# Условный переход (Дело интуиционистов)

Максим Дегтярев

Детективу Федру Ильинскому, работающему в фаонском Отделе Оперативных Расследований (сам он предпочитает называть свою контору «Редакцией») получено разыскать некого загадочного «Человека с гвоздем». И роботов. Роботов пожалуй даже в первую очередь!

# Максим Дегтярев. Условный переход. (Дело интуиционистов)

## 1

Если бы не мультимиллионер Джорж Йорк-старший, Шеф никогда бы не взялся за это дело. Письмо от Йорка пришло в понедельник днем, когда Шеф был по уши в делах, а когда Шеф в делах, он не то что письмо от мультимиллионера, он счет за перерасход боекомплектов не прочитает, хотя я раз пять напоминал, грозясь, что на следующее задание пойду с одним ножом для колки льда. В ответ на угрозу Шеф достал из верхнего ящика стола точилку для карандашей (натуральный антик, черт знает, откуда он берется в его ящиках), и кинул мне в руки. «Это все, чем могу помочь», – пояснил он. Я сказал спасибо и убрался восвояси.

Когда у босса такое настроение, нечего удивляться тому, что письмо Йорка пролежало нераспечатанным до десяти вечера. В десять вечера Шеф вдруг понял, что все дела, которые мы вели в это время, близятся к завершению в той или иной степени удачному, и, следовательно, я сижу практически без работы. Потрудись он узнать мое мнение, я бы сказал, что составление отчетов для клиентов – работа тяжелее некуда, потому что убедить клиента в том, что мы отработали гонорар, порою гораздо труднее, чем выполнить само задание. Но в подобных вопросах мое мнение известно только мне одному, поэтому Шеф обратился к почте, куда кроме счетов иногда попадают письма с просьбами о помощи. Ознакомившись с посланием от мультимиллионера, Шеф встал из-за стола, дошел до середины кабинета и остановился, покачиваясь с пятки на носок. Демон, отвечавший за прагматический подход к жизни, боролся в нем с демоном гордыни, и это они его так расшевелили.

Чего хотел Йорк? В сущности, ерунды. Через неделю он прилетает с Земли на Фаон, и требуются люди для обеспечения безопасности его персоны. У него есть своя охрана, но хорошо бы ее укрепить «кем-то, кто знаком с местными обычаями». Вот эти «местные обычаи» и возмутили Шефа до глубины души. В прошлый приезд у Йорка стащили папку с документами, миникомпьютер и перчатки. Про документы и компьютер он уже забыл, но перчатки припомнил – ведь приезжал он в разгар Фаонского лета, о капризах которого Йорка предупредили заранее, и теперь он спрашивал, неужели фаонцы не могли запастись перчатками с зимы. Сколько пар ему захватить с собой на этот раз?

Демон гордыни победил по очкам. Шеф стер письмо и стал проверять, нет ли еще писем от Йорка, чтобы стереть их, не читая. В этот момент нейросимулятор задал вопрос: «А это, что, тоже стираем?».

В иных случаях сообразительный, на этот раз нейросимулятор попал чипом в небо. Настроение начальника Отдела Оперативных Расследований он угадал неверно. Возникая на экране, письмо от некой Лии Вельяминовой едва не столкнулось с письмом Йорка, летевшим без пересадки в мусорную корзину. Чтобы нейросимулятор – не менее самонадеянный, чем миллионер – не уничтожил письмо, Шеф его открыл, ибо открытое письмо так запросто не сотрешь.

Лия Вельяминова просила помочь ей найти некоего человека. Вежливая просьба уместилась в одно короткое предложение. В конце письма стоял номер-код домашнего видеофона, по которому Шеф без труда установил место жительства отправителя. Оно не вязалось с образом богатой дамы, разыскивающей столь же богатого мужа или кого-то, быть может, совсем не богатого, но не менее ценного, чем богатый муж. «Тем хуже для Йорка», – подумал Шеф и перенес просьбу госпожи Вельяминовой в папку «К подробному ознакомлению». Узнает ли когда-нибудь толстосум, на кого его променяли? Догадается ли Вельяминова, что Шеф взялся за ее дело из чувства противоречия? Ответ на оба вопроса – нет.

Следующей в нашей канцелярской иерархии стояла папка «К исполнению». Просьбы, переименованные в «дела», попадают в нее после личной встречи с клиентом. Шеф решил, что поскольку дело госпожи Вельяминовой вероятнее всего будет частным, не стоит приглашать ее в Отдел Оперативных Расследований. Такова традиция Отдела: минимальное расстояние между клиентом и Шефом обратно пропорционально важности клиента. Коэффициент пропорциональности Шеф держит в секрете. Хью Ларсон – наш эксперт по научной части – время от времени обещает этот коэффициент вычислить, но то ли забывает, то ли у него какой-нибудь интеграл не берется.

Мне предстояло встретиться с клиенткой у нее дома. Чтобы сообщить об этом, Шеф вызвал меня в кабинет.

– Верни точилку, – сказал он.

– В скупке краденого за нее дали пятнадцать сотен. Этого хватит на двадцать батарей к «морли». Месяц как-нибудь продержимся. После продадим это кресло. – Я похлопал по замшево-вельветовому подлокотнику, принадлежавшему креслу, вместе с которым Шеф въехал в этот кабинет. Шеф им не пользуется, но оно дорого ему как память – неизвестно, впрочем, о чем.

– Ты продешевил как минимум втрое. После того как поговоришь с Вельяминовой, пойдешь и выкупишь точилку. Кстати, по-моему, ты прекрасно обходишься без оружия, – и Шеф покосился на мои руки.

Я осмотрел ссадины на кулаках и спрятал руки под себя.

– Их было всего трое.

– Вчера ты заявил, что четверо.

– Ночью я много думал, шеф. К утру пришел к выводу, что четвертым был переодетый полицейский, спешивший мне на помощь.

– Из-за тебя мы опять поссоримся с полицией. Позвони Вельяминовой и двигай.

– Двенадцатый час, шеф…

– Тогда завтра. Свободен.


Мне не терпелось увидеть женщину, из-за которой Йорк-старший рискует обморозить руки – ведь стояла зима, и минус десять за бортом считалось оттепелью. Любопытство мое подстегнул тот факт, что Накопитель Фаона не знал о Лии Вельяминовой ровным счетом ничего. Все это было очень интересно, поэтому я позвонил ей из дома тем же вечером. Сначала включился только аудиорежим. Девичий голос подтвердил, что я говорю с госпожой Вельяминовой.

– Вы бы накинули что-нибудь, – сказал я.

– Но вы же меня не видите, – возразили мне. – С кем я говорю?

– Вы нам писали. – И я процитировал: – «зная о вашей занятости, осмелюсь обеспокоить вас личной просьбой, которая касается…» Ваша очередь.

– …розыска одного человека, – окончила она точь-в-точь по тексту. Я предложил:

– На счет три включаем видеорежим.

На том конце хихикнули, и на экране появилось приятное девичье лицо. У девушки отчего-то горели щеки; заметив, что я это заметил, она прикрыла их ладонями.

– Вы хотите, чтобы я рассказала все по видеофону? – спросила она.

– Удобнее где-нибудь встретиться. Например, у вас.

Девушка смущенно огляделась.

– Когда?

– Завтра утром подойдет?

Ее это совершенно устраивало. Мы договорились, что я приду в полдесятого. Она начала диктовать адрес, но я сказал, что адрес мне известен. Сказал я это, разумеется, для солидности.


## 2

На утро, после первого глотка кофе, я включил новости – как всегда в режиме текста, потому что испытываю раздражение, когда слушаю людей, узнавших о чем-то раньше меня – мне начинает казаться, что они что-то недоговаривают.

> Метеорит весом в пятьсот тонн приблизился к Фаону на два миллиона километров. Однако в Службе Наблюдения за Неуправляемыми Космическими Объектами царит спокойствие, ибо дальнобойные деструкторы выведены на орбиту и готовы по первой команде разнести метеорит на молекулы. «Смертельный фейерверк будет удобнее наблюдать с Сапфо», – посоветовал корреспонденту руководитель СНАНЕКОБа доктор Рамуджан.

Раньше они не были так категоричны. Неплохая новость… Но откуда она взялась?

Хорошая новость взялась из-за того, что я забыл включить на компьютере фильтр новостей. Плохие новости, поданные за некалорийным завтраком, мобилизуют сознание. Хорошие новости я слушаю вечером, чтобы спать спокойно. Я включил фильтр. Сообщение моментально укоротилось:

> Метеорит весом в пятьсот тонн приблизился к Фаону на два миллиона километров. «Смертельный фейерверк будет удобнее наблюдать с Сапфо», – посоветовал корреспонденту руководитель СНАНЕКОБа доктор Рамуджан.

Правило номер один: не включай фильтр посреди открытого сообщения. Чтобы получить стопроцентно плохие новости, я заново переоткрыл информационный локус. Теперь совсем другое дело:

> 21.12. 00:10. Отменен запуск экспериментального корабля-деформатора «Гигантропос». О новых сроках запуска будет объявлено в течение ближайшего месяца.

> 21.12. 03:28. Зверское убийство в Северо-восточном округе Фаон-Полиса. И.о. начальника Департамента Тяжких Преступлений, старший инспектор Виттенгер, отказывается давать комментарии.

> 21.12. 06:40. Торги межпланетной финансовой биржи открылись падением котировок акций высокотехнологичного сектора. Эксперты сходятся во мнении, что таким образом рынок отреагировал на конфликт, разгорающийся между «Кибертехнологиями» и «Роботрониксом», крупнейшими производителями AI-продукции.

> 21.12. 06:55. Безуспешно закончились переговоры по совместному финансированию строительства нового Терминала Трансгалактического Канала на отрезке ТКЛ3305 – Система Горштейн-Торквилл-15875.

> 21.12. 07:13. «Фаон под прицелом мыслящего метеорита!» – под таким заголовком вышла передовая статья очередного номера «Сектора Фаониссимо», малоизвестного научно-популярного журнала, выходящего от случая к случаю – только если есть чем шокировать доверчивых обитателей нашей родной планеты.

Последняя новость была хуже остальных вместе взятых: нас уже начинают цитировать. Надо бы это пресечь, поскольку журнал «Сектор Фаониссимо» служит не для цитирования, а для прикрытия деятельности нашего агентства. В частности, благодаря ему агентство в открытых источниках называется Редакцией – без кавычек и пояснений. Содержание журнальных статей не имеет никакого отношения к нашей работе, поэтому я открыл сообщение «03:28».

> Вчера, в двенадцатом часу ночи, в Службе Спасения раздался тревожный сигнал. Вылетев на место, полиция и «скорая» нашли женщину в состоянии истерики, это она, обнаружив изуродованное тело своего мужа, позвонила по 911. С трудом от нее удалось добиться объяснений. По ее словам, примерно в одиннадцать вечера она забеспокоилась по поводу долгого отсутствия мужа, владельца небольшой мастерской по ремонту бытовых роботов. Он и раньше часто задерживался на работе, поэтому по-настоящему она испугалась только тогда, когда муж не ответил ни по одному из своих номеров. Женщина взяла флаер и отправилась в мастерскую, которая находится в Северо-восточном округе Фаон-Полиса, квартал Б-4. Там она обнаружила супруга с проломленной головой. Орудием убийства послужил обычный гаечный ключ, валявшийся рядом с телом. На место преступления прибыл старший инспектор Виттенгер, он заявил, что будет лично контролировать ход расследования. На вопрос корреспондента, не стоит ли искать убийцу среди недовольных обслуживанием клиентов, инспектор ответил, что поскольку мастерская открылась недавно, то маловероятно, что жертва за столь короткий срок успел нажить себе врагов среди владельцев бытовых роботов. От дальнейших комментариев инспектор отказался.

Виттенгер всегда спешит с выводами. Я вспомнил, как два года назад один отставной полковник заставил сантехника чинить водопровод под дулом бластера. Когда отставника везли на психиатрическое освидетельствование, он твердил, как заведенный: «Все течет, но ничего не меняется».

Я допил кофе, нацепил кобуру, вышел из блока и потопал вверх по лестнице, потому что, будучи жильцом сто тридцатого и последнего этажа, имею право парковаться на крыше термитника – дoма, в котором сто тридцать этажей, сотни тысяч жилых блоков, и под миллион, вероятно, жильцов – в общем, это сущая находка для мыслящего метеорита.

Вот для кого бы я не пожалел камешка, так это для мойщика флаеров по кличке Насос. Я посмотрел на небо – оно было цвета жидкого азота. Подходящего метеорита ни над головою, ни под рукою не оказалось. Насос продолжал намыливать лобовое стекло. Он будто бы знал, что в двадцатиградусный мороз я не полезу под куртку за бластером. Продуваемый морозным ветром, я успел порядком заледенеть пока добежал, наконец, до флаера. Насос быстро сдул пену и спрятался за соседней машиной. Свое дело он сделал, вечером придет счет. Я крикнул ему, что он останется без клешни, если только еще раз посмеет приблизиться к флаеру. «Я не поцарапал», – прогундосил робот. «Насос не царапает, но моет», – добавил он. Пререкаться с ним было бесполезно. В споре с человеком последнее слово остается за роботом: они так устроены, не могут не ответить, когда к ним обращается человек. Даже если прикажешь ему заткнуться, он ответит: «Есть заткнуться», – если, конечно, понимает, что значит «заткнуться». Иначе скажет: «Второе слово не идентифицировано. Повторите приказ».

Забравшись в кабину, я велел автопилоту везти меня по адресу Центральный округ, квартал Р-13, дом 5. Это было здание, как раньше говорили, универсального назначения. Его построили во времена первой волны заселения Фаона, и предполагалось, что люди в нем будут и жить и работать. В глубоком фундаменте располагались автономные энергоустановки и средства жизнеобеспечения, стены у основания достигали двухметровой толщины – в три раза больше, чем это необходимо для строения тридцатиметровой высоты. Восьмиугольные окна строители прорубили на ширину плеч крепкого мужчины, исходя, видимо, из того, что агрессивные сапиенсы всегда крупнее людей. Мирные сапиенсы, как известно, ростом с подростка, ходят голыми и спрашивают дорогу до ближайшей галактики нежным дискантом. Таких на Фаоне не боятся. Когда рядом построили деловой центр, все производство из «зданий универсального назначения» перенесли за городскую черту, внутренности перестроили под недорогое жилье, но внешний вид оставили нетронутым – какой никакой, а памятник архитектуры.

Как и везде в центре Фаон-Полиса, парковки здесь были платными. Едва шасси коснулись бетонного пятачка, компьютер транспортной полиции известил меня, что с этой секунды «время – деньги». Я велел ему отправить счет на адрес Отдела и выбрался из кабины.

Путь внутрь здания охраняла замерзшая лужа. Почесывая ушибленное колено, я прошел в холл. Чтобы не застрять в лифте (я и так опаздывал), воспользовался лестницей. Коридор шестого этажа был длинным, темным, с температурой едва ли выше десяти градусов тепла. Дверь, за которой я надеялся застать Лию Вельяминову, открыл нелепый мужик в трусах и майке, с зубной щеткой в руке. Он стирал с губ зубную пасту и одновременно спрашивал, какого черта мне тут нужно. «Кого-то она уже нашла без нас», – мелькнуло в голове. Извинившись, я сказал, что мне назначено, и назвал имя клиентки. Мужик ответил, что такие здесь не проживают. Пора обновить видеофонный справочник, подумал я. На всякий случай взглянул еще раз на номер квартиры. Номер совпадал с тем, что выдал сетевой сканер.

– Дорогой, кто там? – Дама с полотенцем на голове оттеснила мужчину. Я повторил ей, что ищу Лию Вельяминову. На вопрос, кто я такой, я ответил, что я Лиин друг.

– Недавно на Фаоне, а уже какие друзья! – Наверное, это был комплемент в мой адрес. – Это та, что… – и дама, обернувшись к мужчине, повертела пальцем у полотенца. – В конце коридора, последняя дверь направо, – сказала она мне.

Дойдя почти что до цели, я обернулся. Махровый кокон скрылся в дверном проеме; вибрация от хлопнувшей двери прошла по стенам мимо меня в конец коридора, передавшись там окну с треснувшим стеклом. Я продолжил путь по стрелке «К пожарной лестнице».

Кнопки звонка не было, номера на двери – тоже. Не ясно, где здесь могла поместиться квартира. В метре справа от двери находилась лестничная площадка. В метре слева уже вовсю гулял ветер и даже кто-то летал – если мне не показалось. Я постучал: три раза и через паузу – один. Об условном стуке мы не договаривались, но я знал, кaк действует на девушек необусловленный условный стук. Дверь тот час открылась.

– Вы за ночь переехали? – спросил я, ища оправдание ошибке с дверью.

– Здравствуйте, – сказала Лия, показывая рукой, что я вполне могу протиснуться между нею и боковой стеной, начинавшейся сразу за косяком. Я выдохнул, подобрал живот, чтобы не дай бог не коснуться ее груди до знакомства, и стал пролезать. Лии все-таки пришлось попятиться. Она была небольшого роста, средней для ее роста толщины, и двигалась, к моему разочарованию, крайне неуклюже. Я не люблю разочаровываться в людях, и вскоре ее неловкости нашлось пристойное объяснение – это случилось во время маневров среди коробок с книгами и предметов мебели, спасенной из какого-то пожара. Прямохождение изобрели не в этой квартире.

– Вот, – сказала Лия и зябко потерла руки. Она была очень мила в этой своей растерянности. Рассматривая меня, светло-карие глаза прищурились, словно я был маленьким, как точка. На остром носике я заметил красноватый след от очков. Одетая в нечто среднее между халатом и пальто, она не походила на эстета со сдвигом, хотя именно такие носят теперь очки. Русые волосы были подстрижены «так, чтоб не мешали». На вид ей было лет двадцать пять, но лишиться мне лицензии, если ей исполнилось хотя бы двадцать четыре.

– Мне можно позвонить? – спросил я, указывая на видеофон, стоявший на нераспечатанной картонной коробке.

– Конечно. – Ее взгляд быстро метнулся к моему комлогу. Наверное, она подумала, что я уже начинаю экономить на расходах, связанных с ее делом.

На экране, который я благоразумно загородил собою, появился адрес того мужика с зубной щеткой. Она умудрилась-таки подсмотреть, и сама пустилась в объяснения:

– Видеофон перенесли сюда из другой квартиры. Хозяин купил себе комлог и видеофон стал ему не нужен.

– Что здесь не топят, это я понимаю. Но жить без связи!

– Это не квартира. Это подсобное помещение, которое приспособили…

– Для вас?

– Получилось, что для меня… А как вас зовут?

– Ильинский, – я протянул руку.

– А имя?

– Федр.

– То есть Фёдор?

– Можно и так, но не удивляйтесь, если я не буду откликаться. Знакомые приучили меня к более короткому варианту.

– Да и длинный совсем не плох, – сказала она убежденно и пожала, наконец, мою руку. – Присаживайтесь… ой, только не туда, там книги…

Вместо коробки, с виду – прочной, мне предложили диван с прожженным сидением.

– Обогреватель включить? – спросила она и шагнула к ребристому ящику в углу комнаты.

– Для начала я бы выключил кондиционер.

– У меня нет кондиционера. Так включить?

– Если он для гостей, то я, пожалуй, откажусь. Я все-таки не гость.

– Да нет, что вы… – Лия покраснела, – просто одна я боюсь его включать. Он как-то странно гудит и запах какой-то не тот…

– Со мной вам бояться нечего, врубайте.

От обогревателя пошел такой запах, будто внутри него сдох шнырек. Гудел он, как гудят все обогреватели, выпущенные в прошлом веке.

– Итак, – сказал я, – электрика я к вам пришлю. Что еще мы можем для вас сделать?

– Разыскать человека. Я же вам написала.

– Отлично. Мне нужно было убедиться, что вы не передумали. Кстати, вы случайно не с Земли? – Об этом я догадался по ее выговору.

– Да. Я там родилась и выросла. После учебы переехала сюда.

– Давно?

Простой вопрос поставил ее в тупик. Шевеля губами, она что-то высчитывала в уме.

– Не помните? – удивился я.

– Помню, но у вас же другой календарь…

– Не беспокойтесь. Фаонцев с детства приучают пользоваться двумя календарями – и местным, и синхронизированным, то есть земным.

– По земному календарю прошел месяц.

– Тридцать шесть местных суток. Понятно. И кого же мы ищем?

– Мужчину… Можно, я расскажу вам все с самого начала?

Я кивнул. Все бы клиенты придерживались этого правила.

– Как я уже сказала, училась я на Земле. Впрочем, учеба тут не играет роли, потому что Болонья мне быстро надоела, как надоедает очередь на выставку, даже если привезли Джоконду. Летом, во время каникул, я работала экскурсоводом в одном маленьком городке на Адриатике… Почему вы нахмурились? Адриатическое море находится на Земле…

На самом деле я задумался, кто такой Джоконда и почему он не в состоянии передвигаться сам.

– Так вот, – продолжила она и постепенно, слово за словом, стала растворяться в воспоминаниях, как явь во сне:

– Последнее лето промелькнуло не то чтобы быстро, а как-то незаметно, да и было оно дождливым и скучным. В конце сентября дожди зарядили уже не переставая. Туристический сезон заканчивался, поздние туристы прятались от дождя в кафе и барах, столики с узких мощеных улиц занесли внутрь, отчего улицы еще больше опустели. Был поздний вечер. Я сидела в кафе за столиком у окна, передо мной на скатерти в красно-белую клетку лежал иллюстрированный учебник по истории живописи, рядом искрил в пузатом бокале пурпурный глинтвейн. С его помощью я пыталась сначала согреться, а потом, когда согрелась, вдохнуть жизнь в затертые репродукции. За час до этого меня едва не смыло дождем с колокольни святого Михаила. С нее, прежде чем спуститься, я высмотрела это кафе. Оно и прежде было мне хорошо знакомо и в такую непогоду вдруг показалось единственным уютным местом во всем городе. И вот, я сидела у окна, глинтвейн остывал, про учебник я забыла – я смотрела в окно, его омывал дождь. Я представила себя на корабле, отходящем от причала в грозовую ночь. Меня охватила тоска, хотелось плакать вслед за небом, но почему-то не получалось… Мостовая за окном шла под уклон, дождевая вода неслась неоновым потоком к причалу, светящиеся вывески и витрины отражались в мокром камне мостовой, улица помолодела на тысячу лет. Я знала, что дом напротив кафе построили в пятнадцатом веке. Старый желтый камень совершенно скрылся за дождевым занавесом, витрина ювелирного магазина на первом этаже казалась расплывчатой сквозь мокрые окна кафе, перед витриной маячила тень. Тень то поднималась, то опускалась. Нет, я нисколько не подумала, что кто-то собирается грабить ювелирный магазин. Скорее это походило на поиски чего-то очень мелкого – словно покупатель, выйдя из магазина, обронил купленную вещь – кольцо или, быть может, кулон – в общем, что-то мелкое, но дорогое. Я увидела, как тень разогнулась и стала приближаться к кафе. Не знаю почему, но мне представился молодой человек, купивший своей невесте кольцо с брильянтом, и вот, из-за дождя и темноты, его свадьба может совершенно расстроиться. Мне стало смешно от таких мыслей и почему-то совсем не жаль растяпу. За окном мелькнул силуэт, я чувствовала, незнакомец смотрит в окно, и он смотрит на меня. Что он там видит – за мутным от воды стеклом? Шарж… женская голова из-под кисти Фрэнсиса Бэкона… Я умоляла его перестать смотреть и зайти – зайти наконец… Колокольчик над дверью звякнул, и в кафе вошел мужчина, он был гораздо старше того молодого человека, которого я себе представила – лет на десять, я думаю… Правда, с ростом и комплекцией я угадала – незнакомец был высок и широкоплеч… (здесь Лия смерила меня взглядом, но, видимо, сравнение было не в мою пользу) …но во всем остальном я нисколечко не угадала. Первое, что бросилось в глаза – это черная широкополая шляпа с шарообразной мятой тульей. Поля шляпы опустились под тяжестью воды, которая их насквозь пропитала. На незнакомце был черный плащ, то есть я так подумала, что это плащ, но вскоре поняла, что тонкое кашемировое пальто было насквозь мокрым, шерстяная ткань блестела, как ваш фаонский шнырек, только что выбравшийся из воды. Но стряхивать воду, как шнырек, незнакомец не спешил. Оставляя за собою мокрый след, он прошел к стойке и попросил у бармена фонарь. Бармен был готов к тому, что у него попросят водки или рому, но не фонарь. Он даже сперва подумал, что это название какого-нибудь коктейля. Незнакомец еще более настойчиво попросил фонарь. «Вам следует сначала выпить. Вы весь промокли, водка вас согреет», – сказал бармен, припоминая, есть ли у него фонарь. «Мне нужен фонарь», – повторил незнакомец. Под ним уже образовалась целая лужа. Подскочил робот-уборщик и стал вытирать воду. Незнакомец оглянулся на робота, потом поднял глаза и увидел меня. Впрочем, гораздо дольше, чем мое лицо, он рассматривал стоявший передо мной бокал. «Давайте глинтвейн», – согласился незнакомец, однако добавил: «Фонарь мне все равно нужен, постарайтесь найти, пока я буду пить глинтвейн». Почти все столики были свободны, и не было никакой надежды, что он подсядет ко мне. Действительно, он сел в углу, за следующий столик, я могла видеть его в профиль. У него был крупный прямой нос, волнистые каштановые волосы, смуглая… нет, пожалуй, бледная кожа. Он походил на местного, но говорил с неизвестным мне акцентом. Один раз он повернул ко мне свое лицо, и я увидела грустные миндалевидные глаза, как у юноши с фаюмского портрета. Когда я листала учебник, я видела этот портрет. Глинтвейн оживил, подумала я. Борода и усы у незнакомца были такими, какие бывают у людей, которые несколько недель не имели возможности побриться. Допив глинтвейн, незнакомец стал расплачиваться. Он долго шарил по карманам, вытащил совершенно мокрый носовой платок и несколько монеток, похожих на серебряные. Но он не собирался ими платить. Это было видно по тому, кaк он их выложил на стол – в сторонку, рядом с платком. И бармен, в чьих глаза сначала блеснул интерес, отвел от монет руку как от чего-то малоценного. Робот-уборщик, подъехав к столу, стал навязчиво вытирать пол вокруг незнакомца, словно торопя его. И тут незнакомец выложил на стол большой заржавленный гвоздь. Я заметила, что самый кончик гвоздя не был покрыт ржавчиной. Не то чтобы он блестел, но им недавно точно царапали по чему-то твердому и шершавому. Наверное, когда незнакомец вытаскивал монетки, у бармена еще оставалась какая-то надежда получить плату за глинтвейн, но гвоздь! – тут уж извините – люди, таскающие в карманах гвозди, за выпивку не платят, – так подумал бармен. Я взглядом изо всех сил показывала бармену – отстань, принеси человеку фонарь и уйди, я заплачy, если надо. Прочитав мой взгляд, бармен противно подмигнул мне, а незнакомец посмотрел мне в глаза и, кажется, усмехнулся. Я жутко смутилась, вдруг захотелось провалиться сквозь землю; плохо соображая, я выхватила косметичку и выбежала в коридор, где была дверь в дамскую комнату. Когда я вернулась, незнакомец уже ушел. Я села за столик и посмотрела в окно. На мостовой перед ювелирной лавкой подрагивало светлое пятно овальной формы. Я поняла, что это свет от фонаря. «Вы дали ему фонарь?» – спросила я бармена, который отчитывал робота за какую-то оплошность. «Да, – сказал он, – смотрите, что он оставил в залог». Это были часы, наручные и очень дорогие. Меня просто разрывало от любопытства. Я расплатилась, вышла из кафе и направилась на свет фонаря. Незнакомец ползал по мостовой на коленях и старательно осматривал каждый булыжник. Я медленно прошла мимо, он поднял голову и посмотрел очень недовольно, поэтому я не стала предлагать ему свою помощь, вместо этого я вернулась в гостиницу.

