# Учение дона Хуана (перевод Останина и Пахомова)

Карлос Кастанеда

Карлос Кастанеда. Учение дона Хуана: Путь познания индейцев племени яки.

«Учение дона Хуана» – первая книга «спиритуального сериала» Карлоса Кастанеды, познакомившего весь мир с духовным наследием мексиканских индейцев. Увидев свет в 1968 году, это необычное произведение сразу снискало фантастический успех, было переведено на 17 языков и до сих пор является одним из супербестселлеров.


Имя Карлоса Кастанеды хорошо известно во всем мире. Уже его первое произведение, вышедшее в 1968 году под интригующим названием «Учение дона Хуана: путь познания индейцев племени яки», имело фантастический успех: за короткий срок было продано 300 тысяч экземпляров. Это вдохновило автора на издание целой серии книг, в которых он с завораживающими подробностями описал свое путешествие за пределы обычной реальности, в иные миры. В течение следующих тридцати лет вышло еще с десяток книг «спиритуального сериала», и каждую ожидали успех и популярность. Они породили обширнейшую литературу и были переведены на 17 языков. Можно сказать, что перед читателем «антропоэтический триллер», повествование о духовном пути человека, жаждущего обрести свободу и подлинные знания на «пути с сердцем».


«Путь с сердцем не есть дорога непрерывного самоанализа или мистического полета, это путь привлечения радостей и печалей мира. Этот мир, где каждый из нас связан на молекулярном уровне с любым другим удивительным и динамическим проявлением существования, – этот мир является охотничьим угодьем воина».

Carlos Cesar Arana СASTANEDA. (1925(?)-1998)

## ПУТЬ С СЕРДЦЕМ

> Мир полон таинственных сил, и мы – беспомощные существа, окруженные непостижимыми и неумолимыми силами.

> К. Кастанеда. Особая реальность

История западного духа знала периоды, когда стихия иррационального отступала под натиском критического мышления. Одна из таких «волн» пришлась на XVII столетие. В начале этого века ренессансную картину мира стали сменять представления, сформировавшие основу более «земного» новоевропейского сознания. Постепенно начали забываться традиционная аналогика микро– и макрокосма, увлечение герметизмом и «нумерологической каббалой», меньший интерес вызывали теория «гармонии сфер» и практика алхимического «делания». Магико-оккультные и мистические настроения резко пошли на спад и исчезли с мировоззренческой авансцены Нового времени – казалось бы, навсегда. Впереди Запад ожидало Просвещение, которое, в свою очередь, подготовило научную революцию XIX в. и «эру позитивизма», после чего обращаться к исследованию феноменов, не пропускавших ясный свет научного разума, означало уже жертвовать ученой карьерой ради сомнительных лавров маргинальной традиции.

Тем не менее магия и мистика не покинули пространство западной культуры. Они затаились на время, периодически прорываясь сквозь символику и темный язык, изгибы бессознательного и «социальную практику». Более того, иногда они даже причудливо переплетались с рационалистической и «просвещенческой» традицией XVII—XVIII вв., как это было в случае с движением розенкрейцеров или масонством. Даже сами «отцы» позитивной науки порой отдавали дань оккультизму: известно, что И. Ньютон практиковал алхимию и писал комментарии к Апокалипсису, а Кеплер и Тихо Браге не брезговали астрологией и составлением гороскопов.

XX век нанес линейной строгости декартовых координат сокрушительный удар, и реабилитация иррационального, которое, как оказалось, несло в себе глубинный положительный смысл человеческого существования, частично повлекла за собой также и оправдание магического взгляда на вещи. После же того, как в этом взгляде уловили своеобразные философские прозрения, они приобрели особую привлекательность. Так случилось, что в кардинальном пересмотре прежней научной и, шире, культурной парадигмы магико-шаманская составляющая заняла важное место.

...1968 год стал знаковым не только в политическом отношении. Произошло событие и в сфере духа, имевшее немалые последствия для становления феномена, который позже назовут «Новым веком» [1] – New Age. Издательство Калифорнийского университета выпустило книгу некоего Карлоса Кастанеды под интригующим названием «Учение дона Хуана: путь знания индейцев яки». Успех ее оказался фантастическим: за короткий срок было продано 300 тысяч экземпляров. По-видимому, этот успех вдохновил автора на издание целой серии книг, посвященных различным аспектам пути духовного восхождения. В течение следующих, без малого тридцати, лет вышло еще с десяток книг «спиритуаль-ного сериала», и каждую ожидали успех и популярность. Они были переведены на 17 языков. Со временем «мир Кастанеды» перерос его создателя; в него вовлекались все новые и новые персонажи и авторы, не всегда знакомые «автору № 1», а то и откровенно враждебные ему. И чем шире расходились произведения из «мира Кастанеды», чем больше становилось кружков и групп, изучавших «наследие древних толтеков» и практиковавших «магические пассы», тем больше возникало вопросов к главному автору этих увлекательных сочинений. Впрочем, уже с момента выхода в свет «Учения дона Хуана» и читателей, и критиков интересовало то, кем является он сам. Кто этот Карлос Кастанеда?

Внешняя канва жизни Карлоса Сезара Араны Сальвадора Кастанеды известна удручающе мало. Но и то, что известно, переплетается с двусмысленностью и мистификациями, возникновению которых часто способствовал он сам. Самый факт рождения будущего великого мистика выглядит как «путешествие во времени»: с одной стороны, считается, что он родился 25 декабря 1931 г . в Сан-Паулу, Бразилия; с другой – в иммиграционных документах, которые Кастанеда оформлял при въезде в США, записана другая дата – 1925-й [2] и другое место рождения – Кахамарка, Перу. Приводились и иные свидетельства о его рождении -1915-й, конец 1930-х гг. Трудно сказать, чем он занимался до приезда в Северную Америку. Собственно говоря, окутано туманом и его пребывание на новом месте жительства. Известно, что учился в муниципальном колледже Сан-Франциско, прослушав там курсы по творческому письму и журналистике, потом поступил в 1955 г . в Калифорнийский университет (Лос-Анджелес), через семь лет стал бакалавром по антропологии. В 1973 г . защитил диссертацию на ученую степень доктора антропологии. Преподавал в университете, был также учителем в Беверли-Хиллз. По всей видимости, был женат, хотя сам категорически это впоследствии отрицал; имел ребенка. Практически до последних лет своей жизни вел жизнь затворника, избегал излишнего внимания к своей персоне, не общался с прессой. Никтр не знал, где он жил, чем занимался. Лишь с середины 90-х Кастанеда ^вышел из тени, стал активно участвовать в организации практических семинаров и давать интервью различным изданиям. Эта активность, однако, продолжалась совсем недолго: Карлос Кастанеда знал, что очень скоро он «сольется с бесконечностью». 27 апреля 1998 г . он умер у себя дома в Вествуде (Калифорния) от рака печени и кремирован; прах его упокоился в Мексике. О смерти писателя было, официально сообщено только через два месяца, что в общем-то неудивительно, принимая во внимание некоторые особенности его образа жизни. Так, например, Кастанеда запрещал себя фотографировать и записывать свой голое на пленку; эти запреты находились в созвучии с его теорией стирания «личной истории», согласно которой человек, желающий обрести внутреннюю свободу, должен намеренно погрузить факты собственной жизни в «туман», чтобы ускользнуть от знаний и мнений, которыми обладают относительно его окружающие люди. С другой стороны, Кастанеда в этом похож на типичного мага, тщательно следящего за тем, чтобы обрезки его волос и ногтей не попали в поле зрения посторонних лиц: и там, и здесь налицо феномен симпатической магии, которая устанавливает аналогии между человеком и тем, что от него исходит или остается. Воздействие на брошенные остатки волос (или на записи магнитофона) со стороны кого-то, кто враждебно относится к их носителю, может быть чревато для настоящего мага серьезными опасностями.

В становлении «мифа Кастанеды» основную роль сыграл сам Кастанеда; однако вряд ли он сумел бы сохранить собственный миф на высоком уровне без поддержки восторженных почитателей. Наверное, если бы туман, который он напустил на себя, был более прозрачен, «крестный отец» New Age не вызывал бы к себе столь нездоровый интерес. Однако стоит признаться, что эта жизнь, прожитая как бы на обочине обыкновенной социальной жизни, выстроена с редкостным артистизмом. Кастанеда заставил весь мир поверить в то, что его истинная жизнь совпадает с той, что была описана им в его книгах; что тот наивный, но напористый Карлос, который проходил долгий двенадцатилетний курс ученичества у старого шамана по имени Хуан Матус, и антрополог Карлос Кастанеда, читавший лекции в академических учреждениях, суть одно и то же лицо. Понятно, что в этом случае изложенное в его сочинениях становится не столько художественным приемом, сколько строгим дневниковым описанием собственного необычного опыта. Приехав к дону Хуану с целью набраться познаний о галлюциногенных растениях и, в целом, провести антропологические полевые исследования, он сам становится объектом своего же исследования, трансформируется из постороннего наблюдателя в искателя совершенства.

