# Опасная тропа

Джеймс Уиллард Шульц

Эта повесть со сложным увлекательным сюжетом открывает захватывающую панораму жизни первобытного народа.

## I. За пределом цивилизации

Вспоминая минувшие дни, я едва ли могу представить время, когда великая Компания – Американская Меховая Компания – не была началом и концом всего связанного со мной. Маленьким мальчиком в Сент-Луисе я нередко видел ее управляющих – отца и сына Шуто – в их офисе или проезжающими по улице. Я взирал на них с таким почтением и благоговением, как если бы они были богами – да, пожалуй, они и были таковыми. Как главы могучей Компании они держали в своих руках бразды правления всеми землями вдоль реки Миссури, от устья и до самых истоков в Скалистых Горах.

Уже по рождению я принадлежал к этой Компании. Мой отец, Ричард Фокс, вел от нее торговлю ружьями, а дядя, Уэсли Фокс, был ее полномочным представителем в далеком Форт-Бентоне, фактории в самых верховьях Миссури. Как и мои родители, он происходил из старинного пуританского рода в Салеме (Массачусетс), где у меня был еще один дядя, Поль Фокс, и три кузины.

Мои отец и мать умерли, когда я был еще очень мал. Дядя Уэсли и его жена-индеанка Тситсаки (Женщина-Птица) взяли меня жить к себе в Форт-Бентон. Поскольку у них не было своих детей, Тситсаки сразу же стала для меня второй матерью. Нигде во всем мире не было лучшей – более мягкой, отзывчивой и любящей – женщины, чем она. А как она была прекрасна! Какие у нее были огромные живые глаза! Она обладала грациозной фигурой, а ее волосы ниспадали до пят. Я очень любил смотреть, как она расчесывает их, проводя переливающуюся волну, и опять ловко заплетает в две громадные косы!

Хотя Тситсаки и понимала английский, но никогда не говорила на нем, опасаясь насмешек над своим произношением. Так же как ранее дядю, она взялась учить меня своему языку, и я довольно быстро им овладел. В ее присутствии мы с дядей обычно пользовались ее родным языком.

Ее племянник, Питамакан (Бегущий Орел), стал моим ни-тук-а – другом.

Для черноногих[note 1] это слово имеет глубокий смысл: друзья у них неразлучны и каждый всегда готов отдать за другого даже жизнь. Отцом моего друга (братом Тситсаки) был Белый Волк, вождь[note 2] пикуни, одного из племен черноногих.

Как же я полюбил Форт-Бентон, расположенный в широкой, удобной для выпаса лошадей долине на северном берегу реки, в двух тысячах трехстах милях[note 3] от Сент-Луиса! Тогда я бы ни за что не признал, что он хоть в чем-то уступает Форт-Юниону, нашему главному посту в устье реки Йеллоустоун.

Возведенные из сырцового кирпича, высокие стены Форт-Бентона составляли квадрат в двести сорок футов[note 4] по периметру. За этими стенами находились сложенные из того же материала склады, служебные помещения и магазины по продаже кузнечных изделий, принадлежностей для судоходства и, наконец, дом управляющего этой фактории. В юго-западном и северо-восточном углах стен возвышались бастионы. В каждом из них стояло по две пушки, стрелявших восьмифунтовыми ядрами. В бастионах было сделано множество ружейных бойниц и по нескольку пушечных. Большие ворота находились в середине обращенной к реке стены. От берега их отделяло около восьмидесяти ярдов[note 5].