На следующий день, утром, я шла по той же улице. Было свежо от ночного дождя, ветер подсушил мостовую. Шла я медленно, сначала – глядя на небо – не пойдет ли дождь; едва не оступившись, стала смотреть под ноги. Возле дома из желтого камня я совсем остановилась, меня мучила загадка, что же мог искать здесь вчерашний незнакомец. Наверное, это чудо, что я увидела тот самый камень – нет, не драгоценный камень, купленный в ювелирной лавке, – просто булыжник, на котором были выцарапаны цифры. Это был чей-то номер-код. Я переписала цифры и зашла в кафе. Бармен сказал, что за часами никто не приходил, фонарь ему не вернули. Из этого я сделала вывод, что незнакомец не нашел камень с номером. Вероятно, он выцарапал номер на камне, когда вдруг подумал, что вот-вот забудет его. Я подумала, что мне это знакомо – когда помнишь-помнишь какую-нибудь вещь, потом вдруг накатывает такое чувство, будто, сделай ты еще хоть одно движение – хоть один шаг, например, – как все разом забудешь. Ты балансируешь на лезвие ножа, озираешься и ищешь, куда бы скинуть ношу. Человек с гвоздем сбросил ношу на камень мостовой… Потерянный номер я оставила бармену, попросив передать тому незнакомцу, если он вдруг объявится. Вечером я улетела в… впрочем, неважно…

Из воспоминаний Лия выплывала постепенно: сначала разгладился лоб, потом прояснились глаза, нос шмыгнул, губы отчетливо произнесли:

– Вот и вся история.

Она вскинула голову и замолчала. Я оказался к этому не готов, потому что тем временем я находился во власти собственных воспоминаний, относившихся не далее как к прошлой неделе: я пытался вспомнить, упоминал ли Шеф романтические истории, когда в тот четверг перечислял дела, за которые он станет браться, только если окончательно сойдет с ума. Помню, что в черный список вошли семейные склоки, поиск сбежавших роботов, подкуп избирателей и восстановление научного приоритета фаонской школы органической химии. Нет, романтические истории он не упомянул. По недоразумению, вероятно, – если Шеф вообще способен что-то сделать или не сделать по недоразумению.

– А, – сказал я, – значит, мы ищем Человека с Гвоздем.

– Это будет трудно?

– Ничуть… хм… полагаю. – Я хотел сказать это с иронией, но оплошал, и это было странно, потому что, как правило, у меня выходит наоборот: хочу сказать что-то действительно серьезное и даже будто бы ободряющее, но клиент возражает, мол, ему не до шуток. Лия обрадовалась:

– Я верила, что у меня получится!

Между тем у нее пока что еще ничего не получилось – даже спихнуть на нас это дело. Но поскольку Шеф уже занес его в файл «К подробному ознакомлению», мне ничего не оставалось, как продолжить ознакомляться:

– Одного я не понял: почему вы терпели до Фаона, а не обратились к кому-нибудь на Земле?

– Мне сказали, что тот номер-код, который я нашла на камне, зарегистрирован в Секторе Фаона. Я позвонила по нему, как только прилетела сюда, но мне ответил автоответчик.

Хорошо, думаю, будем считать это ответом на вопрос.

– Вы оставили сообщение?

– Сначала нет. Мне не понравился голос. Механический какой-то, неприятный. Потом, когда у меня появился домашний номер, я снова позвонила и попросила перезвонить мне по нему. Но никто не позвонил.

– Что бы вы сказали, если бы вам ответил не автоответчик?

– Понимаете, я подумала, что человек тот пережил какое-то тяжелое приключение – не по своей вине, должно быть, и что где-то далеко его ждет девушка, она ждет от него письма, а он потерял адрес и теперь не может связаться с ней. И я хотела сказать ей, чтобы она пока не волновалась или… – Лия запнулась, – …или что пора начать волноваться. В общем, чтобы она сама с ним как-то связалась… Вы считаете, это глупо?

– Рискованно, потому что та девушка могла бы вас неправильно понять.

– Я об этом думала. Я бы попросила позвонить какого-нибудь мужчину. Он бы выяснил у абонента имя и адрес Человека с Гвоздем, а я бы переслала ему потерянный номер.

– А вы не пытались установить владельца номера… эээ… косвенным путем?

– Как это? – удивилась она. – А, поняла! Но вам это сделать, наверное, будет сподручней…

– Безусловно. Давайте теперь уточним факты. Начнем с дат. Когда вы встретили Человека с Гвоздем в первый и единственный раз?

Лия выудила из кармана очки, нацепила на нос и полезла в миникомпьютер – до того древний, что поначалу я принял его за детское электропианино.

– Я веду дневник, – пояснила она. – На очки не обращайте внимания, от линз у меня болят глаза, а операция противопоказана…

Если отбросить романтику, то факты выглядели следующим образом. Человек с Гвоздем возник двадцать пятого сентября в городе Браска, что на восточном побережье Адриатического моря (Европа, Земля). Более точно – в кафе «Дорида», около одиннадцати вечера. С собой у него был большой гвоздь, штук десять монет, предположительно, серебряных, и дорогие часы, марки которых Лия не знает. Часы остались в кафе как залог за фонарь. Монеты, гвоздь и фонарь, вероятно, по-прежнему находится в руках Человека с Гвоздем. Номер с булыжника Лия переписала, как она уверяет, точь-в-точь, без опечаток. Булыжник, скорее всего, находится на прежнем месте, раз уж он пролежал там несколько веков, но нельзя исключать, что ЧГ его все-таки нашел, вытащил из мостовой и унес с собой, ибо иным способом хранения информации он, видимо, не располагал. Тем летом Лии вручили диплом бакалавра искусствоведения; осенью она собиралась поступать в магистратуру. Но передумала – по причине, оставшейся вне моего понимания. Третьего ноября она получила известие, что в Фаонской Планетарной Библиотеке, в отделе Древнего Изобразительного Искусства есть вакансия библиографа, куда с удовольствием возьмут земного специалиста. Лии в определенном смысле повезло, потому что на этот фаонский год (который начался как раз в синхронизированном октябре) губернатор принял программу нашего культурного развития, под которою попала и Фаонская Планетарная Библиотека. Программа предусматривала увеличение ассигнований и, как следствие, новые вакансии. Лия собрала вещи – десять коробок с бумажными книгами и один чемодан со всем остальным – и четырнадцатого ноября, истратив последние деньги на билет, отправилась искать счастья на другой планете. Фаон ей понравился, но, думаю, она могла сказать это и из вежливости. Во всяком случае, то место в дневнике, где она описывает свои первые впечатления от планеты, она мне не показала. (NB: взломать и проверить.) Первое время она решила жить экономно, поэтому сняла подсобку в этом шнырятнике.

– Сами-то где живете? – возмутилась она. – В каких хоромах?

– В термитнике.

– То-то же…

На Фаон Лия прибыла двадцать второго ноября. Устроившись на работу и найдя временное («дай Бог!») жилье, она вспомнила («Никогда не забывала!!») о Человеке с Гвоздем и позвонила по потерянному номеру. Случилось это третьего декабря по синхронизированному календарю. Неприятный голос посоветовал ей оставить сообщение. Лия советом не воспользовалась. Восьмого декабря Лия снова набирает тот номер и оставляет на автоответчике номер домашнего видеофона. Двенадцать дней она тщетно ждет звонка. Затем обращается к нам. Сегодня у нас двадцать первое декабря, скоро Рождество и Новый год, и какими еще делами мне заниматься, как не чужими и романтическими…

– В праздники расследование, наверное, дороже стоит, – осторожно заметила Лия.

– Пока не берите в голову, – сказал я, пробегая глазами записанную информацию.

– А вообще вы дорого берете? – И ее рука потянулась к сумочке, словно Лия собиралась проверить, хватит ли у нее наличных, чтобы расплатиться со мной.

– Мы, – я гордо вскинул голову, – работаем, как приемное отделение в госпитале имени Полинга: раз уж попали к нам, то лечим несмотря ни на что, даже на протесты самих больных и их родственников. Потом с каждым выздоравливающим разбираемся отдельно. За тех, у кого есть страховка, платит страховая компания. Тот, у кого страховки нет, но есть наличные – платит наличными. А у кого нет ни того, ни другого… в общем, как-нибудь выкручиваемся…

– Хорошо, – вымолвила она и достала из сумочки шоколадку. Я чуть было не прослезился от умиления.

– Вы сказали, что незнакомец говорил с акцентом. Не с фаонским случайно?

– Похоже, – кивнула она, – но точно не могу сказать. Угощайтесь…

Угощение она предложила раньше времени: шоколадка не ломалась, как Лия не старалась. Я, разумеется, не мог не предложить ей свою помощь. Я зажал шоколадку между средним, указательным и безымянным пальцами левой руки, и сломал ее, вывихнув при этом все три пальца. Вернул Лии обе половинки, оставшиеся внутри неповрежденной упаковки.

– А вы? – спросила она.

– Зубы берегу.

– Зачем тогда ломали?

Я предпочел не отвечать. Вместо этого попросил уточнить, как выглядел ЧГ:

– Что он был красавец, каких мало, это я уяснил. Еще что-нибудь можете сообщить?

– Нет, – отрезала она. – Но могу показать.

Я ожидал всего чего угодно, но не карандашного наброска на плотном листе формата А-4. С листа куда-то мимо меня смотрел кудрявый мужчина с вытянутым, заостренным книзу лицом, с усами и бородкой, не соответствовавшими современной моде. Впрочем, если верить Яне, о моде я не имею ни малейшего представления. Глаза были большими, темными и широко посаженными. Нос крупный, с горбинкой – или Лия тут изобразила тень. На портрете Человеку с Гвоздем было года тридцать три, но, зная, как это обычно бывает с портретами, я для верности накинул ему еще пять лет.

– Когда вы успели его…

– По памяти, – опережая вопрос, ответила Лия. – Я всегда рисую по памяти.

– Почему?

– Для меня важен не образ, а тот след, который он оставил в моей памяти – рисунок, а не срисунок . Я переношу память на бумагу, вы понимаете?

– Понимаю. Я могу это взять?

Лия замялась. Я не стал ее мучить.

– Ладно, пересниму. Все равно потом множить и рассылать по больницам и моргам.

– Не надо так шутить, – произнесла она столь жалостливо, что я поспешил уточнить:

– Вдруг он там работает.

Я переснял портрет камерой комлога. За одно уж заснял Лию и обстановку в комнате.

– Зачем вам это? – поинтересовалась она.

Я постеснялся говорить, что иногда потом приходится разыскивать клиента.

– Вместо шоколадки… И последнее, уважаемая Лия, это гвоздь. Я хочу быть уверен, что под гвоздем мы понимаем одно и тоже. Термитниками, я слышал, на Земле называют такие кучки из глины, где живут, как их… изоптеры…

– Сами вы изоптера, – рассмеялась она, – сейчас, секундочку…

Она разворошила одну из коробок. Под альбомами, которые она сначала хотела дать мне подержать, но потом, передумав, отложила в стороне от меня на диване, лежал бумажный сверток. Она долго его разворачивала, и я подумал, что сейчас выяснится, что гвоздь украден. Но он был на месте – двухсотмиллиметровый, с насечкой на шляпке и грубо ограненным острием.

– Вот вам, – сказала она. – Снимите его на видео.

– Нет уж. Эту штуковину я должен показать коллегам, иначе они мне не поверят.

Они расставались с большой неохотой: сперва она все не решалась выпустить его из рук, потом уже сам гвоздь зацепился заусенцем за ее мизинец.

– Поцарапались?

– Ерунда, – она облизала мизинец. – Вы его вернете?

– Если мы найдем ЧГ и если при нем будет гвоздь, можно, я этот оставлю на память?

– Но только в этом случае, – согласилась она с моим условием.

Уходя, я посоветовал ей обзавестись комлогом или хотя бы БК – браслетом-коммуникатором.


## 3

Для старого педанта Хью Ларсона не существует несерьезных заданий. Вообще-то эксперту нет и пятидесяти, однако стаж педанта идет у него с детского сада, поэтому это прозвище вполне оправдано. Дело Человека с Гвоздем показалось Ларсону подходящим для иллюстрации научного метода ведения расследований.

– Берясь за решение подобной задачи, – сказал он, – надо прежде выяснить, является ли она в принципе разрешимой.

– Что ты имеешь в виду под разрешимостью применительно к Человеку с Гвоздем? – поинтересовалась Яна, специалист по информационным технологиям и ровесница Лии.

– Я имею в виду, существуют ли вообще люди с гвоздями.

Попросив нас подождать, Яна выскользнула из лаборатории. Минуту спустя она вернулась, сжимая в руке здоровенный гвоздь.

– Вот, я – Человек с Гвоздем! – выпалила она.

– Мы ищем мужчину, – напомнил Ларсон.

С надутыми губами Яна подошла к Ларсону и сунула гвоздь в верхний карман его лабораторного халата.

– Вот тебе, мужчина с гвоздем.

Эксперт и бровью не повел.

– Хорошо, пусть и несколько искусственно, мы показали, что, по крайней мере, один Человек с Гвоздем в природе существует. Следующий вопрос: не являются ли все мужчины на свете Человеками с Гвоздями?

– Контрпример у тебя перед носом, – и Яна покосилась на меня.

– В субботу я был контпримером к тому, что неандертальцы давно выродились. Надоело мне это. Кроме того, у меня есть гвоздь.

Я подкрепил это утверждение материальным доказательством, позаимствованным у Лии.

– Что ж ты молчал, – возмутилась Яна. – Я целый час уговаривала оружейника выточить гвоздь из стрелы к арбалету.

– Откуда у них арбалеты? – удивился Ларсон.

Я собрался снова позанудствовать насчет экономии на боеприпасах, но Яна быстро объяснила:

– Для спортивной охоты, но не на Фаоне, а на Оркусе. Там разрешают охотиться с холодным оружием.

– Понятно, – кивнул Ларсон. – Итак, мы близки к тому, чтобы считать, что все люди являются в определенном смысле людьми с гвоздями…

– Ты Шефа забыл, – напомнила Яна. – Шефа мы не спрашивали.

– Спроси ты.

Яна сняла трубку интеркома. Выслушав Шефа, передала мне ответ:

– Если бы у Шефа был гвоздь, то он бы уже давно торчал из твоей головы. Свой ты не из нее вытащил?

– Нет, взял у Лии.

– Слава богу!

– Таким образом, – резюмировал Ларсон, – задача поиска ЧГ в принципе разрешима, но усложнена тем, что не всякий ЧГ нам подходит. Следующим шагом в ее решении будет…

Каким будет следующий шаг, мы так и не узнали, потому что Шеф позвонил по интеркому и спросил, не сходим ли мы с ума от безделья.

Я доложил ему все, что узнал от Лии, и предложил:

– Поручите задание Ларсону. Он уже на полпути к разгадке.

– Ты по этому номеру звонил? – Шеф пропустил мое предложение мимо ушей.

– Так мы за него беремся?

– Один звонок нас не разорит.

К счастью, это пока так. Я набрал номер на комлоге и включил громкую связь. После четырех гудков произошло соединение. Мужской голос произнес:

«Господа, вы позвонили по номеру… (номером я не ошибся). Пожалуйста, оставьте сообщение и координаты. Вам перезвонят. Спасибо».

Ничего ему не оставив, я отключил связь.

– Лия права, голос не из приятных.

– Обычный голос, – возразил Шеф. – Даже слишком обычный. Давай еще раз и с моего компьютера. И не забудь включить запись. Наш микрофон отключи.

Все это Шеф мог проделать и сам, но к чему утруждаться, когда я рядом.

Автоответчик не был снабжен интеллектом, он все повторил слово в слово. У одного моего знакомого автоответчик умничает следующим образом. Если позвонить ему и, не оставив сообщения, спустя минуту позвонить снова, автоответчик скажет: «Это снова вы? Говорите, не стесняйтесь, я вас внимательно слушаю». Номер, с которого мы сейчас звонили, определить было нельзя. С другой стороны, наш сетевой сканер также был вынужден развести руками, поскольку не сумел засечь координаты абонента.

Шеф пару раз повторил записанное сообщение, затем нажал интерком:

– Хью, возьми эту запись и погоняй по нашему голосовому архиву. Не нравится мне она. А ты, – сказал он мне, – попробуй определить владельца.

– Номер, судя по всему, мобильный. Предоставлен компанией «Фаон-Информканал», но они, как правило, сами не знают, кому раздают свои номера. Особенно, если оплата идет наличными. Предлагаю подключить коллег из Отдела Информационной Безопасности. У них есть выходы на «Информканал». Боюсь, правда, что оплачиваемые. Впрочем, вряд ли высокооплачиваемые.

– Эх, – вздохнул Шеф, – сколько возни из-за какого-то номера.

– Отступать поздно, шеф. Человеку надо помочь. Но вы готовьтесь к испытаниям, чтобы потом не спрашивать…

– Уймись! – Шеф как-то странно дернул рукой, и из его рукава выскользнул кусок медной проволоки длиной тридцать восемь сантиметров. Вот куда он ее прячет! Поймав проволоку, он согнул ее углом и, удерживая за концы, стал постукивать углом себе по носу. То был его обычный способ размышлять над вопросом типа «или-или».

– Ладно, – сказал он наконец, – позвони в ОИБ. Пусть обдумают, чтo они могут сделать малой… малыми расходами.

– А отчет по делу Рушенбаума?

– Заканчивай с ним. К тому времени как закончишь, Ларсон нам что-нибудь скажет по поводу голоса на автоответчике.

А я-то надеялся, что Шеф позволит скинуть отчет на Яну. Расстроенный, я потопал к себе в кабинет. Сварил кофе, позвонил в ОИБ и занялся отчетом.

«Уважаемый господин Рушенбаум…». Нет, не так. «Глубокоуважаемый господин…». Хм. «Руш, старина, ваш бухгалтер оказался…»

Отменной канальей оказался бухгалтер господина Рушенбаума. Кроме того, дело было мелким, как тарелка. Не нашего уровня.

К обеду я надиктовал всего четыре страницы, но их еще надо было править. Чтобы оправдать выставленный г-ну Рушенбауму счет, требовалось написать хотя бы страниц десять. Становилось скучно, и урчало в животе. Я свернул отчет и прикинул в уме, чтo возьму на обед. Буфет у нас на первом этаже – так себе заведение. Когда я уже поднимался с кресла, загудел комлог. На линии был старший инспектор Виттенгер. Его красная физиономия с квадратной челюстью не помещалась в экране.

– Инспектор, отодвиньтесь от камеры, – попросил я.

– Ильинский, – сказал он устало и, звучно лязгнув широкой пастью, зевнул, – жду тебя через полчаса. Я у себя в департаменте. Уловил?

Мы не разговаривали что-то около трех месяцев. Между тем, сейчас он обращался ко мне так, будто мы только вчера расстались возле какого-нибудь неопознанного трупа. Никакой вины я за собой не чувствовал: в последнее время я был законопослушен, как полицейский свисток, и даже коллеги это заметили.

– Не-а, – всего-то и смог я сказать.

– Это хорошо, – кивнул он. – Значит, будет тебе сюрприз. Приезжай. Можно пока без вещей. В случае чего, Яна потом подвезет.

Хохотнув, он отключился. В кабинет заглянула Яна.

– Идешь? – спросила она.

– Теперь тем более.

– Неужели закончил с отчетом?

– Нет. Скорее всего, заканчивать с Рушенбаумом придется тебе.

– Это еще почему?!

– Внизу объясню. Где Ларсон?

– В лаборатории. Просил принести ему пару сэндвичей… Ой!

– Что?

– Забыла, с чем. Погоди…

Они улизнула в лабораторию. Догнала меня у лифта. Мы спустились на первый этаж и прошли в буфет.

– Ну и аппетит у тебя сегодня! – Яна, взявшая только сок, йогурт и сыр со свежими овощами, оглядывала мой лоток, в котором были заполнены все ячейки.

– Виттенгер вызвал. На чем мы могли засветиться?

Яна молча переложила свой сыр ко мне в лоток. Прилипшая к сыру помидорина, подобно нелегальному эмигранту, была водворена на старый адрес.

– Попрошу Шефа отложить пару сотен для залога, – сказала она затем.

– То есть думаешь, что по мелочи…

– Нет, но больше он не даст.

– Спасибо. За сыр, я имею в виду.

Мы стали перебирать возможные варианты. За десертом Яна спохватилась:

– Тебе лучше поспешить. Что не доел, я соберу и принесу тебе в камеру.

– Яна, ты мой единственный друг в этой конторе. Но все же я доем обед. Подождет инспектор, никуда не денется.

– Денется, – возразила она. – Вышлет группу с ордером на обыск. Под предлогом твоего ареста перероет всю Редакцию. Шефу это не понравится. У него в столе контрабандные лекарства.

– От чего?

– От тебя. Успокоительное. Сердцем чую, оно ему сегодня понадобится. Давай, езжай, а я сообщу Шефу, где ты.

В словах Яны присутствовал смысл. Завещав ей за это десерт, я вылетел из Редакции с легкостью сквозняка.


На парковку у корпуса полицейского управления меня не пустили. Велели парковаться «где хочешь» и для примера указали на стоянку флаеров, изъятых за управление в нетрезвом виде. Я сделал круг над муниципальным комплексом, возведенным на вершине холма. Чиновники из окон своих кабинетов могли обозревать вверенную им территорию – сорокамиллионный Фаон-Полис, единственный город на пятидесятимиллионном Фаоне. Склон, обращенный к центру города, заканчивался обрывом к реке, которая теперь замерзла – как и озеро, куда она обычно текла. Из кабинета Виттенгера хорошо просматривался мой термитник и пара его соседних копий. В просвете между домами поблескивал озерный лед. Из следственного изолятора и кабинета начальника отдела убийств не видно ничего, кроме серых скал и черных кактусов, свернувшихся на зиму в тугие колючие спирали. Больше я ни в каких кабинетах не бывал. Шеф как-то раз навестил губернатора, но его канцелярия находится в другом месте.