Не своими академическими штудиями прославился Кастанеда, а именно этой серией необычных книг, исполненных захватывающего, приключенческого духа. Их главными героями стали он сам и его наставник дон Хуан. Трудно определить жанр, в котором написаны эти произведения: он не укладывается в привычные рамки ни «романа про индейцев», ни детектива, ни документальной повести. Антрополог Ричард де Милль, в целом иронически относящийся к писаниям Кастанеды, назвал их «антропоэтическим триллером». Но как бы это ни называть, перед нами повествование о духовном пути человека, страстно жаждущего обрести свободу и подлинные знания на «пути воина», «пути с сердцем». Идущего по этому пути подстерегают многочисленные опасности и искушения; его пытаются уничтожить, лишить силы, благодаря которой он добивается и удерживает у себя эти знания. На этом пути воин

предоставлен самому себе, он абсолютно одинок. Люди в своей массе не понимают того, что он делает, их страшат миры, в которые ему приходится забираться. Да и наставник не может вечно контролировать его поступки. Ему нe нa что положиться, кроме как на свои знания и опыт. Ситуация осложняется тем, что воин в своем бесконечном странствии стремится использовать мощь сверхъестественных существ, которых он называет гуахо, «союзники»; проигрывая этим существам в силе, но выигрывая в хитрости и ловкости, воин старается приспособиться к ним и заставить их служить своим интересам. Эти «силы» подобны диким зверям в аттракционе дрессировщика: малейшая невнимательность, оплошность – и дикость вырывается наружу, звери могут растерзать своего хозяина. Так и «союзник»: он только и ждет удобного момента, чтобы отыскать слабины в безупречной воинской защите и наброситься на воина. Приручение их требует предельной собранности и огромного мужества. Если это произошло, наградой воину будет сила, которой наделен «союзник». Дон Хуан говорит, что «гуахо нужен, чтобы укреплять жизнь человека, направлять его действия и углублять знания. Гуахо оказывает неоценимую помощь в познании». Здесь действуют вполне прагматичные, расчетливые отношения, построенные на принуждении и страхе и предостерегающие воина от того, чтобы давать осечку, ибо за нее он может заплатить собственной жизнью. Осознанность, понимание и отвага – вот основные элементы воинского «снаряжения».

Но еще не скоро вступивший на путь воина достигнет такого состояния духа, в котором он сможет действовать совершенно свободно и естественно, опираясь на помощь «союзников» и не привязываясь к человеческим мнениям и условиям жизни. Ему придется пройти через нелегкий подготовительный период под руководством опытного наставника-мага. Кастанеда подробно описывает свои «университеты», которые он проходил у дона Хуана.

Редкое издание на тему «пути воина» обходится без выяснения вопроса о том, является ли личность дона Хуана реальной или нет. Несомненно, подобные споры небеспочвенны, поскольку от решения вопроса о бытии или небытии этого мастера зависит в целом вопрос о ценности изложенной в трудах Кастанеды системы знаний. Если дон Хуан в реальности не существовал, значит, он целиком и полностью является продуктом воображения талантливого мистификатора, который использовал свои познания в этнографии для того, чтобы правдоподобнее обрисовать вымышленную ситуацию ученичества у сильного мага и с прибылью продать ее [3]. Если же существовал, тогда опыту Кастанеды можно доверять и использовать его как руководство к действию, как путь, ведущий к истине.

Хотя сам Кастанеда настойчиво уверял всех в реальности своего учителя и даже демонстрировал авторитетным людям (скажем, американскому этномикологу Г. Уоссону) свои ученические полевые заметки, остается еще немало спорных моментов. Многочисленные критики Кастанеды находили хронологические нестыковки в его произведениях, упрекали за «ненаучные» подходы к теме, за литературизацию образа дона Хуана, который на глазах, от одной книги к другой, превращался из лукавого безграмотного индейца в талантливого мыслителя и эрудита, изъяснявшегося подобно оксфордскому профессору. Слишком уж совершенным он выглядел, слишком выпадал из контекста традиционной культуры индейцев яки и уж слишком все это походило на идеализацию условных взаимоотношений между учеником и учителем, собранных с миру по нитке, со всех традиций, как Запада, так и Востока.

Соглашаясь со всем этим, однако, Карлос Кастанеда упрямо стоял на своем. Впрочем, некоторые ценные обмолвки на сей счет он все же делает. В «Путешествии в Икстлан» (1972), третьей по счету книге сериала, он устами дона Хуана сообщает, что «воину все равно, правда или вымысел то, с чем он сталкивается, а для обыкновенного человека это очень существенно» [4]. Другими словами, не важно, существовал ли дон Хуан или нет, если решающее значение имели внутренние переживания человека, вошедшего в «мир дона Хуана». С этим, кстати, вполне солидаризируется феноменологический метод отношения к действительности, и сам Кастанеда неоднократно заявлял о своей приверженности ему; сущность этого метода в самых общих чертах как раз и состоит в изучении сознания, воспринимающего и переживающего те или иные данности. Интерес представляют не объекты как таковые, но объекты, как они «даны» нашему сознанию. Очевидно, что при такой постановке вопроса проблема реальности оборачивается двумя аспектами иной проблемы: а) кто такие те, кто переживают нечто, называемое реальностью, и б) что переживается при этом?

Когда Карлос впервые пробует галлюциноген, сделанный из кактуса пейота («пейотля» в нашем издании), он видит существо, встреча с которым очень важна и для него самого, и для дона Хуана. Эта встреча (она описывается в «Учении») становится знаком к началу обучения. Существо, которое дон Хуан назвал Мес-калито, выглядело как светящаяся собака, и эта собака приветливо позвала Карлоса поиграть. Для ученика эта игра, стала потрясающим внутренним переживанием, в реальности которого он не усомнился ни на минуту. Однако индейцы, наблюдавшие за ним, видели перед собой только необузданного, сумасшедшего человека, который вдруг сбросил с себя одежду, завыл и стал гоняться за местной собакой, а та от него в страхе удирала. Разумеется, Мескалито эти индейцы и не видели. Тем самым мы сталкиваемся с ситуацией некоей раздвоенности реального мира. Что же, в конце концов, истинно? Могущественное существо, принявшее форму собаки, или какой-то шелудивый пес, путающийся под ногами? Хитрый старик индеец, непреклонно шествующий по пути знания, или фантом, созданный расстроенным воображением человека, накачанного зельем?

Несомненна, что на эти непростые вопросы каждый отвечает самостоятельно. Сам Карлос Кастанеда ответил на них своим вступлением на путь знания. Даже если этого вступления не было «на самом деле» – по крайней мере теоретически, в своих трудах Кастанеда принимал ценность глубинного преображения собственной жизни. Именно в этом и заключается его своеобразие как исследователя. Если традиционный ученый привык отделять предмет своих изысканий от страстей своей души, подчеркивая объективность научного поиска, не зараженного личными склонностями, то ученый новой формации, к которой принадлежал Кастанеда, и не только он один, пропускает объект исследований сквозь собственное сердце; он себя самого ставит в центр своих изысканий. Научный и духовный поиск соединяются здесь в одно целое.

Притягательность книг Кастанеды, возможно, состоит в его стремлении максимально точно зафиксировать все извивы испытанных переживаний, все нюансы знания, придать им видимость документальности. Он датирует все свои встречи с доном Хуаном, записывает все, что с ним происходит, чем вызывает насмешки со стороны учителя. А дон Хенаро, друг дона Хуана и такой же сильный брухо (колдун), как и он, вышучивает стремление Карлоса все записывать тем, что неожиданно встает с ног на голову: подобно тому как нелепо существовать стоя на голове, нелепо считать, что можно научиться магии, занимаясь описанием магических трюков. Однако в силу своей рациональной привычки все классифицировать Карлос пытается осмыслить порядок магических вещей именно таким образом; он хочет познать как можно более полно, хотя еще долго не может понять и принять, что эта полнота не укладывается в рамки одного лишь рационального, категориального познания и что понимание неизбежно относительно, зависит от негласных соглашений, бытующих в обществе.

Рациональное понимание противоположно видению, проблематика которого занимает одно из центральных мест в мистическом сериале Кастанеды. Намекнув на видение в первом произведении, автор подробно разбирает его в «Особой реальности» (1971). Не случайно, конечно, он выделяет это слово курсивом или кавычками: подобный феномен явно не похож на обычное смотрение обычными человеческими глазами. Настоящее видение происходит в «трещине между мирами», т. е. миром обычных человеческих отношений и миром сверхчувственным, магическим. Видящий испытывает совершенно иные ощущения, чем в повседневной реальности. Причем поводом для видения могут стать совершенно тривиальные вещи, например тени от двух камешков или текущая в канаве вода. Для видения зрение не обязательно: можно видеть также и ушами – тогда ты слышишь «дыры», возникающие в многообразных звуках «вещей мира» [5]. «Тени», «дыры» позволяют видящему подняться на такой уровень восприятия, на котором он ощущает единство и целостность всего мира. Все оказывается пронизанным энергией («линиями мира»), все оказывается живым, таинственным, непонятным. Видение как будто показывает человеку всю ограниченность его человечности и безмерность того, что его окружает. В конечном счете это ведет к пониманию равенства вещей: в этом мире сверкающих «линий» и переливающихся энергий ни одна из вещей не выглядит более значительной, чем другая. Здесь все одинаково важно, будь то былинка, букашка, койот или человек. При чтении первых книг Кастанеды даже трудно отделаться от ощущения, что во многом представители растительного и животного царств лучше понимают истину, чем «царь земли», который настолько укоренился в своем ограниченном мире, что не в состоянии раскрыть глаза на подлинное положение вещей. «Люди плохо знают мир, в котором живут. Любой койот знает куда больше», – не без ехидства замечает дон Хуан.

С позиции видения каждый человек виден как «светящееся яйцо». Дон Хуан поясняет ученику: «Люди как бы сотканы из волокон света, вроде белой паутины. Очень тонкие нити, струящиеся от головы к пупку и обратно. Человек похож на яйцо из подвижных световых нитей. Его руки и ноги – пучки лучей... Человек тесно связан со всем окружающим, но касается окружающих вещей не руками, а длинными волокнами, исходящими из живота. Волокна поддерживают человека в равновесии, придают устойчивость». Подобное видение человека влечет за собой и особое отношение к нему: раз эта «яйцеобразность» [6] представляет собой истинную природу человека, то это значит, что человек (обычный) кардинальным образом измениться не способен. Таков ответ на благие порывы Карлоса, который поначалу думает о том, как «облегчить участь своим ближним». Бессмысленно ратовать за спасение человечества, заниматься социальным реформаторством: все это пустое. Царь ничем не лучше бедняка: оба они суть «светящиеся яйца» и рано или поздно разделят участь всего живого на земле.

