно. Безвольно сидела и не сопротивлялась, когда он завел мне руки за спину и грубо скрутил в запястьях, так что веревка врезалась в кожу. Нет, что-то тверже, может, провод или проволока.

– Открой рот, – произнес он невнятным шепотом. Я повиновалась. Он просунул под капюшон соломинку и вставил между губ. – Пей.

Вода была тепловатой и оставляла во рту вкус затхлости.

Он положил мне руку на затылок и начал растирать. Я застыла. Нельзя выдавить из себя ни звука. Нужно терпеть, чтобы меня не стошнило: Его пальцы нажимали мне на голову.

– Где болит?

– Нигде, – прошептала я.

– А зачем же врать?

Гнев ударил мне в голову, как ревущий, победный ураган. Он оказался сильнее страха.

– Дерьмо! – закричала я безумно-писклявым голосом. – Только отпусти меня и вот увидишь – я тебя убью!

И тут же почувствовала кляп во рту.

– Ты хочешь меня убить? Прекрасно. Мне это нравится.

* * *

Долгое время я концентрировала внимание только на одном – дыхании. Я слышала, что люди испытывают клаустрофобию от того, что заключены в свое тело, будто заперты в тюрьме. Их начинает мучить мысль, что им никогда не вырваться на свободу. Вся моя жизнь свелась к двум узким проходам в носу. Если заткнут и их, я погибла. Бывает, пленников связывают, затыкают рот, но убивать не собираются. Однако малейшая ошибка при пленении – кляп слишком плотно во рту, загораживает нос, – и несчастные задыхаются.

Я заставляла себя делать на раз-два-три вдох и на раз-два-три выдох. Как-то смотрела фильм, вроде бы про войну, где суперкрутой солдат спрятался от врагов под водой и дышал через тонкую соломинку. Мое положение оказалось не лучше. От одной этой мысли заломило в груди, и я судорожно втянула в себя воздух. Необходимо успокоиться. Вместо того чтобы думать о солдате и его соломинке, стала представлять реку, красивую, спокойную, прохладную, медленно текущую воду и солнечных зайчиков на поверхности по утрам.

В воображении вода замедляла бег, пока не остановилась вовсе, и я представила, что она начала замерзать. Крепкий на поверхности лед был прозрачным, как стекло, и под ним медленно плавали рыбы. Я не удержалась и стала фантазировать, что проваливаюсь в воду. Слышала или где-то читала, что, если человек оказывается подо льдом и не в состоянии найти полынью, можно лечь у поверхности и дышать из тонкой прослойки воздуха между водой и льдом. Но что потом? Утонуть я всегда боялась, хотя знала, что это на самом деле приятный способ умереть. Отвратительным и пугающим было другое – попытки не утонуть. Страх – это стремление избежать смерти. Отдаться смерти – все равно что лечь и уснуть.

Раз-два-три, раз-два-три, мне стало спокойнее. Некоторые, по крайней мере два процента людей, уже бы погибли от паники или удушья, если бы с ними сделали то же самое, что делаю с собой я. Значит, я сильнее, чем они. Я жива и дышу.

* * *

Я снова лежала со стянутыми лодыжками и запястьями, с кляпом во рту и мешком на голове. Но теперь я не была ни к чему привязана. Сумела встать на четвереньки, распрямилась и попыталась подняться. Но ударилась головой о свод. Потолок находился меньше чем в пяти футах над полом. Я опять села, запыхавшись от усилия.

По крайней мере я могла шевелиться. Ползать и извиваться в пыли, как змея. Но не решалась. У меня сложилось ощущение, что я находилась где-то высоко. Потому что когда он являлся ко мне, то приходил снизу. Его голос и шаги раздавались именно оттуда.

Я вытянула ноги в одну сторону – только пол. С трудом перевернулась, майка задралась и голая спина царапалась о грубую поверхность подо мной. Снова выпрямила ноги. Опять только пол. Стала толчками перемещаться вперед. И вдруг опора под ногами исчезла. Тверди не стало, под ступнями была пустота. Я продолжала мало-помалу продвигаться вперед. Ноги повисли, согнувшись в коленях. Если теперь сесть, я окажусь над обрывом или над расщелиной. Дыхание перехватило, и я поползла назад. Спина болела, голова запрокидывалась и колотилась о камень, но я продолжала извиваться, пока не уперлась в стену.

Села и потрогала связанными руками поверхность. Под пальцами оказался влажный грубый кирпич.

Я поползла вдоль стены, пока не оказалась в углу. Затем в другом направлении – мускулы горели от напряжения. Десять футов в ширину и четыре в глубину.

* * *

Ясности не было, потому что голова не переставала болеть. Что это: ушиб? Рваная рана? Что-то в мозгу?

Я поежилась от холода. Надо было постоянно думать, чтобы чем-то занимать ум и отвлекаться от плохого. Меня похитили и теперь держат против моей воли. Но почему похищают людей? Берут в заложники ради денег или по политическим причинам. Но все мое состояние – кредитная и магазинная карточки – некогда две тысячи фунтов, но половину я вбухала в старую ржавую машину. Что же до политики – я консультант по дизайну рабочих мест, а не посол. Но ведь я ничего не знала. Не исключено, что я в Южной Америке или в Ливии. Хотя голос принадлежит явно англичанину – у незнакомца южно-английский выговор, если судить по мягкому, сочному шепоту.

Какие еще возможны причины? Я исключала одно, другое и загнала себя в очень неприятные дебри. Можно сказать, отвратительные. На глаза навернулись слезы. «Сейчас же успокойся. Соберись и не сопливься».

Он меня не убил. Добрый знак. Хотя не исключено, что и дурной. Мне становилось плохо, когда я об этом думала. Но ничего другого у меня не оставалось. Я очень осторожно расслабила мышцы. Я не могла двигаться. Не знала своего местонахождения. Не помнила, где меня захватили, когда и как. И с какой целью. Я ничего не видела. Даже не могла судить о помещении, в котором лежала. Здесь казалось сыро. Что-то вроде погреба или сарая. Ничего не могла сказать о пленившем меня мужчине. Или мужчинах. Или людях. Знаком он мне или нет? Рядом или далеко?

Но это, наверное, хорошо. Если бы я его узнала, он бы меня... Профессиональные похитители всегда чем-нибудь закрывают голову, чтобы заложники их не узнали. Капюшон на голове у меня, вероятно, имеет такую же цель. И еще: он что-то сделал со своим голосом так, что тот звучал вообще не по-человечески. Не исключено, что он меня немного подержит, а потом отпустит. Выбросит в другой части Лондона, и я никогда не сумею найти его. Я совершенно ничего не знаю. Это первая, хотя бы отдаленно добрая новость.

Я не имела представления, как долго нахожусь здесь. Но во внешнем мире прошло не больше трех дней, может быть, даже два. Я была напугана, но не ощущала особенной слабости. Не отказалась бы поесть, но не умирала от голода. Да, наверное, два дня. Терри уже заявил о моей пропаже. Я не появилась на работе. Оттуда с ним связались. Терри сбит с толку и названивает по моему мобильнику. Где, кстати, он? Прошло несколько часов, и всю полицию подняли на ноги. Организован грандиозный поиск. Цепи полицейских прочесывают пустыри. Отпуска полисменам отменены. Служебные собаки. Вертолеты. Еще одна подкупающая мысль. Полицейские уже близко. Стучатся в двери, входят в дома, освещают фонариками темные углы. С минуты на минуту я их услышу, а потом увижу. Нужно одно: оставаться в живых до тех пор, пока...

Я на него накричала. Заявила, что убью его. Это единственное, что я сумела вспомнить. Кроме того, что сказала ему «спасибо», когда он дал мне воды. Теперь я негодовала на себя за то, что поблагодарила его. Но, накричав, я его разозлила. Как он сказал? «Хочешь меня убить? Прекрасно». Что-то вроде этого. Не слишком обещающе. Ему это на руку, потому что он собирался покончить со мной.

Я постаралась утешить себя другим: все это выглядело очень смешно – ведь я находилась полностью в его власти, и угроза расправиться с ним показалась просто нелепой. Я рисковала, нагрубив ему. Он мог бы ударить меня, начать мучить. Но он этого не сделал. И теперь, если я буду сопротивляться, он почувствует себя слабее и не сумеет причинить мне вред. Видимо, так и надо с ним себя вести – не сдаваться. Наверное, он похитил первую попавшуюся женщину, потому что боится женщин вообще и таким образом приобрел власть хотя бы над одной. Ждет, что я стану униженно просить сохранить мне жизнь. Но если я не сдамся, это нарушит все его планы.

Или наоборот. Он ощущает свое превосходство, и ему смешно, что бы я ни говорила. Значит, надо всеми силами показывать, что я человек из плоти и крови, чтобы ему было труднее причинить мне вред. Угроза его только разозлит. Я не могу сопротивляться или убежать. Остается одно – стараться его не раздражать.

Так как же лучше себя вести? Бороться? Подчиниться? Смириться? Я лежала на полу и смотрела в удушающую черноту мешка.

* * *

Характер темноты вокруг меня изменился. Послышался звук, я ощутила запах. Снова раздался грубый, каркающий шепот:

– Я сейчас выну кляп у тебя изо рта. Но только попробуй закричи – зарежу, как телку. Если поняла, что я сказал, кивни головой.

Я лихорадочно закивала. Руки, большие и теплые, стали копошиться у моей шеи. Узел ослаб и кляп грубо выдернули изо рта. Я закашляла. И содрогалась в приступе кашля до тех пор, пока не почувствовала у губ соломинку. Я долго сосала воду. Булькающий звук дал мне понять, что в сосуде пусто.

– Вот тебе ведро, – произнес он. – Хочешь попользоваться?

– Что вы имеете в виду? – Надо заставить его говорить.

– Сама знаешь. Туалет.

Он смутился. Хороший это знак или плохой?

– Я хочу в настоящий.

– Или ведро, или валяйся в своей моче, дорогуша.

– Хорошо.

– Я посажу тебя на ведро – ты почувствуешь его ногами, а сам отойду. Но если начнешь дурить, зарежу. Поняла?

– Да.

Послышались звуки – он сделал несколько шагов вниз по ступеням. Затем взял меня под мышки. Я не могла стоять, и он обхватил меня твердыми и сильными руками и прижал к себе. От него исходил запах зверя, пота и чего-то еще. К горлу подкатила тошнота. Меня повернули и легко усадили на твердый, посыпанный песком пол. Я распрямилась. Ноги и спину нещадно ломило. Он собрал мои волосы в горсть, и я почувствовала что-то у шеи.

– Знаешь, что это такое?

– Нет.

– Лезвие. Сейчас я перережу стягивающую твои руки проволоку, но не вздумай что-нибудь выкинуть...

– Не беспокойтесь. Только оставьте меня одну.

– Здесь темно. Я отвернусь.

Я почувствовала, как он дернул мне руки, когда распускал узел, потом отошел. Секунду я думала, что бы предпринять, но тут же поняла абсурдность своих намерений. Частично связанная, с мешком на голове, в темном помещении. И рядом мужчина с ножом в руке.

– Давай, – сказал он.

На самом деле я хотела только двигаться. Ощутила одежду – майку, брюки.

– Принесу ведро завтра утром.

Отлично. Хоть какая-то информация. Он сказал, что здесь темно. Я спустила брюки и трусы и села на ведро. Всего несколько капель.

– Можно мне сказать?

– Что?

– Я не понимаю, что происходит. Неужели вы не сознаете, что это не сойдет вам с рук? Меня хватятся, начнут искать. Вы, конечно, можете сделать со мной все, что угодно, и мне, наверное, не легче от того, что вас потом поймают и арестуют. Но лучше сейчас отвезите меня куда-нибудь, развяжите, и дело с концом. Каждый из нас просто вернется к своей жизни.

– Так все говорят.

– Что?

– Не шевелись.

– Все?

Снова ощущение стягиваемых узлов. Кажется, что меня поднимают высоко-высоко на верхнюю полку и сажают как куклу. Как чучело мертвого зверька.

– Оставайся там, – приказал он.

Я сидела и думала, что он сейчас уйдет.

– Открой рот. – Но он оставался рядом.

Снова тряпка во рту. Другая ткань плотно обернулась вокруг лица. Я услышала шаги и почувствовала, как что-то крепко сдавило горло и потянуло меня назад. За спиной оказалась стена.

– Слушай, – произнес голос, – у тебя на шее проволочная петля. Проволока проходит через ушко за твоей спиной и прикручена к шкворню в стене. Понятно?

Я кивнула.

– Ты находишься на возвышении. Ясно?

Я снова кивнула.

– Стоит тебе подвинуться вперед, ты соскользнешь с выступа, проволока затянется на шее, и ты умрешь. Понятно?

Еще один кивок.

– Вот и хорошо.

И после этого молчание. Сердце тяжело вздымалось в груди, как море. Проволока жгла шею. Я дышала: вдох – выдох, вдох – выдох.

* * *

Я стояла на деревянном молу, а озеро вокруг оставалось спокойным, как зеркало. Ни морщинки от ветра. Я видела блестящую гальку глубоко под собой – красные, коричневые, серые камешки. Слегка согнула колени и подняла руки, готовясь нырнуть в тихую прохладу. Но тут что-то обвилось вокруг моей шеи. Я стала падать на бок, но меня рвануло назад. Вода пропала, ее сменила чернильная тьма. Проволока врезалась в шею. Я разогнула спину и сидела очень прямо, ничего не соображая. Но в следующую минуту внутрь ворвался страх и заполнил каждый уголок тела. Сердце неистово колотилось, во рту пересохло. По лбу под капюшоном побежали струйки пота, и я почувствовала, как к щекам прилипли пряди волос. Я стала влажной и липкой, кожу неприятно зудило. Страх был таким реальным, что я могла его обонять.

Я заснула. Как это могло произойти, когда меня подвязали за крылышки, словно цыпленка, которому готовятся скрутить шею? Я никогда не пыталась понять, как заключенные умудряются засыпать накануне казни, но вот отключилась сама. И надолго? Может быть, на несколько минут, а потом наклонилась над провалом, и петля меня разбудила. Или на несколько часов. Что сейчас: все еще ночь или утро?

Время остановилось.