К форту примыкали конюшни и коррали – загоны для наших лошадей. Крупного рогатого скота и птицы у нас не было. Повозками нам служили главным образом двуколки местного изготовления. В самом форте и близ него деревьев не было, но в миле ниже по течению и на южном берегу росли высокие тополя, ярко-зеленые летом и серые с редкой листвой зимой. Не было у нас и сада. Из овощей мы имели лишь дикий турнепс, который женщины в большом количестве выкапывали ранней весной. Но мы не страдали: жирное мясо бизонов, а также антилоп и оленей составляло основу нашего питания. Основой питания была именно бизонина, которую черноногие называли ни-тап-и-вак-син – «настоящая еда». Мы ели ее и вареной и жареной, а также высушенной тонкими полосками или мелко истолченной и смешанной с бизоньим жиром. И, наконец, в ходу был пеммикан[note 6] – может быть самая лучшая и питательная пища из всех ее видов. Подобно тому, как дети в цивилизованном мире собираются у очага и хрустят жареными зернами кукурузы, мы (особенно длинными зимними вечерами) сходились вместе, жарили и ели бизоньи языки, которые всегда были у нас в изобилии.

Кроме того, мы использовали различные ягоды – свежие летом и сушеные зимой. У нас всегда имелся чай и кофе. И лишь очень-очень редко, по самой большой оказии до нас доходил какой-нибудь хлеб. Ведь речные суда Компании доставляли грузы для торговли, которая приносила сотни процентов прибыли, и на них не хватало места для продовольствия для нас и нанятых нами служащих. Но ни они, ни мы не ворчали на то, что у нас не было бобов, хлеба, бекона, риса и других подобных продуктов. Питавшиеся вместе с индейцами в основном мясом, мы звали эти продукты кис-тап-и-вак-син – ничего не стоящая (бестолковая) пища!

Однажды в июне, вскоре после того, как мне пошел шестнадцатый год (точную дату я уже забыл), я сидел на самом верху выходившего к реке бастиона – это было мое любимое место – и уже в четвертый или пятый раз перечитывал письмо, которое в этот день было доставлено на первом судне этого сезона, шедшем на Дальний Запад из Сент-Луиса аж семьдесят один день.

– Прочти внимательно, – сказал мне дядя при его вручении. – Прочти и подумай, какой дать ответ. Мне бы не хотелось, чтобы ты принял решение под моим влиянием.

Сказав это, он поторопился выйти из конторы, громко позвав мою «почти-мать» (как я понял, чтобы передать содержание полученного письма, так его расстроившего). Я проводил дядю взглядом и подумал, что редко видел его таким расстроенным.

Полюбовавшись сверху на непрерывную череду повозок, тянущих грузы, доставленные судном, я бегло просмотрел страницу или две письма, но затем принялся изучать его со всем вниманием. Послание это было от дяди Поля из далекой Новой Англии и содержало требование немедленно отправить меня к нему. Дескать больше нельзя позволять мне расти на этом языческом Дальнем Западе, в варварской стране. Кто-то из Фоксов всегда был священником, и, поскольку у него самого были только дочери, то я просто обязан получить соответствующее образование, чтобы в свое время занять его место. Он очень беден и не сможет поддерживать меня деньгами, но поможет устроить меня в школу и колледж, а летом для меня всегда будет много работы на его маленькой ферме близ Салема. Все это было изложено на четырех страницах, и я быстро пробежал их.

А вот четыре последующие страницы я перечел несколько раз – на них излагался расписанный по минутам в мельчайших деталях столь примитивный и убогий образ жизни, что я был буквально ошеломлен. Я представил, сколь монотонным должно быть такое существование, когда год за годом и день за днем повторяется все то же и то же. И в сколь отличном от этого положении я нахожусь сейчас! Здесь в форте постоянно случается что-нибудь интересное. И я всегда могу отправиться на другой берег реки в поисках приключений. От нас до испанских поселений на юге, в Аризоне, нет ни одного цивилизованного дома, как нет их и на восток до самого Форт-Юниона. То же касается и реки Колумбии далеко на западе и форта Компании Гудзонова Залива[note 7], построенного к северу от реки Саскачеван. Стоит лишь захотеть, и можно собраться и отправиться в путь в любое место на этих, едва исследованных землях. И мы с Питамаканом составляли для этого отличную партию.