Впрочем, дон Хуан не проповедует индивидуализм; единственное, что занимает его, – это «путь воина». От обычных людей воина отличает тщательно выверенная стратегия своего образа жизни. В его жизни нет ничего случайного и неопределенного, ничего лишнего и привязывающего. Воин всегда знает, что и как ему нужно делать или не делать. Способ подобной жизни, который позволяет воину существовать наиболее правильным образом, дон Хуан именует безупречностью. Воин обязан быть безупречным, если хочет сохранить в целости свою жизнь и достичь поставленных целей. Безупречность есть, во-первых, постоянное осознавание ситуации, «сканирование» ее наилучшим образом, молниеносное просчитывание вариантов, во-вторых, дейст-вование исходя из данной ситуации. Другими словами, надо действовать здесь и сейчас, безукоризненно исполняя роль, которая тебе досталась – твоими ли усилиями или благодаря «социальному заказу». Безупречность – это умение быть естественным в любой ситуации, даже если все твое естество бунтует против подобного положения. Дон Хуан постоянно учит Кар-лоса правильно вести себя, поскольку на кону стоит жизнь, уникальная и единственная. Он ругает его за случаи небезупречности, например, когда ученик от нечего делать заходит в какой-то трактир и участвует в забавах пьяных индейцев. Немного погодя Карлос чуть не становится жертвой женщины-колдуньи Каталины, и дон Хуан объясняет ему: «Ты вел себя небезупречно, а шутить с „силой" нельзя!»

Понятие «воина» в том контексте, который использует Кастанеда, совпадает с понятием «маг». Дон Хуан постепенно вводит Карлоса – против воли последнего – в мир магии, мир причудливых, необычайных связей между феноменами, в мир, где с тобой пытается подружиться «чертова травка», а слепые ящерицы рассказывают о том, что происходит за тысячи миль. Судя по всему, Кастанеда не выделяет в магии черную и белую стороны. Кроме того, описываемая им магия вырвана из конкретной этнической традиции. Только начиная с четвертой книги («Сказки о силе», 1974) все чаще утверждается, что учение дона Хуана вписано в традицию неких шаманов древней Мексики, действовавших на протяжении многих столетий. Однако и в этом случае данное «учение» Выглядит не столько как выражение и обобщение религиозной культуры определенного этноса (толтеков), сколько как тщательно скрываемое эзотерическое наследие, которое резко отделяет себя от профанных представлений. Магия дона Хуана – своеобразная Касталия посреди мира чужеродного, враждебного: никому, в том числе самим индейцам, она не нужна. В «Учении» дон Хуан с горечью говорит ученику о том времени, когда он стал таким сильным (под влиянием «чертовой травки»), что убил человека ударом кулака и перевернул тяжеленный валун, который не смогли сдвинуть с места два десятка человек. И что с того? Он добился лишь, что напугал этим своих односельчан. Повседневный мир самодостаточен; ему довольно и той «силы», которую он имеет. Магическая же сила страшит людей.

Понимая это, дон Хуан, стремясь сохранить преемственность своей линии, применяет к своему тяжеловесному ученику серию обманчивых уловок. Он завлекает его к себе постепенно: ведь мир воина труден и опасен и человек здравого смысла ни за что не согласится поменять на него привычные и предсказуемые условия своего существования. «Есть такое правило, – поясняет учитель, – человек знания должен заманить своего ученика в западню». Подобный способ, возможно, покоробит «нормальное» сознание, которое привыкло к более свободному выбору. Однако, как известно, «учитель появляется тогда, когда готов ученик»; и можно сопоставить встречу Карлоса и дона Хуана с властным призывом «Следуйте за мной!», который бросил Иисус своим первым ученикам, превратив их из скромных ловцов рыбы в «ловцов человеков». И в том и в другом случае, как бы ни различались в целом обе традиции, учитель подмечал в пришедших к нему людях ту степень духовной зрелости, которая могла сделать их хорошими учениками.

Когда Карлос впервые встретился с доном Хуаном на автобусной остановке, у него и в мыслях не было, что он станет учеником колдуна. Он считал, что сам делает честь темному индейцу, согласившись взять у него информацию о свойствах лекарственных растений. И не заметил, как оказался на крючке: «темный индеец» подцепил его необыкновенным гипнотическим взглядом, что заставило самоуверенного американца растеряться, а потом и отправиться к этому мастеру-травнику разбираться в том, что же с ним произошло. И с каждым месяцем втягивался в свое ученичество все больше и больше, пока сам не стал магом.

Ученик, появляясь у наставника, по большому счету не знает, чего же он по-настоящему хочет. Он смутно чувствует, что жизнь, которую он ведет, не вполне правильна, однако отказываться от нее поначалу не собирается. Требуется определенная хитрость учителя, чтобы ученик простился со своей прежней жизнью. Если хитрость удалась, то учитель незаметно заводит его настолько далеко, что оказывается, что обратной дороги уже нет. Либо смерть, либо знания; третьего не дано.

Поначалу Карлос имеет столь жесткую структуру мышления, что не может усвоить многозначную логику мага. Он все пытается объяснить по-научному, подыскать рациональное объяснение совершенно непостижимым вещам. Зная, что это невозможно, дон Хуан расшатывает затвердевший внутренний мир ученика психотропными веществами, такими, как пейот, дурман, «дымок». Принимая их, зачастую борясь со страхом, Карлос приучается к мысли, что существуют иные пласты реальности, не доступные обычному восприятию.

Первые две книги Кастанеды отличаются от всех последующих как раз этим своим подчеркнутым интересом к психоделическому аспекту «пути воина». Впоследствии в «Колесе времени» дон Хуан невозмутимо назовет комплекс тех средств, которыми он вначале опутывал своего ученика, псевдошаманским вздором: «Занятия всей этой чепухой всегда развлекали меня... я обманывал тебя, удерживая твое внимание теми предметами твоего мира, которые вызывали у тебя глубокий интерес... Все, что мне было нужно, – твое безраздельное внимание»[7]. Дон Хуан достиг своей цели; однако прием галлюциногенов не только оказал разрушительное воздействие на привычные стереотипы ученика, но и истощил его нервную систему. Карлос на два с лишним года покинул наставника. В интервью Кейту Томпсону (1994) [8] Кастанеда признавался, что «за использование психотропных средств приходится платить – физическим и эмоциональным истощением. Мне потребовались месяцы, чтобы прийти в себя». «Придя в себя», ученик продолжил обучение, а дон Хуан стал постепенно смещать в нем акценты, поскольку «внимание» было уже окончательно завоевано. Но этому посвящены более поздние книги. Именно в них появляются и развиваются столь важные понятия кастанедовской системы, как «стирание личной истории», «намерение», «остановка мира», «сталкинг и сновидение», «точка сборки», «второе внимание», «нагваль [9] и тональ» и многое другое; все большее место занимают женские персонажи и их «энергийный» приоритет над мужчинами. Наконец, появляется «группа дона Хуана», связанная с традицией древних толтеков, и вводится ряд мифов, укрепляющих достоверность «хуанизма», если использовать терминологию Р. де Милля.

Ничего этого нет в предлагаемых читателю «Учении дона Хуана» и «Особой реальности», описывающих иные аспекты ученичества Карлоса за период более чем в десять лет. Тем не менее было бы упрощением сводить все многообразие понятий и сюжетов этих произведений к одному лишь психоделическому эффекту. Книги Кастанеды как бы вырастают друг из друга, и, несмотря на то что каждую из них можно читать как отдельное произведение, все они сцеплены одна с другой, словно звенья единой цепи. Некоторые важные положения намечены уже в этих начальных книгах.

Так, в «Особой реальности» Кастанеда проводит различение между магией и видением. Он замечает, что «видение никак не связано с колдовством. Колдовство воздействует на окружающих; видение никак на них не влияет». Оказывается, для мага совсем не обязательно видеть; дело мага (и воина) – приобщение к силе, что пронизывает весь мир. Обладание силой само по себе является достаточной ценностью. Маг как манипулятор силы находится на вершине незримой иерархии существ, в его руках власть, которую он может направлять по своему усмотрению. Однако «сила» – обоюдоострый меч, и этот меч может быть направлен против самого мага. В известном смысле маг – пленник силы. Он абсолютно беззащитен без нее, но приручить ее до конца никогда Не может. За безмерную радость испытывать необычайные переживания, повелевая «союзниками» и отбиваясь от магических атак конкурентов, маг платит привязанностью к той сфере, которая сначала дает ему силу на время, а потом отберет ее, когда придет срок.

Бессмертие в той или иной форме в ранних работах Кастанеды не предусмотрено. Здесь царит беспредельная экзистенциальная печаль, ибо мы неизбежно умрем, ибо смерть всегда с нами. Она «сидит с нами на одной циновке», слева; при известном умении можно различить, как она тенью скользит рядом. Карлос, ведя в темноте машину, замечает огни сзади, и дон Хуан равнодушно говорит, что это смерть нагоняет свою жертву. Она никогда не исчезает – просто иногда «гасит огни». Смерть, таким образом, понимается вполне вещественно: она, в сущности, тоже сила, которая стремится отобрать силу жизни у воина. И воин ценит свою смерть, поскольку именно она заставляет его находиться в постоянной боеготовности, быть непрерывно безупречным. «Все, к чему прикасается смерть, становится силой». Воин – человек, а это значит, что он обречен на смерть. Однако, в отличие от простых людей, воин не боится смерти (поскольку сжился с ее постоянным присутствием) и всегда готов встретить ее лицом к лицу. Он готов с высоко поднятой головой исполнить «пляску смерти», прежде чем «слиться с бесконечностью».

Таков высокий трагизм «пути воина», вечное балансирование на канате над пропастью небытия. И все-таки в этом трагизме не хватает настоящей мудрости. Воин отважен и непреклонен, в своем намерении он не отступает от намеченной цели – однако ему (если он не видит) недостает подлинного понимания происходящего. Правда, он интерпретирует все в терминах «силы», но не знает, что стоит в основе реальности. Для того чтобы этот трагизм не приводил к глубинам отчаяния, магия силы должна быть уравновешена магией сознания. Идущему по «пути с сердцем» полезно научиться видеть, хотя бы для того, чтобы понять, что в этом мире нет никаких абсолютных ценностей: все одинаково и равновелико. «Видение рассеивает иллюзии победы, поражения и страдания». Далее, «когда человек еы-дит, ему не нужно быть воином или еще кем-то, он видит вещи такими, каковы они есть, и сообразно этому направляет свою жизнь». Последнее замечание довольно любопытно, поскольку ставит статус воина явно ниже статуса видящего: воин не знает действительного положения вещей. Уровень воина в каком-то смысле служит для очистки сознания от всего ограниченного, неправильного, мешающего истинному постижению. Когда поле расчищено, наступает стадия видения.