Нет, оно по-прежнему шло вперед и было уже на исходе. Что-то должно было случиться, только я не знала когда. Или сейчас, как только я додумаю эту мысль. Или через сто лет, после того как минует тягостная мешанина дней. Его слова вернулись ко мне, и с ними – ощущение жжения в животе. Словно внутри сидел зверек, и этот жестокий грызун острыми зубами выедал мне внутренности. «Так все говорят». Что он имел в виду? Я поняла: здесь до меня находились другие. Все они умерли. И теперь на очереди я – на краю провала с петлей на шее. А после меня, после меня...

«Дыши и думай. Строй планы». Бежать бессмысленно. Все, что у меня оставалось, – слова, которые я ему говорю, когда он вынимает масленую тряпку изо рта. Я считала про себя. Складывала секунды в минуты и минуты в часы. Не слишком ли быстро, не слишком ли медленно? Я одернула себя, стараясь убавить темп. Мучила жажда, во рту все разложилось и загнило. Мне требовалась ледяная вода. Галлоны воды из глубокого подземного источника. Я больше не испытывала голода. Казалось, все равно, что глотать – хворост или щебенку. Но прохладная вода в высоком стакане и чтобы о стенки стукались льдинки – это то, что мне было нужно.

* * *

Час двадцать восемь минут тридцать три секунды. Сколько это всего секунд? Я продолжала считать и одновременно складывала в уме. Но все перепуталось, и я потеряла итог. По щекам покатились слезы.

Я продвинулась вперед и вытянулась насколько возможно, а сама откинулась назад, пока петля не врезалась в кожу под подбородком. Поясница балансировала на острой кромке уступа, а нижняя часть тела висела над пустотой. Проволока была около трех футов длиной. Я превратилась в своеобразные качели. Можно отклониться назад, сидеть, ждать и продолжать считать секунды, минуты, часы. Или качнуться вперед в темноту. Он обнаружит меня висящей с затянувшейся на шее петлей. Единственный способ победить его и время.

Я откинулась назад и села. От усилия все тело сотрясалось. Я снова сосредоточилась на дыхании: вдох – выдох. Стала вспоминать увиденное во сне озеро и то, какая в нем была спокойная вода. Думала о реке и рыбе. О желтой бабочке на зеленом листе. Она трепетала почти так же невесомо, как воздух вокруг. Одно легкое дуновение, и ее унесет. Вот и моя жизнь теперь такая же хрупкая, подумала я.

* * *

Меня зовут Эбби. Эбигейл Девероу. Эбби. Я твердила себе свое имя. Хотела услышать его звук. Но звук быстро потерял смысл. Что значит быть Эбби? Ничего. Всего лишь соединение слогов. Двух полных порций воздуха во рту.

* * *

– Я спала и видела сон, – проговорила я, и голос прозвучал хрипло и слабо, словно проволока успела повредить горло. – А вы видите сны? – Я репетировала это предложение, пока ждала его. Не хотела говорить ему о личном. Мне казалось это рискованным. И не хотела задавать личных вопросов, потому что, если узнаю что-нибудь о нем, он никогда меня не отпустит. Я спрашивала о снах – они хоть и личные, но абстрактные, кажутся значимыми, но их смысл туманен и нематериален. Но теперь, когда я произнесла эту фразу вслух, она показалась глупой.

– Иногда. Допивай воду, а потом можешь воспользоваться ведром.

– А прошлой ночью вы видели сон? – не отступала я, хотя и понимала, что это бесполезно. Он был в нескольких дюймах от меня. Стоило протянуть руку, и я бы его коснулась. И еле устояла перед неожиданным порывом ухватиться за него, завыть, заголосить, умолять.

– Сны не видят, если бодрствуют.

– Вы не спали?

– Пей.

Я сделала еще несколько глотков, как можно дольше растягивая воду. В горле саднило.

– У вас бессонница? – Я хотела, чтобы голос показался сочувственным, но он прозвучал ужасно неестественно.

– Ерунда, – ответил он. – Работаешь, а когда потребуется, спишь. Не важно, день или ночь. Вот и все.

Сквозь ткань капюшона мелькнул смутный лучик света. Если высоко задрать голову и как можно сильнее скосить глаза вниз, что-то будет видно: его расставленные ноги подле меня или руки на закраине выступа. Я не должна смотреть. Мне нельзя ничего видеть и знать. Нужно оставаться в темноте.

* * *

Я делала упражнения. Подтягивала колени вверх, затем снова опускала. Пятьдесят раз. Ложилась и пыталась сесть. Но не могла. Ни разу.

Заключенные в одиночках часто сходили с ума. Я читала об этом. И должно быть, немного представляла, что значит, если тебя запирают совершенно одну. Иногда они декламировали себе стихи. Но я теперь не могла вспомнить ни одного. Только детские прибаутки: «У Мэри жил ягненок, гикори, дикори, док...» Радостный, назойливый ритм казался неприличным и бесил, словно его отстукивали в моей больной голове. Я придумывала рифмы к слову «тьма» – сурьма, кутерьма. Но стихотворения сложить не могла.

Я снова попыталась залезть в память – не в далекое прошлое, не в воспоминания о друзьях, родных и таких вещах, которые делают меня мною, не в глубокие временные дебри, чтобы на стволах деревьев успели появиться кольца. Об этом не стоит. А в другую память, которая способна объяснить, как я тут очутилась. Пусто. Между мною здесь и мною там толстая, непроницаемая стена.

Я стала повторять в уме таблицу умножения. На два. На три. А потом запуталась. Все перемешалось в голове, и из глаз беззвучно потекли слезы.

* * *

Я ерзала, пока не доползла до края, и попыталась сесть. Здесь не могло быть особенно высоко. Он стоял внизу, поднял и опустил меня вниз. Четыре фута. От силы пять. Но никак не больше. Я подергала связанными ногами, глубоко вздохнула и продвинулась еще на несколько дюймов. Теперь я качалась на самой кромке. Вот сейчас досчитаю до пяти и прыгну. Раз, два, три, четыре...

Я услышала звук в другом конце помещения. Свистящий смех. Он наблюдал за мной. Стоял на четвереньках, словно жаба, и смотрел, как я жалко извивалась на помосте. В моей груди родился стон.

– Ну давай, прыгай.

Я отпрянула.

– Увидишь, что будет, когда упадешь.

Еще немного назад. Теперь ноги опирались о край выступа. Я прислонилась к стене и скрючилась. По щекам под капюшоном катились слезы.

– Иногда мне нравится за тобой наблюдать, – проговорил он. – А ты даже не догадываешься, здесь я или нет. Так? Ведь меня совершенно не слышно.

В потемках за мной следили глаза.

– Сколько сейчас времени?

– Пей свою воду.

– Пожалуйста, скажите: утро или уже день.

– Это больше не имеет значения.

– Можно?..

– Что?

Что? Я совсем не представляла, что должна спросить. И проговорила:

– Я самый обычный человек. Не хороший, но и не плохой.

– У каждого есть точка критического напряжения, – отозвался он. – В этом все дело.

* * *

Ни один человек не представляет, как поведет себя, когда наступит эта самая точка критического напряжения, подумала я. И переключилась на мысли об озере, реке и желтой бабочке на зеленом листе. Представила березу с серебристой корой и нежно-зелеными листьями. Поместила ее на вершину пологого зеленого холма. И заставила подуть ветерок, чтобы он шелестел кроной, ворошил листья и они блестели и переливались бликами, будто меж ветвями вспыхивал свет. Над березой я повесила маленькое белое облако. И стала вспоминать: видела ли я когда-нибудь такое дерево или нет. И не припомнила.

– Я очень замерзла.

– Да.

– Можно мне одеяло?

– Пожалуйста.

– Что?

– Надо сказать «пожалуйста».

– Пожалуйста, дайте мне одеяло.

– Нет.

Меня снова охватил гнев. Он оказался настолько сильным, что чуть не задушил. Я сглотнула. Заморгала под капюшоном. Вообразила: вот он смотрит, как я сижу со связанными руками, петлей на шее и мешком на голове. Я была похожа на людей с газетных иллюстраций, которых выводили перед строем, чтобы расстрелять. Но под капюшоном он не видел выражения моего лица, не знал, о чем я думаю. Я постаралась, чтобы мой голос звучал бесстрастно, и ответила:

– Хорошо.

* * *

Собирается ли он меня мучить, когда придет время, или позволит постепенно умереть? Я плохо переношу боль. Если меня начнут пытать, я сломаюсь и выдам любой секрет. Но мое положение еще хуже: мне нечем остановить пытку – у меня нет никакой информации. А может, он хочет мной обладать. Лечь на меня в темноте, подчинить своей воле. Сорвать капюшон, обнажить лицо, вынуть кляп изо рта, раздвинуть языком губы. А потом... Я отчаянно замотала головой, и боль в черепе показалась почти облегчением.

Однажды я прочитала или где-то слышала, что тех, кто хочет вступить в специальную парашютно-десантную службу, заставляют бежать много миль с грузом на спине. А когда они, еле живые, добираются до финиша, командуют «кругом» и приказывают бежать в исходную точку. Человек считает, что выдохся, но оказывается, в нем еще остались силы.

Их всегда больше, чем предполагаешь. Они спрятаны где-то в глубинах. Вот что я себе внушала. Так где же точка моего наивысшего напряжения?

* * *

Меня разбудили шлепками по лицу. Я не хотела просыпаться. Какой смысл? Новые шлепки. Мешок приподняли, кляп вытащили изо рта.

– Проснулась?

– Да. Прекратите.

– Я принес еду. Открывай рот.

– Какую еду?

– Какая, к черту, разница?

– Сначала пить. Во рту пересохло.

В темноте послышалось бормотание. Шаги удалились и затихли внизу. Это хорошо. Маленькая победа. Крохотное проявление воли. Шаги вернулись обратно. Соломинка во рту. Я испытывала отчаянную жажду. Но в то же время хотела выполоскать нитки и ворс противной старой тряпки, которая меня так долго душила.

– Открывай рот.

В губы ткнулась металлическая ложка с чем-то раскисшим. Мысль, что меня кормит человек, который собирается вскоре убить, внезапно показалась настолько отвратительной, что я представила, будто жую человеческую плоть. Я стала давиться и плеваться. Послышались новые ругательства.

– Ешь, мать твою! Иначе я лишу тебя воды на целый день!

На целый день. Это хорошо. Значит, сегодня он не собирался меня убивать.

– Подождите, – попросила я и сделала несколько глубоких вдохов. – Теперь хорошо.

Ложка скребла о края миски. Затем я почувствовала ее у себя во рту. Лизнула еду, проглотила. Пища напоминала овсянку, только нежнее, мягче и со сладковатым привкусом. Что-то вроде смесей для младенцев. Или бурды для выздоравливающих – из тех, что продаются в аптеках. Я представила придурков со стекленеющими глазами на больничных койках, которых кормят с ложки раздраженные сестры. Глотала, а в рот мне пихали новую порцию. Четыре ложки. Не растолстеешь. Дай Бог, не протянуть ноги. Потом я пососала еще немного воды через соломинку.

– Пудинг?

– Нет.

У меня появилась интересная мысль.

– Где мы познакомились?

– Ты о чем?

– Когда я здесь очнулась, у меня очень сильно болела голова. Это вы меня ударили?

– Что ты плетешь? Пудришь мне мозги? Хочешь задурить голову? Учти, я могу сделать с тобой все, что угодно.

– Ничего подобного я не хочу. Последнее, что я помню... я даже не уверена... все как в тумане. Помню, как была на работе. Помню... – я хотела сказать, «своего парня», но испугалась, что он может приревновать, а это было совершенно ни к чему, – помню свою квартиру, как что-то в ней делала. А потом оказалась здесь. И без малейшего понятия, как сюда попала. Я хочу, чтобы вы мне рассказали.

Последовала долгая пауза. Я даже решила, что он ушел. Но вдруг послышались какие-то подвывания, и я с ужасом поняла, что это его характерный, с присвистом, смех.

– Что я такого сказала? – спросила я. – Что? – Надо продолжать говорить. Не прерывать общения. Думать, чтобы остаться в живых! Чтобы не чувствовать, потому что я смутно понимала: стоит поддаться эмоциям, и я брошусь с края в черную пропасть.

– Я тебя захватил, – ответил он.

– Вы меня захватили?

– На тебе мешок. Ты не видишь моего лица. Умница. Если я поверю, что ты меня не видела, может быть, я тебя отпущу. – Снова жуткий смешок. – Ты же мечтаешь об этом, когда лежишь здесь одна? Мечтаешь вернуться в мир?

От приступа жалости к себе я чуть не завыла. Но одновременно стала размышлять. Выходит, мы с ним встречались. Он не просто подкрался ко мне сзади в темном переулке и ударил по голове. Неужели я с ним знакома? И если увижу, узнаю в лицо? Определю по голосу, когда он начнет говорить естественно?

– Если вы мне не верите, не имеет значения, что вы мне наобещаете.

Кляп снова забил рот. Меня подняли, опустили вниз и усадили на ведро. Потом подняли обратно и водрузили на уступ. Никакой проволоки. Видимо, он намеревался остаться в помещении. Я ощущала на лице его дыхание, отнюдь не свежее.

– Ты лежишь здесь и пытаешься понять, что к чему. Мне это нравится. Думаешь, если сумеешь заставить меня поверить, что не сможешь меня узнать, я тебя отпущу. Ты ничего не понимаешь. Не видишь сути. Но мне это нравится. – Я слушала скрипучий шепот и старалась вспомнить, не знаком ли мне каким-нибудь образом его голос. – Остальные, они не такие. Взять хотя бы эту Келли. – Он перекатывал имя во рту, словно это была тоффи[1]. – Она постоянно плакала, черт бы ее побрал. Никаких гребаных планов. Один плач. Каким облегчением оказалось ее заткнуть.

«Не реви, Эбби. Не действуй ему на нервы. Не раздражай его».

* * *

Мысль пришла ко мне из темноты. Он поддерживает меня в живых. Я была в его комнате два, три или четыре дня. Можно жить без пищи неделями. Но сколько человек способен просуществовать без воды? Если бы меня просто заперли и не ухаживали, я была бы уже мертва. Вода, которую я глотала, была его водой. Еда в моих кишках – его едой. Я жила словно животное на ферме. Я принадлежала ему и ничего не знала о нем. Может быть, в мире, за пределами комнаты, этот человек был тупым, отталкивающим, омерзительным неудачником. Слишком застенчивым, чтобы заговорить с женщиной. Коллеги над ним потешаются. И он так и живет тихоней-чудаком в одиночестве.