Свободный пятачок нашелся ниже по склону, у подъезда управления городскими транспортными коммуникациями. Я вышел и осмотрелся. Морозный воздух был прозрачен, как вакуум на Сапфо, безвоздушной спутнице Фаона. Вверх по направлению к полицейскому управлению вела бетонная лестница, которую проектировал какой-то шутник: все ее сто пятьдесят три ступеньки были такой ширины, что когда идешь по ней – не важно в какую сторону – каждая ступенька попадает под одну и ту же ногу. Поднимаясь по ней, я менял ногу через каждые десять ступенек. Идиотское занятие.

У проходной меня остановили и велели обождать. Не знаю, что Виттенгер имел в виду, назначая мне в провожатые женщину-полицейского. Лицо и плечи у нее были от боксера-средневеса, вид в профиль внушал уважение и одновременно наводил на мысль, что Создатель, сидя за раскройкой этого тела, думал об отпуске в горах.

– Пойдем со мной, – сказал я и попятился к выходу. – Поможешь дотащить флаер. Батареи сели, будь они неладны. За мной ужин. И не бойся, Виттенгеру мы ничего не скажем.

Ее груди удивленно поползли вверх.

Нет, это ее легкие вбирали воздух. В тесной проходной мне и дежурному сержанту грозила смерть от удушья. Спасаясь, я потянул за ручку входной двери. В этот момент она в три приема гаркнула:

– Ильинский! Стоять! Ни с места!

Сержант с перепугу хлопнулся мордой о стойку, потом вытащил-таки бластер и стал ловить меня на мушку. Я предпочел сдаться без боя. Меня обыскали и повели «туда, где тебя давно ждут».

Кажется, у них шел ремонт. Провожатая всё норовила толкнуть меня плечом в тот момент, когда я проходил мимо какого-нибудь ведра с краской. В холле, предшествующему кабинету и. о. начальника Департамента Тяжких Преступлений, сидело с десяток офицеров. Каждый из них попытался по-своему сострить, и в общем гуле я не разобрал ни одной достойной шутки.

Виттнегер злобно смерил меня взглядом.

– А я уж собирался отправлять за тобой людей, – сказал он, указывая на железный табурет, установленный напротив стола, за которым он сидел.

– Сколько? – Умышленно я дал повод сострить и ему. Это мой личный способ успокаивать инспектора. Вот Шеф, например, давит его интеллектом.

– С тебя довольно будет Фердинанда. Или ты надеялся, что я вышлю группу захвата?

Значит, Яна ошиблась. Обыск в Редакции не предусматривался. Робот Фердинанд убирает камеры в следственном изоляторе. Я не стал указывать на двойное противоречие со словом «людей».

– У него и так забот по горло. Не то, что у ваших дуболомов.

– Скоро ты прибавишь ему работы.

– С какой стати?

– Взлом, вторжение и незаконное прослушивание. Статья, сам знаешь, какая…

Я открыл рот, чтобы все-таки уточнить статью.

– Закрой рот и слушай, – прогрохотал инспектор. (Мне ничего не оставалось, как зевнуть). – Не знаю, заметил ли ты, что я редко вмешиваюсь в ваши дела. Черт его знает, в чем тут дело, но граждане, на чьи права вы покушаетесь, не обращаются с жалобами в полицию. Поэтому мы делаем вид, что ничего не замечаем. До первого раза, Ильинский, только до первого раза. А вы от раза к разу работаете все грубее и грубее. И вот, настало время отвечать. Достукались.

Инспектор перевел дух.

– У вас что, начался месячник борьбы за гражданские права? – спросил я, вспоминая, не грядут ли губернаторские выборы.

– Нет. Всего лишь заявление от добропорядочных граждан, защищать коих входит в мои обязанности. Ведь банкиров и прочих толстосумов у нас обслуживает фирма «Шеф и компания».

Ага, думаю, встречал тут недавно одну банкиршу с гвоздем.

– Вашу деятельность, – продолжал он, – пора взять под контроль. Сам-то понимаешь, что попался?

Я ничего не понимал. Допускаю, что мы куда-то не туда залезли. Не туда – с точки зрения закона. Но даже взлом сверхсекретной базы данных или, к примеру, закрытого канала связи не смогли бы заинтересовать Департамент Тяжких Преступлений. Инспектор Виттенгер – уж не знаю, искренне или нет – считает, что подобные преступления столь же виртуальны, как и сами объекты преступления. «Не замечаю, потому что не понимаю», или, как ту же самую мысль выразил один наш клиент-языковед, «все незнакомые слова считаю артиклями». Я решился уточнить:

– Да что мы хоть взломали-то?

– Замок на двери в частную квартиру. И не говори, что ты давно с этим завязал. Все равно не поверю.

Теперь я понимал, что это какой-то бред. Последний раз я вламывался в чужие дома еще летом. С тех пор – ни-ни. Значит, поработали коллеги из службы внешнего наблюдения. Но они работают чисто, это во-первых. Во-вторых, почему подозрение пало на меня? Потому что Виттенгер по мне соскучился? Иначе не объяснишь. Квартирными кражами он не занимается – это тоже факт.

– Инспектор, я понятия не имею, о чем вы говорите, – сказал я твердо, – вы уверены, что ничего не перепутали?

Виттенгер зарычал и стал разминать кулаки. Я махнул рукой и сказал:

– Тащите детектор лжи. Разберемся по-быстрому, и я пойду. Дел, знаете ли, невпроворот.

Такого предложения он от меня не ожидал. Выпучил глаза и приостановил физзарядку. Потом прорычал в интерком:

– Ньютроп, живо неси ОДЛ. Надо успеть, пока клиент еще теплый.

Капитан Ньютроп сказал «есть, господин полковник!».

– Ты уверен? – спросил он у меня. – Ведь потом ни один адвокат тебя не отмажет.

– Повторяю, инспектор, я не имею ни малейшего представления, к кому, куда и зачем мы влезли. Мои честные глаза в вашем полном распоряжении.

Ньютроп приволок оптический детектор лжи. Это такой небольшой ящик с лампочкой и линзой на выдвижной штанге. Сослепу его легко спутать с офтальмоскопом.

– А вы умеете им пользоваться? – спросил я.

– Умею, – буркнул Ньютроп. – Смотри сюда и не моргай.

– Станешь моргать, закапаем атропин, – пригрозил Виттенгер.

– Если пройду тест, примите его вовнутрь.

Виттенгер рывком встал из-за стола. Стол, каким бы железным он ни был, сдвинулся с места. Я заметил множество царапин на линолеуме возле ножек. Ему бы поберечь казенное имущество. О том, что инспектор двигает столы одним взглядом, всем и так известно.

Он обошел меня сзади и стал прохаживаться туда-сюда. Ступнями я чувствовал, как от его тяжелого шага прогибается пол. Но мою волю ему не согнуть. Это преимущество честного детектива перед просто частным.

– Валяйте, – дал я отмашку. – Я готов.

– Итак, – говорил он, не замедляя шаг, – ты утверждаешь, что о ни о каком незаконном проникновении на… я буду выражаться точными юридическими терминами, – пояснил он между прочим, – чтобы потом не было разночтений… Так вот, ты утверждаешь, что никогда не покушался на незаконное проникновение в пределы чужой частной собственности…

– Вранье, – сказал я. – Не говорил я ничего такого. Разумеется, покушался.

– Он не врет, – сообщил инспектору Ньютроп. Он следил за графиком на экране ОДЛ. Волнистая линия никак не решалась упереться в метку «чистая правда». Наверное, она впервые находилась от нее так близко.

– Уточняю, речь идет о незаконном вторжении, состоявшемся десятого декабря этого года.

– Не вторгался, – сказал я.

– Вроде нет, – пробормотал Ньютроп и еще внимательней уставился в экран. Он ждал, что линии на экране теперь сложатся в вечные истины, которых стоит ожидать от человека, не солгавшего в малом.

– Значит, не ты лично, – в свою пользу истолковал Виттенгер. – И, стало быть, потерпевшего от вашего произвола господина Моцарта ты так же не знаешь и ничего о нем не слышал…

Я уже понял, что произойдет дальше.

– Попался! – буквально взвыл Ньютроп. – Он его знает! Смотрите, господин полковник, характернейшее изменение внутризрачковой электрической модуляции. Прибор не обманешь. Он его знает, это я точно вам говорю!

Довольный, он обернулся к начальнику. Я выдернул шнур ОДЛ из розетки. Лампочка и экран погасли. Ньютроп возмутился:

– Надо было сначала снять задание.

– Свободен, – сказал ему Виттенгер. Ньютроп нехотя сгреб прибор и свалил. Пока он сматывал провода, мы с инспектором испепеляли друг друга взглядами. Потомки разберутся, отчего не сработала противопожарная сигнализация.

– Итак, – сказал он, – кое-какую мелочь мы выяснили. Моцарта ты знаешь. Ваши люди побывали у него, обыскали квартиру и установили подслушивающую аппаратуру. Наводящий вопрос: зачем?

Эта комедия нуждалась в антракте либо суфлере. Я попросил не болтаться у меня за спиной. Инспектор придавил кресло и пододвинул к себе стол, ибо с кресла хватало ежедневного многочасового испытания в тысячу двести ньютонов-виттенгеров.

– У вас кофе подают? – спросил я.

Просьба была истолкована как признание вины. Поэтому кофе я получил незамедлительно. Он был из автомата и пахнул серой краской, которой выкрасили холл перед кабинетом. Как раз тот случай, когда запах имеет цвет. Инспектор позволил мне сделать два глотка и от души поморщиться.

– Отвечай, а то вырублю свет, – сказал он.

– Какой свет? – Кроме неоплаченных счетов за электричество в моей голове пронеслось много всего другого.

– Который в конце тоннеля.

Такой вариант моя голова упустила, за что тут же получила выговор. Ему же не сиделось на месте. Пока я обдумывал эту замысловатую угрозу, он выбрался из-за стола, взял стул у стены, повернул его спинкой ко мне и уселся верхом. Шестиногий кентавр родился с ярко выраженной дистрофией четырех совсем задних конечностей. Инспектор сложил локти на спинке и попытался пристроить сверху голову, но гранитный подбородок не дотянулся до локтей, ибо спинка была слишком низка. После двух попыток его голова ушла снова на место, но все еще продолжала покачиваться. Эти нелепые эволюции, во-первых, напомнили мне какую-то птицу из «Национальной географии», во-вторых, надоумили перейти в наступление:

– Какое вам дело до квартирных краж? Добились от губернатора очередного расширения своих полномочий?

– Плевал я на кражи. Профилактика преступлений это называется. А где ты, там и труп, – он покряхтел, – потом появляется.

Я окинул взглядом кабинет. После ремонта он походил на перелицованный полицейский мундир.

– Смотри-смотри, – покивал он, – здесь найдут последний в твоей жизни труп. Твой.

– Так давайте уточним, где я был, и пойдем искать тело. Что так-то сидеть. Время-то идет.

– Неужели забыл? Ну и память у тебя!

Виттенгер подошел к компьютеру и развернул экран так, чтобы мне стало видно. Об этом я мечтал все то время, что находился в кабинете. Поскольку портрет губернатора под стеклом еще не был водружен на стену позади инспекторского кресла, я не мог разглядеть, что показывает экран.

Экран показывал меня и обшарпанную дверь с номером 98. Такой же номер был на двери в квартиру, где вместо Лии Вельяминовой оказался мужик с зубной щеткой и дама с полотенцем.

Инспектор сменил кадр. На нем я разговаривал с тем мужиком. По одному кадру трудно разобрать, что я в тот момент говорил.

– Это и есть ваш Моцарт? – спросил я.

– Так дело не пойдет, – сказал он.

– Я ошибся дверью. Вы же записали разговор.

– Ты ошибся со временем, а не с дверью. Господин Моцарт уходит на работу в семь утра, но сегодня он перенес дневную смену на ночную, потому что его супруга вернулась из командировки вчера вечером, хотя обещала вернуться сегодня днем.

– Да, – согласился я, – это повод, чтобы поменять смену.

– Они собирались вместе посмотреть новую квартиру.

– Давно пора.

– Значит, ты был у них? – Виттенгер поймал меня на неосторожном слове.

– Инспектор, предлагаю открыть карты. Вы, как гостеприимный хозяин, сделаете это первым. Насколько я понял, Моцарт пожаловался в полицию на то, что в его квартиру кто-то вломился. Он нашел подслушивающую аппаратуру, что с одной стороны делает ему честь, с другой – начисто опровергает наше участие. Мы не дилетанты. Нашу аппаратуру так быстро не находят, – и я снова оглядел кабинет.

Инспектор на это не отреагировал. У него, как и у меня, железная выдержка.

– Продолжай, – сказал он. – У тебя хорошо получается.

– Прокрутите запись. После Моцарта я отправился в квартиру в конце коридора. Пробыл там минут сорок. Что я там делал, вас не касается. Но мне нужна была именно та квартира, а не эта.

– Та, эта… Там вы оборудовали наблюдательный пункт, это очевидно.

Однако запись он не промотал.

– Вот, – сказал я. – Вот вам пример дилетантизма. Вы установили камеру только перед дверью. Куда я пошел, вы не знаете. А то, что мне знакомо имя Моцарт, так пусть это вас не смущает. На Фаоне его знает последний вапролок. Могу и вас просветить…

– Не трещи. Не ты один тут такой умный. Я проверял, как работает ОДЛ. К кому ты ходил?

– Частное расследование, инспектор. Подробности – у Шефа. Поговорите с ним. Если он в настроении, то считайте, что сегодня ваш день…

– Подожди за дверью.

Уйти совсем мне не дали. На выходе из холла стояла пышногрудая полисменша и почесывала под мышкой. Обнаружив свободный стул и уже собираясь на него сесть, я услышал дежурное «Окрашено!». Сел, потому что они здесь так шутят. Спустя десять минут в дверях нарисовался Виттенгер. Он приказал проваливать. Полисменша перестала чесаться и проводила меня до выхода. Часы показывали три с четвертью. Я полетел в Отдел.


Первым делом Шеф прочистил мне мозги за то, что я отправился к Виттенгеру, не посоветовавшись с ним.

– Вы были на совещании, а у меня не было времени.

В ожидании поддержки я посмотрел на Яну. Она кивнула.

– На обед у тебя времени хватило.

– Нет, – заступилась Яна, – он не доел десерт. Остатки в холодильнике, – сказала она мне.

– Что Виттенгер? – спросил я.

– Слушает Моцарта, – ответил Шеф.

– В смысле?

– В прямом.

Я все равно не понял. Но стою, молчу. Наконец, он отдает распоряжение:

– Ты (то есть я) заканчивай с отчетом для Рушенбаума. Ты, Яна, разузнай все о Моцарте. Будет время, помоги Ларсону с голосовым архивом. До утра от ОИБ известий все равно не будет.

– У нас еще есть портрет Человека с Гвоздем, – напомнила Яна.

У Шефа окончательно испортилось настроение. Он вспомнил, что нам мало найти владельца номера. Нам предстоит еще найти ЧГ.

– Прогони по базе, – сказал он без тени энтузиазма.

– Меняю на отчет, – шепнул я ей.

Обмен не состоялся. Вечером, часов в девять, я заглянул к Яне в кабинет. Из-за тесноты зайти туда невозможно. «Заглянуть» – самое подходящее слово.

Яна вглядывалась в портрет ЧГ.

– Кого-то он мне напоминает, – сказала она. – Что-то классическое.

– Давно бы спросила. Фаюмский портрет, известная вещь. Странно, что ты не догадалась.

Она снисходительно усмехнулась, но то было единственным, до чего она снизошла. Тогда я спросил о Моцарте. В ответ Яна посоветовала не проспать утренний доклад. Там она все расскажет. Перед уходом из Отдела я зашел в лабораторию к Ларсону узнать насчет голосов. И ни сколько не удивился, получив совет, слово в слово повторявший Янин.


## 4

Когда-то я делил этот кабинет вместе с Берхом. Потом я остался в нем один. Шеф решил, что для меня он слишком просторен и велел перенести сюда часть аппаратуры из Яниной коморки. Яна выиграла два квадратных метра, я потерял десять. Время, проведенное за первой рабочей чашкой кофе, я посвящаю разгадыванию этого явления. Сегодня мне пришлось нарушить традицию и подумать над новой загадкой. Ее уже нельзя было связать с нарушением пространственной метрики – если и произошло какое-то нарушение, то искать его нужно было в моей голове. С другой стороны, еще вчера она работала, как часы в Фаонской службе галактического времени. Почему же теперь по потолку моего кабинета шагают разноцветные сапиенсы? Мало того, сапиенсы размахивали плакатами с оскорбительными для меня лозунгами. «Федтр, mon amor, айда к нам на забор!». Почему «на забор», когда они на потолке?

В надежде, что это все-таки не галлюцинация, я бросился на поиски проекционной аппаратуры. В кабинете ее не было. Можно ли за ночь превратить потолок в экран? Вопрос технический и за ответом следует обратиться к Ларсону, тем более что и ошибка с французской рифмой и скрупулезно проставленное ударение явно указывали на его авторство.

Ларсон быстро сдался.

– Телепикт, – сказал он, – жидкость наподобие лака, последнее достижение нано-красочной промышленности. Обработанная телепиктом поверхность становится экраном. Изображение можно передавать с любого расстояния, оно ограничено лишь мощностью передатчика. Для ретрансляции сигнала подойдет стандартная ретрансляционная сеть, но, как мне кажется, пострадает качество изображения.

– А как обрабатывать? – спросил я. – Три раза крыть, сутки сохнуть?

– Намного проще. Смотри.

Эксперт взял со стеллажа неприметный баллончик с распылителем и побрызгал из него на стену. Через несколько секунд по стене запрыгали сапиенсы. Я поинтересовался:

– От них можно как-нибудь избавиться?

– В два счета. – И он провел по стене рукой. Головы сапиенсовов побледнели, зато на его ладони появились какие-то размытые, цветные пятна. – Смывается пятипроцентным спиртовым раствором, – пояснил он, – или даже обычным мылом.

– И что, распылять можно на любой поверхности?

– Желательно, чтобы она была гладкой. На шершавой поверхности картинка будет размытой. Впрочем, если картинка статична, то подойдет и шкура вапролока.

– Вапролоки будут против. Слушай, а звук…

– Нет, – улыбнулся он, – до этого наука пока еще не дошла.

– Ладно, скажешь роботу-уборщику, чтобы вымыл мне потолок.

– Не уверен, входит ли мытье потолков в его обязанности.

– И чьи это проблемы?

Озадачив Ларсона, я пошел проверять, не обвалился ли потолок от сапиенских похождений.


На утреннем докладе Яна выступала первой.

– Моцарт, Вольфганг Амадей, композитор, родился в тысяча семьсот пятьдесят шестом году христианского летоисчисления в городе Зальцбург, Австрия, Земля… – она подняла глаза на Шефа, так как предполагала, что он остановит ее уже на дате.

С угрюмым видом Шеф скручивал из проволоки наручники. Наручники, изготовленные из куска медной проволоки длиною тридцать восемь сантиметров, налезут только на Янины хрупкие запястья. Смекнув это, она продолжила:

– …в общем, вам это известно. Далее, Моцарт, Сигизмунд. Пятьдесят шесть лет. Старший оператор цеха вторичной переработки. Мусорщик, короче говоря. Проживает по адресу: Центральный округ, квартал Р-тринадцать, дом пять, квартира девяносто восемь. Дом планируется под реконструкцию либо снос. Женат. Живет с супругой, Рогнедой Моцарт. Ей пятьдесят один, работает в торговой компании, развозит продукты по промышленным поселкам. Десятого декабря во время борьбы с тараканами Моцарт обнаружил в вентиляционном окне подслушивающий и подсматривающий жучок. Сначала он принял его за мутировавшего таракана и отнес в эпидемиологическую лабораторию для исследования. Там выяснилось, что неизвестное насекомое является продуктом развития шпионских технологий, но далеко не самым совершенным. Для установления его родословной Моцарт обратился в полицию. Дело Моцарта было принято к рассмотрению, но никаких результатов пока нет. Это все, что касается четы Моцартов.

Яна ждала, чтo Шеф скрутит из проволоки теперь, после такого исчерпывающего доклада.

– Неплохо для мусорщика, – сказал он. – На кой черт кому-то понадобилось за ним следить?

– Неизвестно. Ни Моцарту, ни полиции.

– Ладно. Есть только один вариант, при котором это может нас касаться. Но доказательств в его пользу у нас нет. Не думаю, что хотел бы их найти. Портрет ЧГ проверила?

– Да. Имеется отдаленное сходство с неким Феликсом Парависино, год рождения уточняю, но, Шеф, вы, конечно, извините… – она сделала паузу.

– Извинил. Продолжай.

– Не позднее тысяча шестисот девятого года, когда Эль-Греко писал его портрет. Кроме того, он был монахом.

Шеф перевел взгляд на меня.

– Твоя Вельяминова, она в своем уме?

– Она просто очень впечатлительная девушка. Образование таким во вред.

Все почему-то посмотрели на Яну.

– Да, Шеф, – сказала она, – я не уверена, но портрет Парависино мог находиться в той книге, которую Лия рассматривала, когда повстречала Человека с Гвоздем. Это надо уточнить у Лии. Собственно, из-за этого монаха я и начала с того, настоящего, Моцарта. Думала, мало ли…

– Мало думать, надо еще и работать. Из ОИБ есть новости? – спросил Шеф у меня.

По пути в Отдел я заскочил к коллегам со второго этажа. За ночь они кое-что раскопали.

– Мобильный номер был приобретен концерном «Роботроникс», на кого – неизвестно. Они взяли себе двести номеров, отличающихся от номера с камня последними тремя цифрами. Оптовый заказ. Трафик оплатили на год вперед. Наши уломали кое-кого сделать несколько звонков с одновременным пеленгом. Сигнал шел из квартала Б-4 Северо-восточного округа. Определить более точные координаты невозможно, там все экранирует, как в комнате смеха. Сегодня они готовы продолжить, но для этого требуются более серьезные санкции. Их человек в «Информканале» не хочет рисковать.

– «Роботроникс», – пробормотал Шеф задумчиво, – они, кажется, выпускают роботов?

– Да. Бытовых. На самом деле, это дочернее предприятие. Сборочный цех и небольшое конструкторское бюро. Головная контора находится на Земле. К слову, мы на них никогда не работали.

– А против? – полюбопытствовала Яна. Она у нас сравнительно недавно, поэтому могла быть не в курсе.

– И против не работали. Поэтому досье пусто.

– Начать собирать?

– Собери то, что есть в открытом доступе. – Шеф специально сделал ударение на слове «открытом», чтобы Яна, в трудовом порыве, не полезла вскрывать их текущий баланс. – Хью, что у тебя с голосами?

Минуту назад Ларсон перестал ерзать от нетерпения в кресле. Теперь он встал, почесал небритый подбородок и, наконец, выдал:

– Шеф, я отказываюсь от всего, что собирался вам доложить. Дайте мне еще три часа.

Шеф хмыкнул.

– Бери, если найдешь.

Ларсон прошествовал на выход и тихонько притворил за собой дверь.

– A la recherche du temps perdu, – грассируя где надо, пропела Яна.

– В каком смысле «пердю»? – спросил я.

– В поисках утраченного времени. Это я про Ларсона, но относится к нам ко всем. Это наш девиз, но для внутреннего употребления. Не для клиентов.

– Вот именно, – сказал Шеф, – хорошо бы форсировать…

И он раздал задания на сегодня.


Вдоль стены тянулся длинный узкий стол с экранами. Увидев меня, Лия сдернула очки и, прикрыв их ладонями, спрятала на груди. Она сидела перед одним из экранов. Античная статуя с крыльями поворачивалась то так, то сяк. Статуя была без головы. Я хотел спросить, куда девалась голова, но потом подумал, что, наверное, все так спрашивают. Поэтому, произнеся «привет», я несколько мгновений не знал, что сказать.

– Вы ко мне? – Лия, вероятно, забыла, что только что по ее просьбе меня пропустили в технический отдел Фаонской Планетарной Библиотеки. Я – репортер из «Сектора Фаониссимо» и должен ей в чем-то там помочь.

– Усеченка? – кивнул я на экран.

– Нет, – возразила она, хотя готов поклясться, что Лия слышала это слово впервые. – Библиотека планирует заказать две-три копии античных статуй для нового зала изобразительных искусств. Мне поручили выбрать кандидатов.

– Понятно. Уберите ее пока. Сейчас мы будем производить опознание. – Я подал ей кассету с кристаллозаписью. – Загрузите и откройте файл…

Я запнулся: Яна назвала файл «ботаничка». Пока Лия настраивала очки, я быстро усек «ботаничку» до «бот». Второй файл – «Дело о покушении на губернатора» – я стирал медленно, чтобы Лия успела прочитать название. Этот пустой файл предназначен для возбуждения клиентов. Фигурируя под разными номерами, файлы с делами о покушении расплодились по кассетам в таком количестве, словно наш губернатор заговоренный.