Трагизм смерти перестает иметь значение для видящего. Поскольку видение есть поле абсолютного неразличения, недвойственности вещей, жизнь здесь ничем не отличается от смерти. Видящий не борется за свою жизнь; она утрачивает свой целеустремленный характер: незачем чего-либо добиваться и от чего-то обороняться, если достаточно просто сместить угол зрения и увидеть. Кастанедовское видение очень напоминает традиционное ясновидение. С его помощью дон Хуан видит, как юный Карлос расставляет ловушки для поимки белого сокола или обещает никогда не побеждать из-за травмы маленького мальчика по имени Хоакин. С помощью видения можно также увидеть и видение (как некое свечение) в структуре «яйца» другого человека: видение, как и все остальное в системе Кастанеды, имеет отчетливый материальный характер. Опытные видящие способны видеть то, насколько способны к видению другие люди. Сам Кастанеда, по его собственным словам, владел искусством видения – чего нельзя сказать о его двойнике Карлосе, чья несгибаемая «тупость» и неумение видеть часто огорчали дона Хуана.

Если сила дает человеку власть и победу, то видение. дарует ему свободу. Видящий перестает зависеть от мира. Если победу мага можно обратить в поражение, если жизнь рано или поздно превратится в смерть, то видение всегда находится у видящего, оно неизменно и постоянно. Оно целиком зависит от самого видящего, его не отберешь так, как можно отобрать, скажем, ту же «силу». Видение есть высший уровень сознательного существа в ранних сочинениях Кастанеды.

Благодаря различению видения и магии выстраиваются два ряда параллельных понятий. С одной стороны, мы встречаем волю, искусность воина-мага-шамана, постоянное давление смерти, борьбу, стратегию, «союзников». Этот ряд окрашен мощными экзистенциальными настроениями, он очень эмоционален. С другой стороны, мы имеем видение, «контролируемую глупость», свободу, отсутствие борьбы и эмоциональной насыщенности. Имеет смысл назвать второй ряд феноменологическим, поскольку в нем сильна тенденция редуцировать все «естественное» многообразие мира к восприятию его «очищенным» от категориального хлама сознанием [10].

При чтении книг Кастанеды (особенно начальных), как мне кажется, полезно учитывать эту двойственность, иначе не совсем понятна наполненность некоторых постоянно повторяющихся терминов, например «воин» или «сила».

Благодаря этому различению проясняется и разница между Мескалито и «союзником». Единственное, что роднит их, – принадлежность к миру духов. Дон Хуан выделяет три типа духов по отношению к связке «знание—сила». Есть духи, бесполезные для воина. Это «тени», мелькающие рядом с нами, от них не выудишь ничего стоящего. Есть духи злобные, которые любят пугать людей. Они обожают селиться в жилых домах, и их пребывание там отравляет людям существование. Наконец, есть настоящие «союзники», к которым надо идти самостоятельно, ибо живут они в местах безлюдных и далеких. Именно эти «союзники» способны наделить отважного воина тем, что его больше всего манит, – силой. Конечно, это наделение не проходит без борьбы: «союзник» испытывает воина на прочность. «Дух может устроить воину настоящее испытание. Например, возникнет перед ним в жутком облике или схватит сзади и пригвоздит к земле. Или повалит на него дерево». Кастанеда захватывающе описывает несколько драматических встреч с «союзником», во время которых пережил нечто совершенно необычайное и пугающее.

В отличие от «союзника» Мескалито, этот «пейотный дух» скорее относится к миру мистики, чем магии. Он непредсказуем, неуловим. Его не вызовешь заклинаниями, угрозами и посулами. Хотя его появление связано с особым психоделическим «измененным» состоянием сознания, нельзя предвидеть, в каком виде он появится. Ему сложно понравиться, но, если это происходит, Мескалито щедро делится своей поддержкой. Так, он может даровать «тейотную песнь», коте-рая защитит в минуты опасности. Он подсказывает важные знания, с его помощью воин ближе подходит к пространству свободы. Но прежде всего Мескалито показывает, как правильно жить. Поскольку «правильная жизнь» зависит от обретения видения, Мескалито становится «гидом» на пути к истине видения. В последующих книгах этот персонаж упоминается все реже и реже, пока наконец в «Колесе времени» его не отнесут небрежно к «псевдошаманскому вздору», необходимому в первые годы обучения Карлоса. Тем не менее в начальных книгах отношение к этому «духу» вполне серьезное, почти благоговейное. Так относятся к божествам, и чувствуется, что подобное отношение к «пейотному духу» Мескалито явно восходит к чрезвычайно архаичным временам, возможно временам древних толтеков. Однако из некогда могущественного божества Мескалито со временем стал просто уважаемым наставником, который «разговаривает с тобой и направляет твои поступки». Интересно, что Мескалито можно видеть, поскольку он находится вне человека (хотя эта «овнешвленность» не осознается до момента употребления пейотного батончика), а «союзников» – нет, ибо они скрываются под формами обычного мира, в том числе в обличье человека, и только видящий знает, что внутри этих форм затаилась пустота. Лишь по этой пустоте и можно догадаться, что перед нами – гуахо.

Помимо эффекта снятия экзистенциальной напряженности видение выполняет и полезную социальную роль. С одной стороны, видящий – все-таки человек, и человек активного действия. С другой стороны, внешняя логика видения не располагает к активным поступкам: стоит ли вообще двигаться с места, если все едино, все равно?! Ловушки «трансцендентальной лени» помогает избежать вводимое Кастанедой понятие «контролируемая глупость». Исходным пунктом этого понятия является признание того, что все люди глупы. Сама смертная их природа препятствует им воспринимать более глубокие слои реальности. Иначе говоря, глупость – ситуация положения человека-в-мире, а не просто психологическое состояние, которое можно исправить приобщением к некоей «умной» информации. Глупость не зависит от качества образованности и воспитания. От глупости невозможно скрыться: единственное, что мы можем делать, – это лишь переходить от одной глупости к другой. Однако воин может осознавать свою глупость, как он осознает все прочее, контролировать ее. По большому счету путь воина ничем не лучше пути обычного человека; лишь качество осознанности и стра-тегичности отличает его. Путь воина оказывается «контролируемой глупостью»: воин может жить, может умереть – ничто не имеет для него глобального значения; однако, что бы он ни избрал, он это уже не отбросит. Самый факт выбора воином какого-то одного варианта пути среди прочих говорит о том, что он добровольно, зная о конечной бессмысленности этого, принимает решение следовать своему выбору во что бы то ни стало. Пусть это не имеет значения, он выбрал, и это будет. Термин «контролируемая глупость» хорош также и как хитрая уловка, она применяется для того, чтобы ученик, вступающий на путь, не очень много мнил о себе, ведь в этом случае он ничем бы существенно не отличался от обычных глупцов, которые слишком серьезно относятся к собственному суетливому бытию в этом мире.

По поводу этого бытия люди ведут непрерывный «внутренний разговор». Даже когда мы находимся одни, без друзей и родных, нечто в нас продолжает пережевывать жвачку повседневных хлопот и занятий, нечто грезит, говорит, болтает. Человек вроде бы бодрствует, однако на самом деле состояние его сознания мало чем, в сущности, отличается от состояния сна. Именно это имел в виду другой наставник, имевший много общего с Кастанедой, Георгий Гурджиев, который считал, что человек на самом деле является «машиной». Человек не осознает того, что с ним происходит, не понимает себя и других. А все потому, что он «спит», ведет бесконечный «внутренний разговор». Этот «разговор» препятствует человеку увидеть, что мир не вписывается в привычные категориальные схемы, что он таинственен и непостижим. Познание, к которому стремится воин, предполагает «выключение» антропоморфных настроений с целью проявления мира во всей его полноте.

Мы никогда не сможем до конца понять, что такое мир: чем дальше идет воин по своей дороге «в Икстлан», тем шире и непостижимее он становится; но и те возможности, которые он открывает перед растущим сознанием, становятся тоже почти неограниченными. «Путь с сердцем, – объяснял Кастанеда Кейту Томпсону, – не есть дорога непрерывного самоанализа или мистического полета, это путь привлечения радостей и печалей мира. Этот мир, где каждый из нас связан на молекулярном уровне с любым другим удивительным и динамическим проявлением существования, – этот мир является охотничьим угодьем воина»[11]. Это очень примечательные слова. По существу, оказывается, что нет никакого «мира идей» в платоновском смысле слова, нет гностической Плеромы; да и Бога-Творца в принципе тоже нет. Не существует ничего вне этого мира. Этот мир, в котором мы живем и страдаем, познаем и радуемся, мир наших близких, дальних и врагов – он самодостаточен, он живой и сознательный, пугающий и непостижимый. А если мы даже на миг сходим с «полосы» человеческого восприятия в сторону, перед нами раскрывается невообразимая бездна иных пластов реальности. Кастанеда не рассуждает на космологические темы, но из контекста вполне очевидно, что мир им понимается как вечный и бесконечный. Здесь материя сама способна воспроизводиться и развиваться, и даже появление в более поздних книгах фигур, олицетворяющих высокие пороги бытия, скажем Орла, почти ничего не меняет в исходных установках автора. Мир у него не перестает быть материальным и насыщенным живой динамической энергетикой. Однако в этом мире материя плавно переходит в осознание, и наоборот. Можно сказать, что это недуальный мир, столь чтимый восточными мистиками, и особенно близка эта модель миру даосов – вечному миру, пронизанному потоками «силы» – ци, в котором нет жестких границ между добром и злом, прекрасным и безобразным, сном и бодрствованием, жизнью и смертью; в этом «даосском» мире дух и материя соотносятся, как вода и пар: дух есть лишь истонченное вещество, а вещество – сконденсированный дух.