Но здесь я всецело в его распоряжении. Он был моим любовником, отцом и богом. Захочет, придет и тихонько удавит. И я всякую секунду бодрствования должна решать головоломку, как с ним обращаться. Понравиться, заставить себя полюбить или остерегаться? Если он хочет сломать женщину перед тем, как ее убить, следует оставаться сильной. Если он ненавидит женщин за враждебное к себе отношение, надо его приласкать. Если он мучил женщин за то, что был отвергнут, тогда я должна... что? Принять его? Каков правильный выбор? Я не знала.

* * *

Я не считала секунд без проволоки. Казалось, это не имело значения. Но через какое-то время он вернулся. Я почувствовала его присутствие. Рука на плече заставила меня вздрогнуть. Неужели он проверял, жива я или нет?

Две возможности. Уйти в свои мысли. Желтая бабочка. Прохладная вода, которую можно пить. Я пыталась воссоздать свой мир в голове. Квартиру. Я ходила по комнатам, рассматривала картины на стенах, трогала ковер, называла предметы на полках. Бродила по родительскому дому. Возникали странные провалы памяти. Отцовский сарай в саду, ящики в столе Терри. И тем не менее. Столько всего в моей голове. Такое множество вещей. Но иногда, когда я прогуливалась по воображаемым комнатам, пол исчезал у меня под ногами, и я падала. Игры сознания поддерживали меня в здравом уме, но я знала, что недостаточно сохранить рассудок. Я должна была еще оставаться в живых. Я намеревалась его убить, причинить боль, выпотрошить и размазать. Для этого требовалась только возможность. Но вероятность того, что она представится, была крайне ничтожна.

Я хотела убедить себя, что он никого не убивал по-настоящему. Наверное, лгал, чтобы запугать меня. Но не поверила себе. Он же не ограничивался сквернословием по телефону. Я тут, в его комнате. И ему не требовалось что-то сочинять. Я о нем ничего не знала, однако понимала, что он совершал такое и раньше. Натренировался. Чувствовал себя в своей тарелке. Так что мои шансы казались неважными. Можно сказать, хуже некуда. И любой план не мог претендовать на успех. Более того, он вообще не приходил мне в голову. Нужно было потянуть как можно дольше. Но я не понимала, удается мне это или нет. Меня посещало очередное ужасное чувство, и что-то подсказывало: все идет по его расписанию. А разговоры, мои нелепые планы и фантазии для него всего лишь звук, будто писк комара у уха. Когда захочет, он меня прихлопнет.

* * *

– Зачем вам это понадобилось?

– Что?

– Что я вам сделала?

Смех с присвистом. И опять кляп у меня во рту.

* * *

Снова подтягивание колен. Но я одолела только шестьдесят. Слабею. Ноги болят, руки ломит.

Почему я? Я пыталась перестать задавать себе этот вопрос. Я видела в газетах и по телевизору фотографии убитых женщин, но не те, где они были мертвыми. Фото были сделаны в тот период, когда женщины еще жили. Наверное, родственники, отбирая снимки на телевидение, давали самые привлекательные. Чаще всего из школьных ежегодников. Изображение было увеличено больше, чем позволял формат. И от этого казалось размытым, а погибшие вызывали жутковатое чувство.

Трудно поверить, что теперь и я – одна из них. Терри наверняка уже нашел фотографию в моих вещах. Не исключено, что ту, идиотскую, которую я сделала в прошлом году на паспорт. У меня на ней такой вид, будто что-то попало мне в глаз и одновременно я ворочу нос от несносной вони. Он передаст ее в полицию. Снимок увеличат, он станет смазанным, и я на несколько дней прославлюсь.

Я пробежалась в памяти по своим невезучим знакомым. Сэди через месяц после Рождества бросил парень, когда та была почти на восьмом месяце беременности. Мэри то выходила из больницы, то ложилась опять – ей приходилось постоянно делать химиотерапию и носить на голове платок. Полин и Лиз выставили из нашей фирмы, когда в позапрошлом году Лоуренс принялся закручивать гайки. Он сообщил им об этом в пятницу вечером, когда все уже ушли. А в понедельник, когда мы снова явились на работу, их уже не было. Даже через шесть месяцев Лиз еще плакала по этому поводу. Но все они счастливее меня. Пройдет несколько дней, и они об этом узнают и на некоторое время по праву станут мини-знаменитостями. С возбуждением, прикрытым легким налетом искреннего сострадания, примутся повторять знакомым и коллегам: «Слышали про эту женщину, Эбби Девероу, о ней напечатано в газетах? Я ведь ее знала. Не могу поверить!» Будут потрясены, но тайно признаются себе: да, у каждой свои проблемы, но они по крайней мере не Эбби Девероу. Слава Богу, молния попала в нее, а не в них. Но я-то Эбби Девероу, и это совсем несправедливо.

* * *

Он пришел и накинул проволоку на шею. Я решила считать время. Заранее это спланировала. Но как не сбиться со счета? И у меня появился план. Шестьдесят секунд в минуте, шестьдесят минут в одном часе. Это составляет 3600 секунд. Представлю, что буду подниматься на холм в городе, название которого начинается на букву "А". На этом холме расположены 3600 домов. Я буду идти мимо и считать каждый. Но никак не могла вспомнить город на букву "А". Ах да, Абердин. Я стала забираться на гору в Абердине. Раз, два, три, четыре... А когда поднялась на самую вершину, повторила то же самое в Бристоле. Затем в Кардиффе, затем в Дублине, Истбурне, Фолкстоне. И когда дошла до половины холма в Джиллингеме, он вернулся и снял с моей шеи петлю. Шесть с половиной часов.

* * *

Коль скоро забралась в яму, продолжай копать. Один вовремя сделанный стежок стоит девяти. Сначала подойди к мосту, а потом решай, как на него подняться. Не сжигай своих мостов. Я ничего не перепутала? Вспоминай еще! Думай, думай, думай! Нечего тужить о том, что нельзя воротить. Семь раз отмерь, один отрежь. У семи нянек дитя без глаза, вместе и работа лучше спорится, не клади все яйца в одну корзину, рыбак рыбака видит издалека, одна ласточка весны не делает. Красный закат – пастух будет рад. И я тоже. Но: красный восход – пастуху забот полон рот. Как много дорог нам надо пройти... Нет, это из другой оперы. Песня, а не пословица. А какой у нее мотив? Я попыталась в плотной, безмолвной тьме услышать мелодию. Бесполезно.

С образами казалось проще. Желтая бабочка на зеленом листе. Только не улетай. Рыба в реке. Целое озеро чистейшей воды. Серебряное дерево на пологом холме с шелестящей на ветру листвой. Что еще? Больше ничего. Я слишком замерзла.

* * *

– Привет. Я надеялась, вы придете раньше.

– Ты не допила воду.

– Какая спешка? Я так многое хочу у вас спросить.

Он издал негромкий гортанный звук. Я дрожала, наверное, потому что замерзла. Теперь я не могла себе представить, что когда-нибудь согреюсь, отмоюсь. Или окажусь на свободе.

– Мы здесь одни. Надо познакомиться. Поговорить.

Он не ответил. Кто знает, слушал он меня или нет. Я перевела дыхание и продолжала:

– Вы ведь почему-то выбрали именно меня. Вы производите впечатление разумного человека. На мой взгляд, обладаете определенной логикой. Мне это нравится.

Логичность. Правильно ли я выбрала слово? Оно звучало как-то не так.

– Продолжай, – потребовал он.

Это хорошо. Но что сказать ему дальше? Я почувствовала над верхней губой какой-то зудящий пупырышек. Дотронулась языком – похоже на выступившую лихорадку. Наверное, все мое тело покрылось пузырями и волдырями.

– Да, целеустремленная логичность. – Определенно не то слово. Попробуй еще раз. – Целеустремленность. Вы – человек сильный. Я права? – Последовало молчание. Я слышала его хриплое дыхание. – Да, думаю, что права. Мужчины должны быть сильными, хотя многие слабы. Многие, – повторила я. – Но мне кажется, что вы одиноки. Люди не понимают ваших надежд. То есть вашей силы. Признайтесь, что это так? – Говорить с ним – все равно что бросать камни в глубокий колодец. Я произносила нелепые слова, и они тут же исчезали в темноте. – Или вам нравится ваше одиночество?

– Может быть.

– Все равно каждому нужен человек, который бы его любил, – заявила я. Надо что-то делать, чтобы выжить. Пусть меня берет, трахает. Я даже притворюсь, что мне это нравится. Все, что угодно, только бы остаться в живых. – Почему-то вы все-таки выбрали меня, а не другую женщину.

– Хочешь услышать, о чем я думаю? – Он положил мне руку на бедро и провел вверх и вниз.

– Да. Расскажите. – Только бы меня не стошнило, только бы не закричать.

– Ты понятия не имеешь, как теперь выглядишь. – Он коротко хохотнул. – Думаешь, можешь со мной заигрывать, заарканить, словно дурака. Это потому, что ты не видишь себя. Ты сейчас вообще не похожа на человека. Даже лица нет. Ты вещь. Или животное. И к тому же воняешь. – Он снова расхохотался и сильно ущипнул меня за бедро. Я вскрикнула от боли и унижения. – Эбби – упорная, – прошептал он. – А Келли – плакса позорная. Видишь, я могу вас рифмовать. Упорная, позорная. По мне все равно. Потому что потом будет мертвая.

* * *

Упорная – позорная. Упорная – позорная. Мертвая. Рифма преследовала меня в темноте. Время было на исходе. Я представила часы и непрерывный поток песчинок. И вспомнила: если приглядеться, песок к концу убывает быстрее.

* * *

Он снова снял меня с помоста. Ступни кололо иголками, а ног я вообще не ощущала, словно они были не мои. Не гнулись, как палки, вернее, прутики, которые каждую секунду грозили подломиться. Я споткнулась и повалилась на бок, но он ухватил меня за руку и удержал. Пальцы впились мне в кожу и, наверное, оставили синяки – четыре рядом и один отдельно. Я поняла, что загорелся свет. В мешке все стало серым, а не черным. Он потянул меня к полу.

– Садись. Ведро.

Рук он развязывать не стал. Сам стащил с меня брюки, и я ощутила его ладони. Мне было все равно. Я почувствовала под собой металлический ободок, обхватила его пальцами и старалась дышать спокойно. А когда кончила свои дела, встала, и он натянул на меня штаны. Теперь они были мне велики. Я пнула ведро, оно угодило ему в ногу и перевернулось. Он что-то проворчал, и я слепо бросилась на звук, крича во всю мощь, насколько позволял заткнутый в рот кляп. Но получился не крик, а нечленораздельное кваканье. Я налетела на него, но эффект был такой же, будто я уперлась в монолитную стену. Он загородился рукой, и я боднула его в подбородок. Голову пронзила острая боль, и перед глазами поплыли красные круги.

– О! – воскликнул он и ударил меня. Затем снова и снова. Взял за плечо и двинул в живот. – О, Эбби!

* * *

Я сидела на уступе. Куда он меня бил? Везде. На мне не осталось ни одного живого места. Тело больше мне не принадлежало. Боль проходила в голове, но перетекала в шею. Холод из ног поднимался к пояснице. От язв во рту начинало жечь в горле, этот вкус проникал в желудок и вызывал тошноту. А тишина вокруг отдавалась звоном в ушах. Я попыталась расслабить пальцы на ногах и не смогла. Сцепила пальцы рук и запуталась: какой из них принадлежал левой, а какой правой?

Снова захотела воспроизвести таблицу умножения, но тут же сбилась. Как это так? Даже маленькие дети умеют помножать на два. Декламируют в классе. Их хор зазвучал у меня в голове, но я не понимала смысла.

Но я все-таки знала, что я Эбби. Мне двадцать пять лет. На дворе зима. Я понимала и другие вещи: желтое и синее составляет зеленое. Синее летнее море набегает на желтый песок. Песок происходит из раздробленных раковин. Из расплавленного песка получают стекло. Вода в высоком стеклянном стакане, льдинки звенят о стенки. Бумагу делают из древесины. Ножницы, бумага, камень. В октаве восемь нот. В минуте шестьдесят секунд, в часе шестьдесят минут, в сутках двадцать четыре часа, в неделе семь дней, в году пятьдесят две недели. Тридцать дней в сентябре, апреле, июне и ноябре – на этом я иссякла.

* * *

Мне нельзя спать. И все-таки я забылась неглубокой, невнятной дремой. Затем очнулась, как от толчка, потому что рядом со мной находился он. На этот раз не было ни света, ни воды. Поначалу он ничего не сказал, но я слышала, как он дышал. Затем в темноте послышался приглушенный шепот:

– Келли, Кэт, Фрэн, Гейл, Лорен.

Я притихла. Совсем не шевелилась.

– Келли, Кэт, Фрэн, Гейл, Лорен.

Он монотонно повторял пять имен, а я сидела, уронив голову на грудь, словно все еще спала. Я плакала, но он этого не видел. Кожу пощипывало, и я представила, что слезы оставляют дорожки, как на траве, где прополз слизняк. Серебристые.

Затем он встал и ушел, а я продолжала тихо всхлипывать в темноте.

* * *

– Пей.

Я выпила.

– Ешь.

Я проглотила еще четыре ложки сладковатой сырой мешанины.

– Ведро.

Меня зовут Эбби. Эбигейл Девероу. Пожалуйста, помогите мне, кто-нибудь. Я очень прошу.

Но никто не пришел мне на помощь.

Желтая бабочка. Зеленый лист. Не улетай.

* * *

Он почти с нежностью обвил мою шею проволокой. В третий раз. Или в четвертый?

Пальцы удобно устроились на горле. Если я постоянно думала о нем, значит, сама сидела у него в голове. Что он ко мне испытывал? Нечто вроде любви? Или это было чувство сродни той надоедливой обязанности, что возникает у фермера к свинье, когда тот ухаживает за ней и кормит, прежде чем заколет? Я представила, как через день-два он придет и затянет у меня на шее петлю или перережет горло.