– Жмите, – сказал я остолбеневшей девушке.

– Почему «бот»?

– Сейчас увидите.

Среди пяти снимков, первым слева был протрет Микеле Марулло Боттичелли.

– Вот вам и «бот», – сказал я.

За Боттичелли, слева направо шли Джулио Кловио кисти Эль-Греко и Филлип Меланштон Гольбейна. В нижнем ряду находился тот монах того же Эль-Греко и портрет академика Лиувилля местного производства, оставшийся у нас с предыдущего дела. Понятно, что все имена и названия были закрыты, как на билетах мгновенной лотереи.

– Не бойтесь, они вас не видят.

Безбоязненно Лия рассматривала эту портретную галерею.

– Последнего не знаю, – призналась она, правильно отгадав остальные четыре портрета.

– Мы ищем Человека с Гвоздем, – напомнил я.

У Лии округлились глаза.

– Ой, – сказала она, и ее пальчик потянулся к монаху. – Вы его имели в виду?

– Лия, – произнес я внушительно, – мы по определению ничего не можем иметь в виду. Мы хотим установить, кого имели в виду ВЫ.

– Его. Но глаза были другими. Здесь перед вами сидит хитрый инквизитор, а у него… как бы вам сказать… нет, вы лучше посмотрите…

Она затеребила клавиши. Нежно коснувшись ее запястья, я остановил расширенный поиск фаюмских портретов.

– Лия, вы готовы дать гарантию, что, когда мы найдем ЧГ, он не окажется низеньким лысым блондином?

– Лысым блондином?

– Я хотел сказать, толстым.

– Готова, – ответила она твердо, и я, наконец, допер.

– Тогда, в кафе, вы сняли очки, потому что вообразили себе, будто они вас портят.

– Меня ничем уже не испортишь. – Всхлипнув, она сняла очки и закрыла лицо руками. – Ничем.

Я ждал, когда она успокоится. Как это ускорить, я не имел ни малейшего понятия.

– Понимаете, – говорила она чуть слышно, – художник видит в живых лицах свои будущие картины, а искусствовед – чужие и прошлые. Избыток знаний провоцирует ассоциации и гасит воображение. Зашоренность сознания, поэтому… поэтому так получилось…

– А как вы рассмотрели гвоздь и монетки?

– Когда он отвернулся к бармену, я смотрела через очки. И все видела – и монетки, и гвоздь, и часы, которые были у него на руке. Честное слово!

Я почесал в затылке

– Примут ли это в суде…

– В каком суде? – испугалась она.

– Нет, это я так… Опишите мне его часы.

Лия положила перед собой чистый лист бумаги и принялась делать набросок. Я же решил, что живописи с нас хватит.

– Нет, – сказал я, – давайте моим методом.

Карандаш замер в ее руках.

– Каким?

– Опознание.

Мы просмотрели несколько локусов, торговавших часами дорогих марок. Лия с уверенностью опознала «Омегу» в одну пятую цены моего флаера.

– Мне такие не нравятся, – прибавила она, как будто я советовался насчет подарка для Шефа.

– Вы завели себе БК?

– Нет, не успела. Вы же только вчера мне о нем сказали.

Браслет-коммуникатор я на всякий случай захватил с собой.

– Держите. С нами связывайтесь только с него. По номеру, полученному от ЧГ, больше не звонить. Все понятно?

Она не понимала. Но вдаваться в подробности я не стал. Возможно, все еще обойдется. Попросил не провожать.


С ночной смены Сигизмунд Моцарт вернулся в девять утра и сразу завалился спать. Во время смены ему удалось выкроить для сна часа два. Сейчас половина третьего. Итого: семь с половиной. Дам ему еще полчаса, подумал я и заскочил в «Мак-Дональдс» выпить чашку горячего шоколада.

Он опять был с зубной щеткой.

– Вы хоть когда-нибудь с нею расстаетесь? – поинтересовался я.

На распознание моего образа у него ушло девять секунд.

– А вы когда-нибудь перестанете путать двери? – отбил он, вытащив изо рта щетку. Мусорщикам палец в рот не клади, надо это запомнить. Он продолжил:

– Инспектор… как бишь его… показывал мне ваш снимок. Велел гнать вас с порога, если объявитесь.

– Объяснил почему?

– Нет.

– Хорошо, объясняю…

Дело обстояло так. В городе объявился маньяк, устанавливающий в частных квартирах подсматривающие жучки. Изображение качают в Канал и затем транслируют на Землю. Земляне над нами потешаются, программа идет по рейтингу второй, заменив прежде популярное ток-шоу «Есть ли жизнь на Фаоне». Вы любите землян?

«Да так, не очень».

Вы желаете нашего позора?

«Метеорит им в кратер!»

Полиция бессильна. Я из частного детективного агентства «Пиркентон». Вот вам карточка. Так и думал, что вы о нас где-то слышали. Читали? Тем лучше. Мы проводим независимое расследование. Лично для вас – бесплатно. Я пришел выяснить, наш ли маньяк поработал в его квартире, или тут завелся какой-то персональный жучок-маньячок.

– Снимите ботинки, – вымолвил Моцарт и полез в шкаф за тапочками. Это были хирургические бахилы, но не одноразовые.

Ботинки он переставил на резиновый коврик. Сбегал в ванную, принес обыкновенную половую тряпку и протер пол. Снова скрылся в ванной. Там зашумела вода. Вернулся ко мне, вытирая руки тряпочным (не бумажным!) полотенцем.

Комната-студия была вылизана до… впрочем, блестеть тут было нечему. Обстановка старенькая, бог знает с какой свалки, но чистая. Пол – линолеумный, когда-то серый, но теперь затертый до белизны. На столе у кухонной стойки лежала скатерть, и черт меня подери, если бумажная. На скатерти – стеклянная бутылка с молоком. Он убрал ее в холодильник. Как я успел заметить, в холодильнике не было ни одного полиэтиленового пакета. В крайнем случае – бумажные, но, в основном, всё в кастрюлях и стеклянных банках. Что он делает с пакетами? Найдя ответ, я испытал настоящий шок. Он их мыл и вывернутыми сушил на батарее у окна. Безотходное производство! Хотел бы я взглянуть на его туалетную бумагу.

– Не хотите перегружать свои мощности? – Я показал на сохнувшие пакеты.

– Беседуя с людьми на эту тему, – проговорил он удрученно, – я пришел к одному неутешительному выводу. Подсознательно все почему-то убеждены, что после того как отходы попадают в мусоросборник, они словно бы исчезают. Визуально, так оно и есть. Люди ведь не видят, что потом происходит с мусором. Они не подозревают, чем в дальнейшем предстанут перед ними их бывшие пакеты, тарелки и сменные лезвия.

Он бреется опасной бритвой, сообразил я. Нет, еще бывают электрические, – вспомнил я не сразу, потому что никогда ими не пользовался.

– Я читал, – продолжил он, – что когда-то не было одноразовых упаковок. Люди, стало быть, жили в энтропийной гармонии. А теперь ученые подсчитали, что на долю отходов, не утилизируемых природой, приходится восемьдесят процентов от массы всего, к чему человек приложил руку, хиросферы, так сказать. Вы представляете себе эту цифру?

Я представил в уме цифру восемьдесят. Ничего особенного. Не триллион же.

– Нет, – сказал я и вспомнил, как вчера вечером выбросил тридцатилитровый пакет на восемьдесят процентов заполненный пластиковой тарой из-под еды и кофеиновой шипучки. В какой упаковке с тянучками я обнаружу их переработанные останки? Меня покоробило. Я попросил его выдать мне эту тайну.

– Не хочу вас расстраивать, – ухмыльнулся он. – Но так жить нельзя!

Конечно же, я согласился. Потом переменил тему:

– Вам поздравления от наших экспертов. Они поражены, как вы быстро нашли жучок. Не всякому спецу это по силам. У вас ведь не было специальных приборов?

– Нужны мне ваши приборы! От них тараканы мутируют.

– От приборов?!

– От излучения. А мне не верят. Я положил в вентиляционное окно липучку, чтобы набрать несколько штук и отнести в лабораторию для генетического анализа. Среди тараканов на липучке оказался этот жучок. Я отдал его в полицию.

– Когда вы положили липучку?

– Накануне того дня, когда нашел жучка.

Я оглядел студию в поисках вентиляционного окна. Рядом с навесным кухонным шкафом сверкала никелированная решетка.

– Там? – спросил я и получил утвердительный ответ.

Для того, чтобы дотянуться до решетки, мне не хватало десяти – пятнадцати сантиметров. Я попросил стул, встал на него и, сняв решетку, заглянул в вентиляцию. Внутри лежала свежая липучка. Тараканов что-то не было видно.

С высоты стула я заметил, что в студии есть еще одна дверь.

– У вас еще, кажется, спальня… – я не был уверен, что правильно ее интерпретировал. – Вы там проверили?

– Полиция проверила. Сказала, что чисто.

– А комлог, компьютер?

– Комлог я ношу с собой. Я проверил компьютер на наличие вирусов. Остались только те, что всегда там были.

– Почему вы их не выведите? – изумился я.

– Мне говорят, что их нет. Наверное, считают меня психом. Они все заодно – и хакеры, и генетики, и полиция.

Похоже, у бедняги было много врагов. Я спросил, кого он подозревает в первую очередь. Моцарт недоверчиво нахмурился.

– Вы же сказали, что жучок установили для трансляции…

– Надо исключить ваших персональных недоброжелателей. Ведь они у вас есть?

– А у кого их нет? Вот, чиновники из окружного управления не хотят приводить дом в порядок. Теперь приходится искать другую квартиру. Кстати, у вас нет ничего на примете? Недорого чтобы.

Мне нечего было ему предложить. Я сказал, что, по моему мнению, все сходится на маньяке-телелюбителе. Попросил быть бдительней, не давать спуску чиновникам, и если что, сообщить мне тотчас. Выходя из подъезда, забыл про замерзшую лужу.

Из флаера я позвонил Шефу, обрисовал ситуацию. Тот заметил:

– Если он продает недостатки нашей очистной системы межпланетному экологическому контролю, то за ним могли следить, например, спецслужбы.

– Не думаю. Между делом я проверил его на лояльность. Похоже, он умеренный патриот: семь баллов по девятибалльной шкале.

– Как это?

– Тест Фрумкина. В кратер, а не в задницу.

Шеф поморщился. Неужели он ожидал от меня чего-то другого?

– А жена? – спросил он.

– Она через день в разъездах. Нет смысла следить только за квартирой. С другой стороны, она могла нанять частного детектива, чтобы следить за мужем.

– Ладно, женой пусть занимается полиция. Сейчас давай к Виттенгеру, он обещал дать тебе взглянуть на жучка.

– А как же Вельяминова?

– Ты взял у нее ключи?

– Нет.

– Ладно, лезь без ключей, – сказал он и выключил связь.

Что-то он слишком уж задается. Чтобы влезть в комнату к одинокой девушке, не требуется разрешение босса. Те же из мужчин, кто еще не потерял уважения к себе, спрашивают разрешение у хозяйки. Я позвонил Лии.

– Ой, это вы? – сказала она.

– Проверка связи. БК нормально работает?

– Нормально… да.

– Лия, мне срочно требуется проверить ваш домашний видеофон. Вы не против, если я сделаю это без вас?

– Как без меня? – искренне изумилась она.

– Это долго объяснять. Я вам потом расскажу. Так да или нет?

– Но у вас же нет ключа.

– Кажется, вы забыли запереть дверь.

Пауза.

– Я ее заперла.

– Не будем спорить. Свойство запертости у дверей весьма относительно. Лия, повторяю, это очень важно.

– У меня там беспорядок.

– То есть, вчера у вас там был порядок…

– Хорошо, – вздохнула она, – только…

– По шкафам не лазить, я понял. Меня волнует только видеофон.

И вентиляционная решетка, добавил я уже мысленно.

Получив официальный допуск, я вернулся в дом.

Мне показалось, что универсальный сканер-ключ даже не стал ничего вычислять. Он просто толкнул дверь вместо меня. Я прошел в комнату, выбрал коробку, в которой не могло оказаться личных вещей, и стал ее усиленно потрошить. Если за мной наблюдают, то у наблюдателя должно сложиться впечатление, что я пришел устраивать обыск. Через три минуты я убрал книги и кассеты обратно в коробку и позвонил с Лииного видеофона в бар «Дикий птероркус». Сказал «здесь пусто» и положил трубку до того, как бармен успел ответить, что я, видимо, ошибся номером. После этого я быстро покинул квартиру.

Сканер комлога засек только один посторонний сигнал. Он шел из видеофона. Похоже, камеру наблюдения здесь не установили. Решили сэкономить, наверное.

Итак, наши предположения оказались верны. Некто отследил звонок и установил адрес, по которому числился видеофон. Тому, кто устанавливал жучок в квартире Моцарта, сообщили только адрес, иначе он заподозрил бы ошибку. Стало быть, побывавший у Моцарта человек – назовем его Х – не полностью в курсе дела. Ошибку он потом исправил, но к тому времени смышленый мусорщик, который нутром чует жучков и тараканов, уже нашел подсматривающее устройство. Что это было за устройство? Скорее всего, так называемого мобильного типа. Стационарные жучки практически не различимы взглядом, и с тараканами их не спутаешь. Как мобильный жучок оказался за вентиляционной решеткой? Залетел? Вряд ли. Обзор оттуда плохой и ничего не слышно, кроме воя ветра. Значит, это была начальная позиция. С другой стороны, Х побывал в квартире Лии. Следовательно, можно предположить, что он побывал и у Моцарта. Жучок прибыл в квартиру у него в кармане. Х сунул его за решетку. Чтобы сделать это, ему понадобился бы стул. Но тогда он не поленился бы снять решетку и посмотреть, что творится внутри. Он увидел бы липучку и выбрал бы для жучка более подходящее место. Однако он этого не сделал. Может, он был высокого роста и поэтому сунул устройство, не глядя? Мысль о росте персонажа Х не пришла бы мне в голову, если бы я не был знаком с Диком Филби, частным детективом, работающим «в темную». Лицензию у него отобрали лет пять назад, а за десять лет до этого его выгнали из баскетбольной команды – насколько мне известно, из-за пристрастия к кукурузному виски. В полиции не знают, что и лишившись лицензии Филби продолжает заниматься прежним делом. Работает он анонимно, с клиентами не встречается, поэтому выйти на него у Виттенгера нет никаких шансов.


Разумеется, Виттенгер сделал вид, что ни о каком жучке они с Шефом не договаривались. Капитан Ньютроп и неизвестный мне молодой парень стояли рядом и с интересом ждали, как я буду вымаливать право взглянуть на моцартов жучок.

– Инспектор, – сказал я, – ходят слухи, что вас опять заманивают в Галактическую Полицию. Если вы не положите им конец, вам никогда не стать начальником полиции Фаона.

Виттенгер побагровел. Упомянутые слухи имели под собою почву. На самом деле это были не слухи, а большой-большой секрет, и говорить о нем в присутствии подчиненных было с моей стороны вопиющей бестактностью.

– Васин, – сказал он молодому парню, – забери этого комика, а то я за себя не ручаюсь.

Васин хмыкнул и попросил следовать за ним. Когда мы вышли из Департамента Тяжких Преступлений, он, оживившись, стал расспрашивать меня о работе частного детектива. Он учился на техническом факультете полицейской академии, а в ДТП его прислали на практику. Его интересовала наша, так сказать, техническая оснащенность и наши методы работы со спецтехникой. Я отделывался общими фразами, пока мы не дошли до лаборатории. Ремонт сюда еще не добрался, и вряд ли когда-нибудь доберется. Всем известно, как эксперты ненавидят маляров. Ларсон – тот даже уборщицу к себе не пускает, не говоря уж о роботе-уборщике. Полицейская лаборатория представляла собой длинную темную конуру, загроможденную стеллажами с аппаратурой. Аппаратура была по большей части разобранной, под толстым слоем пыли, пепла и окурков.

– Сюда, – Васин подвел меня к брезентовому чехлу, натянутому на раму в форме лежащей на боку метровой пирамиды. Он велел мне встать со стороны вершины и приподнял край. Оценив зрелище, я решил, что кое-какими «методами» надо с полицией поделиться, иначе Фаон утонет в преступности – как минимум, в высокотехнологичной.

– М-да, – сказал я.

Двенадцатимиллиметровый «лампирид» лежал на перевернутой пепельнице и смотрел в компьютерный экран. В центр экрана была выведена 188-ая статья Уголовного кодекса: «Незаконное вмешательство в частную жизнь». Вверху слева – статья о частичном освобождении от ответственности за явку с повинной. Внизу справа – «Программа защиты свидетелей».

– Стены экранируют сигнал. Преступник ничего не видит.

– Все предусмотрено, – возразил Васин, – мы наладили отдельный передающий канал. Сигнал идет без искажений.

– И чья это идея?

– Да это, собственно, и не идея. Идея была раньше, но ею не воспользовались. Я загрузил УК, чтобы «лампирид» не простаивал.

– А что за идея-то была?

– Телегипноз. Видели, наверное, таких придурков на телевидении: «Освобождаю, заряжаю, погружаю, выгружаю…»

– «Снимаю похмелье», – вставил я, – видел, конечно. И вы думаете, что удалось бы загипнотизировать преступника?

– Почему бы не попробовать? Мы бы ничего не потеряли. Но старший инспектор наотрез отказался. Он не верит в телегипноз.

– Инспектор агностик, – отмахнулся я, – надо было обращаться напрямую к прокурору. Он бы санкционировал.

– Теперь уже поздно, – вздохнул Васин.

– Жучок не летает?

– По идее, должен. Правда, ни разу не пытался. На всякий случай мы его приклеили к пепельнице.

Я попросил его принести лупу. На проходной у меня забрали не только комлог, но и блокнот с ручкой. «Лампирид» – самая дешевая модель мобильного следящего устройства. В любом магазине спецтехники их продают по центу за горсть. Для своих нужд ими не пользуются – только для клиентов, которые не знают, на кого потом жаловаться. Прежде чем сделать для меня несколько снимков жучка, Васин проконсультировался с Виттенгером. Тот дал добро. Я забрал снимки и направился в Отдел.


– Ты как раз вовремя, – сказала мне Яна, – Ларсон сделал, по его словам, умопомрачительное открытие. Сейчас явится Шеф, и вместе с ним мы станем внимать голосу разума, заткнувшего за пояс мою интуицию.

– Помнится, голосу разума дали всего три часа. Разве они не истекли?

– Шеф отсутствовал по уважительно причине. Посему ты не опоздал к открытию.

По внутренней связи Шеф объявил, что у него очень мало времени. В коридоре послышался топот Ларсона. Топот стих у двери в шефов кабинет. Мы с Яной направились туда.

– Слушаю, – пропыхтел Шеф, – и давай, покороче. – Указание отнюдь не лишнее, когда Ларсон готов озвучить открытие, сделанное до установленного срока. Но флажок упал восемь часов назад, и Ларсон решил поберечь красноречие до более подходящего случая.

– Спектр акустических частот автоответчика эн-эн-а совпал со спектром голосовых симуляторов, применяемых в робототехнике. В частности, этот спектр характерен для бытовых роботов, выпускаемых компанией «Роботроникс». Нам известно, что эн-эн-а зарегистрирован на «Роботроникс». Это позволяет с уверенностью утверждать, что госпожа Вельяминова разговаривала не с автоответчиком, а с роботом… – У Ларсона кончился воздух.

– Отдышись, – посоветовал ему Шеф, – затем скажи, что означает «эн-эн-а».

Ларсон отдышался и продолжил:

– …Номер неопознанного абонента… Современные модели роботов снабжены встроенным телефоном, дабы хозяева могли управлять роботом на расстоянии. Отдел Информационной Безопасности установил местонахождение робота: квартал Б-4 Северо-восточного округа. По моим прикидкам, в этом районе постоянно находится до тысячи бытовых роботов, и, по крайней мере, половина из них оборудована мобильной связью. Задачу поиска упрощает тот факт, что бытовые роботы малоподвижны, их редко выпускают за пределы квартиры, дома или офиса…

– Или крыши, – подсказал я.

– Да, – не моргнув и глазом, согласился Ларсон, – или подвала… Тьфу, Федр, ты меня сбил…

Он яростно наморщил лоб. Шеф попробовал подсказать:

– Ты, наверное, хотел объяснить нам, за каким чертом мы должны его искать.

– Нет, не то… – продолжая хмурится, пробормотал Ларсон.

– Если это правда «роботроникс», – сказала Яна с ехидством, – то один шанс из двух, что он в ремонте с диагнозом кибермаразм.

У нее были на то основания: ее Чумку уже трижды госпитализировали с жалобой (хозяйки) на «непроходимую тупость при мытье посуды». Вспомнив Чумку, которую я лично помогал отвозить в ремонт, я не мог не вспомнить еще кое-что:

– Мастерская, шеф, – сказал я со значением.

– Яснее! – потребовал он.

– Мы играем в слова? – осведомилась Яна. – Хью, тебе на «е».

– На «у»! – не выдержал я, – «убийство». Совпадение или нет, но позавчера вечером в том квартале произошло убийство. Убили владельца мастерской по ремонту бытовых роботов. Яна, ты Чумку не туда отвозила?

– Чумкиного мастера уже схоронили, – сквозь зубы ответила она. – Не туда.

– Я за то, чтобы это не было совпадением, – сказал Шеф. – Виттенгер, после того как застукал тебя у квартиры Моцарта, со дня на день ждет трупа. А тут уже есть труп, что значительно снижает вероятность появиться новому.

– Примерно на шестьдесят пять процентов, – пробормотал Ларсон, все еще хмурясь о чем-то своем. Шеф вспомнил об эксперте:

– Что помешало тебе доложить нам о роботе еще утром?

– Всю ночь я исследовал голоса автоответчиков – те голоса, что по умолчанию записываются на заводе. О роботах, честно говоря, даже не подумал. Кстати, они представляются, когда им звонишь. Хотите, проверим?

– Кому будем звонить? – спросил Шеф.

– Чумке, раз уж зашла о ней речь…

– Звони, – пожала плечами Яна, – номер ты знаешь.

Ларсон его действительно знал, потому что однажды пытался вылечить Чумку по телефону. Он набрал номер и включил громкую связь.

«Ларсон, не занимай линию», – сварливо ответила роботиха.

Эксперт покраснел и бросил трубку.

– Она тебя по дыханию узнает, – пояснила Яна. – Лучше бы она посуду мыть научилась.

Шеф поднялся с кресла.

– Всё, мне пора идти. Федр, завтра же найдешь робота и его хозяев, спросишь у них о ЧГ, ответ передашь Вельяминовой, засим дело будет считаться закрытым… Да, возьмешь с нее за услуги… ладно, пусть она бесплатно запишет тебя в библиотеку. Может, хоть читать, наконец, начнешь что-нибудь… – Так, бурча, он подходил к двери.

– Шеф, постойте, вы забыли о жучке в ее видеофоне. За Вельяминовой следят. Что, если ей угрожает опасность?

– Разве тебе недостаточно одних суток, чтобы снять любую угрозу?

Пока я думал над ответом, Шеф покинул Отдел.


## 5

Не могло быть и речи о том, чтобы при моем появлении Дик Филби по прозвищу Большие Ласты снял ноги со стола. Он развел носки ботинок сорок седьмого калибра, и мы встретились взглядами. Его взгляд был тяжелым и мутным, мой – столь же тяжелым, но пронзительным – наверное, из-за того, что я смотрел на него сверху вниз. Чтобы как-то начать разговор, я посоветовал ему вставить вместо шнурков резинку, оттянуть ее зубами, и выстрелить в меня нижней челюстью, которую уже однажды я ему расшатал. Скромности ради (я теперь над собой работаю) добавлю, что мне тогда тоже здорово досталось.

—Они обещали к утру исчезнуть, – лениво ворочая языком, проговорил Филби. – Обманули, гады…

– Кто, они? – спросил я.

Филби что-то искал глазами. Я не стал ему помогать. Наконец он нашарил пустую бутылку из-под «Джим Бима», лежавшую на полу рядом с креслом, в котором он сидел. Указывая на нее пальцем, он пояснил:

– Зеленые человечки.

– Меня с ними не было.

– Докажи.

Я выставил на стол две банки пива.

– Они когда-нибудь приносили тебе пиво?

– Никогда. Ты тоже. Значит ты правда глюк, но из другой команды.

– Понимай, как хочешь, – развел я руками, – это, как ты, наверное, догадываешься, пряник. Кнут сейчас у себя в департаменте, но скоро подъедет. Поговорим?

– А нельзя как-нибудь в другой раз? Чувствую себя, видишь ли, неважно…

Филби закрыл правый глаз, оставив левый нацеленным на пиво.