Тут я услышал голос моей «почти-матери», окликавшей меня:

– Ататойя! Ататойя!

Вскоре она поднялась ко мне. Задыхаясь от волнения, она обняла меня, притянула к себе и запричитала:

– Ох, сынок! Пожалей меня, скажи мне, что ты не уедешь отсюда на Восток, чтобы стать человеком в черной одежде, священным белым человеком!

– Нет, я не собираюсь…

– Это правда? – перебила она меня. – Почему же ты сидишь здесь, перечитывая страницы этого письма много раз? Я ведь следила за тобой!

– Я читал о том, как живут мои родственники, которых я никогда не видел. Ах, Тситсаки! Они очень бедны! Очень-очень бедны!

– О! И из-за этого ты хмурил брови! – сказала она со вздохом облегчения. – Так пусть же они больше не будут так бедны. Ведь они – наши родственники, и наш долг – помочь им. У меня есть двадцать полномерных, от головы до хвоста, шкур бизоньих самок, семь волчьих и тридцать две бобровых – и все они добыты моими родичами зимой[note 8]. Теперь все это будет принадлежать твоим далеким бедным родственникам. Ты и твой дядя тоже выделите что-нибудь из своего имущества. Пусть же никто не сможет сказать, что мы скупы и не помогаем своим беднякам! Вставай, пошли сейчас же к твоему дяде!

Мы нашли его в офисе просматривающим деловую переписку. Управляющий нашей факторией отсутствовал уже почти год, и все это время он его замещал.

– Я не собираюсь отправляться вниз по реке, – заявил я ему.

– Я полагал, что таким и будет твое решение, – ответил он. – Для того образа жизни, который ведет твой дядя Поль, ты годишься не больше, чем бизон…

Тут он сравнил меня с молодым бизоном, которого хотят забрать из родного стада, и мы все дружно рассмеялись.

– Но тут есть вещи, над которыми нельзя смеяться! – воскликнула Тситсаки. – Мы должны доставить радость его далеким бедным родственникам. Я отдаю им все меха, которые у меня есть, все до одной шкуры.

– Ха! – произнес дядя, обращаясь к ней. – Это говорит твое большое сердце. Да, мы им поможем.

И действительно, в скором будущем он перевел его преподобию Полю Фоксу дар в размере шестисот долларов. Мой вклад составил стоимость пяти моих коней, которых я забрал из огромного табуна Белого Волка и Питамакана, пасшегося возле лагеря пикуни.

Так, в одночасье того июньского дня было решено, что я должен остаться в Торговле (бизнес Меховой Компании у нас всегда писался с заглавной буквы), и с разговорами о моей отправке на Восток для учебы в школе или колледже было покончено навсегда.

Всю вторую половину этого дня судно разгружалось, и рабочие перетаскивали на наши склады тонны грузов. Отвечавший за перевозки Джеймс Джексон и наш кузнец Джон Уоррен маркировали их для приемки на хранение. В это время дядя Уэсли отвечал на письма из центрального офиса Компании и писал дяде Полю о моем отказе от его предложения. А в шесть часов, побрившись и надев свой лучший сюртук, он позвал нас с Тситсаки и мы отправились на обед, который давал на борту своего судна Грант Марш. Без всякого сомнения, этот капитан знал реку Миссури лучше всех из тех, кто плавал вверх и вниз по ее извилистому руслу.

В те времена управляющий факторией и даже клерки – служащие великой Компании – были обязаны одеваться и держать себя с достоинством, соответствующим их служебному положению. Обычная форма дяди состояла из длинной куртки с желтыми латунными пуговицами и высоким вельветовым воротником, брюк и жилета, подобранных под пару, белой рубашки с воротником и черным шелковым бантом, хорошо начищенных ботинок и бобровой шапки. Хорошо причесанные волосы доставали ему почти до плеч. И он всегда был тщательно выбрит. Все наши люди вели себя подобным же образом, поскольку больше всего на свете индейцы ненавидели волосатые лица. И в этом я разделял их мнение. Люди со щетиной подобны свиньям!