После того как он ушел, я снова принялась считать. На этот раз в разных странах. Шла по жаркому солнечному проспекту в Австралии и считала дома. Когда петляла по средневековой улочке в Бельгии, пошел дождь. В Чаде стояла изнуряющая жара. В Дании похолодало. В Эквадоре налетел грозовой фронт. На цифре 2351 – на трехполосной авеню во Франции – я услышала, как открылась снаружи дверь, затем раздались шаги. Он отсутствовал примерно пять часов сорок минут. Меньше, чем в прошлый раз. Заинтересовался мной? Или его отлучки произвольно отличались по времени? Был ли какой-нибудь в этом смысл?

* * *

Снова кормление с ложки жиденькой кашей. Но не такое обильное, как раньше. Определенно я не растолстею. Я худела, хоть и оставалась в живых. Ведро. И я опять на уступе.

– Ты чувствуешь усталость, – проговорил он.

– Что?

– Говоришь не так много.

Я решила сделать еще одно усилие и быть смышленой, очаровательной и сильной. Все равно что тащить по крутому склону огромный, тяжелый мешок.

– Вам не хватает разговоров со мной? – Казалось, что мой голос доносится откуда-то издалека.

– Ты угасаешь.

– Нет. Просто сейчас немного сонная. Устала. Знаете, как это бывает. И в голове гудит. – Я старалась сосредоточиться на том, что говорю, но слова отказывались правильно складываться. – Вы способны с этим справиться? – задала я бессмысленный вопрос.

– Ты не представляешь, что я могу. Ты вообще ничего обо мне не знаешь.

– Что-то я знаю, а кое-что – нет. Вы меня похитили. Но почему? Я хотела бы это узнать. Скоро вас поймают. Непременно. Меня спасут.

Рядом со мной раздался свистящий смех. Я поежилась. Как мне холодно, сыро, больно и страшно.

– Это не шутка, – с усилием продолжала я. – Меня кто-нибудь спасет. Терри. Понимаете, у меня есть дружок Теренс Уилмотт. Он придет за мной. Я работаю в «Джей и Джойнер». Рассказываю людям, как организовать рабочее место. Они меня не оставят. – Это была ошибка говорить ему такие вещи. Я попыталась направить слова в другом направлении. Язык распух, во рту пересохло. – Или полиция меня отыщет. Вам следует меня отпустить. Я никому не скажу.

– Ты слишком много болтаешь.

– Тогда говорите вы со мной. – Я знала одно: он не должен затыкать мне рот кляпом и набрасывать на шею проволоку.

– Ты не поймешь, о чем я думаю, даже если я тебе расскажу.

– Испытайте меня. Поговорите со мной. Найдите выход. Придумайте, как меня отпустить. – Не надо было это произносить. «Утихомирь свои мысли. Сосредоточься».

Долгое молчание в темноте. Я представила, как он сидит – отвратительный, сопящий человек.

– Ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал?

– Да. Разве вы не можете мне сказать свое имя? Нет, нет, не настоящее – другое, которым я могла бы вас называть.

– Понимаю, что ты пытаешься сделать. Ты сама-то это знаешь".

– Хочу с вами поговорить.

– Нет, дорогуша. Ты стараешься быть умненькой девочкой.

– Нет! Нет!

– Рассчитываешь, что способна со мной подружиться, – усмехнулся он. – Ты на пределе. Убежать не в силах, справиться со мной не в состоянии. Ты полностью в моей власти. Ты жива до сих пор, потому что так хочу я. Ты ломаешь голову, что делать. Думаешь, что я жалкий, одинокий человек – боюсь женщин. И если тебе удастся проявить дружелюбие, я тебя отпущу. Видишь, ты ничего не понимаешь.

– Я просто хочу поговорить. Слишком намолчалась.

– Некоторые распускали нюни. Вопили, как животное, которое наполовину переехала машина. Оно бьется о дорогу и только и ждет, чтобы его избавили от мучений и додавили. Другие пытались со мной торговаться. Например, Фрэн. Она говорила, что готова сделать для меня все, что я захочу, если я ее отпущу. Что ты об этом думаешь?

Мне стало дурно.

– Не знаю.

– Гейл обычно молилась. Я каждый раз слышал, когда вынимал кляп у нее изо рта. Не помогло.

– Откуда вам знать?

– Ты о чем?

– Откуда вы можете знать, помогло или нет?

– Уверяю тебя, знаю. Скажешь, смешно? Одни скулили, другие пытались казаться соблазнительными. Ты тоже немного этим грешила. Третьи молились. Лорен все время сопротивлялась и нисколько не смягчилась. Пришлось с ней побыстрее разобраться. Но как бы то ни было, конец один.

Мне захотелось плакать. Рыдать и чтобы меня успокаивали. Но я понимала, что этого делать нельзя. Иначе я превращусь в полураздавленное животное, и он на меня наступит и разотрет о дорогу.

– Это правда? – начала я.

– Что?

– Те женщины.

Кашляющий смех.

– Через несколько дней ты окажешься в их компании. Спросишь тогда сама.

Он ушел. Но что-то переменилось. Потому что через несколько минут он вернулся, будто не мог ждать. Что-то пришло ему в голову. До этого он вставил мне в рот кляп, а теперь вынул. Я почувствовала у уха его губы. Влажная щетина, отдающее мясом и луком дыхание.

– Скоро наступит день, – прошептал он, – я приду, дам тебе ручку и бумагу, и ты сможешь написать прощальное письмо. Разрешаю сказать в нем все, кроме того, что не понравится мне. Никакой плаксивости. Пусть оно будет в форме завещание. Например, ты оставишь кому-нибудь своего любимого плюшевого медвежонка. Или еще что-нибудь. А когда поставишь точку, я совершу свое дело. Ты слышала, что я сказал?

– Да.

– Хорошо.

Он засунул мне кляп в рот. И ушел.

* * *

Я стала размышлять, о чем молилась Гейл. И любила ли я жизнь так же сильно, как другие женщины. Как Келли, которая оплакивала свою несчастную судьбу. Как Фрэн, которая от отчаяния предлагала себя. Как Лорен, которая не переставала сопротивляться. Так о чем же молилась Гейл? Наверное, об успокоении. И отпущении грехов. Я сомневалась, что настолько же чиста. Я бы не просила себе покоя. А молилась, чтобы Бог ниспослал мне пистолет. Развязал руки. Подбросил нож. Или хотя бы гвоздь. Или камень. Все, что угодно, чем можно драться.

* * *

Прощальное письмо. Не последняя трапеза, а письмо. Но кому его адресовать? Терри? Что я ему скажу? «Если найдешь кого-нибудь еще, относись к ней лучше, чем ко мне»? Чепуха. Родителям? Я представила, как сочиняю высокопарное письмо, полное мудрых мыслей, чтобы от них всем было лучше. Если человек умирает, знающие его люди должны утешиться. Мол, она совсем не страдала. Или: теперь ее мучения позади, и она успокоилась. Или: она проявила стойкость. Близким будет от этого легче. Старина Эбби могла шутить перед самым концом. Замечательный урок, как справиться с проблемой, если она в том, что вас намереваются убить. Обратите внимание детей. Когда вас похитит психопат и вознамерится придушить, вот вам образец – письмо Эбигейл Девероу. Состояние духа, в котором надо уходить из жизни. Смело, со всепрощением и не слишком принимая себя всерьез.

Но я не отличаюсь мудростью, не умею прощать, не чувствую в себе смелости и хочу одного – чтобы все это шло куда-нибудь подальше. Люди раздумывают, что будут есть на последнем обеде, так, будто это игра. Но если бы мне предложили, я бы не сумела проглотить ни крошки. Так и с последним письмом – блестящей возможностью подытожить жизнь. Я не смогу его написать. Но в состоянии бросить прощальный вопль в темноту.

* * *

Когда я только попала сюда, меня мучила мысль об обычных людях в нескольких сотнях ярдов или в миле от меня. Они куда-то спешат, выбирают, что будут смотреть вечером по телевизору, нащупывают в кармане мелочь и решают, какую купить плитку шоколада. Теперь эти люди совершенно отдалились от меня. Я больше не принадлежала обычному миру. Жила в пещере глубоко под землей, куда никогда не проникал дневной свет.

Поначалу меня часто посещала мысль, что я похоронена заживо. Самое пугающее, что я могла себе это представить. Забита в темном ящике. Кидаюсь на крышку, но она не поддается, потому что сверху толстый слой тяжелой земли, а над ним – могильная плита. Страшно, что это может прийти в голову. Но теперь я больше не пугаюсь, потому что я уже в могиле. Сердце пока еще бьется, легкие дышат, но это не имеет значения.

* * *

– Я сопротивлялась?

– Ты о чем?

– Я не помню. Хочу, чтобы вы мне сказали. Я пришла сюда покорно? Или меня пришлось тащить? Меня ударили по голове?

Смех.

– Все еще не дает покоя? Поздновато. Но если хочешь, я тебе отвечу: да, ты сопротивлялась. Пришлось тебя немного поколотить. Ты отбивалась сильнее остальных. И чтобы тебя утихомирить, я несколько раз тебе врезал.

– Хорошо.

– Что?

– Так, ничего.

* * *

«Подтягивай колени. Не бросай это занятие. Раз, два, три, четыре, пять. Надо довести до десяти. Старайся. Напрягись. Шесть, семь, восемь, девять. Последний раз. Десять». Во мне поднялась ужасная дурнота. «Не поддавайся. Дыши». Вдох, выдох. Сдаваться нельзя.

Но что дальше? Мое последнее письмо. Никому конкретно. Может быть, человеку, с которым я могла бы встретиться в будущем. Что-то вроде дневника. В подростковом возрасте я делала такие записи, но их тон был всегда каким-то странным. Я не очень нравилась себе.

Так о чем я? Ах да, о письме. Когда я в последний раз писала его? Не знаю. Часто пользовалась электронной почтой и рассылала открытки – что-то вроде: на улице дождь или светит солнце. Я о тебе вспоминаю. В общем, обычная вещь. А нормальное письмо не писала сто лет. У меня есть подруга Шейла, которая как-то уехала жить в Кению – добровольно работала и ютилась в хижине под крышей из ветвей. Я ей регулярно писала, хотя не знала, доходили ли мои письма, а когда Шейла вернулась, выяснилось, что она получила всего два. Странное чувство – писать человеку и не знать, прочтет он твои слова или нет. Все равно что разговаривать с людьми – не мысленно, а по-настоящему – и вдруг, обернувшись, узнать, что их давно нет в комнате. Что происходит тогда со словами? С тем, что не достигает адресата?

Во рту было ужасно – все в язвах. Десны распухли и сделались мягкими. Казалось, что я принимала отраву – мучил вкус грязного кляпа и собственной гнили. Я старалась не глотать, но это давалось нелегко.

Я сидела в темноте, сцепив руки. У меня отросли ногти. Известный факт – ногти продолжают расти после смерти. Но я то ли читала, то ли слышала, что это неправда. Наоборот, усыхает кожа или что-то в этом роде. Кто мне об этом говорил? Я не могла припомнить. Так многое уже забыла. Словно пропадали вещи – одна за другой. И постепенно исчезало все, что окружало меня в жизни.

Письмо. Кому мне оставить свои пожитки? Хотя что я могу завещать? Ни дома, ни квартиры у меня не было. Машина – ржавый драндулет. Терри довольно хмыкает, когда смотрит на нее, будто говорит: «Женщины, что с них взять?» Есть какие-то тряпки, но не так много. Их могла бы носить Сэди, но она растолстела после родов. Немного книг. Что-то из украшений, но ничего дорогого. Невелико наследство. Можно разобрать за пару часов.

Интересно, как теперь на улице, подумала я. Я попыталась представить солнечные пятна на мостовой и домах. Бесполезно. Все эти картины куда-то ушли. Бабочка, озеро, река, дерево. Я хотела вызвать их в памяти, но они растворились в сознании и больше не хотели складываться в образ. А может быть, на улице туман и все предметы размыты. Ночь еще не наступила – это я понимала. На ночь, на пять-шесть часов, он накидывал мне на шею петлю и уходил.

Мне почудилось, будто я услышала какой-то звук. Что это? Мягкие шаги его ног? Неужели настало время? Я затаила дыхание, но сердце громко колотилось в груди, и кровь ревела в голове. Некоторое время я различала только бешеные толчки в собственном теле. Можно ли умереть от страха? Нет, рядом никого не было. Я по-прежнему оставалась одна в темноте на своем уступе. Время еще не пришло, но оно близится. Он наблюдал за мной. И видел, что я распадаюсь – кусок за куском. Он хотел, чтобы я перестала оставаться собой. И когда процесс зайдет достаточно далеко, он меня убьет.

Я невидяще изучала себя в темноте. Откуда ум знает, что начинает сдавать? Каким образом мозг определяет, что деградирует? Неужели, именно так и сходят с ума? Некоторое время сознавая, что лишаются рассудка, и только потом теряют его окончательно. В какой момент наступает точка, когда человек сдается и с брезгливым облегчением позволяет себе скатиться в бездну? Я представила, как сижу на краю уступа, держась руками за край. А затем ослабляю хватку и разжимаю пальцы. Падаю сквозь пространство, и ничто не в силах задержать мой полет.

Письмо. «Господи, ну кто-нибудь, помогите мне! Я больше не в состоянии это выносить».

Глаза кололо и щипало. В горле саднило сильнее обычного, словно я наглоталась металлических опилок. Или битого стекла. Наверное, мне было холодно. Пройдет еще время, и я потеряю способность дышать. Все леденеет и перестает действовать.

* * *

– Пей.

На этот раз я сделала всего несколько глотков.

– Ешь.

Четыре ложки мешанины. Я едва сумела их проглотить.

– Ведро.

Меня подняли и опустили. Я ощутила себя никчемной пластмассовой куклой. На мгновение подумала, как бы извернуться и пнуть его в пах. Но сразу же отказалась от своего намерения – он немедленно вышибет из меня жизнь. Держит под ребра, и ему ничего не стоит переломать мне кости.

– Петля.

– Кусок дерьма, – проговорила я.

– Что?

– Ты дрянь. Кусок дерьма.

Он ударил меня по губам, и я почувствовала вкус крови. Сладковатый, металлический.

– Подонок, – добавила я.

И он вставил мне в рот кляп.

* * *

Наверное, прошло пять часов и еще несколько минут. А сколько было в прошлый раз, когда я считала? Теперь я не помнила. Скоро он вернется. И может быть, принесет лист бумаги и ручку. На улице, должно быть, уже темно. На небе светят луна и звезды. Я представила светлые искорки на черном небосводе.