...Судьба книг Кастанеды в России похожа на судьбу других произведений такого же толка. Циркулируя с 70-х гг. в самиздатовских переводах, они с начала 90-х резко вышли на поверхность и мгновенно завоевали бешеный успех. Страна только что избавилась от идеологического диктата «классиков» и с жадностью ловила любое слово, повествующее о «путешествии в страну духа». «Слово» же Карлоса Кастанеды предлагало довольно стройный комплекс знания, внутренне логичный порядок объяснения мира и его преобразования в рамках индивидуального сознания. Вслед за появлением книг Кастанеды возникло множество групп его последователей, которые, пресытившись диктатом цивилизации, где-нибудь на лоне природы пытались отыскивать «места силы», заниматься «перепросмотром» и практиками тэнсёгрити. Ныне в любом нью-эйджевском магазинчике вы встретите объявления, приглашающие за определенную сумму посетить соответствующие семинары, на которых можно прибавить в «личной силе» или стереть некоторые неприятные черты «личной истории». Несмотря на то что сейчас центр «хуанизма» сместился на Украину, где с 1993 г . стараниями издательства «София» были опубликованы все. сочинения из «мира Кастанеды» и куда регулярно приезжают зарубежные авторитеты «силы», Россия продолжает оставаться влиятельным и развивающимся оплотом той картины мира, которая была описана в интересных и загадочных произведениях Карлоса Кастанеды.

Е. Торчинов, С. Пахомов

## УЧЕНИЕ ДОНА ХУАНА: Путь познания. индейцев племени яки

### ПРЕДИСЛОВИЕ

Я изучал антропологию в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и летом 1960 года совершил несколько поездок по юго-западу Соединенных Штатов, чтобы собрать сведения о целебных травах, используемых местными индейцами. Начало событий, которые я здесь описываю, связано с одной из поездок.

Ожидая автобус в пограничном городке, я беседовал с приятелем – моим проводником и помощником. Вдруг он наклонился ко мне и прошептал, что седовласый старик индеец, сидящий у окна, – большой знаток растений, особенно пейотля. Я тут же захотел с ним познакомиться.

Приятель издали приветствовал старика, подошел к нему и пожал руку. Они о чем-то заговорили, потом приятель жестом подозвал меня и тут же ушел, нимало не позаботившись о том, чтобы нас познакомить. Старика, впрочем, это ничуть не смутило. Я назвал свое имя, он сказал в ответ, что его зовут Хуаном и что он к моим услугам. По моему почину мы обменялись рукопожатием и на какое-то время замолчали. Молчание это было спокойное и естественное, без малейшей принужденности.

Смуглое лицо и шея дона Хуана были изрыты морщинами, что выдавало его преклонный возраст, но тело казалось на удивление стройным и подвижным. Я объяснил, что интересуюсь целебными травами, и, почти ничего не зная о пейотле, изобразил из себя крупного специалиста, дав понять, что пообщаться со мной ему будет полезно. Когда я кончил свою болтовню, дон Хуан медленно кивнул головой и посмотрел на меня, но ничего не ответил. Я отвел глаза в сторону; воцарилась гробовая тишина. Так прошло несколько минут. Наконец дон Хуан поднялся и выглянул в окно – подъехал его автобус. Он простился и вышел.

Я злился на себя за то, что молол всякую чепуху, в то время как его удивительные глаза, казалось, видели меня насквозь.

Вернулся приятель и попытался как-то утешить меня. Он объяснил, что старик обычно молчалив и необщителен; но избавиться от досады, вызванной этой встречей, было не так-то просто.

Я постарался разузнать, где живет дон Хуан, и впоследствии несколько раз посетил его, всякий раз безуспешно стараясь навести разговор на пейотль. В конце концов мы подружились, из-за чего мои научные исследования были заброшены или, вернее, приняли направление, очень далекое от первоначального.

Приятель, познакомивший меня с доном Хуаном, рассказал, что старик – индеец племени яки и родом он не из Аризоны, где мы встретились, а из мексиканского штата Сонора.

Сначала я видел в доне Хуане лишь полезного мне человека, который много знал о пейотле и отлично говорил по-испански. Но люди, среди которых он жил, считали, что дон Хуан обладает неким «тайным знанием», что он – «брухо». Испанское слово брухо переводится как «знахарь», «ведун», «колдун»

и означает человека, которому подвластны сверхъестественные, чаще всего злые, силы.

Только через год после нашего знакомства дон Хуан приоткрыл мне дверь к своим тайнам. Он сказал, что обладает особым знанием, которое перешло к нему от его учителя, от «благодетеля», как он его называл. В свою очередь дон Хуан избрал своим учеником меня, предупредив, что учение будет долгим, нелегким и опасным.

В разговоре о своем учителе дон Хуан упомянул слово дьяблеро. Позже я узнал, что этим словом соноранские индейцы обозначают злого человека, который владеет черной магией и умеет превращаться в птицу, собаку, койота и других животных.

В одну из поездок в Сонору я стал свидетелем забавного случая, который кое-что прояснял в отношениях местных жителей к дьяблеро. Я ехал ночью в машине с двумя знакомыми индейцами, как вдруг мы увидели на дороге зверя, похожего на собаку. Один из моих попутчиков сказал, что это не собака, а огромный койот. Я притормозил и свернул к обочине, чтобы лучше его рассмотреть. Несколько секунд зверь стоял в свете фар неподвижно. Затем бросился в кустарник и исчез. Это и впрямь был койот, но величиной раза в два больше обыкновенного! Разволновавшиеся индейцы заявили мне, что это – не обычный зверь, а один из них сказал, что это наверняка дьяблеро.

Я решил воспользоваться удобным случаем и расспросить местных индейцев об их вере в дьяблеро. Встречаясь с разными людьми, я пересказывал им случившееся и задавал вопросы. Приведу три достаточно характерных разговора.

– Чой, по-твоему, это был койот? – спросил я молодого человека после того, как рассказал ему историю.

– Вряд ли. Скорее собака. Для койота слишком велик.

– А может быть, дьяблеро?

– Ерунда! Никаких дьяблеро нет.

– Почему ты так думаешь?

– Потому, что все это выдумки! Спорю, что, поймай ты его, это оказалась бы собака. Однажды я собрался в соседний город, поднялся затемно, оседлал лошадь. Когда выезжал, увидел на дороге какую-то тень, вроде большого зверя. Лошадь испугалась, встала на дыбы и сбросила меня на землю. Да я и сам напугался. А оказалось, что это женщина, которая тоже шла в город.

– Выходит, Чой, ты не веришь в дьяблеро?

– В дьяблеро? А что это такое?

– Я сам не знаю. Мануэль ехал со мной и сказал, что этот койот – наверняка дьяблеро. Может, ты знаешь, что это такое?

– Люди говорят: дьяблеро – это брухо, который превращается в кого захочет. Только враки все это! Старики любят поболтать о дьяблеро, но среди молодежи о них не услышишь.

– Как ты думаешь, донья Лусиа, что это был за зверь? – спросил я пожилую женщину.

– Одному Богу известно, но сдается мне, что не койот. С виду койот, а на самом деле нет. Что он делал: бежал или ел?

– Стоял на месте, но в первый момент мне показалось, будто он жует.

– В пасти у него что-нибудь было?

– Кажется, да. А разве это важно?

– Еще бы! Если он нес что-то в пасти, значит, не койот.

– А кто же?

– Мужчина или женщина.

– Донья Лусиа, как у вас называют таких людей?

Она не ответила. Я повторил вопрос, но без результата. Наконец она сказала, что не знает. Тогда я спросил, не их ли зовут дьяблеро, и она подтвердила, что это одно из их имен.

– А ты знаешь хоть одного дьяблеро? – спросил я.

– Когда-то знала одну женщину, – ответила она. – Только ее убили. Я была тогда совсем маленькой. Ходили слухи, что эта женщина умеет превращаться в собаку. И вот как-то ночью в дом к белому человеку забегает собака, чтобы украсть у него сыр. А он возьми да и выстрели в нее из ружья! И в ту самую минуту, когда собака сдохла, эта женщина умерла у себя дома. Ее родственники собрались и пошли к белому человеку требовать выкуп. Белый человек заплатил большие деньги!

– Но как они могли требовать выкуп, если он убил всего-навсего собаку?

– Белый человек знал, что это не собака. Ведь с ним были другие люди, и все они видели, как она, словно человек, поднялась на задние лапы и потянулась к сыру, который висел под потолком. Эти люди караулили вора, потому что сыр исчезал каждую ночь. Когда белый человек убивал вора, он знал, что это не собака.

– Донья Лусиа, а в наше время есть дьяблеро?

– Да кто же его знает? Говорят, никаких дьяблеро больше нет, но вряд ли это так, потому что один из членов семьи дьяблеро обязан изучить все, что тот знает сам. У них свои законы, которые велят дьяблеро передать свои знания кому-нибудь из родственников.

– Дон Хенаро, ты не знаешь, что это был за зверь? – спросил я у одного старика.

– Собака убежала с ранчо, кто же еще?

– А может быть, дьяблеро?

– Дьяблеро? Ты с ума сошел! Нет никаких дьяблеро.

– Сейчас нет или вообще?

– Ну почему же, когда-то были, это все знают. Только люди так сильно их боялись, что всех поубивали.

– Кто это сделал?

– Все вместе. Последний дьяблеро, о котором я знал, погубил своим колдовством сотни человек. Терпение у людей лопнуло, они собрались все вместе, захватили его ночью врасплох и сожгли живьем.

– Когда это случилось, дон Хенаро?

– В 1942 году.

– Ты сам был при этом?

– Нет, меня не было, но о его смерти рассказывают до сих пор. Говорят, что от него даже пепла не осталось, только большая лужа жира.