По торжественному случаю Тситсаки также надела свое лучшее голубое шелковое платье и накинула прекрасную шаль из верблюжьей шерсти. Я был в своей охотничьей рубахе и штанах с оторочкой, украшенных вышивкой из цветных игл дикобраза[note 9]. А мои мокасины были покрыты орнаментом из бисера. В летнее время все наши служащие одевались подобным образом. Зимой же они носили толстые черные старомодные штаны, капоты[note 10] или куртки с капюшонами, меховые шапки, мокасины и рукавицы из толстой бизоньей шкуры.

Вдоль берега стояла огромная толпа индейцев, наблюдавших за разгрузкой судна и гадавших о содержимом различных мешков, бочек и свертков. Уже несколько недель назад они разбили лагерь в долине реки Титон в трех милях к северу от нас в ожидании начала торговли: они хотели обменять добытые зимней охотой меха на товары, которые доставит нам судно. Ожидавших было около восьми тысяч человек – все пикуни, а также часть каина с севера. Позже должны были прийти и большебрюхие[note 11] с Медвежьих Гор, численностью тысячи три или более. Но этой весной у нас не могло быть торговли с сиксика (собственно черноногими), а также племенами сарси и кутене[note 12]. Компания Гудзонова Залива, распустив слух о бедном выборе наших товаров и высоких ценах на них, убедила их вести торговлю через свою факторию на реке Саскачеван. Мы были очень огорчены этим, и дядя дал твердую клятву, что следующей весной мы непременно заполучим их себе.

Когда уже на берегу мы стали пробираться среди стоявших там индейцев, со всех сторон зазвучали приветствия и суждения на наш счет. Мужчины говорили, что мой дядя выглядит как настоящий вождь, что его облачение именно таково, каким и должно быть у белого вождя. А женщины восклицали, обращаясь к моей «почти-матери»:

– О, Тситсаки! Как чудесны твое платье и твоя шаль! Вот бы нам одеться как ты и пойти на угощение вместе с твоим вождем на огненную лодку!

В это же время молодые люди обращались ко мне:

– Привет, Ататойя, брат!

Я улыбался и отвечал:

– Ок-йи Ап-а-мак-ан! (Приветствую тебя, Бегущая Ласка!) – Или называл по имени другого встречного.

Таким образом мы прошли через толпу и взошли по трапу на палубу. Нас встретил капитан Марш и провел в столовую. Он усадил дядю справа от себя, слева посадил Тситсаки, а дальше – меня. И каким же нас угостили обедом, приготовленным французским поваром-креолом из Луизианы и подававшимся официантом-негром (от которого Тситсаки испуганно отстранялась всякий раз, когда он проходил мимо ее стула)!

Дядя и капитан Марш немного поговорили о войне[note 13]. Она шла далеко от нас, и мы мало ею интересовались. Капитан рассказал о многочисленных поселенцах, появившихся в долине Миссури в Небраске и Айове, которые бьют и гонят оттуда большие стада бизонов, и заметил, что опасается, как бы они не приплыли и в нашу страну.

– Ну нет, этого опасаться не стоит, – заявил дядя – Они знают, что здесь совсем неподходящий край для фермерства. Ведь у нас выпадает слишком мало дождей. А они не охотники и потому остановятся ниже по реке, в Айове.

Однако время показало, что капитан был прав. Через двадцать лет поселенцы прибыли в Монтану, уничтожили бизонов и положили конец кочевой жизни индейских племен, заперев их в резервациях. И хорошо, что мы не могли предвидеть этих великих перемен – мы были счастливы в своей уверенности, что на верхней Миссури сохранится прежний порядок вещей.