Здесь я одна и больше ничего реального. Сначала я не позволяла себе думать о жизни за пределами этой комнаты. Считала, что это мучительно и может свести с ума. А сейчас старалась припомнить какие-то вещи и не могла. Словно закатилось солнце, налетела гроза и наступила ночь. Время близилось.

Я постаралась поместить себя в свою квартиру. У меня не получилось. Память заволакивала тьма. Но вдруг вспомнила – это почему-то всплыло в сознании, как много лет назад купалась в озере в Шотландии и вода была такая солоноватая и темная, что сквозь нее я ничего не видела. Даже собственных рук почти не различала, когда вытягивала их перед собой. Плыла кролем сквозь поднимающиеся пузырьки серебряного воздуха в черной воде.

Почему это не ушло из головы в то время, как все остальное забывалось? Огни меркли один за другим. Скоро вообще ничего не останется. И тогда он одержит победу.

Я знала, как надо поступить. Не стану писать никакого письма. Не буду дожидаться, когда он придет в комнату с листом бумаги. Во мне осталась единственная сила – нежелание ждать, чтобы он меня убил. Ни памяти, ни надежды уже не было. Только это. Если я стану продолжать здесь сидеть, рано или поздно, завтра или послезавтра, я чувствовала, что этот момент близится, он придет и убьет меня. Никаких сомнений в этом не оставалось. Я была уверена, что так он поступил с другими женщинами. То же ждало меня. Я не надеялась его перехитрить, не собиралась бежать, когда он спустит меня вниз. Не рассчитывала убедить освободить. Полиция не ворвется в эту комнату и не спасет меня. Терри тоже не придет. И никто мне не поможет. Я не проснусь наутро и не обнаружу, что все это только кошмар. Мне предстоит умереть.

Наконец я призналась себе в этом. Я больше не питала надежд. Мои жалкие попытки избежать смерти напоминали наскоки на неприступную стену. Но если я брошусь с моего помоста, петля задушит меня. Так он мне сказал, и я сама ощущала на шее проволоку. Он был уверен, что я не воспользуюсь этим. Никто в здравом уме не станет совершать самоубийство.

Но именно так я собиралась поступить. Кинуться с края. Потому что это единственное, что мне оставалось. Последний шанс сохранить себя как Эбби.

Время поджимало. Надо было решаться до того, как он вернется. Пока у меня оставалась воля.

Я глубоко вздохнула и задержала дыхание. А почему бы не сейчас, пока не улетучилась храбрость? Я выдохнула. Потому что это невозможно. Думаешь: пожить еще хоть одну секунду. Еще минуточку. Готова умереть в любое время, но только не теперь.

Стоит прыгнуть, и не придется больше дышать, не будет мыслей, страха, надежд. Стараешься собраться, как на лестнице, когда поднимаешься на вышку, чтобы прыгнуть в воду, и все время думаешь, что сможешь, пока не окажешься на последней ступени, не ощутишь под собой пружинящую доску и не посмотришь вниз в бирюзовую воду, которая кажется ужасно далекой, и вот тогда начинаешь сознавать: все-таки не сумеешь. Потому что это невозможно.

И вдруг решаешься. В уме все еще представляешь, как поворачиваешься и спускаешься туда, где безопасно, а сама делаешь шаг вперед и валишься вниз. И больше никаких переживаний и страха. Так, может, лучше умереть? Если все равно суждена смерть, не разумнее ли совершить самоубийство?

И я сделала то, на что не могла решиться. Прыгнула. Упала вниз.

* * *

Страшная боль в шее. Всполохи света в глазах. Какой-то заинтересованный уголок в мозгу наблюдал за всем и заключил: вот, значит, как умирают. Несколько глотков воздуха, последние толчки крови, а затем – смерть.

Свет померк, но боль стала острее и сосредоточилась в горле. Саднило щеку. Мне показалось, что у меня подвернулась нога. Лицо, грудь, живот так сильно прижало к земле, словно я потянула за собой стену и она придавила меня.

Но я была жива.

Мелькнула мысль, словно пронзила сталью. Я не привязана. Его рядом не было. Как давно он ушел? «Думай!» Довольно давно. Запястья скручены за спиной. Я попробовала разорвать путы. Бесполезно. Я чуть не зарыдала. Неужели все только для того, чтобы беспомощно лежать на полу? Я поклялась размозжить себе голову о камень, если ничего не получится. Так хотя бы я лишу его удовольствия меня убить.

Тело ныло и содрогалось от слабости. Снова появился страх. Мысленно я предала себя смерти и успокоилась. Это было нечто вроде анестезии. Но вот попытка предпринята, и осознание этого вернуло органам чувства. Я опять очень сильно испугалась.

Я перевернулась. И теперь лежала спиной на связанных руках. Если бы удалось продеть их через ноги, они бы оказались передо мной. Но это какой-то трюк, а я отнюдь не гимнастка. Я приподняла ноги и завела назад, словно хотела коснуться ими пола у головы. Теперь вес тела не давил на запястья. Я сделала пробную попытку продеть руки, но они не хотели пролезать. Я толкала. Напрасно. Из горла вырвался стон. И тогда я заговорила с собой. Безмолвно. Начала так: «Скоро, через минуту, или через три часа, или через пять он вернется и убьет меня. И другого шанса определенно не будет. Ты же понимаешь, что ничего невозможного нет. Дети так играют. И сама, наверное, проделывала подобные штуки, когда была девочкой. Ты бы согласилась оторвать себе кисти, только бы освободиться от узлов. Но ничего такого не требуется. Надо просто завести руки перед собой. Если необходимо вывихнуть плечи, что ж, придется. Соберись. Приготовься. Пять, четыре, три, два, один».

Я напряглась изо всех сил. Показалось, что руки выдернулись из плеч, еще одно усилие, и удалось миновать бедра. Мне было бы легче, если бы он не связал лодыжки. Теперь я напоминала свинью, которую скрутили перед тем, как пустить ей в голову стрелу. Я подтянула колени к груди так сильно, как только могла, и пыталась закинуть руки за ступни. Мышцы ног, плеч, спины и шеи просили пощады, но внезапно руки оказались передо мной. Я охнула и почувствовала, что на лбу выступил пот.

Села, сорвала связанными руками капюшон. Ждала, что увижу его – сидит передо мной и наблюдает, – вытащила кляп и стала пить воздух, словно холодную воду. Было сумрачно. Я посмотрела на запястья. Они были стянуты чем-то вроде проволоки. Без узлов, просто закручены концы. Ничего не стоило освободить их зубами. Правда, потребовалось время – десять ужасных минут для каждого оборота – и изранить в кровь губы. Затем за пару минут я освободила лодыжки. Встала и чуть не закричала от боли. Ноги словно накачали воздухом. Я терла и скребла лодыжки, пока опять не обрела способность стоять.

Оглянулась. В ближайшей темноте заметила кирпичные стены и грязный цементный пол. Грубые полки, на полу сломанные нары. Помост, на котором провела последние дни. И вспомнила – подняла проволочную петлю над головой. Свободный конец был прикручен к шурупу, который, падая, я выдернула из стены. Повезло! Я дотронулась кончиками пальцев до шеи.

Затем посмотрела в том направлении, откуда обычно появлялся он. В стене была деревянная дверь без ручки изнутри, но, сколько я ни пыталась за что-нибудь ухватиться, у меня ничего не получалось. Надо было что-то быстро решать. В другой стороне помещения открывался темный проход. Я заглянула в него, однако ничего не увидела. От одной мысли, что надо шагнуть в темноту, меня охватил ужас. Я не сомневалась, что единственный выход отсюда – через закрытую деревянную дверь. Другого скорее всего не существовало. Какой смысл шарахаться от возможного средства к спасению?

Я задыхалась, дрожала, покрывалась потом. Удары сердца отдавались в ушах. Но я изо всех сил старалась успокоиться и заставить себя думать. Что можно предпринять? Спрятаться в темноте. Он решит, что я убежала и выскочит вдогонку. А если просто включит свет и сразу меня обнаружит? Найти какое-нибудь оружие, ждать у двери и ударить его, как только он войдет. Соблазнительная мысль. Даже если я не причиню ему никакого вреда, а так наверняка и случится. Завораживала возможность дать ему по голове, этого я желала больше всего. Содрать с его костей мясо.

Нет. Самая надежная возможность – ускользнуть через эту дверь, пока его нет. Но я даже не знала, заперта она или нет. Я стала ощупывать пол в поисках какого-нибудь орудия, чтобы подцепить и приоткрыть створку. Попадались одни бесполезные деревяшки. И вдруг – полоска металла. Если использовать ее, как крюк, можно потянуть дверь на себя. А если она закрыта на щеколду с другой стороны, просунуть в щель и поднять запор. Я подошла вплотную к двери и нащупала щель. И уже готовилась вставить в нее свое орудие, как услышала звук. Затаила дыхание и прислушалась.

Никаких сомнений: грохот двери, затем шаги. Я чуть не рухнула на пол в слезах.

Нельзя было оставаться и мериться с ним силами. Я пересекла на цыпочках комнату и ступила в страшную темноту. Если это просто-напросто тупиковая кладовая, я попалась, точно зверь в капкан. Я бросилась бежать по проходу, который показался мне коридором. С обеих сторон открывались дверные проемы. Вперед, вперед! Выиграть для себя как можно больше времени. Пусть поищет везде. Но вот впереди показалась стена и по двери с каждой стороны. Я заглянула в левую – одна чернота. В правую – и увидела свет сквозь окно в стене. За мной где-то далеко в темноте раздался крик, хлопнула дверь, послышались шаги. Так бывает в кошмаре: со всех ног удираешь от погони, но земля размякла, словно суп, и ты никуда не двигаешься. Я положилась на примитивную, инстинктивную область мозга – пусть решает, как спасаться. Поняла только, что схватила какой-то предмет, затем послышался звон разбиваемого стекла, и я бросилась в просвет, который оказался слишком узким. Но я продолжала продираться вперед. Все тело обожгло болью, по коже что-то текло. Снова стук. Позади. И крик.

Я бежала по ступеням. И ощущала ветер. Воздух. Где-то рядом был внешний мир. Сверкнули огоньки. Я бросилась к ним. Неслась как во сне, не различая предметов. Бежала, потому что стоило остановиться, и мне конец. Ноги в носках подворачивались и спотыкались на твердом полу. Камешки и острый мусор кололи ступни. Я двигалась наугад. Толком ничего не видела. Глаза за дни, проведенные в темноте, отвыкли от света, и он слепил, как луч сквозь замерзшее стекло. Даже без обуви я ступала слишком громко. «Не останавливайся. Не думай о боли. Беги!»

В подсознании я понимала: надо искать нечто движущееся – машину, человека. Только бы не оказаться в пустынном месте. Надо выходить к людям! Но я не могла бежать и одновременно сосредоточиться. Останавливаться нельзя! А потом – свет в окне. И улица с домами. Некоторые заколочены досками. У других на дверях и окнах толстые металлические решетки. Но в одном горел свет. Вот он – момент прозрения. Я хотела подбежать к двери, кричать и колотить кулаками. Но испугалась, что, если стану буянить, жильцы просто прибавят громкость в телевизоре, а он подойдет и снова отведет меня назад.

Сходя с ума, я просто нажала на кнопку звонка и услышала, как он брякнул внутри. Ответьте! Ответьте! Ответьте! Наконец я различила шаги, но такие медленные, тихие, шаркающие. Пошло не меньше миллиона лет, прежде чем дверь отворилась. Я навалилась на створку и рухнула в проем.

– Пожалуйста, полицию.

И, уже лежа на полу и царапая пальцами чей-то линолеум, я поняла, как трудно разобрать мои слова.

## Часть вторая

– Хотите, чтобы я сделала официальное заявление?

– Позже, – ответил он. – А пока просто поговорим.

Сначала я не могла как следует разглядеть его. Он был только силуэтом на фоне окна в больничной палате. Мое зрение не выносило света, и мне приходилось отворачиваться. Но когда он подошел ближе к кровати, я различила черты его лица, короткие каштановые волосы и темные глаза. Он был инспектором Джеком Кроссом. Человеком, на которого я теперь могла перевалить все. Но сначала требовалось очень многое объяснить.

– Я уже с кем-то говорила. С женщиной в форме. Джексон.

– Джекмен. Я знаю. Однако хочу выслушать вас сам. Что вы запомнили в первую очередь?

Вот так я и рассказывала свою историю: он задавал вопросы, а я пыталась на них ответить. Прошел час. Инспектор замолчал, а я поняла, что сказала все, что могла. Пауза длилась несколько минут. Он не улыбался, даже не смотрел в мою сторону. Одно выражение лица сменяло другое: смущение, разочарование, глубокая задумчивость. Он потер глаза.

– Еще два момента, – наконец произнес он. – Последнее, что вы запомнили? Себя на работе? Или дома?

– Извините. Все очень смутно, – ответила я. – Помню себя на работе. Какие-то кусочки квартиры. Но точно сказать не могу.

– Значит, вы не помните, чтобы встречались с этим человеком?

– Нет.

Инспектор вынул из бокового кармана маленькую записную книжку и ручку.

– Перечислите те, другие, имена.

– Келли, Кэт, Фрэн, Гейл, Лорен.

Он записывал, пока я говорила.

– Что вы помните о них? Вторые имена? Фамилии? Где он с ними познакомился? Что с ними сделал?

– Я вам сказала все.

Инспектор захлопнул книжку, вздохнул и встал.

– Подождем, – проговорил он и ушел.

Я уже успела привыкнуть к темпу больничной жизни – ее неспешному течению с продолжительными паузами – и удивилась, когда меньше чем через пять минут инспектор вернулся с человеком старше себя, в безукоризненном костюме в тонкую полоску. Из нагрудного кармана выглядывал белый платок. Он взял табличку со спинки кровати с таким видом, словно это было что-то надоедливое. Не спросил, как я себя чувствую. А посмотрел в мою сторону, будто о меня споткнулся.

– Это доктор Ричард Бернз, – объяснил полицейский инспектор Кросс. – Он занимается вами. Мы собираемся перевести вас в отдельную палату. С телевизором.

Доктор Бернз повесил на место табличку и снял очки.

– Мисс Девероу, нам придется с вами серьезно повозиться, – объявил он.