– Ты что, здесь всю ночь просидел? – спросил я, потому что знал, что кроме этой норы в цоколе старого промышленного здания, у него есть еще одна, в большей степени жилая и находящаяся где-то в Юго-восточном округе.

– Тебе-то что за дело?

– Да так, алиби твое проверяю…

Детектив несколько ожил:

– Какое еще алиби?

– Неважно. Отдыхай. А я посторожу тебя, пока не приедет Виттенгер.

– Ладно, – сказал он, – выкладывай, с чем пришел.

– Буду краток. Девятого декабря ты установил «лампирид» в квартире некоего Сигизмунда Моцарта, Центральный округ, квартал Р-тринадцать, дом пять. На следующий день он нашел «лампирид» и сдал его Виттенгеру. Не знаю, какая вожжа попала под хвост инспектору, но твой хвост он скоро прищемит…

– Плохо блефуешь, – перебил Филби, – Виттенгер не станет с этим возиться. А я-то подумал, ты с чем-то серьезным пришел.

– Ты где-то перебежал ему дорогу. Дело Моцарта сейчас у него. Проверить это проще простого. Вот, смотри…

Я набрал номер Департамента Тяжких Преступлений и включил громкую связь. Когда там ответили, попросил позвать капитана Ньютропа.

– Привет, – сказал я капитану, – Виттенгер разрешил забрать от вас «лампирид» из дела Моцарта. Когда мне за ним приехать?

Ньютроп клацнул зубами и на минуту пропал. Выйдя снова на связь, он заявил, что я вконец заврался и что не пойти ли мне в такую-то и такую-то задницу.

– Здорово он тебя, – хмыкнул Филби, – мне остается только присоединиться к его пожеланию.

В это утро я дал себе слово быть терпеливым. По крайней мере – до полудня. Кроме того, как бы Филби ни старался этого скрыть, ответ Ньютропа его озадачил.

– На, взбодрись. – Я кинул ему банку с пивом.

Он отковырнул крышку, и фонтан желтоватой пены освежил ему лицо и шею. Не зря же я грел банку над печкой во флаере, а потом еще и хорошенько взболтал.

– Как ты неаккуратен… От кого ты получил наводку?

Филби выругался и утерся рукавом. Тряся банку над головой, он ловил ртом последние капли.

– Не знаю я никакого Бетховена. – Он швырнул пустую тару на пол. – И пиво ты принес дерьмовое!

– Дик, – сказал я вежливо, – я знаю, что закладывать коллег нехорошо. И ты знаешь, что я это знаю. Но так получилось, что Виттенгер подозревает меня. Поэтому выручай. Мне нужно имя клиента. Если не скажешь, сюда придет пара головастых ребят, и они перетрясут твой компьютер от розетки до процессора. Может статься, найдут что-нибудь интересное и кроме Бетховена. Устраивает?

Филби хотел помотать головой, но у него ничего не вышло.

– У тебя нет аспирина? – спросил он, морщась от боли.

– Имя, – повторил я.

– Не звени. Тебе ведь известно, как я работаю. Пришел заказ – без имени, без подписи. Дали адрес и код локуса, куда гнать сигнал. Я должен был проконтролировать помещение и видеофон. Взял деньги за две точки – строго по тарифу. Деньги перевели анонимно, но это обычное дело. Видеофона в квартире не было, я поставил только камеру и ушел.

– А дальше?

– Ну, проверил, как идет сигнал. Сигнал шел четко, но «лампирид» почему-то не захотел летать – пошевелился кое-как и застыл. Пообщался с клиентом. Он спросил, где сигнал с видеофона. Я ответил, что видеофона в квартире нет. Клиент велел найти. Оказалось, мне дали не тот адрес. Пока разбирались, Моцарт нашел камеру. Клиент стал возмущаться, и чтобы он заглох, я обещал сходить в ту квартиру, куда перенесли видеофон. В конце концов, мы оба ошиблись – он с адресом, я – с камерой. В общем, сходил я к той бабе и подключил ее как надо. На этом – всё. Я сделал свое дело, остальное меня не касается.

– Извини, но я не верю, что ты не пытался выяснить, кто твой клиент – особенно после того, как он прислал тебе рекламацию.

– Всерьез – не пытался. Сделал обычную проверку обратного адреса. Пустышка.

Он потянулся за второй банкой. Открывал с учетом прежних ошибок – осторожно потягивая за петлю и держа наготове большой палец. В конце концов, он достиг некоторого успеха.

– Там нет второго дна, – сказал я, наблюдая, как Филби уже около полуминуты чего-то ждет от опустевшей банки, держа ее над собой и вглядываясь в отверстие.

– Вдруг там приз, – ухмыльнулся он. Глаза у него прояснились, на лице появилась умиротворенная улыбка. – Ладно, черт с тобой, – продолжил он тоном банкира, согласного одолжить мне миллион на десять лет без залога, – в порядке исключения… «Дум-клуб», слыхал о таком?

Название было мне незнакомо. Я помотал головой.

– Ты не сейчас его выдумал?

– Сейчас, как ты видишь, я не в состоянии что-то выдумывать. Слава богу, полиция не знает об этой моей слабости. Ты только не выдавай, хорошо?

– Обещаю. Давай, говори, что там с этим клубом…

– С ним? С ним ничего. С ним все в порядке. Клиент связывался со мной с одного из их компьютеров. Глубже я не полез.

– Почему?

– А зачем это мне? Деньги он заплатил, за дополнительными услугами не обращался…

– За какими такими «дополнительными услугами»?

– Ну, знаешь, бывают такие клоуны, которые думают, что раз я взялся зацепить для них пару точек, то я и в прачечную стану за них бегать.

– Хорошо, с «Дум-клубом» я разберусь. Теперь давай сюда всю вашу переписку.

– Не выйдет. После выполнения контракта я все уничтожаю.

Врет или нет? Очевидно, что он выложил мне только то, что я бы и сам нашел, если бы выполнил свою угрозу насчет компьютера. Сообщения, которыми он обменивался с клиентами, наверняка хранятся где-то на Накопителе Фаона, вероятно, закодированные. Судя по тому, с какой уверенностью Филби заявляет, что переписка уничтожена, времени для ее поиска уйдет немало – неделя или даже месяц. Я решил обойтись пока без нее. Собираясь уходить, я спросил, не будет ли он возражать, если я уберу жучок из квартиры Лии. «Поинтересуйся у клиента», – ответил он. Затем мы одновременно послали друг друга к черту. Наверное, однажды мы там с ним и встретимся.


В ответ на мое предложение перекусить в «Мак-Дональдсе», который через улицу от библиотеки, Лия скорчила такую гримаску, что во второй попытке я предложил ей сводить меня в «Максим» за ее счет. В принципе она не имела ничего против «Максима», но спросила, сколько стоит там бизнес-ланч. Я сдался и сказал, что мы пойдем туда, куда она обычно ходит обедать.

Лия на ходу стирала с переносицы след от очков. Я показал на кончик носа:

– Еще вот здесь.

Девушка машинально подняла руку.

– Издеваетесь, да?

– Как вы должны были заметить, я показал на свой.

– Ну и глупо!

Она привела меня в уютную французскую кондитерскую с мягкими диванчиками, потолком, расписанным под бог знает какой век, ароматными плюшками в длинной застекленной витрине, и живым кондитером в белом колпаке, стоявшим позади витрины. Внешний вид выставленных блюд ничего не говорил об их содержимом, – чтобы узнать это, приходилось от каждого блюда перемещаться в конец витрины, где располагался экран со снимками и подробным описанием. Наблюдая за мной, кондитер мотал головой, как зритель во время теннисного матча, и мне удалось поймать его на противоходе, – он не сразу нашел меня глазами, когда я, дабы не смешить его своим произношением, потребовал «вот это» и «вот это». Уладив небольшое недоразумение, возникшее по той причине, что я постеснялся помогать себе и ему пальцем, я присоединился к Лии, которая успела сделать свой выбор до меня.

– Если ты уж назвался pain au raisin , – сказал я, прожевав первый кусок, – то ты должен быть чем-то большим, чем просто булкой с изюмом.

– Вы зря отказались от моей помощи, – ответила Лия, примеряясь к шарлотке. – Зачем вы меня пригласили? Что-то срочное? Кстати, вы так и не объяснили мне, зачем вам понадобилось осматривать мою квартиру.

– Давайте сначала поедим.

– Неизвестность лишает меня аппетита, – призналась она, – рассказывайте всё!

– У вас есть знакомые в «Дум-клубе»?

– Нет, а что это за место?

Я достал комлог и поискал на Накопителе заметки, где бы упоминался этот клуб. Пробежав глазами первую заметку, я резюмировал:

– Закрытое заведение для нуворишей. Реальные бои с роботами, типа пейнтбола. Допускается тяжелое вооружение, если оплатишь роботу страховку. Вход только по клубным карточкам.

– Впервые слышу. Почему вы меня о нем спросили?

– Ситуация такая. Вы позвонили кому-то со своего домашнего видеофона – кому-то, кто вас не знает. Мы предполагаем, что этот человек имеет некоторое отношение к «Дум-клубу» – является его клиентом или сотрудником. Он определил ваш адрес, – то есть не ваш, а Моцарта из очистки, и установил за вами слежку, – то есть, опять-таки, не за вами, а за тем Моцартом. Потом он исправил свою ошибку, установив подслушивающее устройство в видеофон. Я решил пока его оттуда не извлекать…

Напрасно Лия отказалась поесть до того, как я сообщил эту новость. Она отодвинула начатую шарлотку, нервно постучала ложкой о чашку с горячим шоколадом.

– Если вы хотели меня напугать, то вы этого добились.

– Мне очень жаль.

– Что же мне делать?

– Раздобудьте в телефонной компании список всех звонков с видеофона. Вам его дадут без вопросов. Возможно, абонентом числится Моцарт, в этом случае придется уговорить его сделать вам одолжение. Если заартачится, скажите мне, и я на него повлияю.

– Хорошо, – еле слышно вымолвила она, – я попробую. Но зачем кому-то понадобилось за мной следить?

– Это еще одна вещь, над которой вам следует подумать. Список звонков я смог бы раздобыть и без вашей помощи, но причина слежки может быть известна только вам.

– А не связано ли это с тем поручением, которое я вам дала? Я имею в виду, найти абонента по тому номеру…

– Вашим абонентом является робот. – Вообще-то, именно с этой новости мне следовало начать.

– Робот?! – Лия выглядела совсем ошарашенной. Я рассказал ей, как нам удалось установить абонента.

– А чей он? – спросила она.

– Пытаемся определить. Это дело времени, сейчас нам важно решить, как уберечь вас от слежки. Боятся вам нечего, но некоторая осторожность не помешает.

Я сказал это не в утешение, а потому что действительно так думал. Человек, нанявший Дика Филби для установки жучка, вряд имел какие-то серьезные намерения против Лии. В девяти случаях из десяти Филби нанимают обманутые супруги. Лиин случай – явно десятый, но, тем не менее, это не давало мне повода для чрезмерного беспокойства. Не называя имени Филби, я постарался передать Лии свою уверенность в том, что большей беды ей не грозит, а для страховки предложил поносить «детектор состояния» – небольшое устройство, вмонтированное в клипсу, которое позволило бы мне контролировать Лиино местоположение, следить за окружением и засекать любую высокотехнологичную слежку. Я долго расписывал ей потрясающие возможности «детектора состояния», но именно эти возможности ей больше всего не понравились:

– Я не хочу чувствовать себя как под микроскопом. В конце концов, у меня есть личная жизнь!

– Вы мне о ней ничего не рассказывали.

– Я хотела сказать, она гипотетически существует…

– Тогда не вижу никаких проблем. Стоит, конечно, уточнить у экспертов, но, как мне кажется, «детектор состояния» не способен определить то, что существует лишь гипотетически. Это его большой недостаток, но вещи, существующие гипотетически, он воспринимает, как несуществующие, то есть, вообще не воспринимает. Или не воспринимает всерьез…

– Как вы – ту ужасную ситуацию, в которую я попала!

Это она, конечно, зря: ситуацию я воспринимал очень даже серьезно.

– Вы знаете, что это неправда, – возразил я, на что последовал действительно стоящий аргумент:

– Я не ношу клипсы.

Признаться, я понятия не имел, куда еще, кроме как в клипсы, девушка могла бы поместить «детектор состояния». За консультацией я позвонил Яне – кроме нее, обраться было не к кому. Задав вопрос, я переключил звук на наушник, ибо выражение Яниного лица – в иное время весьма симпатичного, – уже содержало половину ответа или, как минимум, его тон.

– Скажи своей подруге, – заворчала Яна, – чтобы не привередничала. Есть новость, которая ей вряд ли понравится. Ты вчера накликал беду: мы запеленговали ее робота в той мастерской, где произошло убийство. Сам решай, говорить ей об этом или нет. Шеф велел тебе съездить в мастерскую, и если позволят обстоятельства, выяснить, что это за робот, чей он и как туда попал. Мастерская опечатана полицией, поэтому он специально оговорился, что предпочел бы увидеть тебя сегодня без информации, нежели завтра, но выпущенного под залог, деньги для которого тебе придется искать самому.

– Про деньги ты это сама придумала?

Яна фыркнула и отключилась.

– Какие деньги? – Лии пришло в голову, что речь шла о гонораре за нашу работу.

– Тысяч пять, я думаю. Судите сами: вторжение, порча улик и сопротивление при аресте.

Секунд пять Лия размышляла о том, нанимала ли она меня для чего-то подобного. Не придя ни к какому ответу, она решилась спросить:

– Это имеет отношение ко мне?

– Нет.

После машинального «нет», было бы нелогично сообщать ей об убийстве. К тому же, мне хотелось поберечь ее нервы. В конце концов, то, что ее абонент оказался на месте преступления, могло быть и совпадением.

Объявив о том, что у меня появились срочные дела, я посоветовал девушке подумать о «детекторе состояния» и направился в квартал Б-4 Северо-восточного округа.


Вход в мастерскую загораживал полицейский флаер, лента на дверях была сорвана. Я припарковался в метрах двадцати позади полиции, планируя войти в мастерскую после того, как ее покинут представители закона.

Комлог запищал в тот момент, когда я проверял в бардачке, есть ли у меня с собой полицейская лента, – покидая место обыска, я привык оставлять все на своих местах.

– Повыше подними комлог, – не здороваясь, приказал Виттенгер, – я не вижу, где ты находишься.

Секунду я возился с разворотом из «Космического путешественника», пытаясь загородить им окно. На развороте был изображен оркусовский пляж и полуголая девица, пробующая ногой воду.

– Инспектор, вы тоже махнули на Оркус? Как это мило. У красотки, на которую вы пялитесь во все глаза, есть подружка, и она попросила меня познакомить ее с кем-нибудь… Или вы прилетели не один?

– Извини, я занят. Скажи только, почему волны на Оркусе никуда не катятся, и я исчезну.

– Внезапно налетел штиль, разве непонятно?

– Понятно. Ладно, я тут в двух шагах от тебя. Заходи, поговорим.

Я убрал комлог в бардачок, оставив для связи браслет-коммуникатор, который не содержал никакой секретной информации; флаеру велел спрятаться где-нибудь в другом квартале. Эти предосторожности могли оказаться излишними, но я решил подстраховаться.

Инспектор встретил меня в дверях. Пока я шел впереди него к месту преступления, он мучился вопросом, бывал ли я здесь раньше. Чтобы развеять его сомнения, я стал дергать дверь в основное помещение на себя, хотя и роботу было понятно, что ее нужно толкать. Дергал до тех пор, пока ее не открыли с той стороны. Это произошло не сразу, ибо лишь когда я поддался, Ньютропу, который за особую толковость до сих пор ходит в капитанах, удалось меня пересилить.

Увидев меня, он отпрянул и, полагая, что тому, что он открыл мне дверь, требуется какое-то оправдание, сказал инспектору:

– Простите, я думал, это вы.

– Я знаю, черт возьми, куда открывается дверь! – взревел Виттенгер.

– Вы здесь уже бывали? – удивился я.

Капитан забормотал какие-то извинения, а я пришел к выводу, что, хотя инспектора вывел из себя Ньютроп, отдуваться за это придется мне.

На столе, отличавшемся от патологоанатомического наличием мягкого резинового покрытия (ведь тому, кто на нем бывает, как правило, еще жить и жить), лежал робот, голова его была вскрыта, из нее тянулись провода к миникомпьютеру, за которым работал полицейский эксперт. В трех метрах от стола, на полу рядом с креслом, виднелся белый абрис. «Перед падением жертва успела сгруппироваться», – услышал я вывод криминалиста. Напротив кресла находились стеллажи с запчастями и экран телевизора. Лишь на мгновение я скосил глаза на вскрытого робота, но инспектор это заметил:

– Не волнуйся, он это, он…

– Инспектор, – сказал я миролюбиво, – расскажите, что вам известно, и вы раз и навсегда отобьете у меня охоту врать полиции. Мы сбережем массу сил и времени.

– Впервые слышу от тебя что-то разумное, – скривился он, – должно быть, твоему шефу в этом смысле везет больше, иначе он бы тебя давно выгнал. Как ты понял, нами установлено, что этому роботу несколько раз звонила ваша клиентка, госпожа Вельяминова. Она недавно прибыла на Фаон и вряд ли могла быть знакома с его хозяевами. Во всяком случае, хозяевам она не звонила ни разу. В то же время она зачем-то наняла вас. Итак, скажи мне, зачем она это сделала и не забывай, что ты там наболтал про вранье.

Требование, подобное этому, я слышал от инспектора не один десяток раз. И получал он от меня один и тот же ответ: обращайтесь либо к Шефу, либо к клиенту. Я не уполномочен, мне запрещено, я, в конце концов, не в курсе, какое дело взял на себя Шеф – заказы принимаю не я. Сегодня у меня не было настроения повторяться.

– Сначала докажите, что существует связь между роботом, которому звонила Вельяминова, и убийством. Здесь полно других роботов, уже, кстати, вскрытых. Или вы выбрали единственного целого?

– Ньютроп, – обратился он к капитану, – почему я сегодня такой терпеливый?

Ньюроп уже готов был пуститься в объяснения, но в его душу закралось подозрение, что вопрос был риторическим. Он решил смолчать, чем вызвал у инспектора вздох облегчения.

– Как ты думаешь, – обратился инспектор ко мне, – зачем мы разобрали Крабу голову?

– Крабу? Я не знал, что робота зовут Краб. Наверное, чтобы установить причину смерти. Вы ведь для этого обычно производите вскрытие.

– Не угадал. Краб жив, но скрывает то, что робот скрывать не должен. Мы просмотрели видеопамять у всех роботов – у всех зрячих, скажем так, роботов, – что находились в мастерской. Никто из них не видел, как произошло убийство. Но наши эксперты заметили, что часть видеопамяти Краба была стерта, и, судя по хронометражу, ему стерли участок памяти, приходящийся на время убийства. Очевидно, что сделал это опытный робототехник.

– Не знаю ни одного такого, – заявил я, – у Вельяминовой даже комлога нет.

– Зато я знаю, – с намеком произнес Виттенгер.

– Сообщите его имя Яне, у нее опять проблемы с Чумкой.

– Значит, она останется с ними навсегда. Робототехник арестован.

– Иначе говоря, убийца пойман? – мне впервые было приятно за нашу полицию.

– Да, – уверенно ответил Виттенгер.

– И его имя?

– Ее имя… – Он сделал паузу, и у меня мелькнула страшная мысль: не скрыла ли Вельяминова, что является беглым профессором кибернетики. – …Рашель Мосс, – договорил, наконец, инспектор.

Камень свалился с души. Жертву звали Пол Мосс. Следовательно…

– Супруга убитого?

– Угу. Они оба работали в «Роботрониксе». Уволившись, Пол Мосс открыл собственное дело. Потом у них родился ребенок, и жене пришлось оставить работу, она стала домохозяйкой, но знания-то никуда не делись!

– Справедливо. А мотив?

– Стар, как мир.

– Ревность?

– Нет, чуть моложе: деньги.

Я оглядел мастерскую. Не похоже, чтобы Пол Мосс процветал.

– И большие?

– Полмиллиона. Муж выиграл их в лотерею.

– В новостях об этом ничего не говорили.

– Не говорили, – согласился инспектор, – хотя по подсчетам рейтингового агентства свидетелей выигрыша было миллионов десять.

Когда чего-то не понимаешь, надо заявлять об этом сразу, чтобы, если объяснение окажется слишком очевидным, сделать вид, что все-то ты понимал, но решил разыграть из себя дурачка.

– Что за чушь! – поморщился я.

– Розыгрыш лотереи транслировался в прямом эфире в одиннадцать вечера в понедельник, то есть в вечер убийства. Джек-пот никто не выиграл, единственный крупный выигрыш достался Полу Моссу, угадавшему часть номеров. Деньги выплачиваются предъявителю билета, поэтому даже устроители лотереи не знали, кому достались полмиллиона. Но жена-то знала, на какие числа поставил ее муж, и, естественно, смотрела передачу. Узнав о выигрыше, она мчится в мастерскую, бьет мужа по голове гаечным ключом, стирает отпечатки с ключа и память у робота, который все видел. Между прочим, Краб был изготовлен «Роботрониксом»; как он устроен, для Рашели Мосс не представляло секрета. Затем она звонит в службу спасения, а, когда приезжает полиция, закатывает истерику. С самого начала нам было ясно, что убийцей был человек, хорошо знакомый убитому, – Пол Мосс даже не встал с кресла, когда убийца вошел в мастерскую. Он не чувствовал опасности. В кармане убитого мы нашли лотерейный билет и не поленились его проверить, – так мы выявили возможный мотив преступления. Когда же мы обнаружили, что роботу стерли память, и что Рашель Мосс была в состоянии проделать эту непростую операцию, отпали последние сомнения. Единственное белое пятно в картине преступления – это звонки Вельяминовой Крабу и то поручение, которое она дала тебе и твоему Шефу. Еще меня удивляет, откуда у нее нашлись деньги, – чтобы нанять вас, нужно зарабатывать несколько больше, чем библиотекарь. Что скажешь?

– Во-первых, хочу вас поздравить. Вы блестяще раскрыли это преступление. Во-вторых, я не понимаю, какое вам дело до звонков Вельяминовой. Считайте, что она ошиблась номером. К чему вам забивать голову какими-то звонками?

– Не хочу сюрпризов во время слушаний.

– Судя по тому, как вы тут все расписали, сюрпризов быть не должно. Кстати, кто хозяин Краба? У хозяев было достаточно времени, чтобы научиться стирать память у своего робота.

– У них алиби на день убийства. Петерсоны только вчера вернулись из отпуска. В момент убийства они находились на корабле, за десять миллионов километров от Фаона.

Что ж, по крайней мере, я выполнил задание Шефа – узнал, кто хозяин робота. Я спросил:

– Это Петерсоны заявили, что незнакомы с Вельяминовой?

– Да, они ее знать не знают.

– А как вы узнали, что она звонила Крабу?

– Она оставила на автоответчике свой номер. И что любопытно: оказывается, в базе данных видеофон с этим номером числится за господином Моцартом, в квартире которого кто-то установил «лампирид». Конечно, мы сразу же выяснили, что звонил не он, а Вельяминова. Надеюсь, ты согласишься, что не заинтересоваться ею было нельзя. Особенно, в свете истории со слежкой за Моцартом.

Я решил пока ни с чем не соглашаться и переменил тему:

– Рашель Мосс призналась в чем-нибудь?

– Пока только в том, что знала, что ее муж купил лотерейный билет. На какие номера он поставил, ей якобы неизвестно.

– Но билет вы нашли не у нее, а в кармане жертвы.

– Это согласуется с ее планом: нет билета, значит, нет мотива. Она лишь убедилась, что билет на месте, и принялась разыгрывать из себя безутешную вдову.

– Тогда понятно, за что уцепится адвокат.

– За что? – заинтересовался инспектор.

– Он спросит, откуда у его подзащитной могла взяться уверенность, что билет не сопрут полицейские.

Неизвестно, что больше разозлило инспектора, – то, что я поставил под сомнение честность его подчиненных, или то, что я нашел прокол в его рассуждениях. Он заскрипел зубами, а я, помня, что нахожусь здесь впервые, стал искать глазами запасной выход. Стычки, однако, не произошло, потому что у инспектора зазвонил комлог. Мне показалось, он ждал этого звонка: ответил мгновенно «да, слушаю», затем, не тратя время на подсоединение наушника, убавил громкость и поднес комлог к уху. Видеорежим он в спешке не выключил, и я представил себе, как тот, с кем он сейчас беседует, с интересом рассматривает инспекторское ухо. Инспектор в основном молчал и слушал. Продолжалось это минут пять. Постепенно его лицо наливалось кровью. Дважды он прерывал говорившего, чтобы сказать «бред» и «кто из вас там сошел с ума?». На исходе пятой минуты он злобно произнес «пусть катится к черту» и выключил связь.

– Вы ее выпускаете? – спросил я, имея в виду Рашель Мосс.