Дон Хуан рассказывал о своем благодетеле-дьяб-леро без всяких подробностей, ни разу не назвав его по имени и не уточнив, где проходило обучение. Да и вообще дон Хуан очень редко рассказывал о своей жизни. Мне удалось узнать только, что он родился на юго-западе в 1891 году, почти всю свою жизнь провел в Мексике, что в 1900 году мексиканское правительство сослало его семью вместе с тысячами других соноранских индейцев в центральные районы страны и до 1940года он жил в Центральной и Южной Мексике. Таким образом, он много путешествовал, и его знания могли быть результатом самых разных влияний. Сам он считал себя индейцем из Соноры, но я не уверен, что его знания связаны исключительно с культурой соноранских индейцев.

Впрочем, выяснение его культурных корней в мои задачи не входит.

Учеником дона Хуана я стал в июне 1961 года. До этого времени я несколько раз встречался с ним при разных обстоятельствах, но всегда в качестве антрополога-наблюдателя. Во время наших первых разговоров я украдкой делал краткие записи, а затем, полагаясь на свою память, восстанавливал весь разговор. Когда я стал его учеником, вести записи оказалось гораздо труднее, ибо разговоры наши затрагивали множество самых разных тем. Дон Хуан разрешал мне, хотя и с большой неохотой, открыто записывать наши беседы, но делать фотографии и магнитофонные записи не позволил.

Мое ученичество проходило сперва в Аризоне, затем в Соноре – как раз в это время дон Хуан перебрался в Мексику. Я старался видеться с ним по нескольку дней подряд и как можно чаще. В летние месяцы 1961—1964 годов мои посещения участились и удлинились. Окидывая взглядом прошлое, должен признаться, что частые приезды-отъезды не позволяли мне полностью отдаться обучению, без чего овладеть колдовством, видимо, невозможно. Но были здесь и свои плюсы: такой режим позволил мне сохранить критическое отношение к происходящему, что было бы невозможным, находись я рядом с доном Хуаном неотлучно. В сентябре 1965 года я добровольно прервал свое ученичество.

Через несколько месяцев после разлуки с доном Хуаном я впервые задумал привести свои полевые записи в порядок. Собранный мной материал был очень обширен и содержал много лишнего, и я начал с классификации.

Я распределил весь материал по группам взаимосвязанных тем и методов, а в пределах каждой группы – по степени его субъективной ценности, то есть по силе его воздействия на меня. В результате возникла следующая схема: использование галлюциногенных растений; ритуалы и заклятия, применяемые при колдовстве; приобретение и употребление «предметов силы»; использование лекарственных растений; песни и легенды.

Однако, размышляя над явлениями, с которыми мне довелось столкнуться, я понял, что вся эта классификация слишком формальна и любая попытка улучшить мою схему приведет лишь к ее усложнению и ничего не даст по существу.

После моего бегства я потратил несколько месяцев на то, чтобы осмыслить свой опыт, то есть обучение последовательной системе верований посредством практического экспериментального метода. С самого начала было очевидно, что учение дона Хуана обладает своей системой. Как только он окончательно решил передать мне свое учение, в его объяснениях возникла определенная логика. Почувствовать эту логику и понять ее оказалось невероятно трудной задачей. По-видимому, это объяснялось тем, что и после четырех лет своего обучения я по-прежнему оставался новичком. Дон Хуан явно учил меня точно так же, как его самого в свое время учил благодетель, и сам он, вероятно, прошел через те же трудности, которые испытывал я. Дон Хуан как-то намекнул на это, признавшись, что ему нелегко было понимать своего учителя. Это убедило меня в том, что обучение колдовству – почти безнадежное по трудности предприятие. Лично мне, человеку западной культуры, явления, с которыми пришлось столкнуться при обучении, казались столь невероятными, столь необъяснимыми с точки зрения повседневного опыта, что я пришел к выводу: любая попытка классифицировать полевой материал, как это принято в университетской науке, обречена на провал.

В конце концов мне стало ясно, что знание дона Хуана имеет смысл рассматривать только в той плоскости, в какой видит его он сам, – тогда оно обретает достоверность и убедительность. Пытаясь согласовать свои взгляды со взглядами дона Хуана, я вскоре понял, что он использует понятия, которые для него очевидны, мне же совершенно чужды, и потому попытка понять учение дона Хуана так, как понимал его он сам, завела меня в тупик. Поэтому моей главной задачей стало выявить его концептуальную систему. Размышляя в этом направлении, я заметил, что одну часть учения, а именно использование галлюциногенных растений, дон Хуан выделял особо. Это позволило мне пересмотреть исходную схему.

Независимо друг от друга и при разных обстоятельствах дон Хуан использовал три галлюциногенных растения: пейотль (Lophophora williamsii), дурман (Datura inoxia, синоним Datura meteloides) и какой-то гриб, вероятно Psilocybe mexicana.

Задолго до появления европейцев американские индейцы хорошо знали галлюциногенные свойства растений и широко применяли их в лечении, колдовстве, для достижения экстатических состояний и просто ради удовольствия. В рамках своего учения дон Хуан связывал использование Datura inoxia и Psilocybe mexicana с приобретением силы, которую он называл гуахо, или союзником, a Lophophora williamsii – с приобретением мудрости, то есть знания правильного образа жизни.

Значение этих растений заключалось для дона Хуана в их способности вызывать состояния специфического восприятия. Он вводил меня в такие состояния для того, чтобы раскрыть и утвердить свое знание.

Я назвал их «состояниями необычной реальности» – в противоположность нашей повседневной жизни, но сам дон Хуан рассматривал их как вполне реальные – только реальность эта отличалась от обыденной.

Дон, Хуан считал состояния необычной реальности единственной формой практического обучения и единственным способом приобретения силы. Возникало впечатление, что остальные элементы его учения были для приобретения силы несущественны. Эта точка зрения пронизывала отношение дона Хуана ко всему, что не было непосредственно связано с состояниями необычной реальности.

Важные высказывания дона Хуана разбросаны в моих полевых записях довольно бессистемно. В одном разговоре, например, он заметил, что некоторые предметы способны накапливать в себе силу и охотно используются начинающими брухо, но что сам он к предметам силы особого уважения не испытывает. Я часто расспрашивал дона Хуана о таких предметах, однако никак не мог вызвать старика на разговор. Но однажды, когда случайно всплыла, эта тема, он неожиданно согласился поговорить о них.

– Существуют предметы, насквозь пропитанные силой, – сказал он. – Многие из них выращены могущественными людьми с помощью духов-помощников. Это – орудия, но не обычные орудия, а орудия смерти. Всего-навсего орудия, учить они не способны. Можно сказать, что предметы силы относятся к вооружению и предназначены для войны, для того, чтобы убивать.

– Что это за предметы?

– На самом деле это не совсем предметы, а скорее сгустки силы.

– Как с ними обращаются?

– Смотря какой предмет используешь.

– А сколько их?

– Я уже говорил – много. Предметом силы может быть все, что угодно.

– В таком случае какие из них самые сильные?

– Сила предмета зависит от его владельца, от того, какой это человек. Предметы силы, выращенные низшими колдунами, – безделушки, а вот сильный, могущественный брухо способен наделить их своей силой.

– Какие предметы силы самые распространенные? Какие из них колдуны предпочитают?

– Особых предпочтений здесь нет. Все они стоят друг друга.

– А у тебя самого они есть?

Старик посмотрел на меня, ничего не ответил и засмеялся. Он долго молчал, и я решил, что мои расспросы ему надоели.

– Эти сгустки силы настоящему брухо ни к чему, – сказал он наконец. – Но тебе этого пока что не понять. У меня почти вся жизнь ушла на то, чтобы осознать: гуахо способен открыть все тайны этих низших сил, сделать их безопасными. Предметы силы были у меня, когда я был очень молод.

– Какие?

– Маис-пинто, кристаллы, перья...

– Что такое маис-пинто, дон Хуан?

– Кукурузное зерно с красной полоской на нем.

– Одно-единственное?

– Нет, у каждого брухо сорок восемь зерен.

– А для чего они?

– Зернышко проникает в человека и убивает его.

– Как оно в него проникает?

– Это – предмет силы, и сила позволяет ему войти в тело.

– Что оно там делает?

– Зерно укореняется в груди или кишках, и человек заболевает. Если брухо, который его лечит, слабее того, который его околдовал, через три месяца человек умирает.

– А больного можно вылечить?

– Единственный способ – высосать зерно из тела, но не всякий на такое отважится. Брухо может, конечно, высосать зерно, но если он недостаточно силен, зерно проникнет внутрь него самого и погубит его.

– Каким образом зерну удается проникнуть в тело?

– Чтобы объяснить это, я расскажу тебе о колдовстве с зернами – одном из самых сильных среди тех, что я знаю. Колдуют двумя зернами. Одно прячут в бутон некоего желтого цветка и подкидывают туда, где часто бывает жертва – на дорогу или в любое другое место. Стоит человеку наступить на зерно или хотя бы к нему прикоснуться – и колдовство начинается.

– Чтопроисходит с зерном, если к нему прикоснуться?

– Вся его сила переходит в человека, зерно опустошается. Это уже совсем другое зерно – его можно оставить на месте колдовства, а можно выбросить, не важно. Лучше всего, если его склюет птица.

– А если птица склюет зерно до того, как к нему прикоснется человек?

– Ну, таких глупых птиц не бывает! Они держатся от зерна силы подальше.

Дон Хуан описал очень сложную процедуру, посредством которой получают такие зерна.

– Только помни, что зернышко – всего-навсего орудие, а не гуахо! – предостерег он. – Когда усво-

ишь суть этого различия, тогда поймешь очень многое. Но если переоценишь орудия, останешься в дураках.

– Что сильнее: предметы силы или гуахо? – спросил я.

Дон Хуан презрительно усмехнулся, но ответил по-прежнему терпеливо.

– Зернышки, кристаллы и перья – игрушки по сравнению с гуахо! – сказал он. – Предметы силы необходимы только тому, у кого нет гуахо. Стараться их приобрести – напрасная трата времени, особенно для тебя. Старайся обрести гуахо; когда это произойдет, ты .поймешь все то, о чем я сейчас говорю. Предметы силы – безделушки!

– Пойми меня правильно, дон Хуан, – запротестовал я. – Я ничего не имею против гуахо, но я хочу узнать обо всем побольше. Ты ведь сам говорил, что знание – сила.