* * *

Студеный воздух ударил в лицо так, будто я получила пощечину. Я вздохнула и увидела, как пошел парок изо рта. Холодный свет резанул по глазам.

– Все в порядке, – успокоил меня инспектор Кросс. – Если хотите, можете вернуться в машину.

– Ничего, мне нравится, – ответила я и вздохнула полной грудью. Абсолютно синее небо, ни облачка, только отмытый до блеска солнечный диск, который не посылал тепла. Все сверкало. В этот морозный день грязнуля старина Лондон выглядел великолепно.

Мы стояли на улице перед рядом домов. Некоторые забиты досками, на других – металлические решетки на окнах и дверях. В маленьких садиках заросли кустов и всякий хлам.

– Это здесь?

– Номер сорок два. – Кросс показал на противоположную сторону улицы. – Вот сюда вы постучались и до полусмерти напугали Тони Рассела. Это-то вы по крайней мере помните?

– Как в тумане, – призналась я. – Я панически боялась, что он гонится за мной по пятам. Бежала наобум – только бы оторваться.

Я посмотрела на дом. Он казался таким же покинутым, как все остальные на улице. Кросс склонился над дверцей машины и достал из салона теплую куртку. На мне был странный набор вещей с чужого плеча, которые нашлись в больнице. Я старалась не думать о женщинах, которые носили их до меня. Кросс вел себя приветливо и раскованно. Словно мы с ним направлялись в паб.

– Надеюсь, вы сумеете пройти по своему следу? – спросил он. – С какой стороны вы прибежали?

Это не вызвало трудностей. Я показала в конец улицы, противоположный тому, откуда мы шли.

– Что ж, в этом есть смысл. Давайте прогуляемся.

Мы направились дальше.

– А этот человек, – начала я. – Из номера сорок два...

– Рассел, – подсказал инспектор. – Тони Рассел.

– Он его не видел?

– Старина Тони Рассел – никудышный свидетель, – хмыкнул Кросс. – Слава Богу, захлопнул дверь, запер на замок и набрал 999.

В конце улицы я ожидала увидеть новый ряд домов, но мы оказались у угла огромного заброшенного строения. Стекла в окнах выбиты, двери заколочены досками. Прямо перед нами располагались два арочных прохода, дальше были другие.

– Что это?

– Владение Браунинга, – объяснил Кросс.

– Здесь кто-нибудь живет?

– Оно подлежит сносу уже двадцать лет.

– Почему?

– Потому что это абсолютный гадючник.

– Скорее всего меня здесь и держали.

– Вы это помните?

– Я прибежала с этой стороны. Должно быть, выскочила из какого-нибудь арочного прохода. Значит, была внутри.

– Это точно?

– Кажется.

– А откуда именно?

Я перешла через дорогу и так сильно вглядывалась в дом, что заломило в глазах.

– Они все одинаковые. Тогда было темно, а я бежала сломя голову. Извините. До этого у меня несколько дней на голове был мешок. Так что я почти галлюцинировала. Вот в каком я была состоянии.

Кросс тяжело вздохнул. Он был явно разочарован.

– Давайте попытаемся сократить варианты, – предложил Кросс.

Мы прохаживались вдоль улицы, заворачивали через арочные проходы во дворики. Я уже начинала понимать замысел архитектора, который проектировал это место. Оно напоминало итальянскую деревню: пьяццы, открытые пространства, чтобы люди могли прогуливаться и разговаривать. Множество всяких проходов, которые позволяли попадать из одной части в другую. Кросс заметил, что они очень удобны, чтобы прятаться, подстреливать людей, обманывать и убегать. Он показал место, где в бадье однажды было найдено тело.

Я совсем погрустнела: все дворики, аркады и террасы были на одно лицо. А теперь, днем, казалось, что я их вообще никогда не видела. Кросс не терял терпения. Ждал. Засунул руки в карманы. Изо рта у него вился парок. Теперь он спрашивал не о направлении, а о времени. Не запомнила ли я, сколько минут потребовалось, чтобы добраться до дома Тони Рассела. Я попыталась вспомнить. И не сумела. Кросс не оставлял попыток. Пять? Я не знала. Больше? Меньше? Ни малейшего представления. Я все время бежала? Да. Изо всех сил? Конечно. Ведь я думала, что он гнался за мной по пятам. Насколько далеко я могла убежать на такой скорости? Я не знала. Сколько времени это длилось? Несколько минут? Я не могла ответить. Ситуация была необычной. Я спасала жизнь.

Стало холодать, небо посерело.

– Я ничем не сумела помочь, – расстроилась я.

Кросс казался рассеянным и едва ли меня услышал.

– Что? – переспросил он.

– Хотела показать себя с лучшей стороны.

– Еще успеете, – отозвался он.

* * *

Во время короткой дороги обратно в больницу Джек Кросс почти не говорил. Он смотрел в окно. И бросил несколько дежурных фраз водителю.

– Вы собираетесь обыскать домовладение? – спросила я.

– Не представляю, с чего начинать, – ответил инспектор. – Там больше тысячи пустующих квартир.

– Мне кажется, я находилась под землей. Возможно, в цокольном этаже или по крайней мере на первом.

– Мисс Девероу, домовладение Браунинга занимает четверть квадратной мили. Может, даже больше. У меня не найдется столько людей.

Он проводил меня до новой отдельной палаты. Это уже было что-то вроде моей собственной комнаты. Инспектор остановился на пороге.

– Извините, я надеялась, что справлюсь лучше, – пробормотала я.

– Не тревожьтесь, – ответил он с улыбкой, которая быстро угасла. – Мы полагаемся на вас. Вы единственное, что у нас есть. Эх, если бы было что-нибудь еще...

– А другие женщины? Келли, Кэт, Фрэн, Гейл и Лорен. Разве нельзя ничего узнать о них?

Инспектор сразу померк, словно все ему ужасно надоело.

– Я кое-кого на это поставил. Но должен сказать, что дело не такое простое, как вы можете подумать.

– Что вы хотите сказать?

– Как я буду их искать? Ни фамилий, ни места жительства, ни дат рождения. Даже приблизительных. У нас нет ничего. Только несколько имен.

– Так что же вы можете сделать?

Инспектор пожал плечами.

* * *

Сестра вкатила в мою комнату телефон и дала несколько монет. Я подождала, пока она уйдет, и опустила в аппарат двадцатипенсовик.

– Мам...

– Эбигейл, это ты?

– Да.

– С тобой все в порядке?

– Мам, я хотела тебе сказать...

– Я пережила ужасные моменты.

– Мам, мне надо с тобой поговорить.

– Ужасно болит живот. Я совсем не спала.

Я немного помолчала и тяжело вздохнула.

– Извини. Ты была у врача?

– Я постоянно хожу к врачу. Он дал мне какие-то таблетки, но всерьез не принял. А я не сплю.

– Это ужасно. – Я стиснула пальцами телефонную трубку. – Слушай, ты можешь на денек приехать в Лондон?

– В Лондон?

– Да.

– Только не теперь. Я плохо себя чувствую и никуда не могу ехать.

– Это меньше часа, на поезде.

– И отцу не очень хорошо.

– Что с ним?

– Как обычно. А почему бы не приехать тебе? Сто лет у нас не была.

– Да.

– Только сообщи заранее.

– Хорошо.

– Ну, мне пора. Я пеку пирог.

– Давай.

– Позвони как-нибудь.

– Договорились.

– Тогда пока.

– Пока, – ответила я. – До свидания, мам.

* * *

Меня разбудила въехавшая в дверь огромная машина. Монстровый аппарат для уборки полов с новомодным вращающимся приспособлением и соплами для распыления мыльной воды. Ведро и швабра были явно удобнее. А в ограниченном пространстве моей палаты этот агрегат вообще не мог передвигаться. В углы не заворачивал, под кровать не пролезал. И уборщик толкал его только по открытым местам. За ним следовал другой человек. И уж он-то не был похож на уборщика, медбрата или врача – в черных ботинках, коричневых мешковатых брюках, синем пиджаке, который был сшит будто из дерюги, и клетчатой рубашке с расстегнутым воротом. Седые жесткие волосы торчали во все стороны. Под мышкой он держал кипу папок. Человек пошевелил губами и что-то сказал, но уборочная машина заглушала все звуки, и он мялся у стены, пока она не устремилась в другую палату.

Незнакомец покачал головой:

– Однажды кому-нибудь придет в голову поинтересоваться, как работают такие агрегаты, и тогда станет ясно, что они ни на что не способны.

– Кто вы? – спросила я.

– Маллиган, – ответил он. – Чарлз Маллиган. Пришел переброситься с вами словцом.

Я выскочила из постели.

– У вас есть удостоверение?

– Что?

Пробежала мимо него и окликнула проходящую сестру. Она нехотя повернулась, но поняла, что у меня к ней серьезное дело. Я сказала, что в мою палату зашел неизвестный. И после недолгого спора она выпроводила его, а я снова легла в постель. Через несколько минут появился мой лечащий врач. А сестра, которая выглядела главнее первой, привела незнакомца обратно.

– Ему разрешили повидаться с вами, – объяснила она. – Он задержит вас ненадолго. – Сестра бросила на Маллигана подозрительный взгляд и ушла. А он вытащил из кармана очки в роговой оправе и нацепил на нос.

– Наверное, это было утомительно, но разумно, – признал он. – Так вот, я начал вам говорить, что мне позвонил Дик Бернз и попросил повидаться с вами.

– Вы врач?

Маллиган положил папки на стол и подвинул к кровати стул.

– Ничего, если я присяду?

– Пожалуйста.

– Да, я по образованию врач. Но в больницах провел не много времени.

– Вы психиатр? Или психолог?

Он нервно хихикнул:

– Нет-нет, на самом деле я невролог. Изучаю мозг, как если бы он был вещью. Работаю с компьютерами, вырезаю мозги у мышей – все в этом роде. Но если требуется, конечно, говорю и с людьми.

– Извините, – спросила я, – но что в таком случае вы делаете в моей палате?

– Я же вам сказал. Мне позвонил Дик. Потрясающий случай. – Внезапно на его лице появилось выражение тревоги. – Понимаю, как это было ужасно. Я вам сочувствую. Но Дик просил взглянуть на вас. Вы не против?

– Зачем?

Маллиган провел ладонью по лицу и, как мне показалось, посмотрел на меня с сопереживанием.

– Дик рассказал, через что вам пришлось пройти. Страшно. Кто-нибудь непременно придет поговорить с вами о вашей травме и всем таком. – Он замялся и запустил пальцы в свои пружинистые волосы, которые от этого не стали аккуратнее. – Так вот, Эбигейл, можно я буду так вас называть? – Я кивнула. – А вы зовите меня Чарли. Я хочу поговорить о вашей амнезии. Вы к этому готовы? – Я снова кивнула. – Вот и хорошо, – слегка улыбнулся он. Это была тема, в которой он разбирался и держался уверенно. Мне это понравилось. – Единственный раз я буду вести себя как настоящий врач и хочу взглянуть на вашу голову. Вы согласны? – Новый кивок. – Я просмотрел историю болезни. Никаких прямых упоминаний о головных болях. Множество синяков и ссадины на голове. Так?

– Это первое, что я помню. Понимаете? Я очнулась с ужасной головной болью.

– Ясно. Вы не возражаете, если я буду делать заметки? – Он достал из кармана затрепанную записную книжку и начал писать. Затем положил ее на кровать и наклонился ко мне. – Чуть позже вас собираются просветить специальным аппаратом, чтобы посмотреть, что там в голове. Но это другое исследование. Не возражаете? – Говоря, он стал касаться моего лица и черепа. Я люблю, когда дотрагиваются до моей головы, стригут или моют волосы и проводят пальцами по коже. И особенно, если это делает Терри. Иногда мы вместе сидим в ванне, и он моет мне голову. В этом и заключаются отношения между людьми – вот в таких мелочах. Чарлз Маллиган что-то бормотал, пока его пальцы блуждали в моих волосах. Но когда он дотронулся до места над правым ухом, я вскрикнула.

– Здесь больно?

– Да. Что-нибудь серьезное?

– Синяк и шишка. Больше ничего не видно. – Он откинулся, потянулся к папкам и стал рыться, чтобы отыскать нужную. – Ну вот и все. А теперь я хочу задать вам несколько вопросов. Они могут показаться немного глупыми. Но вы уж меня потерпите. Если устали, можем продолжить завтра. У вас был трудный день.

Я покачала головой:

– Наоборот, я хочу сделать все как можно быстрее.

– Замечательно. – Он открыл буклет с печатным текстом. – Начали?

– Да.

– Как ваше имя?

– Это часть теста?

– Своего рода философский вопрос. Так вы согласны меня потерпеть?

– Эбигейл Элизабет Девероу.

– Когда вы родились?

– 21 августа 1976 года.

– Как фамилия премьер-министра?

– Вы серьезно? Я не настолько плоха.

– Я проверяю разные виды памяти. Дальше будет труднее.

Я сказала ему, как фамилия премьер-министра, какой сегодня день недели и что мы находимся в больнице Святого Антония. Сосчитала назад от двадцати до одного, затем вперед до тридцати, прибавляя по тройке, и назад от ста, отнимая по семерке. Я была вполне собой довольна. Но затем начались испытания труднее. Маллиган показал мне страницу с фигурами, некоторое время болтал о разных пустяках, затем показал другую страницу с фигурами и попросил назвать две одинаковые. Немного смущенно прочитал рассказ о том, как мальчик вез на рынок свинью, и попросил пересказать. Демонстрировал звезды и треугольники одинаковых цветов, парные слова, а затем все более сложные фигуры, последняя из которых напоминала изуродованную опору электролинии. На нее было неприятно смотреть, не то что удерживать в памяти.

– Она вызывает жуткую головную боль, – сказала я, пытаясь подавить неприятное ощущение.

– Вы в порядке? – забеспокоился Чарлз.

– У меня от нее кружится голова.

– Понимаю. А я дурею, когда считаю назад. Ничего, осталась всего парочка тестов.

Он начал называть группы цифр – повторить сочетания из трех и четырех показалось мне пустяком, но на восьми я чуть не споткнулась. Затем пришлось воспроизводить их в обратном порядке – это уже было настоящей головоломкой. Потом он раскладывал цветные квадраты, а я называла их порядок. Снова от одного до восьми и назад.