Еще я припоминаю, что на том обеде на десерт подали чудесный сливовый пудинг. После этого мы с Тситсаки оставили мужчин беседовать дальше, а сами отправились бродить по кораблю. На закате мы вернулись в форт, где на большом дворе наши работники затеяли танцы для матросов. В сумерки в центре площади был разожжен огромный костер, и под звуки скрипки началась пляска. И что это была за музыка, как весело и красиво она звучала! По словам дяди, в давние времена эпохи Луи XIII она была завезена к нам через Новый Орлеан и Квебек эмигрантами из Франции. Годами она передавалась на слух от скрипача к скрипачу без изменения малейшей ноты, пока наконец не зазвучала и здесь в торговом форте, в двух тысячах миль от границы цивилизации.

Наши работники были, главным образом, французскими креолами[note 14] из Сент-Луиса и Нового Орлеана или чистокровными франко-канадцами, которые перешли к нам из большой северной меховой Компании Гудзонова Залива. Почти все они были женаты на женщинах-пикуни. Им были свойственны темперамент и музыкальность, что сильно отличало их от американцев и англичан. Они очень ценили все прелести жизни. И как следили они за украшением своей одежды! Их кожаные наряды были красиво расшиты их терпеливыми женщинами. У каждого мужчины был яркий кушак, обернутый вокруг талии; с одной его стороны висел нож в вышитых бисером ножнах, а с другой – броско расшитая сумка с трубкой и табаком. На ногах у них были пестрые мокасины.

Их женщины не уступали им в нарядах: платья из красного, желтого, ярко-зеленого или голубого шерстяного сукна, исключительно яркие шали, обильно украшенные бисером мокасины. На них было надето множество драгоценностей, а в длинные черные косы вплетено множество ярких и широких шелковых лент.

И что за картину представляли они, танцуя в свете костра кадрили, лансье и менуэты! И как мужчины подскакивали перед своими партнершами, поднимали и закручивали их вокруг себя! Рука об руку с Тситсаки я вступил в этот круг и присоединился к танцу лансье. Мне кажется, что аплодисменты, которые мы получили по окончании, свидетельствовали о нашем успехе.

Вдруг я обратил внимание на невысокую красивую девушку, сидевшую на самом краю освещенного костром круга в своем скромном кожаном платье, поверх которого было накинуто белое одеяло. Это была Отаки (Женщина-Горностай), сестра Питамакана, иногда нас навещавшая.

– Пойдем, – сказал я, подходя к ней и беря за руку. – Давай потанцуем!

– Но я же не умею! Я никогда не пробовала танцевать как белые! – воскликнула она, вся Дрожа.

– Ты не должна говорить «нет». Пойдем же! – настаивал я.

И вот, сбросив накидку, она робко взяла меня за руку, и мы присоединились к танцующим кадриль. К моему удивлению она сделала всего одну или две маленькие ошибки. Когда мы закончили танец, ее глаза сияли и она счастливо улыбалась.

– О, какое это удовольствие! – выдохнула она. – Насколько это лучше наших танцев пикуни[note 15]. О, Ататойя! Еще! Потанцуй со мной еще.

И мы танцевали лансье, менуэт и еще раз кадриль. Работники и их женщины следили за нами и отпустили нам немало комплиментов. Это было восхитительно, и нас просто переполняли радость и гордость.

Спустя некоторое время, когда мы уже отдыхали вне круга танцующих, я вдруг спросил ее:

– О, Отаки! Согласишься ли ты стать моей женой, хотя бы в будущем?

– О да! Да! – ответила она, нежно взяв меня за руку.

– Ты обещаешь? Ты готова поклясться в этом перед Солнцем?

– Я никогда не думала ни о ком, кроме тебя, – сказала она.

А затем, подняв руку вверх, прошептала:

– О, Солнце! О, Высшие! Я говорю Вам то же, что сказала стоящему сейчас рядом со мной, Ататойе. Никто, кроме него, не будет моим мужем.