– Нет! – возразил он. – Сила зависит от того, каким знанием ты обладаешь. Какой смысл знать то, что бесполезно?

В системе воззрений дона Хуана приобретение гуахо означало, по сути дела, использование состояний необычной реальности, порождаемых галлюциногенными растениями. Он считал, что, сосредоточившись на этих состояниях и опуская иные аспекты знания, которому он меня учил, я обрету верное понимание тех необычных явлений, с которыми мне довелось столкнуться.

Поэтому свою книгу я разбил на две части. В первой части содержатся отрывки из полевых записей, относящиеся к состояниям необычной реальности, которые я испытал за время своего ученичества. Записи расположены так, чтобы сохранить последовательность повествования, хронологический порядок в них соблюден не всегда. Обычно я прибегал к записям через несколько дней после того, как испытал очередное состояние необычной реальности, чтобы описать его спокойно и объективно. А вот беседы с доном Хуаном я записывал немедленно, в результате чего разговор о пережитом мной состоянии предшествует порой описанию этого состояния.

Мои полевые записи отражают субъективную версию того, что я пережил, находясь в состоянии необычной реальности, и совпадают с тем, что я рассказывал дону Хуану, требовавшему от меня точного и исчерпывающего описания малейших подробностей. В своих воспоминаниях я добавил ряд второстепенных деталей, чтобы полнее воспроизвести состояния необычной реальности, особое внимание сосредоточив на своих ощущениях. Мои полевые записи затрагивают также суть системы воззрений дона Хуана. Чтобы избежать повторений, я сократил записи наших продолжительных бесед. Вместе с тем мне хотелось передать их атмосферу, и я удалял лишь то, что не добавляло ничего нового к моему пониманию пути знания дона Хуана. Сведения, которые давал дон Хуан, почти всегда были отрывочными, и каждое его высказывание стоило мне долгих расспросов. Но иногда случалось и так, что он обходился без них.

Вторая часть этой книги содержит структурный анализ материала, изложенного в первой части [*]

### УЧЕНИЕ

#### 1

Мои заметки о первом занятии с доном Хуаном датированы 23 июня 1961 года – именно тогда началось мое учение; несколько предыдущих встреч я провел лишь в качестве наблюдателя. При каждом удобном случае я упрашивал дона Хуана рассказать о пейотле, но всякий раз он игнорировал мои просьбы, хотя и не отказывал наотрез. Я воспринимал это как знак того, что рано или поздно он поделится со мной своим знанием.

Наконец дон Хуан дал понять, что готов исполнить мою просьбу, но при условии, что я сосредоточу весь свой ум и всю свою волю. Я не был к этому готов, ибо просьба моя была лишь предлогом для установления более тесных отношений с доном Хуаном. Я полагал, что мой интерес к пейотлю расположит старика к откровенности, развяжет ему язык – и я получу доступ к его знаниям о растениях. Дон Хуан, однако, воспринял мою просьбу с предельной серьезностью и заинтересовался, почему я хочу знать о пейотле.

23 июня 1961 года, пятница

– Дон Хуан, расскажи о пейотле!

– А зачем тебе это?

– Просто чтобы знать. Разве этого недостаточно?

– Конечно нет! Сначала загляни в свое сердце и выясни, зачем тебе, молодому человеку, это знание.

– Дон Хуан, зачем учился ты?

– А что?

– Может быть, у нас с тобой одна и та же причина?

– Вряд ли. Я – индеец. Пути у нас разные.

– Единственная моя причина: я хочу знать о пейотле, просто-напросто знать. Поверь мне, дон Хуан, я не таю никаких дурных намерений.

– Я верю тебе. Я курил о тебе.

– Что-что?

– Пока это не важно. Твои намерения мне известны.

– Ты хочешь сказать, что видишь меня насквозь?

– Считай, что так.

– Ну и как, будешь меня учить?

– Нет.

– Почему? Потому что я – не индеец?

– Потому, что ты не знаешь своего сердца. Сначала узнай, почему ты хочешь учиться. Познание Мес-калито – дело невероятно серьезное. Вот если бы ты был индейцем, одного твоего желания было бы достаточно. Такое желание у индейцев – великая редкость.

25 июня 1961 года, воскресенье

Всю пятницу я провел у дона Хуана, собираясь уехать часов в семь вечера. Мы сидели на веранде перед домом, и я решил в очередной раз обратиться к нему с просьбой рассказать о пейотле, ожидая получить очередной отказ. Я спросил, может ли случиться так, что одного моего желания учиться окажется достаточно, как если бы я был индейцем. Старик долго не отвечал, но я терпеливо ждал – мне показалось, что он склоняется к какому-то решению. Наконец он сказал, что такая возможность есть,

Он обратил мое внимание на то, что, сидя на полу, я быстро утомляюсь и что я должен найти себе такую «точку», где мог бы сидеть, не испытывая усталости. В это время я сидел, поджав колени к подбородку и обхватив ноги руками. Когда дон Хуан заговорил о моей усталости, я тут же почувствовал, как сильно мне ломит спину и насколько я утомлен.

Я ожидал, что дон Хуан подробнее объяснит, что такое «точка», но он не стал этого делать. Я решил, что он имеет в виду мою позицию, поднялся и пересел к нему поближе. Дон Хуан покачал головой и возразил: «точка» – это такое место, где человек чувствует себя счастливым и сильным. Он похлопал по месту, на котором сидел сам, и сказал, что это – его «точка». Потом добавил, что поставленную задачу я должен решить самостоятельно, ни о чем его больше не спрашивая.

Задание показалось мне неразрешимой головоломкой – я не имел ни малейшего представления, ни с чего начать, ни о чем вообще идет речь.

Несколько раз я просил его о совете или хотя бы намеке, как искать место, где я почувствую себя счастливым и сильным. Я не понимал, чего он хочет, поскольку не уловил сути задания. Тогда дон Хуан посоветовал мне ходить по веранде до тех пор, пока «точка» не будет найдена.

Я поднялся и принялся расхаживать по веранде, но это показалось мне глупым, и я снова сел.

Дон Хуан остался мной очень недоволен и сказал, что я совершенно не слушаю его и, по-видимому, не хочу учиться. Вскоре он успокоился и объяснил, что не всякое место годно для того, чтобы сидеть или стоять на нем, и что в пределах веранды есть одно особое место, моя «точка», где я буду чувствовать себя лучше всего. Задача состоит в том, чтобы выделить «точку» из всех прочих мест, а суть поиска – в том, чтобы, «прочувствовав» всевозможные места, определить нужное.

Я возразил, что хотя веранда не слишком велика (четыре метра на два с половиной), всевозможных мест на ней не счесть, и проверка займет у меня уйму времени, а поскольку размеры «точки» мне не известны, выбирать придется из бесконечного числа вариантов. Все мои возражения пропали даром. Дон Хуан поднялся и сухо заявил, что поиски могут занять у меня несколько дней, но если я не отыщу свою «точку», то могу уезжать – разговаривать ему со мной будет не о чем. Он заявил, что ему известно, где она находится, так что лгать бесполезно, и что найти «точку» – единственный способ превратить мое желание узнать о Мескалито в вескую причину. Дон Хуан добавил, что в его мире подарков не раздают и что всякое знание дается в нем великим трудом. Он отправился за дом помочиться в зарослях чапараля, а оттуда прошел через заднюю дверь в дом. Я решил, что задание найти «точку» – всего-навсего удобный способ отделаться от меня, но тем не менее поднялся на ноги и принялся расхаживать по веранде взад-вперед. Небо было ясным, веранда и ближайшее окружение отчетливо видны. Прошел час или около того – ничто не подсказывало мне местонахождения таинственной «точки». Устав ходить, я сел, через несколько минут перебрался на другое место, потом – на третье, и вскоре исползал таким образом всю веранду. Я старался «почувствовать» различие между разными местами, но не имел для этого никакого критерия. Я подумал, что напрасно трачу время, но занятие свое продолжил, оправдывая себя тем, что приехал сюда издалека лишь для того, чтобы встретиться с доном Хуаном, и делать мне здесь больше нечего.

Я лег навзничь, заложив руки за голову, потом перекатился на живот, снова полежал немного, и так прокатился по всей веранде. Наконец-то у меня появился критерий: лежать на спине было теплее.

Я покатился в обратную сторону, причем на этот раз лежал ничком в тех местах, где прежде лежал на спине. И снова мне было то теплее, то холоднее, в зависимости от того, как я лежал. Никакой другой разницы я не обнаружил.

Внезапно мне в голову пришла блестящая мысль: место дона Хуана! Я сел там, затем лег, сперва на живот, потом на спину, но и это место ничем от других не отличалось. Я встал на ноги, с меня было 'довольно. Хотел попрощаться с доном Хуаном, но постеснялся будить его. Я глянул на часы: два часа ночи. Оказывается, я катался по веранде шесть часов подряд!

В эту минуту вышел дон Хуан и, обогнув дом, направился в кустарник. На обратном пути он остановился в дверях. Я чувствовал себя невероятно скверно, меня подмывало сказать напоследок какую-нибудь гадость – и уехать. Но я понимал, что он ни в чем не виноват и что я по собственной воле согласился на все эти глупости. Я сообщил ему, что как идиот прокатался всю ночь по веранде, но его задачу так и не решил.

Дон Хуан рассмеялся и ответил, что это и неудивительно, ибо я не использовал зрение. Так оно и было, но ведь, по его словам, различие нужно было «почувствовать». Я сказал ему об этом, на что он возразил, что если не глядеть на вещи в упор, то глазами можно чувствовать, и у меня нет иного способа решить эту задачу, кроме как использовав все, что я имею, – в том числе и глаза.

Дон Хуан вошел в дом. Я был уверен, что все это время он подглядывал за мной, иначе откуда ему было знать, что я не использовал зрение.