– Отпускаем, – хмыкнул инспектор. Я обратил внимание, что он заменил глагол. Видимо, я ошибся – с именем, но не с полом.

– Кого? – уточнил я.

– Ты тоже катись к черту, – неожиданно посоветовал он. Заинтригованный, я не собирался отступать:

– Вам даже не интересно узнать, зачем нас наняла Вельяминова?

Инспектор переспросил, ясно ли он выразился, или ему повторить.

– Куда уж ясней, – вздохнул я и, не спеша, направился к выходу.

Я уже готовился как следует хлопнуть дверью, как вдруг услышал вдогонку:

– Найдете придурка с гвоздем, не забудь позвонить.

Дверь почти не хлопнула. Выйдя на свежий воздух, я набрал Лиин номер.

Рассказала она мне вот что. Сразу после того, как я покинул кондитерскую, туда ворвалась парочка Виттенгеровых дуболомов и пригласила Лию в Департамент Тяжких Преступлений «для беседы». Девушка до смерти перепугалась. Дуболомы подлили масла в огонь, сказав, что она вляпалась в историю и что на Фаоне, в отличие от Земли, «такие вещи даром не проходят». Лия безропотно подчинилась, потому что вообразила, – а именно этого добивались полицейские, – будто здесь у нее нет никаких гражданских прав. Она даже не попыталась мне позвонить, впрочем, кто бы ей позволил!

В Департаменте она рассказала им все от начала до конца: от Браски до жучка в видеофоне. Что они подумали обо всем об этом, я не знаю, но реакцию Виттенгера я видел и должен признать, что любой подозреваемый, оказавшийся у Виттенгера на допросе, счел бы такую реакцию свей бесспорной победой, поскольку нет ничего лучше, чем, когда тебя принимают за ненормального, – полиция предпочитает с такими не связываться, ибо «мы живем в век рационализма», – то есть, преступления теперь совершают только прагматики. Но в моей ситуации говорить о победе было бы преждевременно. Во-первых, Лия не была подозреваемой. Во-вторых, вмешательство полиции в работу Редакции, даже по незначительному делу, выводит Шефа из себя, и на кого падут все шишки, думаю, уточнять не стоит.

Я позвонил Шефу, проинформировал его о последних событиях и спросил, как мы будем мстить. Критики в свой адрес я от него не услышал – Шеф приберег энергию до личной встречи. Он поскреб проволочкой лоб и приказал двигать в «Дум-клуб». Пока я буду там осматриваться, он раздобудет мне гостевую карточку. Меня порадовал наш общий вывод о том, что никакого плана действий в «Дум-клубе» у нас нет.


В справочнике по Фаон-Полису шестилетней давности два стометровых ангара, соединенных трехэтажным бетонным строением и окруженных забором в полтора человеческих роста, назывались «базой ближней космической связи». В то время они находились вне городской черты, – если точнее, то в десяти километрах от Восточного пригорода Фаон-Полиса. Город разрастался, и базу перенесли куда-то в район Центрального космопорта, отделенного от Фаон-Полиса горной грядой. Помещения бывшей базы переделали под клуб для любителей палить в роботов краской.

Чтобы не привлекать к себе внимания раньше времени, я проигнорировал посадочную площадку для посетителей и приземлился на пустыре напротив глухого забора, за которым, практически вплотную, шла стена одного из ангаров. Для того чтобы попасть в вестибюль «Дум-клуба», мне нужно было пройти метров семьдесят вдоль забора, завернуть за угол и там еще пройти метров сорок. Одноразовое приглашение (при условии, что Шеф его достанет) будет ждать меня у администратора. Я вспомнил, что не спросил его, на чье имя придет приглашение. Зная, насколько Шеф занят, и как трудно ему уследить за разными мелочами, я бы не стал требовать, чтобы имя оказалось моим – пусть будет хотя бы мужским.

Размышляя об этом, я шел вдоль забора. Ржавая дверь, встретившаяся мне по пути, не вызвала желания подергать за ручку – такой невзрачной она была на вид. Кода я дошел до угла, позади меня раздался скрежет. Дверь, оказывается, функционировала. Из нее вышел какой-то тип в комбинезоне, предположительно, технического персонала, в руках у него был чемоданчик, в каких обычно носят инструменты. Тип пошел в противоположную сторону. Я подождал, пока он не свернет за угол, вернулся к двери и осмотрел замок. Универсальный сканер-ключ справился бы с ним за минуту. Тогда я проверил, смогу ли я уговорить себя подождать, по крайней мере, до того момента, когда Шеф признается, что не сумел достать приглашение. Чтобы время, отпущенное на уговоры, не прошло даром, я сходил за сканером. Бластер оставил лежать в бардачке – против людей с краской это слишком сильное средство.

Замок особенно не сопротивлялся. Я думал, что окажусь по ту сторону забора, но за дверью возникли ступеньки и длинный туннель – мрачный и, из-за редких фонарей, полосатый. Шагов через десять я понял, что нахожусь под ангаром, это меня не остановило, и я пошел дальше.

Трубы, кабели, заслонки… Пора бы появиться и лестнице. Я нашел ее уже в другом тоннеле, шедшем вдоль ангара, приблизительно под его торцевой стеной, дальней по отношению ко входу в клуб. Поднялся на один этаж.

Шеф додумался, когда позвонить. Комлог заныл в тот самый момент, когда я размышлял, смогу ли я пройти незамеченным мимо парня в униформе, который стоял в нескольких метрах от лестничной площадки. Парень начал оборачиваться, я шмыгнул обратно на лестницу и быстро побежал наверх, одновременно отвечая Шефу, что я его внимательно слушаю. Тот сообщил, что приглашение уже у администратора, оно на мое имя, и для того, чтобы его забрать вовсе не обязательно хамить служащим клуба. «А ты где, собственно?» – спросил он не потому, что увидел на экране что-то неожиданное, а потому, что догадался по моему лицу, что именно этот вопрос должен поставить меня в тупик. «На пожарной лестнице», – ответил я. «Там пожар?». «Был. Уже потушили».

«Ну, слава богу», – кивнул Шеф и прервал связь.

Перед тем как ответить Шефу, я успел подняться на два пролета. Спускаться вниз мне не хотелось, – кроме парня в униформе, там не было ничего интересного. Я продолжил движение наверх.

Десять пролетов, и никакого намека на дверь. Каменный колодец мне начал надоедать. С чего это он вдруг каменный? – задумался я. Потрогал стену: бутафория – пенобетон и местами – пластмасса, все держалось на металлическом каркасе и честном слове того, кто это строил. Сквозь решетчатые пролеты было видно, что скоро потолок. Я поднялся еще на два пролета и, наконец, нашел дверь, она была не заперта.

Лабиринт из бутафорских коридоров со следами разноцветной краски на стенах. Я услышал какие-то звуки, кажется, кто-то кем-то командовал. Пошел на звук, и чем он становился громче, тем ниже я пригибался. Когда впереди замаячил просвет, рука автоматически полезла за пазуху, но ничего подходящего там не нашла. В конце концов, я очутился на площадке, которая изображала разрушенную взрывом огневую точку. Прячась среди псевдокаменных глыб, я дополз до обрыва. Прямо передо мной зиял провал, изрезанный лучами прожекторов. Когда глаза привыкли, я увидел огромный зал, заваленный, как склад стройматериалов после бомбежки. Висячие мосты и всевозможные лестницы пересекали зал в разных направлениях. Слева от меня, вдоль стены, тянулась балюстрада, она уходила куда-то в темноту. Справа и прямо подо мной – ярусы бастионов (или вроде того), в той или иной степени разрушенных. Приглядевшись, я заметил, что в самом низу, на подступах к первому ярусу укреплений, кто-то копошится. Нападающая сторона, догадался я, homo sapiens armatus. Но кого они атакуют? Оказалось, что защитники крепости находятся буквально рядом со мной. Чтобы разглядеть их вблизи, мне пришлось перебраться ярусом ниже – благодаря каменному нагромождению, сделать это было нетрудно. Теперь, непосредственно справа от меня находился уцелевший (с фронта и сверху) бастион, через дыру в его ближней ко мне стене я увидел трех роботов. Приставным шагом они переваливались от одной амбразуры к другой и вяло отстреливались.

Экстерьер у роботов был явно не местный. Если бы в Австралии шел снег, и если бы кенгуру имели склонность к ваянию, и, наконец, если бы я умел понятно объяснять, то снеговики в Австралии выглядели бы в точности, как эти роботы. Полутораметровые, конусовидные, с короткими передними лапами и массивными задними, ступни которых были больше, чем у Дика Филби. В сумке на брюхе находились боеприпасы. Мощный отросток типа хвоста помогал роботам удерживать равновесие и служил дополнительной толчковой ногой, когда им нужно было запрыгнуть на какой-нибудь уступ. Несмотря на явное преимущество в смысле анатомии, роботы проигрывали бой. Похоже, это был последний рубеж обороны. Я решил понаблюдать за ними, чтобы разобраться в правилах игры. На каждом из роботов уже было по несколько фиолетовых пятен, но роботы почему-то не умирали. Сколько раз в них нужно попасть? Или это следы прошлых боев? Один из роботов слишком далеко высунулся из амбразуры и получил шарик в голову. Появилось фиолетовое пятно, робот перестал стрелять, издал короткий, похожий на зевок, стон и упал ничком. Я переключил внимание на двух оставшихся. В отличие от людей, роботы стреляли одиночными выстрелами, с паузой секунды в три. Нечестно, подумал я, но ничего удивительного – кто платит, тот и устанавливает правила. Пока я наблюдал за живыми роботами, тот, что был мертвым, вдруг ожил и снова открыл огонь. Следовательно, он только прикидывался убитым. Длилось это примерно полминуты. Значит, у роботов тоже есть кое-какие поблажки, они умирают далеко не с первого раза – мерси толстосумам, либо это требование Лиги в защиту прав томагочи и им подобных. Дальнейшее наблюдение навело на мысль, что шариком с краской робота убить нельзя, сколько бы раз ты в него не попал, – что, по-своему, логично. И тогда становилось понятно, зачем у роботов на спине находится внушительных размеров рычаг. Нападавшие должны были добраться до этого рычага и, пока робот парализован краской, передвинуть рычаг в положение «выкл.». Так убивают роботов, и этот способ убийства был мне известен.

Противник приближался, – это было ясно хотя бы потому, что выстрелы с его стороны становились все метче и роботы проводили все больше времени лежа на полу. Я приподнялся, чтобы посмотреть, где враг. Тут же получил шарик в плечо, было не больно, но жалко куртку – не факт, что пятно ототрется. Если бы не обида за испорченную одежду, я бы до конца боя придерживался строго нейтралитета, поскольку таковы мои политические убеждения. Однако, помеченный, я не на шутку обиделся, и сердце мое переполнила жажда мщения. Когда ближний ко мне робот в очередной раз грохнулся в обморок, я подбежал к нему на четвереньках, выдернул винтовку – ее еще называют «маркером» – из его клешней, перевел в автоматический режим и дал очередь в сторону балюстрады, ибо по моим соображениям это был самый уязвимый участок обороны. Человек, бежавший в это время по балюстраде в мою сторону, оказался с ног до головы в желтой краске. Из громкоговорителя раздалось несколько тактов похоронного марша Шуберта, затем мужской голос, не скрывая радости, объявил, «что статус объекта с таким-то номером изменен». Измененный (или, попросту говоря, убитый) объект очень удивился, но он не заподозрил, что правила игры изменились. Кажется, об этом заподозрил робот, у которого я забрал винтовку. Он сидел, антропоморфно выражаясь, на корточках и клацал пустыми клешнями. Его соратник справа упал, но робот не догадался взять винтовку у него. Зато об этом догадался я, продемонстрировав тем самым непобедимую мощь человеческого интеллекта. Вернув винтовку ожившему роботу, я подполз ко второму, вставил новую обойму (для этого пришлось поворачивать робота на бок, иначе было не добраться до сумки) и сменил позицию, – мне показалось, что место, где я находился, было уже пристреляно. Попутно я размышлял над тем, почему роботы не стреляют в меня. Неужели они знают противника в лицо? Сомнительно, поскольку лица противников были прикрыты забралами. Было бы неприятно, если бы среди врагов оказались мои бывшие клиенты. Нет, наверное, все дело в цвете вражеских комбинезонов. Полагаю, серый с зеленым вызывает у местных роботов чувство страха за собственную шкуру.

Нападавшие несли потери, в их рядах началась паника. Вскоре стрельба с той стороны окончательно стихла. Я поздравил роботов с победой. Братья по оружию опустили винтовки, – кроме того, чью винтовку я сейчас держал, – но радости от победы ничем не выражали. Вероятно, их этому не учили, или они до сих пор не верили в свой успех.

Внезапно за спиной раздался металлический скрежет. Я оглянулся. Небольшая часть стены отъехала в сторону, и из проема показался какой-то тип в черном комбинезоне. Почему он в черном? – задумался я, опустошая обойму в его сторону. Тип пожелтел, но никак не посерел или позеленел – как те, что на нас нападали. Проем опустел. Через секунду оттуда заорали, чтобы я прекратил стрельбу. Одновременно эту просьбу повторили по громкоговорителю. Там меня назвали «мужчиной в черной куртке с маркером». Поскольку до этого громкоговоритель мне явно симпатизировал, объявляя убитыми одного противника за другим, я его послушал. «Выходите с поднятыми руками, – крикнул я в проем. – Оружие бросайте перед собой».

«Это служба охраны, – закричали мне в ответ. – Игра окончена!»

Я подождал, пока голос свыше не подтвердит это утверждение, затем вернул винтовку роботу и сказал, что тот, кто в проеме, может выходить без опаски. На площадку тут же полезли черные комбинезоны, их было много, как тараканов. Началось выяснение отношений, но без рукоприкладства. Их было больше, зла я на них не держал, поэтому подчинился приказу пройти с ними «для дальнейших выяснений».

Шли сначала туннелем, потом всей толпой ввалились в лифт и спустились на первый этаж. Там нас ждала еще одна толпа охранников. Ими, как это не странно, предводительствовала женщина – высокая большеротая брюнетка, чей возраст я вчерне оценил в тридцать пять. Добавив вычтенное дорогим уходом, я получил сорок – сорок два, не больше. Она была в деловом костюме, и будь ее юбка на полметра длиннее, воображение нарисовало бы мне более стройные ноги, ибо по натуре я все-таки оптимист. Глаза из египетских ночей были густо подведены тушью. Золотой скарабей вцепился ей в затылок, удерживая пышные кудри от явного желания рассыпаться по плечам.

– Это вы там стреляли? – спросила она жутко томно.

– Покажите мне того, кто ТАМ не стрелял, – огрызнулся я.

Дама улыбнулась и обратилась к кому-то сзади:

– Олли, ты успел хоть раз выстрелить?

Мне показалось, что если этот Олли ответит «нет», то ему позволят пострелять в меня прямо сейчас. К счастью, он ничего не ответил. Молча оттолкнув охранника, он выбрался вперед.

Так-так, подумал я, сможет ли баллистическая экспертиза определить, кто, я или робот, испортил удовольствие великому Оливеру Брайту, – актеру, на чьих фильмах выросло то поколенье, к которому, формально, отношусь и я?

Брайту было за пятьдесят, но на вид – не более сорока пяти. Высокий, стройный и подтянутый. Короткие темные волосы и матовый загар лица контрастировали по принципу «кто больше» с белым вязаным свитером, который появился после того, как актер расстегнул верхнюю часть комбинезона. Свернутый в три слоя воротник подпирал треугольный подбородок с ямочкой. Пятна краски на комбинезоне сидели кучно, что говорило в пользу моей меткости, но во вред всему остальному.

Он внимательно оглядел мою персону, и когда очередь дошла до головы, его стальной взгляд пронзил меня до мозжечка. Длинными музыкальными пальцами он слегка коснулся плеча дамы, она сделал шаг назад, как бы уступая место мужчине. В эти несколько мгновений он смотрел на нее, демонстрируя мне свой безупречный профиль. Противник классических форм Виттенгер, завидев такой профиль, начинает разминать кулаки, потому что у самого инспектора голова, как картофелина (с глазками , добавлю в скобках, а ударение ставьте, где хотите).

– Как вы его проворонили? – спросил Брайт у начальника охраны. Тот ответил, что они сейчас это выяснят. То, что Брайт не соизволил обратиться ко мне хотя бы с грубой бранью, меня чрезвычайно оскорбило. Интуиция подсказывала, что главная здесь все-таки дама – это следовало, например, из того, что, ответив актеру, охранник посмотрел на нее взглядом провинившейся собаки.

– Автограф я у вас после попрошу, – сказал я раздраженно, – представьте мне даму.

Охранник зарычал и двинулся на меня. Я отметил, что у него не прикрыта печень.

– Не надо, – сказала она властно. Клянусь, она обращалась ко мне, а не к охраннику. Однако он принял команду на свой счет и остановился в ожидании, что ему намекнут, чего, собственно, «надо».

– Я сама поговорю, – продолжала дама, снова выбираясь вперед. – Документы у вас есть? – спросила она так, как спрашивают у беспризорного ребенка, есть ли у него родители.

Мой ответ не пришел бы в голову ни одному нормальному ребенку:

– Я журналист, – сказал я, протягивая ей карточку «Сектора Фониссимо». – Собираю материал о фаонских развлечениях.

– Почему вы не воспользовались обычным путем?

В ее голосе слышался неподдельный интерес, поэтому было самое время выдвинуть встречное условие:

– Мы можем поговорить где-нибудь наедине?

– Крег, – обратилась она к охраннику, – проводи господина Ильинского в мой кабинет.

Крегу приказ не понравился. Свое недовольство он выражал тем, что пока мы шли до кабинета, все время норовил пихнуть меня в спину, я же умудрялся ускорять шаг за мгновение до очередного толчка, поэтому со стороны казалось, что охранник пытается стряхивать с меня пылинки, а я ему этого кокетливо не позволяю.

Я ожидал увидеть оружейный склад, но оказался в восточной лавке.

– Неужели, – вслух удивился я, – «Дум-клуб» служит только для прикрытия? На самом деле здесь курят опиум.

– О, нет! – как бы с сожалением возразила хозяйка кабинета.

– Так вы всем этим управляете? – я сделал, в буквальном смысле, широкий жест.

– Владею, – поправила она, и поправка эта удивила меня больше, чем восточная лавка.

– Это к лучшему. Обычно журналистам отказывают, ссылаясь на приказ от начальства. Как мне к вам обращаться?

– Зовите меня Изидой. – Снова томно и как-то загадочно, словно это имя обязано было мне о чем-то сказать. Я сделал восхищенное лицо:

– Необычное имя. И красивое.

– Не имя, а бремя… Вы обещали рассказать, почему вам пришло в голову повоевать на стороне роботов.

– В спорте я всегда болею за слабых. К тому же, никто никогда не писал о пейнтболе со стороны роботов. Редактор и читатели будут довольны.

– Честно говоря, я впервые слышу о «Секторе Фаониссимо». Крег сказал, что для журналиста вы слишком хорошо стреляете.

– Ценю ваш такт, – я отвесил ей поклон, – как ни больно мне слышать, что вы не являетесь нашей читательницей, комплимент от Крега меня утешит. На обратном пути я его поблагодарю, не забыть бы только…

– Он вам напомнит, – усмехнулась Изида, – впрочем, на его месте, я бы не стала этого делать. Так что вы собираетесь написать о сражении? Вам понравилось?

– Боюсь, я посоветую читателям сражаться между собой, а роботов определить в интенданты.

– Наши клиенты, при условии, что они читают «Сектор Фаониссимо», в чем лично я сомневаюсь, вас не послушают. Это деловые люди, и с них хватает конкуренции в сфере бизнеса. В «Дум-клубе» люди играют на одной стороне. Человеческие слабости, которые они при этом обнаруживают – такие, как страх, неуверенность в себе, неспособность быстро принимать решение, – игроки не могут использовать друг против друга, то есть поступать так, как они привыкли поступать вне стен этого клуба. Напротив, они вынуждены помогать друг другу, взаимовыручка рождает доверие, которого им так не хватает в обычной жизни. Вы бы знали, сколько выгодных сделок заключается сразу после окончания игры! Поэтому вы просто обязаны написать, что, несмотря на кажущуюся агрессивность игры, по сути, она гуманична и, безусловно, полезна для общества…

Изида приумолкла, вглядываясь мне в глаза. Ее волновало, насколько я тронут ее панегириком в честь коллективной агрессотерапии. Я заметил, что Оливер Брайт – не бизнесмен.

– Оливер снимается в боевиках, в «Дум-клуб» он ходит, чтобы поддерживать себя в форме.

– Да, – согласился я, – он в прекрасной форме.

– А чем увлекаетесь вы? Наверное, спортивной стрельбой?

Я помотал головой. Мне не хотелось, чтобы те, кто от меня пострадал, думали, будто я стрелял в них из спортивного интереса.

– Так чем же? – настаивала она, – только не говорите, что гольфом, – добавила она ехидно.

Жители Земли не поймут, в чем тут ехидство. Советую им посетить Фаон, и если кто-то найдет здесь хотя бы клочок травы, получит от меня в подарок клюшку для гольфа, а от ботаников, наверное, и что-то подороже. На Фаоне в гольф играют в крытых стадионах, больших по размерам, чем этот ангар, и простому журналисту подобное удовольствие не по карману.

– Его домашней разновидностью, – ответил я упавшим голосом, как если бы она случайно проникла в тайну, которую я всеми силами стараюсь скрыть. – Называется «кошачий туалет». Уверен, что вы в него не играли.

– Не играла. – Изида округлила глаза, поволоку с них куда-то смыло. – Расскажите!

– О, это очень просто. Мои друзья решили завести котенка, и я несколько преждевременно купил им в подарок лоток для кошачьего наполнителя. Неожиданно, они завели собаку, и лоток остался у меня, – я подарил им набор ошейников. Друзья в долгу не остались, подарив мне на день рождения клюшку для гольфа, которая, по их мнению, была так же мне необходима, как тот набор ошейников для их таксы. О дальнейшем, вы, наверное, уже догадались. Клюшка, лоток, малогабаритная квартира и отсутствие членского билета любого, наперед заданного, гольф-клуба…

– Вы забыли сказать, чтт вы загоняете в лоток. – Оказывается, она внимательно меня слушала.

– Ах, да, это самое важное в «кошачьем туалете». В него загоняют маленького резинового котенка. Раньше он был брелком к ключам – не к моим, разумеется, а… А, впрочем, это не имеет значения.

– Могли бы и рассказать, – и она провокационно улыбнулась.

Не мог, это факт. У кого из своих подруг Стас позаимствовал брелок, я не знал. Надеюсь, он не обидится, что я, для поддержания разговора, приписал себе его изобретение.

– Играть шариком было бы гуманнее, – заметила Изида, забыв, вероятно, сколько шариков получают по головам ее роботы.

– Я отдам вам котенка в обмен на пропуск в ваш клуб.

Она рассмеялась.

– Уверена, Софи и Гекки с ним подружатся. Что же касается членства в «Дум-клубе», то над этим надо подумать. Сейчас, к сожалению, я должна идти к гостям. Они важные люди, и, кроме того, я льщу себя надеждой, что они приходят сюда не только ради роботов, но и ради меня.

– Когда мне ждать решения?

– Знаете что… Я пока не уверена, понравится ли моим клиентам, что среди них окажется журналист, да еще такой прекрасный стрелок. Вам не стоит появляться здесь до тех пор, пока не утихнут разговоры о вашем сегодняшнем подвиге. Взамен, я приглашаю вас в гости… Вы удивлены?

Не то слово. Плохо, что она это заметила. Репортеры никогда ничему не удивляются – разве что тому, что их статей никто не читает.

– Я сражен, – признался я. – Когда и где?

– Адрес я вам дам. Приезжайте в субботу, ближе к полудню. Вы свободны в это время?

– Отменю интервью с губернатором. Я уже трижды его переносил, так что ему не привыкать.

– Вот и прекрасно. Не забудьте котенка.

На прощание она протянула мне руку для поцелуя. Кисть едва уловимо пахла жасмином. Перстни я оценил в четверть миллиона.


## 6

На дне ремонтного дока оставалась небольшая лужа. Ее заполняла вода, продолжавшая вытекать из пробоин в борту «Констанции». Кирилл Хинчин выключил насос и пошел встречать бригаду ремонтников. Во сколько они оценят ремонт? Пять тысяч? Десять? В любом случае поездка на Оркус этой весной отменяется, – он не успеет отработать такую сумму. Если десять, то он точно пропускает соревнования по оркусерфингу, назначенные на конец июня. Может, стоит попытаться уговорить страховую компанию оплатить ремонт хотя бы частично? Хозяин яхты, Стеван Другич, сказал, что уговаривать их бесполезно. У них строгие правила: вышел в море после штормового предупреждения – расхлебывай сам. О штормовом предупреждении Кириллу было известно, но, кроме того, ему было известно, что назавтра Патриция собиралась покинуть Браску. Ради нее он рискнул сплавать в Венецию. «Нет ничего прекрасней Венеции зимой», – сказала она мечтательно. А для двадцатилетнего Кирилла не было никого прекрасней Патриции, – по крайней мере, на этой неделе.