– Черт! – не выдержала я, когда он убрал листы.

– Все, – успокоил меня Маллиган. – Тест кончен.

– Я прошла? Мозг не поврежден?

Он мягко улыбнулся:

– Не знаю. У меня нет тестов для периода до наступления амнезии. Могу сказать, что вы справились лучше, чем я думал. У вас прекрасная память. Особенно пространственная. Ручаюсь, можете работать на моем месте.

Я невольно покраснела.

– Конечно, спасибо, Чарлз. Однако...

Он на мгновение стал серьезным и внимательно на меня посмотрел:

– О чем вы думаете?

– Я прекрасно себя чувствую... То есть не очень. Мучают кошмары, и я все снова прокручиваю в голове. Но не могу ясно думать. Какие-то провалы в памяти. Стараюсь что-то вспомнить, но это все равно что всматриваться в темноту.

Маллиган начал укладывать бумаги обратно в папки.

– Постарайтесь заглянуть за пределы, – предложил он. – Представьте область тьмы. И вы поймете, что есть участки абсолютно черные и абсолютно светлые. Сосредоточьтесь на тех местах, где они граничат.

– Я это уже проделывала, Чарли, много раз. Никаких проблем с тем, что после. Я очнулась – и вот я там, в том самом месте. Но до того все по-другому. Я не могу вспомнить самого последнего. Никакой точки обрыва. Только смутные воспоминания о том, как была на работе. Словно, сама не замечая, медленно окунулась в темноту.

– Понятно, – проговорил Чарлз и сделал какую-то пометку. Меня почему-то нервировало, когда он писал.

– Скажите, ну не смешно ли? Та самая вещь, которую я должна была запомнить лучше всего, ушла из сознания. Меня не волнует, кто у нас премьер-министр. Я хочу знать, как меня захватили и как выглядит мой похититель. Вот что я думаю: может быть, это событие настолько меня расстроило, что я подавила его в памяти?

Чарлз щелчком убрал стержень в ручке. А когда отвечал, мне показалось, что старался спрятать едва заметную улыбку.

– А если я потрясу у вас перед глазами своими часами, время не пойдет вспять?

– Было бы очень полезно.

– Не исключено. Но я уверен, ваша амнезия никак не связана с каким-либо посттравматическим синдромом. Иначе наблюдались бы психологические симптомы.

– Когда я разговаривала с Кроссом, то есть полицейским, все казалось смешным.

– Это печально, обескураживающе, но никак не смешно, – возразил Маллиган. – Посттравматическая амнезия в результате скрытого повреждения черепа, как у вас, – распространенное явление. Особенно характерно для автомобильных аварий. Во время столкновения люди ударяются головами, а когда приходят в себя, не способны вспомнить происшествия. А часто – несколько предшествующих аварии часов или даже дней.

Я коснулась своей головы. И внезапно ощутила, какая она хрупкая.

– Посттравматическая, – повторила я. – Мне почудилось, вы сказали, что это не что-то психологическое.

– Нет, – подтвердил Чарлз. – Амнезия псигенезиса, то есть такая, которая вызвана психологическими причинами, а не повреждением мозга, в таких случаях, как ваш, явление редкое. И, как бы получше выразиться, сомнительное.

– Что вы хотите сказать?

Маллиган осторожно прокашлялся.

– Я не психотерапевт и поэтому могу заблуждаться. Но вот вам пример: существенный процент убийц заявляют, что они не помнят момента совершения преступления. Однако у них не наблюдалось никаких физических повреждений. Объяснения могут быть разными. Они напились – отсюда провалы в памяти. Подразумевается, что совершение убийства – в высшей степени стрессовая ситуация. Гораздо серьезнее всего, что можно себе представить. Поэтому она может повлиять на память. Но некоторые скептики вроде меня предполагают, что убийцам выгодно внушить, будто они совершили преступление в состоянии аффекта.

– Но похищение и постоянная угроза смерти – чертовски стрессовая ситуация, – заметила я. – Разве не логично предположить, что потеря памяти вызвана у меня психологическими причинами?

– На мой взгляд, нет. Но если бы я выступал в суде, а вы бы были адвокатом, то вполне могли бы принудить меня это признать. Боюсь, чтобы решить такой вопрос, потребуется подвергнуть аналогичному испытанию еще нескольких человек – в качестве подопытных свинок.

Чарлз встал и не без труда зажал свои папки под мышкой.

– Эбигейл... – начал он.

– Эбби.

– Эбби, ваш случай меня заинтриговал. Я не сумею удержаться, чтобы снова не побывать у вас.

– Пожалуйста, – отозвалась я. – Судя по всему, времени у меня вдоволь. Но могу я задать вопрос? Есть какой-нибудь шанс, что моя память вернется?

Чарлз помолчал и состроил странную мину, которая должна была означать, что он думает. И наконец ответил:

– Это возможно.

– Может быть, меня загипнотизировать?

Это его почему-то разволновало, и он стал рыться в карманах, что оказалось совсем непросто, поскольку под мышкой у него была кипа папок. Вытащил и подал кусочек картона.

– Здесь несколько номеров. Если к вам заявятся люди и начнут трясти перед глазами всякими предметами и говорить умиротворяющим тоном, немедленно звоните.

И с этим ушел. А я легла на постель и осторожно положила на подушку свою больную голову.

* * *

– Вы говорили со своим приятелем?

Я что-то пробормотала в ответ – еще как следует не проснулась, когда надо мной заботливо склонился полицейский инспектор Кросс.

– Мне кому-нибудь позвонить? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – И не говорила.

– Мы столкнулись с известными трудностями, пытаясь его обнаружить.

– Я тоже. Оставила три сообщения на автоответчике. Это все из-за его работы.

– Он часто бывает в отлучке?

– Он консультант по антиквариату, хотя я не очень представляю, что это значит. Постоянно летает в Бельгию, Австралию и в другие места, где идет работа над специальными проектами.

– И вы не можете вспомнить, когда виделись с ним в последний раз?

– Нет.

– Хотите поговорить со своими родителями?

– Нет. Пожалуйста, не надо.

Возникла пауза. Я подумала, что ничем не сумела помочь Кроссу, и попыталась это исправить:

– Вы не хотели бы взглянуть на нашу квартиру? Я буду там через день или два, не исключено, что в ней может оказаться что-нибудь полезное. Может быть, меня захватили именно там и я оставила записку.

Ничего не выражающая мина на лице Кросса тут же исчезла.

– Вы хотите сказать, что у вас есть ключ от квартиры и вы согласны дать его? – живо спросил он.

– Как вы знаете, у меня нет ничего, кроме той одежды, в которой я спаслась, – ответила я. – Но в садике перед фасадом, слева от парадного, есть два предмета, которые выглядят как обычные камни. На самом деле это такие выписанные по каталогу хитроумные штуковины – один из камней пустой, и внутри его лежит запасной ключ. Можете им воспользоваться.

* * *

– Мисс Девероу, вы страдаете аллергией на что-нибудь?

– Не думаю. Однажды покрылась сыпью, поев устриц.

– Вы не болеете эпилепсией?

– Нет.

– Вы беременны?

Я так сильно помотала головой, что заболела шея.

– Опасности почти не существует, но мы обязаны вам сообщить, что при магниторезонансном сканировании возможны побочные эффекты, хотя их вероятность ничтожно мала. Вы подпишете согласие на исследование? Вот здесь и здесь.

Сестра вдруг заговорила с интонациями стюардессы, и я вспомнила демонстрации спасательных жилетов, которые следует надевать в случае маловероятной посадки на воду.

– Я даже не знаю, что такое магниторезонансное сканирование, – сказала я, подписывая.

– Не беспокойтесь, техник через минуту вам все объяснит.

Меня привели в большую освещенную комнату. И я увидела тележку – продукт высоких технологий, обитую мягким и вогнутую в середине, на которую меня собирались уложить и отправить в сердце машины – белоснежный тоннель, что-то вроде поваленного на бок унитаза.

– Мисс Девероу, меня зовут Йен Карлтон. Не присядете на минуту? – Долговязая женщина в комбинезоне показала мне на стул. – Вы знаете, что такое магниторезонансное сканирование?

– Слышала название, но не более, – легкомысленно ответила я.

– Мы хотим, чтобы вы были подготовлены. Есть что-нибудь такое, что вызывает у вас неуверенность?

– Практически все.

– Это исследование напоминает обычное просвечивание, которое усиливается находящимся в соседнем помещении компьютером. Представьте, что ваше тело – огромный батон хлеба.

– Батон?

– Ну да. Сканирование рассматривает определенный участок вашего тела послойно. Затем компьютер складывает ломтики и создает трехмерное изображение.

– Теперь понятно – я нарезанный ломтиками батон.

– Просто сравнение.

– Я считала, такого рода исследования служат для выявления рака.

– В том числе. Сканирование позволяет заглянуть внутрь человеческого тела. Обычная процедура при ранениях, травмах и головных болях.

– Что мне следует делать?

– Мы просто положим вас на стол и задвинем в эту штуку, которая похожа на белый пончик. Вы услышите гудение и, возможно, увидите спиральный след, но это будет продолжаться недолго. Все, что от вас требуется, – абсолютно неподвижно лежать.

Я снова обрядилась в больничный халат, легла на стол и уставилась в потолок.

– Немного холодно.

Сестра втерла мне в виски гель и смочила им только что вымытые волосы. А затем надвинула на голову твердый металлический шлем.

– Я закручиваю винты. Это может вызвать некоторое неудобство. – Она набросила ремни на руки, плечи и живот и натянула.

– Стол сейчас начнет двигаться.

– Стол? – слабо отозвалась я, въезжая в тоннель. Теперь я лежала в металлической камере и, как меня и предупреждали, услышала гудение. Я проглотила слюну. Темнота внутри была неабсолютной. Надо мной скручивались спиралями мерцающие полосы. В нескольких футах ярко горел свет. Неподалеку стояла квалифицированная сестра, которая обеспечит все необходимое, чтобы процедура протекала как надо. А рядом находилось другое помещение, где компьютер демонстрировал картину моих мозгов. Наверху располагались палаты – там были сестры, врачи, больные, санитары, посетители; люди спешили с папками, другие толкали каталки. На улице дул с востока ветер и, наверное, шел снег. А я лежала здесь – в гудящей металлической трубе.

Не все, кто испытал то, что пришлось пережить мне, выдержали бы подобную процедуру, подумала я. И закрыла глаза. Я умела воссоздавать картины в голове. И представила виденное утром небо – электрически-синее и такое же сверкающее. Потом вообразила скучное, низкое небо – тихо кружились снежинки и ложились на дома, машины и голые деревья. Но вот гудение в темноте изменилось. Теперь я слышала что-то вроде хрипа. И шаги. Они направлялись ко мне. Я хотела крикнуть, но только задушенно хныкнула.

В чем дело? Я попыталась опять – словно рот чем-то заткнут. Не получалось как следует дышать. Воздух не проходил в легкие. Я тянула изо всех сил, но все напрасно. Я задыхалась. Заболело в груди. Разевала рот, но это не приносило облегчения. Шаги все ближе. Вот и попалась. Я тонула в воздухе. В голове взревело. Я открыла глаза – по-прежнему темнота. Закрыла. За опущенными веками замерцали красные всполохи. Глаза выгорали в глазницах. Затем рев раскололся, а голова будто взорвалась и выпустила страхи наружу.

Я наконец закричала, и вся труба наполнилась моим воем. В ушах пульсировало, горло надрывалось воплем, но я не могла остановиться. Я пыталась превратить этот вопль в слова. Сказать: «Помогите! Пожалуйста!» – но все звуки дробились, вспенивались и сливались в единый поток. Все сотрясалось. А затем мне в глаза брызнул яркий свет. Я почувствовала на себе руки, которые уложили меня сюда, – они не принесут свободы. Я взвыла. Крики полились из меня. Я ничего не различала на свету. Все причиняло острую боль и давило на меня. Возникли новые звуки, чьи-то голоса, кто-то звал меня по имени. Из слепящего света смотрели глаза. И негде спрятаться, потому что я была накрепко связана. Меня касались чьи-то пальцы. На коже холодный металл. На руках что-то мокрое и острое. Проникающее под кожу.

И вдруг все успокоилось, словно постепенно угасли непереносимые звуки и померк жалящий свет. Все стало серым и отодвинулось, будто наступила ночь. А я хотела день. И чтобы шел снег.

* * *

Проснувшись, я не взялась бы сказать, что это – следующее утро или утро через много-много дней. Мир был черно-белым. Мне словно надели фильтр на глаза, и он приглушал все краски. Во рту пересохло, язык распух. Мне было неспокойно, и я ощущала болезненное раздражение. Хотелось царапнуть – себя или кого-нибудь еще. Встать, что-то предпринять, только я не знала, что именно. Завтрак отдавал картоном и ватой. Я вздрагивала от каждого звука.

Лежала в кровати и строила планы – надо найти кого-нибудь из руководства и сказать, что мне пора домой, потом разыскать инспектора Кросса и попросить, чтобы он поспешил с расследованием. И в это время в палату вошла женщина. Не в сестринской форме и не в белом халате. Лет пятидесяти. Рыжеволосая, с веснушками на бледной коже, в очках без оправы. На ней были медового цвета свитер и серые блестящие брюки. Женщина улыбнулась.

– Я доктор Беддоз, – объявила она и после паузы добавила: – Айрин Беддоз. – Ее имя рифмовалось скорее с чем-то светлым, вроде «картина», а не с мрачным, вроде «вражина». – Я смотрела вас вчера днем. Вы помните наш разговор?

– Нет.

– Вы то просыпались, то снова впадали в сон. Я не поняла, насколько вы воспринимаете окружающее.

Я спала и тем не менее чувствовала себя уставшей и угнетенной.

– Меня осматривал невролог, – заметила я. – Проверял мою память. Потом поместили в аппарат, изучали физические повреждения и немного подлатали. А вы здесь зачем?

Ее участливая улыбка померкла только на секунду.

– Мы решили, что вам полезно с кем-нибудь поговорить.

– Я общалась с полицейским.

– Знаю.

– Вы психиатр?

– В том числе. – Айрин махнула рукой в сторону стула: – Разрешите, я сяду?

– Разумеется.

Она пододвинула стул к кровати и села. От нее приятно пахло легкой свежестью. Я вспомнила весенние цветы.