»Я снова принялся кататься по веранде (этот способ передвижения был самым удобным), но на этот раз подпирал голову руками и глядел изо всех сил. Вскоре темнота вокруг меня изменилась. Когда я сосредоточил взгляд прямо перед собой, боковое поле моего зрения окрасилось в яркий зеленовато-желтый цвет. Эффект был поразительный. Я устремил взгляд перед собой и рывками пополз по полу на животе, продвигаясь каждый раз сантиметров на тридцать.

Где-то посреди веранды я обнаружил перемену: справа от меня зеленовато-желтый цвет превратился в ярко-багровый! Я сосредоточил на нем все свое внимание. Багровый цвет посветлел, но блеск его сохранился. Я бросил на это место пиджак и позвал дона Хуана. Он вышел на веранду. Я был возбужден: ведь я действительно видел изменение цвета! Но дон Хуан, казалось, ничуть не удивился; он велел мне сесть на это место и описать свои ощущения.

Я сел, потом лег навзничь. Дон Хуан встал рядом со мной и несколько раз спросил, как я себя чувствую. Я чувствовал себя как обычно. Минут пятнадцать я пытался ощутить или увидеть какие-нибудь изменения, в то время как дон Хуан терпеливо стоял поблизости. Вдруг я почувствовал себя донельзя отвратительно: во рту появился металлический привкус, резко заболела голова, к горлу подступила тошнота. Мысль о бесполезно потраченных усилиях привела меня в ярость. Я вскочил на ноги.

По-видимому, дон Хуан понял мое настроение. На этот раз он не засмеялся, а вполне серьезно сказал, что, если я хочу учиться, не следует себя жалеть. Передо мной две возможности, добавил он, – или сдаться и уехать домой, но в таком случае ни о какой учебе не может быть и речи, или же довести дело до конца.

Он снова ушел в дом. Я решил немедленно уехать, однако слишком устал для того, чтобы вести машину. К тому же цвета, которые я видел, поразили меня; я решил, что они на что-то указывают, и подумал, что, возможно, мне удастся отыскать и другие изменения. В любом случае уезжать было слишком поздно; я растянулся на веранде и начал все сначала.

На этот раз, быстро передвигаясь с места на место, я добрался до конца веранды и повернул назад, чтобы пройти наружный край. Когда я достиг центра, цвет на периферии моего поля зрения снова изменился: однообразный зеленовато-желтый превратился в одном месте, справа от меня, в ярко-зеленый! Я снял ботинок и отметил эту точку, после чего продолжал кататься во всех направлениях. Цвет нигде больше не менялся.

Я подполз к ботинку и осмотрелся. Он находился метрах в полутора на юго-восток от пиджака. Поблизости лежал камень, и я ненадолго прилег рядом, приглядываясь к каждой мелочи, но так никакой разницы и не заметил.

Тогда я решил испробовать другую точку. Быстро развернувшись на коленях, я лег на пиджак, как вдруг почувствовал: что-то с силой давит мне на живот. Я мгновенно подпрыгнул и отскочил в сторону. Волосы у меня на голове встали дыбом, ноги слегка согнулись, туловище подалось вперед, руки напряженно застыли с согнутыми, словно когти, пальцами. Осознав свою странную позу, я испугался еще больше.

Я невольно попятился и сел на камень рядом с ботинком, а с него опустился на пол. Я пытался сообразить, что меня так напугало, и решил, что виной всему усталость. Наступало утро. Я оказался в глупейшем положении: так и не понял, что нагнало на меня страх, и до сих пор не уразумел, чего добивается от меня дон Хуан.

Я решился на последнюю попытку. Поднялся, медленно приблизился к пиджаку и снова испытал то же самое болезненное ощущение, но на этот раз попытался сохранить самообладание. Я сел, затем встал на колени, чтобы лечь на живот, однако, несмотря на все свое желание, не смог этого сделать. Дыхание мое участилось, живот свело, меня обуяла паника, и я изо всех сил удерживал себя от бегства. Вспомнив, что старик, возможно, подглядывает за мной, я медленно отполз к камню и прислонился к нему спиной. Решил немного отдохнуть и привести в порядок свои мысли, но мгновенно погрузился в сон.

Проснулся я оттого, что услышал над собой смех дона Хуана.

– Ты нашел свою «точку», – сказал он. Сначала я не понял его, но дон Хуан повторил, что место, где я заснул, и есть моя «точка», и поинтересовался, как я себя чувствую на ней. Я ответил, что не вижу никакой разницы.

Дон Хуан попросил меня сравнить мои ощущения с теми, которые я испытал у пиджака. И тут мне пришло в голову, что я, пожалуй, не смогу объяснить свои ночные страхи. Дон Хуан с некоторым вызовом велел мне сесть на пиджак, но по какой-то непонятной причине я побоялся это сделать. Старик заметил, что только дурак не способен увидеть разницы между ними.

Я спросил, есть ли названия у этих двух мест. Дон Хуан ответил, что хорошее место называют «точкой», а плохое – «недругом», и добавил, что они – ключ к благополучию человека, особенно того, который ищет знание. Достаточно посидеть на своей «точке», чтобы обрести силу; зато «недруг» ослабляет человека и способен даже убить его. Он сказал, что, уснув на своей «точке», я восполнил силу, растраченную ночью.

Дон Хуан объяснил также, что сходное воздействие оказывают и цвета, которые я видел близ каждого из двух мест.

Я спросил, есть ли еще другие места, подобные этим двум, и как их отыскать. Дон Хуан ответил, что таких мест много и искать их проще всего по изменению цвета.

Так для меня и осталось неясным, решил я задачу дона Хуана или нет. Более того, я никак не мог избавиться от ощущения двусмысленности происшедшего. Наверняка дон Хуан всю ночь подглядывал, а потом разыграл меня, утверждая, что место, где я заснул, и есть именно то самое, которое я искал. Однако в розыгрыше этом я не видел никакого смысла; к тому же, когда старик велел мне сесть на пиджак, я не смог этого сделать. Мой страх явно противоречил моим рассуждениям о происшедшем.

Дон Хуан, напротив, ничуть не сомневался в моем успехе и дал понять, что готов учить меня о пейотле.

– Ты просил познакомить тебя с Мескалито, – сказал он. – Я хотел выяснить, достанет ли у тебя характера, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. С Мескалито шутки плохи, нужно уметь владеть собой. Теперь я убедился: твое желание – достаточно веская причина для того, чтобы учить тебя.

– Ты в самом деле собираешься учить меня о пейотле?

– Я предпочитаю называть его Мескалито. И тебе советую.

– А когда ты думаешь начать?

– Это не так просто. Сначала ты должен подготовиться.

– По-моему, я готов.

– Это не шутка. Чтобы встреча с ним не кончилась для тебя плохо, действовать надо наверняка.

– Нужно что-то делать?

– Нет, просто ждать. Пока не поздно, можешь отказаться. Ты быстро устаешь. Этой ночью, едва столкнувшись с трудностями, готов был сдаться. Мес-калито требует от человека мужества и отваги.

#### 2

7 августа 1961 года, понедельник

В пятницу, часов в семь вечера, я подъехал к дому дона Хуана. На веранде вместе с ним сидели еще пять индейцев. Я поздоровался с доном Хуаном и сел, ожидая, не скажут ли они что-нибудь. После непродолжительного молчания один из мужчин поднялся и подошел ко мне с приветствием:

– Здравствуй.

Я встал и ответил:

– Здравствуй.

За ним поднялись и остальные четверо. Мы произнесли слова приветствия и обменялись рукопожатиями. Одни едва касались кончиками пальцев моей ладони, другие быстро ее пожимали.

Все снова сели на свои места. Индейцы с трудом подбирали испанские слова и вообще выглядели робкими и нерешительными.

Около половины восьмого они внезапно поднялись и отправились на задний двор. Долгое время

никто не произнес ни слова. Дон Хуан подал мне знак идти за ними. Мы забрались в кузов старого грузовика; я сел сзади, рядом с доном Хуаном и двумя парнями. В кузове не было ни сидений, ни скамеек, его металлическое днище оказалось болезненно жестким, особенно когда машина свернула с шоссе и затряслась по грунтовой дороге. Дон Хуан шепнул, что мы едем к его приятелю, который припас для меня семь Мескалито. Я спросил:

– А у тебя разве нет?

– Есть, но я не могу его тебе дать. Это должен сделать кто-нибудь другой.

– Почему?

– Может случиться так, что ты Мескалито не понравишься. Тогда ты не сможешь познать его с должной любовью, и нашей дружбе придет конец.

– А почему не понравлюсь? Разве я сделал ему что нибудь плохое?

– Для этого ничего делать не надо. Мескалито или примет тебя, или отвергнет.

– Но если, допустим, я не понравлюсь ему, неужели нельзя сделать что-нибудь такое, за что он меня полюбит?

Двое парней услышали мой вопрос и засмеялись.

– Нет, – тут уж ничего не поделаешь, – сказал дон Хуан. Он отвернулся, и больше мы с ним не разговаривали.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

В древнем гностическом смысле нового зона, нового мирового периода.

2

Эта дата считается наиболее достоверной.

3

Подобная ситуация, по-видимому, возникла у нас в России несколько лет назад, когда прилавки заполонили книги о некоей девушке Анастасии, которую автор этих книг, Мегрэ, якобы повстречал в «диких сибирских лесах».

4

Перевод Т. Тульчинской.

5

Ср. рассуждения о «флейте Земли» во второй главе даосского классического текста «Чжуан-цзы»

6

В других произведениях Кастанеда употребляет схожие термины: «кокон», «сфера» и др.

7

Перевод К. Семенова и И. Старых.

8

Из журнала New Age, март—апрель 1994, перевод публиковался в издании: Мир Карлоса Кастанеды. Дайджест, № 4. Киев, 1996. С. 35.

9

В религиоведческой литературе – «нагуаль».

10

И это состояние близко тому, что буддисты называют видением мира ятха бхутам – «как он есть», или даосскому постижению «равновесия», или «уравненности» сущего (ци у)

11

Указ. соч. С. 35.

12

Вторая часть книги К. Кастанеды представляет интерес лишь для специалистов. Редакция сочла целесообразным не воспроизводить ее в настоящем издании, предназначенном для широкого круга читателей. (Примеч. ред.)