Венеция не произвела на него никакого впечатления. Летом он бывал здесь много раз. Зимой, окутанная туманом, она напоминала ему оставленный актерами театр. Но Патриция была в восторге увидеть Венецию в преддверии Рождества. Они пробыли в городе всего пару часов. Помня о надвигающемся шторме и о том, что для решительных действий у него остается лишь этот вечер, он мягко торопил девушку, объясняя спешку тем, что ее родители, узнав о штормовом предупреждении, станут беспокоиться. На обратном пути Патриция замерзла, но с мостика не уходила. Он дал ей свою куртку. В борт ударила волна, окатив их россыпью холодных брызг. Тогда он поднял ей капюшон, коснувшись ее щеки тыльной стороной ладони. Девушка не отстранилась. Кирилл подумал, что она не заметила этого прикосновения, ибо оно было легким и нежным, – настолько, насколько это возможно при такой волне, и чтобы проверить свое опасение, он извинился, сказав, что коснулся ее щеки невзначай. «Взначай», – улыбнулась Патриция, и он понял, что ЭТО произойдет либо сейчас, либо никогда. Он бросил якорь в ста метрах от причала, сгреб дрожащую Патрицию в охапку и унес в каюту.

«Славно мы раскачали кораблик», – сказала Патриция, едва Кирилл отдышался. В этот момент налетел шквал. Яхту сорвало с якоря и понесло на бетонный причал…

Сейчас Патриция лежит со сломанной ключицей в городской больнице. Он хотел навестить, но ее отец предупредил, чтобы Кирилл держался от его дочери подальше. Они еще подумают, не подать ли в суд. Наверняка подадут – не на Кирилла, конечно, – с него взять нечего, а на фирму по прокату катеров и яхт, принадлежащую, как и этот эллинг, господину Другичу. Кирилл работал у него с весны, планируя скопить денег для поездки на Оркус – планету-курорт, о которой мечтают все земные серфингисты. После Нового года он бы отправился в Австралию для тренировок. В апреле, если все будет нормально, – на Оркус. Но теперь все планы летели к черту.


На следующее утро Кирилл первым делом направился к ремонтному доку. Рабочие должны были быть уже там. Вчера они только завезли инструменты и составили смету. Насчитали восемь тысяч, но сумма может увеличиться. «А уменьшиться?» – спросил Кирилл. «Если ты, парень, не станешь путаться под ногами», – ответил бригадир.

У входа в ангар, внутри которого находился ремонтный док, его встретил Стеван Другич. Кирилл поежился. Он побаивался своего хозяина – крепкого шестидесятилетнего мужчину, с тяжелой рукой, немногословного и подозрительного.

– Я хотел помочь… – Кирилл махнул в сторону ангара.

– Ты уже помог им получить выгодный заказ. Достаточно. Пойдем. – И ни говоря больше ни слова, Другич направился в контору. Кирилл послушно пошел за ним.

– Сегодня я…

– Встань у окна, – не дав Кириллу договорить, приказал Другич. – Лицом ко мне.

Утро было ясным и свежим. Кирилл не удержался и посмотрел на море.

– На меня смотри, – прорычал Другич.

Кирилл повернулся к хозяину и увидел, что тот смотрит не на него, а на экран компьютера, стоявшего на письменном столе. В левой руке Другич держал видеокамеру, направленную на Кирилла, правой водил по клавиатуре. Это продолжалось около минуты; Кирилл продолжал стоять, боясь шелохнуться.

– Приемлемо, – неизвестно по какому поводу произнес Другич и оторвался от экрана. Он вышел из-за стола с большим пакетом в руках.

– Что это? – спросил Кирилл.

– Будешь задавать вопросы, проработаешь у меня до осени.

У Кирилла мелькнула мысль, что в обмен на долг ему предложат что-то не совсем законное. Он уже готовился отказаться.

– Слушаю вас, – сказал он и гордо вздернул подбородок.

Другич вытряхнул содержимое пакета на стол. Сначала выпало черное кашемировое пальто, затем – что-то темное и волосатое. Последними Другич вытащил несколько тюбиков без этикеток.

– Это на себя. – Другич бросил Кириллу пальто. – Это на твою тупую голову…

Волосатым предметом оказался парик с накладной бородой.

Кирилл отступил на шаг.

– Босс, я…

– Не дергайся. Задание простое. Кафе «Дорида» знаешь?

Кирилл кивнул.

– Тогда считай, что половину задания ты уже выполнил. Сейчас ты наденешь все это, и я отвезу тебя… Где остановилось семейство Патриции?

– В «Ядране».

– Значит, в «Лангомаре». Кстати, что их занесло сюда в декабре да еще под Рождество?

– У ее отца какие-то дела на побережье.

– Ладно, это неважно. В гостинице снимешь номер, заплатишь за три дня вперед. Назовешься вот этим именем, – Другич показал Кириллу кредитную карточку, но в руки не дал. – Отдам позже, – пояснил он.

– Что потом?

– Потом ты возьмешь такси и дашь адрес «Дориды». Спокойно войдешь в кафе и скажешь бармену, что двадцать пятого сентября ты заходил к ним, одолжил фонарь, а в залог оставил часы марки «Омега». – Другич вывел на экран снимок часов. – Посмотри и запомни.

– Дорогие?

– Да. Как только часы окажутся у тебя, позвони мне и возвращайся в гостиницу. Я скажу, что делать дальше.

– А если бармен меня не узнает? То есть не примет за того, другого…

– Примет. На всякий случай покажешь ему…

К изумлению Кирилла, Другич вытащил из кармана куртки большой железный гвоздь и несколько серебряных монеток.

– Если бармена не убедит твоя физиономия, то, возможно, убедят эти предметы. Только не переигрывай, понял?

– Понял, – произнес Кирилл неуверенно. – Это законно?

Впрочем, ответ был ему очевиден. Хозяин нахмурился:

– Ты собираешься торчать здесь до осени?

– Вы хотите сказать, что если я все это выполню, вы простите мне те восемь тысяч?

– Даже позволю разбить еще одну яхту, – ухмыльнулся Другич. – Любую, кроме «Сирены».

Сорокафутовая «Сирена» была его гордостью. Кириллу страшно было подумать, что бы с ним стало, если бы он взял для прогулки в Венецию эту яхту. Наверное, Другич заставил бы его ограбить банк.

– Я согласен, – сказал Кирилл.

– Я и не сомневался.

– А фонарь? – вспомнил Кирилл. – Я должен вернуть им фонарь?

– Заплатишь, сколько попросят. Наличные есть?

– Есть.

– Тогда приступим к перевоплощению…

Кирилл принялся натягивать пальто, но Другич сказал, что пальто он наденет в последнюю очередь. Сначала надо состарить Кирилла лет на десять – пятнадцать. Для этой цели была использована мазь из одного из тюбиков.

– Она долго действует? – спросил Кирилл.

– Столько, сколько надо. После дела вымоешь лицо и смажешь кремом против морщин. По дороге я тебе его куплю. На ночь сделаешь маску. Назавтра все следы исчезнут. Чтобы эта мазь быстрее подействовала, – показывая, где мазать, говорил Другич, – надо бы минут на двадцать сунуть твою голову в морозилку.

– Как это? – опешил Кирилл.

– Шучу… Теперь клей…

Кирилл приклеил бороду, надел парик и пальто. Другич попросил его пройтись по комнате.

– Перед окном не маячь, – предупредил он.

Кажется, его все устраивало. Они обсудили детали и отрепетировали поведение Ки рилла в кафе. Затем Другич отвел его в соседнюю комнату и велел ждать примерно час, – столько времени требовалось, чтобы подействовала мазь. Кроме того, Кириллу надо было привыкнуть к новому образу. Закрыв дверь в комнату на ключ, Другич оставил его одного.


В половине двенадцатого Кирилл вошел в кафе. Его колотило от волнения. «В этом гриме, – сказал ему Другич перед расставанием у гостиницы, – твое волнение будет видно только по глазам. Они уже сейчас у тебя бегают. Но ты не бойся. Запомни, ты волнуешься потому, что тебе могут не вернуть дорогие часы. За три месяца их могли пять раз продать и перепродать».

Внутри не было ни одного посетителя. Заметив клиента, бармен перестал убеждать робота-уборщика в том, что красная плитка на полу вовсе не красная, а испачканная и что к вечеру ее нужно сделать такой же желтой, как и большинство остальных. Он взял полотенце и бокал и принялся тереть их друг о друга так усердно, будто до прихода Кирилла кто-то убедил его в том, что от трения бокал изменит прозрачный цвет на какой-нибудь другой.

Кирилл сказал «добрый день» и заказал двойной бурбон. Во-первых, он хотел унять волнение, во-вторых, считал, что, сделав заказ, он расположит к себе бармена. Тот честно воспользовался мерным стаканчиком, чего бы никогда не сделал во время туристического сезона.

Бурбон придал смелости, и Кирилл заговорил о часах. Слушая его, бармен кивал и продолжал натирать все тот же бокал.

«У меня тогда было туго с деньгами, – рассказывал Кирилл, – были только часы и вот это…»

Для начала он выложил на стойку гвоздь. Бармен покачал головой и ответил, что ему нужно посоветоваться с хозяином. «Разумеется», – согласился Кирилл. Бармен оставил в покое бокал и куда-то ушел. Гвоздь остался лежать на стойке рядом с брошенным полотенцем.


Он нисколько не сомневался, что Кирилл говорит правду, но часы находились в сейфе, а ключи от сейфа были только у владельца кафе, господина Петито. Услышав, что объявился хозяин часов, Петито очень расстроился, но, будучи человеком порядочным, решил вернуть дорогую вещь без лишних разговоров. Впрочем, он потребует себе сотню – двадцать за фонарь и восемьдесят за хранение залога. Он открыл сейф, достал часы и уже собрался было передать их бармену, как вспомнил, что на крышке часов выгравирована какая-то надпись. Петито велел спросить у «того типа», что выгравировано на крышке.

– Там, кажется, по-русски, – сказал бармен, – я не знаю этого языка.

– Но он-то должен знать! – резонно возразил Петито.

Бармен кивнул и вернулся в зал. Но спросить о надписи было не у кого. Незнакомец, потребовавший вернуть свою вещь, лежал на полу лицом вниз. Из спины, под левой лопаткой, торчала ручка ножа для колки льда. Робот-уборщик невозмутимо вытирал алую кровь с желтой плитки.


## 7

«Шеф чем-то расстроен не по твоей вине», – такую характеристику дала Яна утреннему состоянию Шефа. Не спрашивая подробностей, я прошел к нему в кабинет. Шеф наматывал проволочку на палец. Он соизволил поднять на меня глаза только после того, как я дважды поздравил его с «прошедшими» и «наступающими».

– Что бы это значило, – произнес он задумчиво, – k slozheniju vlipajut ne opahivajut.

– Чего?! – изумился я. – Это вы на каком языке?

– Неужели у меня такое ужасное произношение! – обиделся он.

«О, да!» – подумал я, но вслух этого не сказал.

– Шеф, я, кажется, понял. К сложению влипают не… пардон… куда?

– Не опахивают. Я посмотрел в словаре. «Опахать» означает вспахать землю вокруг чего-нибудь. Яна предположила, что это что-то пифагорейское. Но меня смущает слово «влипают», оно из твоего лексикона.

– Из моей кармы, скорее… Однако, вы правы, вместо «не опахивают» я бы употребил «не расхлебывают» или «не отмазываются».

– Ты подразумеваешь, что там есть тире. Но его нет, в этом вся проблема.

– Непростая проблема, – кивнул я, – вы из-за нее лишили Яну каникул? Про себя я не спрашиваю.

Шеф тяжело вздохнул и принялся разматывать проволоку. Я насчитал пять витков – не слишком хорошо для конца года.

– В Браске убили человека… – начал он, и у меня непроизвольно вырвалось:

– … с гвоздем?!

– А ты откуда знаешь?

– Догадался, – соврал я. – Лия, должно быть, огорчится.

– Не думаю. Это был другой человек с гвоздем.

– Сколько же их на свете… Подробности известны?

– В полном объеме, – ответил Шеф и рассказал, как он попросил Стевана Другича, с которым проработал десять лет бок о бок, найти подходящего человека, чтобы забрать из «Дориды» часы, принадлежавшие ЧГ. Фраза, поставившая Шефа в тупик, была выгравирована на крышке часов.

Я спросил:

– Местной полиции известно, что Кирилл Хинчин работал у Другича?

– Да, поскольку им удалось установить его настоящее имя. Другич, разумеется, сказал, что о визите Кирилла в «Дориду» он ничего не знает. По кредитной карточке, которую он передал Хинчину, его не отследят. Будем надеяться, что не отследят, – оговорился Шеф.

– А что по поводу личности убийцы?

– Ничего. Нож для колки льда взяли с барной стойки. Посторонних следов на нем нет. Нет и свидетелей, которые видели, что бы кто-то входил в кафе в то время, когда произошло убийство.

– У кого-то тоже кончились боеприпасы, – заметил я.

– Принесешь чек, оплачу, – буркнул Шеф недовольно, – что ты узнал о Борисовой?

– Сорок один год, из них полгода, как вдова. Ее покойный муж, Игорь Борисов, был президентом фаонского «Роботроникса», ему принадлежало сорок процентов акций компании и «Дум-клуб». В его смерти нет ничего криминального: в девяносто восемь любой может скончаться после неудачной пересадки искусственного сердца. Большая часть его акций отошла к детям от первых двух жен, «Дум-клуб» целиком достался Изиде, она им управляет и, как говорят, успешно. Живет одна в доме, который также достался ей в наследство от мужа. Детей нет, любовники есть или, во всяком случае, должны быть, – например, Олли Брайт, о котором вы, как пить дать, слышали или даже видели. Увлекается какой-то древней эзотерикой, медитирует и посредничает…

– Между кем и кем? – перебил Шеф.

– Этого я не знаю. Она медиум.

– Ах, в этом смысле… Продолжай.

– Продолжаю. Вернее, продолжу – сегодня же. В полдень мне назначено свидание у нее дома.

– Почему днем?

– Шеф, – взмолился я, – мы всего три дня как знакомы.

– Мне не до шуток, – прикрикнул он.

– Вечером она едет в клуб. Там не дадут спокойно поговорить. К тому же, она сама пригласила. Я не напрашивался.

– О чем ты собираешься с ней говорить?

– Пока я всего лишь журналист, пишущий для «Сектора Фаониссимо» о фаонских развлечениях. Если мне удастся произвести благоприятное впечатление, то я стану своим человеком в ее клубе. Когда получу доступ в клуб, осмотрю все терминалы и узнаю, кто навел Филби на Лию.

– Пустая затея, – отмахнулся Шеф, – я не отговариваю, но прошу – не переусердствуй.

– Шеф, вам достаточно приказать, и я оставлю Изиду с носом.

– Боюсь, ты мне этого не простишь.

Если Шеф и боялся чего-либо, то только не этого. Указав ему на неискренность, я удалился.


В квартале богатых особняков бетонная коробка Борисова смотрелась вызовом обществу. Если бы не забор на границе участков, я принял бы ее за фамильный склеп, принадлежащий обитателям соседнего дворца с колоннами.

– Вы пунктуальны, – томно произнесла Изида и повела внутрь дома.

Что это, намек на слишком ранний приход или обычный комплимент? – размышлял я, шагая по яркому шерстяному ковру с высоким ворсом. Изида шла впереди, на ней было полупрозрачное, пастельных тонов сари, сквозь ткань просвечивало трико чуть более темного оттенка. Разобранные на пряди волосы спускались на слегка полноватые плечи. Впрочем, нельзя исключать, что их полнило сари.

Навстречу вышла девушка в скромном платье и белом переднике.

– Я уже закончила, – сказала она, потупив глаза.

– Можешь идти, – отпустила ее Изида.

– Горничная? – уточнил я.

– Да.

Помня, как выглядел особняк с улицы, я подумал, что по окончании траура Изида для начала сменила дизайнера. Восточный ковер из натуральной шерсти, задрапированные в синий шелк стены, горящие свечи в стеклянных колбах, горничная вместо робота, – все вместе это походило на борьбу с технической цивилизацией в некотором, очень условном, но дорогом смысле.

– Здесь всегда так было? – спросил я, обводя глазами вытянутый холл.

– Нет. Хотите увидеть, как здесь было раньше?

– Хочу.

– Смотрите. – Она толкнула дверь в одну из комнат и включила свет. – Кабинет я оставила таким, каким он был при жизни мужа.

Я увидел просторную комнату с пустыми белыми стенами, покрытый серым пластиком пол. Единственное окно было закрыто глухими черными портьерами. Справа от окна стоял письменный стол с компьютером. Экран был погашен, но, судя по индикации, компьютер работал – точнее, он находился в режиме ожидания. Рабочее кресло было придвинуто вплотную к столу. У боковой стены стоял жесткий кожаный диванчик, и возле него – небольшой стеллаж, переполненный кипами бумаг и журналов.

– Он не любил бумажные книги, – сказала Изида, заметив, что я разглядываю стеллаж. – Он говорил, их печатают честолюбцы, а читают – снобы, которые думают, будто слово можно держать в руках, как вещь.

– Как хватать за язык? – предположил я.

– Да, наверное, он это имел в виду, – ответила она с загадочной полуулыбкой.

Мы вышли из кабинета, прошли мимо трех запертых дверей, что срывалось за ними, мне не показали. В начале холла я заметил по-женски изящную вазу с засохшими цветами фаонского трока. Когда я заметил такую же вазу в конце холла, я не удержался и спросил, указывая на вазу:

– Может, поменять на живые?

– О, вы не понимаете. В живом есть смерть. В смерти – вечность. Засохшие цветы – это остановившееся время. Я не хочу, чтобы сквозь мой дом время текло, как ему вздумается… сюда, – она встала сбоку от высокого проема с аркой, проем прикрывали бархатные портьеры.

Я их раздвинул и прошел в комнату. После полумрака холла мне показалось, что комната в огне: шелк на стенах полыхнул оранжевым и алым, свечи в колбах и чашах стояли вдоль стен через каждые полметра, на потолке и полированном полу суетились огненные зарницы. Из мебели в комнате была только шкура, которую когда-то носил тигр.

В углу, в опасной близости от свечи, я увидел внушительную стопку старинных книг. Поинтересовался:

– За что вы их здесь свалили?

– Они нужны мне для медитаций.

Как тут было не осмотреть корешки!

Тантры-мантры и прочее в том же духе. Впрочем, не все названия я разобрал. Часть книг была на латыни, греческом и…

– Санскрит, – подсказала она.

– Вы и на нем читаете?!

– Со словарем, – она усмехнулась, – нет, это священные книги. Я впитываю их кончиками пальцев.

Я чуть было не спросил про Брайля. Наверное, спросил бы, если бы не заметил одну книгу на русском. Какой-то Рерих.

– А этого чем вы впитываете?

– Глазами, без словаря.

– Неужели? Тогда это что? – Снизу стопки я вытащил объемный том форматом в четверть листа. Остальные книги едва не завалились.

– Толковый словарь, не параллельный. Теперь подсуньте обратно.

Открыв книгу, я убедился, что поймать ее на слове мне не удалось. А раз так, то я обязан был возвратить книгу на место. Я начал разбирать стопку, но Изиде не понравилось, как я обращаюсь с книгами, и мне велели остановиться.

– Садитесь, – указала она на тигриную шкуру. – Я сейчас приду.

Я изобразил позу лотоса, как умел, она вышла, но тут же портьеры зашевелились вновь, и в комнату вошли две кошки – черная и белая, обе – с короткой ухоженной шерсткой и обе в золотых ошейниках. Они удивленно переглянулись, затем приблизились – сначала белая, следом – черная, и улеглись на шкуре поодаль от меня.

– Вы хоть знаете, на ком лежите? – спросил я кошек.

Черная подняла голову и посмотрела на белую. Та что-то промурчала. Я потянулся к черной, чтобы погладить, но она брезгливо увернулась. Белая приподняла голову и подобрала лапки.

– В следующий раз приду с вапролоком, – пригрозил я им.

Вапролоки питаются шнырьками. Шнырьки же размером с небольшую кошку, и вапролоки их иногда путают.

Изида вернулась с деревянным подносом на коротеньких резных ножках. На подносе дымился кофейник, две металлические чашки имели вид скорее музейный, чем столовый. Поднос она поставила между нами, ловко высекла огонь из перстня на среднем пальце правой руки и подожгла четыре курительные палочки, воткнутые по углам подноса. Запахло чем-то приторным.

– Я добавила бальзам на ауранских травах, – сказала она, разливая напиток.

Судя по его запаху, почву на Ауре удобряли полиэфиром и бензином.

– Сами собирали? – спросил я, разглядывая рисунок на черной глазури. Узкой лентой глазурь покрывала чашку с наружной стороны.

– Травы? Нет… Вы пейте, пустую чашку разглядывать удобнее, – посоветовала она.

Я сделал глоток. Нормально, но не тот случай, чтобы попросить рецепт.

Она подозвала кошек. Те охотно откликнулись на призыв, обошли ее с двух сторон и стали синхронно тереться о колени – они будто исполняли какой-то ритуал.

– Ошейники им не мешают?

– Гекки капризничает иногда, – и она погладила черную кошку. – Софи привыкла.

– Софи, стало быть, мудрая. А Гекки какая? Капризная?

– Гекки – уменьшительное от Гекаты, так звали властительницу ночных кошмаров.

– Если мне не изменяет память, Изида тоже имя не простое. Над чем властвуют изиды?

Она воздела руки над головой и нараспев проговорила:

– Я Исида богиня, владычица слов власти, творящая магические действа, и все, что произносит мой голос, есть чарррыыы… ы, – добавила она еще одно «ы» и рассмеялась, обратив страшное признание в шутку. – Вы принесли богине котенка?

– Жертвенного?

– Нет. Для гольфа.

По дороге к Изиде я заехал в магазин сувениров и купил брелок, который вполне годился для «кошачьего туалета».

– Это не котенок, – разочарованно произнесла она.

– А кто же?

– Медведь-коала.

Шпионы проваливаются на пустяках. Я поспешил отшутиться:

– Придется переименовать игру. Или приучить меня к новой. С роботами воевать, например.

– Хотите, я вам погадаю, – неожиданно предложила она, – и карты скажут, что с вами делать.

Я кивнул:

– Если это поможет.

Она сходила за картами. Зачем-то принесла кусок мела.

– Надо подготовить место. – С этими словами Изида сдвинула кофейник и чашки на одну сторону подноса и на освободившемся пространстве начертила более-менее правильный пятиугольник.

Так и есть, подумал я, без магических фигур – никуда.

– Теперь мы найдем вашу карту. Вы у нас будете Пажом посохов. Паж посохов – это молодой мужчина, пока не обретший свое место в жизни, умный, но неопытный.

Мою карту она нашла в два счета. На карте был изображен босоногий юноша в бронежилете, с глуповатым видом он ощупывал длинным шестом почву под ногами.

– Спасибо, – вяло поблагодарил я. – Вообще-то, я полагал, что карты выбирают наугад.

– Картам нужно указать на того, чей путь им предстоит открыть. Ваша карта ляжет в середине фигуры. Я выложу еще пять карт. Они предскажут вам ваше будущее, – и она начала быстро тасовать колоду. Пальцы у нее были толстые и, вдобавок, коротковаты. Длинные ногти цвета черного жемчуга с рисунком в виде паутинки их несколько удлиняли. Перстни, нанизанные по два – по три, искрили с частотой и яркостью стробоскопа. Завороженный блеском сапфиров, изумрудов и рубинов я не сразу отреагировал.

– Нет уж, только не это! Будущее хорошо тем, что оно неизвестно.

– Это будет поправимое будущее.

– Другое дело. Сдавайте.

На верхний (если смотреть от нее) угол пятиугольника легло колесо с семью спицами, прикрепленное вертикально к деревянному столбу, в целом – похоже на ветряной двигатель. Сверху на колесе восседал Сфинкс – его я, разумеется, узнал. Сфинкс повернулся к нам боком и профилем напоминал Изиду.

– Колесо Фортуны, – пояснила она. – Неплохое начало.

Я взял карту и принялся рассматривать двух персонажей, застрявших в спицах колеса Фортуны. У того, что слева, присутствовал змеиный хвост, у правого – собачья голова.

– Кто они?

– Змей Тифон и бог Анубис, покровитель мертвых. Колесо возносит Анубиса и низвергает в пропасть Тифона.

– То есть вращается оно против часовой стрелки?

– Получается, что так. Ведь Сфинкс идет вперед, слева – направо.

Логично. Сфинкс обязан шагать вперед. Для нас вперед – это слева – направо, следовательно, колесо вращается против часовой стрелки. Противоречий в ее объяснении я не нашел, да и сама карта меня устраивала.