В это время к нам подошел один из служащих, плававших на наших судах, и объявил:

– Томас Фокс, твой дядя зовет тебя.

Я крепко пожал руку Отаки и пошел через двор в контору. Там я застал дядю и капитана Марша на стульях, обтянутых бизоньей кожей, курящих и чувствующих себя так комфортно, как только могло быть в тех условиях.

– Томас, – начал дядя. – Мы с капитаном Маршем обсудили дела Компании.

Он заметил (да я и сам прекрасно знаю), что Большой Шеф[note 16] будет сильно разочарован числом шкур и мехов, которые мы ему отправляем в этот раз. Он рассчитывает, что у нас идет торговля со всеми черноногими, а также и с рядом горных племен…

– Не наша вина, что они не пришли, – вмешался я.

– Но он скажет, что наша обязанность сделать так, чтобы они пришли и вели торговлю именно с нами, а не с Компанией Гудзонова Залива. Он не примет никаких объяснений. Все, что нужно – это результат! Капитан согласился со мной, что больше так продолжаться не может. И мы собираемся поручить решение этого важного дела тебе. Ты должен объехать все северные племена и убедить их придти сюда… каждое из них. Необходимо, чтобы всю свою добычу от зимней охоты они продали нам!

– Но я же не вождь, а всего лишь юноша! Я не смогу повлиять на них. Эти гордые северные вожди и слушать меня не станут! – воскликнул я.

– Они прислушаются к тебе, когда ты докажешь им, как дешевы наши товары и насколько они лучше тех, которые они могут получить у Компании Гудзонова Залива.

– Хорошо, я конечно постараюсь и приложу все свои усилия, – ответил я.

– И я знаю – ты добьешься успеха. Я передам Большому Шефу, что он может рассчитывать на вас, – вставил слово капитан Марш.

Я не видел, когда Тситсаки вошла в комнату и стала прислушиваться к нашему разговору. Поэтому я невольно вздрогнул от неожиданности, когда раздалось ее восклицание:

– Муж мой! Как ты мог даже подумать о том, чтобы отправить его одного на эту дальнюю тропу по равнинам, где рыщут военные отряды врага?!

– Больше нет никого, кому я мог бы довериться. Он должен идти, – сурово ответил дядя, и она поняла, что никакие ее слова не смогут изменить его решения.

Я проводил ее в жилое помещение. Там оказалась и Отаки. Она сидела перед очагом. Мы улыбнулись друг другу, но о том, что произошло между нами, не сказали ни слова.

Я поднялся этажом выше и лег в постель. «Это был насыщенный день, – подумал я. – Сегодня я решительно отказался от поступления в колледж и цивилизованной жизни. Сегодня меня назначили в далекую и важную поездку в интересах Компании. И сегодня же Отаки поклялась небесным богам, что станет моей женой».

Я заснул под звуки приятной музыки, сопровождавшей танцы, которые все еще продолжались на площади.

В те давние времена речные капитаны на Миссури использовали каждый час светлого времени. За два часа до восхода начинала готовиться еда, и как только лоцман уже мог видеть извилины реки, судно выходило в путь и двигалось до темна. На стоянке тоже зря не терялся ни один час.

Уже на заре я был разбужен стуком повозок и возгласами мужчин, заносивших товары на наши склады. К завтраку последние грузы были доставлены с судна. А на нем начали размещать шкуры и меха – результат нашей зимней торговли. Помнится, там было семь тысяч полномерных (от головы до хвоста) бизоньих шкур. Они были увязаны по десять штук крепкими сыромятными ремнями. Кроме того, мы погрузили десять тюков бобровых шкур (по сотне в каждом), десять тысяч шкур оленей, антилоп и горных баранов и три тысячи волчьих. Все это также было хорошо увязано и упаковано. Поистине немалый куш – но он ничего не значил по сравнению с тем, что нам предстояло сделать. Этой зимой мы потерпели неудачу в торговле с горным племенем кутене, и у нас не было ни одной шкуры норки, куницы, выдры или росомахи. А в результате обращения северных черноногих, сарси и части каина к Компании Гудзонова Залива мы недосчитались нескольких тысяч шкур и множества мехов, которые наша Компания ожидала получить. Но даже несмотря на это «Дальний Запад» был в состоянии доставить в низовья реки не более половины от итога нашей торговли. К нам должно было еще прийти второе судно – «Йеллоустон-2» – и забрать все оставшееся.