– Я разговаривала с инспектором Кроссом. Он рассказал мне вашу историю. Вам выпало тяжелое испытание.

– Мне посчастливилось, что удалось убежать, – ответила я. – Только прошу вас, не считайте меня чем-то вроде жертвы. Мне кажется, я неплохо справляюсь. Несколько дней я была мертва. Звучит глупо, но это правда. Я находилась под землей. Дышала, ела, однако чувствовала себя мертвой. Пребывала не в том месте, которое населяют все живые. Как его принято называть? Бренным миром? Местом, где людей тревожат вопросы денег, секса и уплаты по счетам? Я спаслась по счастливой случайности и теперь ценю каждое мгновение, потому что еще недавно не сомневалась, что дни мои сочтены.

– Понимаю, – ответила доктор Беддоз, но смотрела все так же озабоченно.

– И второе: я не больна. Меня немного поколотили. У меня проблемы с памятью, потому что я получила удар по голове. Но в целом чувствую себя превосходно. Может быть, чуточку нереально. Хотя я не так все представляла.

– Что именно?

– Себя на свободе. Лежу в постели в чьей-то грязной ночной рубашке, и мне привозят на каталке отвратительную еду. Приходят посетители, садятся рядом с кроватью и с озабоченными лицами говорят так вкрадчиво, словно стараются уломать сойти с подоконника и не прыгать вниз. А я всего-то хочу вернуться в свою квартиру и продолжать жить. Встречаться с друзьями, посидеть в пабе или в кафе. Пройтись по улицам в своей одежде. Сбегать на танцы. Поваляться в воскресенье в кровати и смотреть, как заглядывает в окна солнце. Есть, что мне нравится и когда хочется. Вечером прогуляться к реке... Но он все еще в том мире, в котором живу я. И именно это мне никак не удается выкинуть из головы – он по-прежнему ходит по улицам.

В палате повисло молчание, и мне сделалось неудобно за свою вспышку. Но Айрин, судя по всему, не смутилась.

– Ваша квартира? – спросила она. – А где она?

– Квартира не совсем моя, – ответила я. – Она принадлежит человеку... человеку, с которым я живу. Терри.

– Он заходил вас навестить?

– Терри в отъезде. Я пыталась ему дозвониться, но его нет. Он часто разъезжает по командировкам.

– А с кем-нибудь еще вы виделись? С родными? Друзьями?

– Нет. Жду не дождусь, когда выйду отсюда. Тогда всем позвоню. – Я заметила, как Айрин на меня смотрит, и почувствовала, что нужно объяснить. – Решила отложить рассказ. Не знаю, с чего начать, потому что история еще не закончена. Пусть сначала получит завершение, тогда и буду объяснять. Понимаете?

– Вы хотите, чтобы сначала поймали его?

– Да.

– А пока, может быть, поговорите со мной?

– Ну что ж... – осторожно ответила я. – Хотя хочу я только одного – поскорее отсюда выбраться. Эта больница мне кажется остановкой на полдороге между тюрьмой и свободой. Здесь я словно в камере.

Несколько мгновений доктор Беддоз молча разглядывала меня.

– С вами приключилось нечто ужасное, Эбби. Вами занимались врачи пяти специальностей, не говоря о полицейских. Очень трудно добиться согласованности между всеми. Но существует мнение, что вам следует оставаться в больнице еще не меньше двух дней. А неврологи хотят понаблюдать вас еще дольше. И у полиции существует обеспокоенность. Человек, с которым вас свел рок, очень опасен. И пока полицейские не примут решения, вас хотели бы подержать здесь.

– Они считают, что мне что-то угрожает?

– Я не могу говорить за них, но мне кажется, опасность трудно оценить. И это тоже часть проблемы. Но вот что я предлагаю: следующие пару дней я могу беседовать с вами. Конечно, все зависит от вас. Но я думаю, что буду вам полезной. И не только это. В ходе наших разговоров, возможно, всплывут детали, которые помогут полиции. Но не станем докапываться до них специально, посмотрим по ходу дела. И еще: вы говорили, что хотите вернуться к нормальной жизни. – Айрин надолго замолчала, так что я даже смутилась. – Я думала над этим. Это может оказаться не так просто, как вам кажется. Не исключено, что в вас живы воспоминания тех событий.

– Считаете, что я заражена?

– Заражена? – Айрин покосилась на меня, словно принюхивалась к запаху заразы или пыталась вычихать из себя приставучую хворь. – Нет. Но вы вели нормальную жизнь. А затем вас выдернули из нее в кошмар. Теперь вам предстоит вернуться к обыденности, и надо решить, как пережить то, что случилось. Если мы с вами поговорим, надеюсь, я сумею в этом помочь.

Я отвернулась и снова заметила серость мира. А когда заговорила, то обращалась столько же к себе, сколько и к ней:

– Не представляю, как я смогу приспособиться к тому, что на свете живет человек, который меня похитил, а потом собирался убить. Это во-первых. Во-вторых, моя жизнь до того, как все произошло, шла вовсе не так уж гладко. Но все равно, попробую.

– Встретимся и поболтаем, – предложила Айрин. – Только вам вовсе не обязательно валяться на койке. Поговорим в более приятной обстановке.

– Это было бы чудесно.

– Постараюсь найти местечко, где варят настоящий кофе.

– Лучше лекарства не сыскать.

Айрин улыбнулась, пожала мне руку и ушла. Когда доктор Беддоз только появилась, мне хотелось повернуться к ней спиной и закрыть глаза. А теперь, стоило ей переступить порог, и я с удивлением почувствовала, что мне ее не хватает.

* * *

– Сэди?

– Эбби! – Ее звонкий голос звучал тепло, и я испытала облегчение. – Откуда ты звонишь? Ты все еще в отпуске?

– Нет-нет, Сэди, я в больнице.

– Господи, что случилось?

– Ты можешь ко мне приехать? Это не телефонный разговор.

* * *

– Откуда вы знаете, что он меня не изнасиловал?

Джек Кросс сидел подле моей кровати и поигрывал туго затянутым узлом галстука. Услышав вопрос, он кивнул и сказал:

– Мы не можем утверждать с абсолютной достоверностью. Но тому нет никаких свидетельств.

– То есть?

– Когда вас доставили в больницу, вас тщательно осмотрели. Ну и все прочее.

– И?

– И не обнаружили признаков сексуального посягательства.

– Хотя бы что-то. – Я ощущала в себе удивительную пустоту. – Что еще случилось?

– Мы восстанавливаем картину, – осторожно заметил Кросс.

– Но...

– И один из тех, с кем мы определенно хотим поговорить, ваш приятель Теренс Уилмотт.

– Так в чем же дело?

– Как бы вы охарактеризовали ваши отношения?

– Почему, черт возьми, я должна об этом говорить? Какое отношение имеет к этому делу Терри?

– Я же вам сказал, мы восстанавливаем картину.

– У нас все в порядке, – ощетинилась я. – Есть, конечно, свои взлеты и падения.

– Что за падения?

– Терри тут ни при чем, если это у вас на уме.

– Что?

– Терри меня не похищал. Да, тот человек изменял голос, и я его не видела, но знаю: это не Терри. Я помню запах Терри, в курсе всех его достоинств и недостатков. Он скоро вернется, где бы он ни был, и вы сможете с ним поговорить.

– Он не за границей.

– Неужели? – Я взглянула на полицейского. – Как вы можете это утверждать?

– Его паспорт в квартире.

– Вот как? Значит, он где-нибудь в Соединенном Королевстве.

– Да, где-нибудь здесь.

* * *

Я стояла перед зеркалом и видела перед собой незнакомку. Я больше не была сама собой. Худая женщина с перепутанными волосами и лицом в синяках. Пепельно-серая кожа. Выпирающие кости. Напуганные, остекленевшие глаза. Я была похожа на покойницу.

* * *

Я встретилась с доктором Беддоз во дворике больницы, потому что, несмотря на холод, мне ужасно хотелось выйти на улицу. Сестры подобрали мне невероятных размеров землянично-красное пальто. Дворик был явно задуман для того, чтобы давать успокоение нервным больным: он был слишком тенистым для травы, но в нем посадили растения с большими зелеными листьями, а средоточием всего сделали фонтан – бронзовая чаша постоянно переполнялась, и вода бежала из нее наружу. Несколько минут я оставалась там одна и подошла взглянуть на фонтан. Сначала он показался мне приспособлением для разбазаривания воды, но потом я заметила у основания отверстия и предположила, что они всасывали воду в себя. И так беспрестанно – круг за кругом.

Айрин Беддоз принесла нам по кружке кофе и упакованные в целлофан пирожные. Мы сели на сыроватую деревянную скамью, и она показала на влажный орнамент чаши:

– Ее поставили, потому что считается, что это успокаивает и вызывает нечто вроде японского дзена, а у меня от нее мурашки по коже.

– Почему?

– А разве не было кое-кого в аду, кого приговорили целую вечность наполнять водой огромный глиняный кувшин, в котором была дыра?

– Я этого не знала.

– Мне не следовало вам говорить. Испортила впечатление.

– А мне он нравится. Особенно веселый звук.

– В нем весь смысл.

Мне было приятно, но немного странно сидеть на улице солнечным зимним днем. Я только пригубила кофе. Следовало соблюдать осторожность. Я чувствовала, что уже на пределе. Слишком много кофеина – он меня доконает.

– Ну как дела? – спросила она. И ее вопрос показался мне немного неподходящим началом.

– Знаете, что мне не нравится в больнице? Люди прекрасные и все такое, у меня отдельная палата с телевизором, но все-таки что-то не то, когда к тебе входят без стука. Заявляются люди, которых я никогда не видела, – убирают комнату, приносят еду. Те, кто повежливее, здороваются, другие обходятся без этого.

– Вы напуганы?

Я ответила не сразу. Сделала глоток кофе и откусила от пирожного. А затем призналась:

– Да, разумеется. Боюсь думать о том, что случилось, но вспоминаю опять и опять, будто я снова там и никогда не выберусь. На меня наваливается прошлое, точно я под водой – тону в своей памяти. Большую часть времени стараюсь отогнать воспоминания – оттолкнуть от себя. Может быть, это неправильно? Как вы считаете, полезнее дать им волю? – Я не позволила ей ответить. – Еще мне страшно от мысли, что его не поймали. Что он ждет, когда я выйду из больницы, и снова меня похитит. Когда я разрешаю себе так думать, у меня перехватывает дыхание. Все в моем теле словно ломается от страха. Иногда я ощущаю приливы счастья, потому что осталась в живых. Но мне очень хочется, чтобы его поймали. Ведь до того времени я не смогу чувствовать себя в безопасности.

Айрин Беддоз была первым человеком, с кем я могла разговаривать о том, что со мной приключилось, и о своих переживаниях. Она не числилась в моих подругах. И я позволила себе рассказать, как теряла себя, постепенно превращаясь в животное, в вещь, как он смеялся, шептал. Как я обмочилась и готова была позволить ему совершить со мной все, что угодно, только бы он сохранил мне жизнь. Она слушала, не проронив ни слова. А я говорила, пока голос совсем не стих. Тогда я умолкла и наклонилась к ней:

– Вы полагаете, что способны помочь мне вспомнить мои потерянные дни?

– Мой интерес заключается в том, что творится в вашей голове. Если к тому же выяснится нечто способствующее расследованию, будем считать это подарком судьбы. Полиция делает все возможное, Эбби.

– Но я не уверена, что сумела помочь инспектору.

– Ваша задача – поправляться.

Я откинулась на спинку и посмотрела на возвышающиеся вокруг нас больничные этажи. На втором маленький мальчик с высоким лбом и мрачным лицом прижался к стеклу и смотрел на нас. С улицы доносились гудение машин и звуки сигналов.

– Знаете, что я вспоминаю как кошмар?

– Что?

– Будто я снова в той комнате. Поэтому мне так не нравится находиться под замком. Но иногда мне страшно, что предстоит выписаться из больницы. И хотя это будет всего лишь возвращение к нормальной жизни, но того человека так и не поймают. Осколки памяти останутся в моей голове и, словно червь, станут выедать меня изнутри.

Айрин Беддоз посмотрела на меня, и я заметила, какой у нее проницательный взгляд.

– Разве вам не нравилась ваша жизнь? – спросила она. – Неужели вас не радует мысль о возвращении к ней?

– Я не это хотела сказать, – ответила я. – Мне невыносима мысль, что все это так ничем и не кончится. Наверное, пока я живу, мне не удастся от нее избавиться. Знаете, есть люди со своеобразной глухотой – это вовсе не тишина, а шум в ушах, который никогда не проходит и до такой степени сводит несчастных с ума, что они иногда совершают самоубийство, только бы все стихло.

– Вы можете рассказать мне о себе, Эбби? О том, как вы жили до того случая?

Я снова пригубила кофе. Сначала он был слишком горячим, а теперь стал холодным.

– С чего начать? Мне двадцать пять лет. М-м... – Я в растерянности остановилась.

– Где вы работаете?

– Последнюю пару лет я вкалывала как ненормальная на компанию, которая обставляет офисы.

– Что это значит?

– Если какая-нибудь фирма обустраивает новую контору, мы организуем все, что от нас хотят. Иногда разрабатываем только рисунок обоев, в некоторых случаях все – от ручек до компьютерных систем.

– Вы получаете от работы удовольствие?

– Своего рода. Не могу себе представить, что буду заниматься тем же самым через десять лет или даже через год. Но вот окунулась в это дело и обнаружила, что неплохо с ним справляюсь. Бывает, мы лоботрясничаем. А иногда, когда запарка, работаем по ночам. За это нам и платят.

– У вас есть друг?

– Да, Терри. Мы познакомились с ним по работе, как большинство людей. Терри работает с компьютерными системами. Мы стали жить вместе что-то около года назад.

Айрин сидела и ждала, что я еще добавлю, и я, конечно, не удержалась, потому что всегда говорю слишком много, особенно когда возникают паузы. А теперь мне еще хотелось говорить о вещах, которые я раньше не решалась облечь в слова. И я принялась бормотать:

– Если честно, последние несколько месяцев были не ахти. А во многих отношениях – просто ужасны. Мы были очень загружены в компании. А когда Терри много работает, он пьет. Нет, он не алкоголик, просто выпивает. Но беда в том, что он не расслабляется. Зато становится плаксивым и злится.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Конфета типа ириски.