Следующую карту она поместила в правый от Фортуны угол. Картинка была так себе. Молния рассекла зигзагом каменную башню, из горящих окон падали люди с абсолютно индифферентными лицами.

– Можете не комментировать. Сводки новостей я просматриваю регулярно и про метеорит уже слышал. Думаете, он не промахнется?

– Башню наших страхов и сомнений еще называют Богадельней. Подумайте, карты заменяют не сводки новостей, а наше внутреннее око, если оно спит.

Я позволил себе намекнуть:

– Богадельня – это в том числе и больница?

– Если вы о моем муже, то госпиталь, это его прошлое, а не ваше будущее, – отрезала она.

Третья карта была вроде бы ничего. Ее положили под Башней. Бородатый брюнет стоял перед каменной конторкой, в правой он держал молоток, а в левой…

– Что у него в руке? Случайно, не гвоздь?

– Гвоздь? Нет, что вы, это Мудрец, а не плотник. В руке у него резец.

Я попросил прояснить значение карты. Не поумнею ли я часом? И когда, если не секрет, это произойдет?

– Может и не произойти, – утешила Изида, – ведь я предсказываю поправимое будущее.

– Мечите дальше.

Изида продолжила заполнять пятиугольник по часовой стрелке. Карта с девятью серебряными монетами на фоне рассвета легла по соседству с Мудрецом.

Черт, у Человека с Гвоздем тоже были серебряные монеты! А Шеф еще сомневался, стоит ли сюда идти.

– Деньги, – пробормотал я, ну что ж, тоже неплохо…

Изида снова меня разочаровала:

– Девятка динариев предрекает дальнюю дорогу.

– Понятно, для чего пажу посох. Раз девять, значит – дальняя. А если бы выпал только один динарий, то это бы означало одну поездку на «трубе».

– Один динарий, то есть Туз динариев означал бы, что удача сама идет к вам в руки, за ней не нужно было бы ехать даже на «трубе».


– Хорошо. Кладите последнюю. Посмотрим, куда заведет меня дальняя дорога.

Кто б мог подумать, что все закончится так плохо: прилично одетый мужчина висит вниз головой; веревка, завязанная бантиком, опутывает его левую ногу, другой конец привязан к перекладине меж двух осин.

– «Лё пендю», – прочитал я подпись внизу карты. – Почему не «Фёдор»?

– Не пугайтесь, это Повешенный, – произнесла она совершенно будничным тоном.

Ничего себе, утешение. Переход от Мудреца к виселице не лишен смысла:

– М-да, многие знания, многие скорби.

– Вы неправильно поняли, эта карта вовсе не дурной знак. Вам предстоит найти решение сложной задачи. Но прежде вам придется изменить свой взгляд на вещи, абсурдное станет реальным, а то, во что вы верили, оборотится к вам своей нелепой стороной, которую вы раньше не замечали.

– В таком положении, – я указал на Повешенного, – всё предстает в несколько ином свете. Но какой ценою!

– Цена может быть высокой, – покивала она. Мол, меня ждет «саспэнс» в любом смысле слова.

– Итак, госпожа Изида, ваш диагноз?

Изида провела изумрудным перстнем от Колеса Фортуны к Башне, от нее – к Мудрецу, и так далее, пока не вернулась вновь к Колесу Фортуны. Сейчас скажет, что круг замкнулся.

– Судьба переменчива, – против ожидания огорошила она меня. – Принявшего ее подарок без благодарности ждет смерть, разум не всегда логичен. Не будем путать с ним мудрость, которая поможет сократить дальний путь и сделать в конце него правильный выбор.

Дважды два – четыре, сто интермарок – не деньги, е равно эм-це-квадрат, – мысленно продолжил я.

– Если бы вы гадали себе, какую карту вы положили бы в центр?

Изида рассыпала колоду и указательным пальцем выдвинула неплохую карту: симпатичная дама, прической схожая с Изидой, играла на каком-то струнном инструменте, под ее музыку танцевали звезды, орлы, быки и львы.

– Мир, – коротко прокомментировала она.

– Ни больше, ни меньше, – покачал я головой. – А почему?

– Не знаю. Ее выбирала не я. – Она показала мне за спину. – Посмотрите туда. Что вы там видите?

Я посмотрел. На эту странную скульптуру я обратил внимание сразу, как вошел, но принял ее за своеобразный светильник: белая керамическая полусфера с неровными, как бы отколотыми краями стояла вертикально на ребре; внутри полусферы горела свеча в низком стеклянном стаканчике. Теперь, приглядевшись внимательней, я заметил, что в полусфере вырезаны два отверстия – одно в форме мужчины, другое – в форме женщины. С внешней стороны полусферы было прилеплено что-то вроде ручки, как я понял – полой внутри. Концы ручки накрывали оба отверстия, поэтому ручка образовывала подобие тоннеля, соединявшего отверстия с внешней стороны полусферы. В местах соединения с полусферой сечение ручки повторяло контуры соответствующего отверстия. К ручке, примерно посередине, примыкало несколько трубок разного диаметра. Их свободные края были сколоты – трубки словно должны были идти к отколотой части сферы – к другим отверстиям в форме мужчин и женщин.

Чтобы разглядеть скульптуру в деталях, мне пришлось встать с тигриной шкуры и подойти поближе. Все сооружение было около полуметра высотой. Закончив осмотр, я вернулся к Изиде.

– Ну и?

– Вирадж. Этот светильник символизирует Вирадж – Единый Космический Разум, его устройство. Людские разумы соединяются в трансцендентном эмпирее. Поэтому мы в большей степени зависимы друг от друга, чем это кажется большинству людей. Ощущение независимости исходит не от недостатка связей, а от их избытка – так, как иногда человек чувствует себя одиноким в толпе. Вам понятно?

– Квазиабсолютно, – ввернул я ларсоновское словечко. – Что-то похожее я видел на представлении у одного фокусника. Два случайно выбранных зрителя выходят на сцену, где стоят две одинаковые корзины с разноцветными шарами – черными, белыми, красными… Выбранные зрители наугад, каждый – из своей корзины, достают по шару, и шары оказываются одинакового цвета. ЭПР-фокус называется – вроде как еще Эйнштейном придуман был в двадцатом веке.

– Никогда не слышала о таком фокусе, но раз сам Эйнштейн…

Быстрым рывком она поднялась на ноги, прогнулась, распрямляя спину, затем подошла к светильнику «Вирадж» и встала так, чтобы свет падал на нее сзади, и, стало быть, я мог разглядеть контуры ее фигуры сквозь сари.

– Скажите, только честно, мне идет трико?

– Эээ, ммм, – мычал я, озадаченный требованием отвечать честно.

– Я все поняла, можете ничего не говорить, – и с обиженным видом она отвернулась.

– Давайте я спрошу, кто круче – я или Олли Брайт, и мы будем квиты, – предложил я миролюбиво.

Она обернулась и, сдерживая улыбку, проворчала:

– На вас невозможно обижаться. Забудем.

Тем не менее, аудиенция была испорчена. Изида сказала, что ей пора собираться в «Дум-клуб». Провожать ее не надо, над моим членством в клубе она подумает и, разумеется, учтет то, что сказали ей карты.


## 8

– Уверен, – сказал я Шефу, – она примет меня в клуб.

– С чего ты взял?

– Она ничем не рискует. Мне предстоит дальняя командировка, во время которой меня подвесят за ребро. Члены клуба почтят мою память залпом из маркеров. Ночное небо украсит облако светящейся краски. Интересно, какой цвет они выберут.

– Нарисуй, как лежали карты. – Наверное, моя болтовня ему надоела.

Я нарисовал – без картинок, но с подписями.


Не обошлось без претензий.

– Твой пятиугольник неправильный, – заявил Шеф.

– Принято, – кивнул я, – Яна, твоя очередь.

– Ты забыл провести диагонали. Изида начертила пентаграмму – пятиконечную звезду, получающуюся, если провести диагонали в правильном пятиугольнике. Самая известная магическая фигура. Она представляет руки, ноги и голову человека.

– Отклоняется. Звезд не было. Никаких. Шеф, я правильно сделал, что не предъявил ей для опознания портрет ЧГ?

– Правильно. Если гвозди и динарии связаны с чем-то незаконным, то она запросто могла его не узнать. Проверить ее слова мы не можем. Если же закон не нарушен, то нас это вообще не интересует.

Помолчав немного, он сказал, что должен обдумать одну идею. Пока он думает, нам с Яной следует разгрести те дела, которые должны быть разгребе… как же он это сказал?.. по смыслу – погребены до конца года.

В восьмом часу вечера я зашел к нему, чтобы уточнить кое-какое захоронение. Яна уже была там.

На экране с диагональю шесть метров крутился прозрачный цилиндр, внутри него прыгали и толкались пронумерованные шары. Цилиндр остановился, самый шустрый шар выскочил через отверстие в цилиндре и покатился по длинному желобу.

– Шестьдесят шесть! – воскликнула Яна до того, как шар остановился.

– Девяносто девять, – объявил ведущий лотереи.

– Как они это определяют! – возмутилась она. Шеф объяснил:

– Шестерки зеленые, девятки коричневые.

– Какая я все-таки невнимательная, – поспешила обвинить себя Яна. Ей не хотелось, чтобы это сделал я или Шеф.

– Не расстраивайся, ты в первый раз смотришь запись, а я – в пятый.

– Кто выиграл-то? – спросил я.

– Пол Мосс, – буркнул Шеф и остановил картинку. – Интересно, кто-нибудь из наших играет в эту ерунду… – И он вопросительно посмотрел на меня.

Я помотал головой:

– Не играю.

– Почему?

– Не играю, потому что не верю в удачу, которая свалится на меня без того, чтобы не сломать мне пару ребер.

– Это легко устроить, – встряла Яна, – у меня есть знакомый, у которого черный пояс по какому-то восточному рукоприкладству… не помню точно название, но тебе это не важно, ты у нас даже правую редко в ход пускаешь, бережешь для ложки, наверное…

– Он ест руками, – заметил Шеф как бы между прочим.

– Точно, я и забыла… Ну, так вот. Я подговорю его купить лотерейный билет, а ты этот билет у него отнимешь. Гарантирую, билет окажется выигрышным.

– Перестань провоцировать Федра, – предостерег ее Шеф, – а то он найдет себе более прибыльное занятие, чем работа в Редакции.

Но Яну несло:

– Конечно, найдет. Я уже вижу заголовки криминальных новостей: «Фаон-Полис в панике, неизвестный маньяк отнимает лотерейные билеты у восточных рукоприкладцев, полиция бессильна…». Страшное дело! Виттенгер сойдет с ума. Но не бойся, Федр, мы тебя не выдадим.

Шеф приказал Яне сгинуть. Девушка, хихикая, убежала делиться своими планами насчет меня с Ларсоном. Я, как видите, не проронил ни слова.

– Займемся делом, – сказал Шеф, перетасовывая колоду карт таро.

– Сдавайте, – откликнулся я.

Шеф сдал мне те же карты, что и Изида. Я заметил:

– Стало быть, гадание – это настоящая наука, так как повторный эксперимент дал тот же самый результат. Воспроизводимость в опыте, по словам Ларсона, это первый признак научности.

Шеф постукивал по кончику носа согнутой углом проволочкой. Глаза у него были прикрыты.

– Паж посохов, Колесо Фортуны, Башня, Мудрец, Девятка динариев, Повешенный, – бормотал он, отмечая каждое название ударом проволочки по носу.

Приоткрыв глаза, он взял карту Колесо Фортуны и поместил ее под настольную лампу.

– Ведущий розыгрыша лотереи, – проговорил он, рассматривая карту, – назвал лототрон «колесом Фортуны».

– Ого!

– Это еще не «ого». Он назвал его «колесом» не в этой передаче, – Шеф кивнул на замершую картинку, – а в прошлой, то есть две недели назад. В передаче, которую Мосс смотрел перед смертью, ведущий сказал, цитирую: «Посмотрим, улыбнется ли Фортуна кому-нибудь на этот раз». Любопытно, да?

– И не только это. – Я пододвинул к нему Мудреца и Девятку динариев.

– Вот и я о том же. Резец в руках мудреца похож на гвоздь. У Человека с Гвоздем борода, как у мудреца на карте, и сколько-то серебряных монеток, похожих на динарии.

– Как я и сказал, гадание на таро – это наука.

– И кое-кто, – подхватил Шеф, – ею очень здорово овладел.

– Но почему Изида показала их именно мне? Теперь мне кажется, что она приглашала меня только для того, чтобы погадать на таро. Если они действительно что-то значат, то какой смысл показывать их первому встречному? Шеф, по-моему, ей известно, что я детектив и что нас интересует ЧГ.

– Откуда ей это известно?

– Возможно, от Филби.

– То есть, она и есть тот клиент, который нанял его для слежки за Лией.

– Скорее всего. Хотя это глупо, давать подобное задание со своего терминала.

– Согласен, глупо. Поговори еще раз с Филби.

Вняв моим доводам, Шеф позволил отложить допрос Филби до воскресного утра. Детективу нездоровилось, однако он сразу заявил, что не станет говорить со мной ни за какое пиво. Я ответил, что так я и думал, поэтому и не принес ему ничего укрепляющего.

– Зачем тогда приперся? – обозлился Филби.

– Сегодня мы построим беседу по-другому, – сказал я и приковал его к креслу. После этого я пригласил эксперта из Отдела Информационной Безопасности, – он, пока я производил разведку, караулил у входа. Эксперт взялся за компьютер. Филби изрыгал проклятья, но быстро охрип. Последними его словами было:

– Говорите, что вам от меня надо.

Я дал ему воды и объяснил суть наших претензий. Он поклялся, что перейдет на кефир, если сказал обо мне кому-нибудь хоть слово. В компьютере не нашлось доказательств того, что он врет. Но было бы странно, если бы он их хранил в незакодированных файлах. Как ни жаль, но пришлось оставить Филби в покое.

Через десять минут после ухода я вернулся, чтобы отцепить детектива от кресла.


Есть ли у Шефа нюх на преступников, это вопрос спорный. Но то, что у него абсолютный нюх на перспективные дела, не вызывает никаких сомнений. Узнав, что визит к Филби окончился безрезультатно, он поднял проволочку и сказал:

– У нас мало фактов. Чтобы продолжать их искать, необходим стимул. Поэтому нам нужен большой и жирный клиент.

Яна и Ларсон разразились аплодисментами.

– А Лию куда? – спросил я.

– Обезвредь ее видеофон и скажи, пусть сидит тихо и не высовывается. Это дело для настоящих профессионалов.

Из всех присутствующих я знал только одного такого.


## 9

Старший менеджер отдела продаж концерна «Роботроникс» Бен Уайли спешил на встречу с клиентом. Встреча должна была состояться за ланчем, в небольшом индийском ресторанчике на окраине Санта-Клары. Уайли спустился в подземный гараж, вывел кар и направился в сторону Санта-Клары по Ист-Хомстед-роуд, имея в виду не пропустить поворот на Тантау-авеню. Калифорнийское солнце прогрело воздух до плюс восемнадцати по Цельсию. (По этому поводу любой фаонец вздохнет с завистью: «Нам бы вместо лета их зиму»).

Следуя за «хондой» Уайли на минимальной дистанции, Стеван Другич не имел ни малейшего понятия, кто сидит рулем. Ему это было неважно. Другич довел «хонду» до ресторана, дождался, когда водитель и еще один тип сделают заказ, вылез из машины и пересел в «хонду».

Что общего между Стеваном Другичем и электронным сторожем в подземном гараже концерна «Роботроникс»? Им обоим нет дела, кто управляет машиной, лишь бы она имела соответствующий допуск. Другич остановил «хонду» на прямоугольнике с номером 134. Это было ее постоянное место парковки, о чем Другич узнал из карточки, прикрепленной к лобовому стеклу. Когда спустя три часа «хонду» найдут на ее обычном месте, начальник господина Уайли, уже извещенный о том, что у его подчиненного угнали машину, посоветует ему обратиться к врачу по поводу провалов в памяти.

Из гаража Другич проник в вестибюль, оттуда прошел в лифтовый холл и поднялся на двадцать второй этаж. Не знаю, то ли он действительно сумел правильно выбрать время, то ли ему просто повезло, но все служащие, способные преградить путь к президенту «Роботроникса», были на ланче. Юная девица за шестиметровой стойкой из голубого мрамора умела нажимать кнопку вызова охраны, но не более того. К тому времени, как она попала в нее пальцем (сломав два ногтя – один о кнопку, другой случайно), Другич уже находился в кабинете президента и протягивал ему визитную карточку частного детектива, придуманную и отпечатанную накануне.

Сцену знакомства я опущу, так как сведения о ней не вызывают у меня доверия. Другич, например, уверяет, что президент сдался быстрее, чем замок «хонды», и что стоило бы ему только захотеть, как тот, в костюме Человека с Гвоздем, отправился бы обшаривать все калифорнийские ломбарды, после чего, при условии, что президент вернется живым, мы бы занялись импортом золотых часов на Фаон. Охранник же Хорн считает, напротив, что только доброта его босса помешала ему свернуть Другичу шею. Хорну я доверяю не больше, чем Другичу, потому что журнал «Форбс», перечисляя всевозможные достоинства президента «Роботроникса», ни словом не обмолвился о его доброте, зато особо подчеркнул силу воли, что, в свою очередь, противоречит рассказу Другича.

Как бы то ни было, но президент согласился уделить Другичу десять минут для разговора с глазу на глаз, – такое условие поставил бывший детектив.

Заметив, что в десять минут они не уложатся, Другич показал Гарри Чандлеру (так звали президента) две газетные заметки. В одной речь шла об убийстве в кафе «Дорида», в другой – об убийстве в мастерской на Фаоне. Чандлер просмотрел их по диагонали и сказал, что не понимает, как это может его касаться.

– На ваше счастье, – с покровительственной интонацией ответил Другич, – из них действительно не следует, что концерн, который вы возглавляете, имеет отношение к этим убийствам. В противном случае, на моем месте сидел бы сейчас какой-нибудь высокий чин из бюро расследований. Кроме него к вам бы нагрянули господа из комиссии по защите прав потребителей и еще человек сто адвокатов с исками от ваших покупателей. Ваш кабинет, такой огромный, и тот не сумел бы вместить всех, кто захотел бы обсудить с вами эти убийства.

По настоящему Чандлер занервничал только при слове «адвокаты». Президент прикидывал, сколько они готовы заплатить – неважно за что, важна сумма, которую они могут позволить себе кинуть в пасть этим хищникам. Однако он ничем не выдал волнения.

– Восемь минут, – постукивая по наручным часам, вымолвил он.

– На самом деле семь, – сделал уточнение Другич, – спасибо за лишнюю минуту. Ваша щедрость говорит о том, что вы настроены по-деловому. Не попросить ли нам принести чего-нибудь выпить?

– Кэтрин, бокал содовой для гостя, – не нажимая никаких кнопок, сказал Чандлер куда-то в пустоту.

– Ну что ж, – усмехнулся Другич, – содовая, так содовая. С вашего позволения я продолжу. В заметках, которые я показал вам, ничего не сказано о том, что в обоих случаях свидетелем преступления оказался робот, произведенный компанией «Роботроникс-Фаон», которая входит в ваш холдинг. Как вам известно, бытовые роботы хранят в памяти всё, что видят…

– Зависит от настроек, – быстро возразил Чандлер.

– Конечно. Для экономии памяти время хранения может быть ограничено одними сутками или одним месяцем – по желанию владельца. Но в данном случае роботы обязаны были хранить в памяти ту часть видеоинформации, что приходится на время убийства. Однако когда полиция стала просматривать запись, обнаружилось, что эта часть памяти стерта. Кто-то или что-то заставило робота забыть увиденное. Это большая потеря для полиции.

– И нас теперь обвиняют в том, что роботы не могут выступить в суде в качестве свидетелей?

– Нет, все гораздо хуже. То, что было потерей для полиции, стало спасением для вас.

– Неужели? – вздернул брови Чандлер.

– Да. Если бы память сохранилась, то стало бы ясно, что и Пола Мосса, и Кирилла Хинчина убили роботы.

У Чандлера дернулись плечи. Другич внимательно следил за его лицом, но тут в кабинет вошла та самая девица, которая, благодаря Другичу, сломала два ногтя. Она поставила перед ним стакан воды, вопросительно посмотрела на шефа, тот мотнул головой, и она ушла. «Сам виноват, – корил себя Другич, – ведь мог же сообразить, что воду принесут в самый неподходящий момент».

После ухода секретарши выражение лица у президента было таким, будто Другич – сто первый шантажист, посетивший его в это утро.

– Как в хорошем ресторане, – пробормотал бывший детектив, – стакан воды ждешь полчаса…

– Что еще? – Так, наверное, спросили бы горничную в отеле, которая, уже получив чаевые, все еще не уходит.

– Вам этого мало? – удивился Другич. – Тогда, пожалуйста: мы уверены, что последуют новые убийства. Кто знает, может, в роботе произойдет какой-нибудь сбой, и память об убийстве не сотрется полностью. Вы собираетесь ждать или как?

– Я жду доказательств.

– Во-первых, идентичность случаев. И там, и там убийца использовал в качестве орудия предмет, случайно оказавшийся под рукой. И там, и там присутствует робот, изготовленный вашей фирмой. Память роботам стерли одинаковым способом и одинаково точно – только сцену убийства. Будь убийцей человек, ему было бы проще полностью уничтожить память робота, но и эта манипуляция требует определенного времени и определенных навыков. В кафе у убийцы не было времени совсем. Также отпадает версия, что в обоих случаях действовал один и тот же человек, поскольку между убийствами прошло всего шестьдесят часов – немыслимо, чтобы за это время кто-то успел добраться от Фаон-Полиса до Браски. Жертвы никак не связаны друг с другом. Не найдено никаких следов пребывания посторонних на месте преступления. Во-вторых…

– Подождите. – Чандлер заново просматривал заметки об убийствах. – Здесь сказано, что на Фаоне убийца найден. Рашель Мосс, жена убитого. Есть и мотив, и улики…

– А вы хотели бы вместо «Мосс» увидеть «Краб»? Так, к вашему сведению, зовут фаонского робота. Как говорится, полиция не сидит сложа руки. Подвернулась жена, взяли жену. Подвернулись бы вы, поверьте мне на слово, взяли бы и вас.

Это он, конечно, погорячился. Людей такого ранга, как Гарри Чандлер, нелегко обвинить в убийстве из-за каких-то пятисот тысяч, тут нужен мотив поувесистей.

– Хорошо. Что во-вторых?

Другича начинало бесить спокойствие президента.

– Во-вторых, вы должны отдавать себе отчет в том, что факты, являющиеся доказательством для вас, лица, прямо скажем, заинтересованного, уж тем более будут доказательством для полиции. А уж вашим конкурентам только дай повод! Поэтому решайте, собираетесь ли вы провести собственное расследование или оставляете все полиции.

– Предположим, что мы действительно начнем расследование. Вам-то что с того? Каковы ваши требования?

Другич отчеканил фразу, приготовленную одновременно с визитной карточкой детектива:

– Расследование вы поручите нам и только нам.

– Кому это вам? – спросил Чандлер напряженно, поскольку ему с трудом верилось, что его не собираются шантажировать. Он заглянул в визитную карточку. – Ваше агентство находится в Браске?

– Я там живу. Детективы, которые буду работать вместе со мной, имеют штаб-квартиру на Фаоне.

Штаб-квартира. Хорошее слово, надо запомнить. «Где Шеф?». «В штаб-квартире». Яна – штаб-квартирьер, я – штаб-квартирант, Ларсон… Потом придумаю.

– К руководству фаонского «Роботроникса» вы обращались? – поинтересовался Чандлер.

– Нет. Мы посчитали разумным обратиться непосредственно к главе холдинга.

– Чтобы выставить более крупный счет?

– В том числе. – Признание, рассчитанное на то, чтобы показать, что мы с ним из одного теста.

– И каков он будет?

– Достаточно крупный, дабы вы не подумали, что мы преследуем какие-то иные, скрытые, цели.

Чандлер сделал вид, что эта весьма расплывчатая формулировка мгновенно преобразилась в его мозгу во вполне определенное число – определенное с точностью до цента.

– По этому поводу я не питаю никаких иллюзий. Вы, наверное, уже присмотрели себе какую-нибудь очередную яхту?

Эта осведомленность ничуть не удивила Другича. Ведь он назвался своим настоящим именем, а найти локус с рекламой его эллинга ничего не стоит – на то она и реклама, чтобы ее легко находить. Пока они разговаривали, охрана поискала «Стевана Другича» на накопителях и передала полученные сведения на стол президенту (поверхность стола служила одновременно экраном).

– Думаю, вы подарите мне свою, – с теплотой в голосе ответил Другич.

– Сколько человек знают об этом деле? – поморщившись, сменил тему президент.

– Пятеро, включая меня и исключая вас.

– Вы планируете увеличить число участников?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Сноски