Когда я спустился к завтраку, дядя уже сидел за столом. Он добродушно приветствовал меня:

– Хо! Какой же ты соня!

– Солнце еще только встало…

– Хо! Ты бы вскочил еще час назад, если б знал, что у нас лежит в оружейной. Мой мальчик, у нас там пять сотен многозарядных ружей и сорок тысяч обойм к ним!

– Многозарядные ружья? А что это такое? – спросил я.

– Я покажу тебе. Хо! Уж ими то мы сможем приманить северные племена. Теперь они загонят своих коней, лишь бы поскорее прибыть сюда!

– Но что это за ружья? Объясни мне, – настаивал я.

– Все, что я сам знаю из приложенного объяснения – так что это многозарядные ружья фирмы Генри и они оценены в 20 долларов 50 центов каждое. Мне кажется, что они стреляют очень быстро. Мы проверим их, как только ты позавтракаешь.

– Я уже позавтракал! Если понадобится, Тситсаки даст мне потом еще чего-нибудь. Пойдем посмотрим, что же это такое!

Дядя рассмеялся над моим нетерпением, допил свой чай, и мы через двор прошли в оружейную комнату. Там за бочонками с порохом в углу стоял штабель длинных плоских ящиков и отдельно – ящики поменьше. Все они были закрыты крышками на винтах. Мы открыли длинный ящик и взяли оттуда одно из находившихся там десяти ружей. У него был длинный ствол, сравнительно короткое ложе и отделка желтой латунью. Предохранитель спуска был весьма необычной для нас формы. В ящике также лежало десять инструкций с полным описанием правил пользования этим оружием и ухода за ним.

Потом я открутил крышку одного маленького ящика и вынул несколько обойм. За пару минут мы зарядили магазин ружья шестнадцатью патронами – полной обоймой.

После этого дядя в четком ритме одну за другой выпустил все пули в бочку, стоявшую в другом конце помещения. Затем он уставился на меня, а я – на него.

– Что за винтовка! Какое это страшное оружие! – воскликнул он.

– Да! С таким в руках я смогу перебить или разогнать целый военный отряд, – ответил я. – И сразить матерого бешеного гризли! Я просто нашпигую его свинцом, прежде чем он доберется до меня.

– Да, это так. И подумай, что теперь будет с бизонами! С таким ружьем на хорошем коне, я полагаю, можно убить двадцать, а то и тридцать жирных самок за одну скачку.

– Давай постреляем в цель на воздухе, – предложил я.

После секундного раздумья он отрицательно покачал головой.

– Нет, сегодня мы сохраним это про себя, – решил он. – Ты садись на лошадь, поезжай к Титону и скажи вождям, что я приглашаю их завтра в полдень попировать и выкурить трубку, после чего они со своими людьми смогут начать торговлю. Судно уже отчалит, и у нас будет время выставить товары на полках. А после угощения мы приведем вождей на берег и покажем им эти ружья в действии. Вот это будет эффект!

– Это их потрясет! Каждый мужчина в лагере захочет получить такое. Но я скажу тебе, дядя, что ружей недостаточно. Когда придут северные племена, им их уже не хватит.

– Ты становишься торговцем, и это хорошо, – засмеялся дядя. – Но не беспокойся об этом. В извещении Компании говорится, что еще больше пятисот таких ружей и обойм к ним следует к нам на «Йеллоустоне-2». Эту партию мы и прибережем для северных племен. Кроме того, за эти ружья мы назначим столь высокую цену, что многим она окажется недоступной. Разумной ценой за них будет сорок отборных полномерных бизоньих шкур или тридцать бобровых.

– Да, для некоторых из них это окажется не по силам. Но зато, как рьяно теперь они будут охотиться на бизонов и ставить ловушки на пушного зверя! Никто не даст себе покоя, пока одно из этих ружей не станет его собственностью! – сказал я.

Мы вышли из оружейной. Дядя запер ее, положил ключ в карман и произнес:

– Сегодня мы не пустим сюда даже никого из служащих. А завтра, как и индейцам, преподнесем им сюрприз.

Я быстро сбегал в большой корраль за стенами форта. Табун уже выгонялся на пастбище в долину реки, но я успел крикнуть нашему табунщику (он гонял лошадей на водопой и пас их весь день), чтобы он подогнал мне к форту черного скакуна, обученного охоте на бизонов. Потом я вернулся домой, где выпил чашку кофе, заедая приготовленным Тситсаки бизоньим мясом. Она зачем-то вышла и оставила меня вдвоем с Отаки, занятой мытьем посуды после завтрака. На миг наши взгляды встретились, но она быстро отвернулась и продолжила свою работу. Я тоже притворился занятым своей едой. Прежде между нами никогда не чувствовалось натянутости. Я собрался с духом и наконец произнес:

– Я готовлюсь ступить на длинную тропу по поручению дяди. Поеду навестить сиксика и каина, а потом отправлюсь в горы к кутене. Буду уговаривать их придти торговать сюда.

## II. В дальний путь

Она кивнула в знак того, что поняла, но ничего не сказала в ответ. Это огорчило меня. Ведь она могла бы проявить больше интереса к моим делам, – подумалось мне. Я доел свой завтрак, допил кофе. А она все еще даже не взглянула на меня и ничего не промолвила. Пришел табунщик и сказал, что моя лошадь привязана к коновязи у главных ворот. После этого он поспешил к себе, а я встал и направился к дверям.

– Это будет длинная тропа. И на равнине много вражеских отрядов, – заметил я.

И опять она ничего не сказала. Теперь я был не просто разочарован, а буквально вне себя от досады, схватил свое ружье, остальную экипировку и почти выбежал из дома. Я был уже на полпути к воротам, когда услышал позади ее оклик:

– Ататойя! Ататойя!

Я не оглянулся и ничего не ответил, а быстро прошел в ворота и уже отвязывал своего коня, когда она, остановившись в шаге или двух от меня, воскликнула:

– Ататойя! То, что ты сказал мне вчера, по-прежнему правда?

– Да! Да! – произнес я, поворачиваясь.

– И я подтверждаю то, что говорила тебе, – заявила она своим нежным голоском и убежала прежде, чем я успел шагнуть к ней.

На душе у меня полегчало. Я сел на свою быструю выносливую лошадь и поскакал вдоль речной долины, распевая Военную Песню пикуни. По глубоким колеям, оставленным индейскими волокушами-травуа[note 17], я поднялся на равнину, возвышавшуюся над рекой. По пути мне встретилось много индейцев, направлявшихся к реке, чтобы посмотреть «огненную лодку» и посетить форт. Все они останавливали меня, чтобы выяснить, когда начнется торговля, и счастливо улыбались, услышав, что уже завтра после полудня они могут привозить в форт добытые ими шкуры и меха.

Наконец с обрывистого края равнины я увидел внизу, в прекрасной долине реки Титон сотни индейских палаток. Ближайшим ко мне был лагерь каина. Некоторые палатки стояли на открытом месте, богатом травой, другие – в тополевой роще на берегу реки. Далее расположились тридцать-сорок палаток большебрюхих: то была часть их племени, первой прибывшая для большой торговли этого года.

За ними, в том месте, где долина расширялась, двумя отдельными лагерями встали пикуни. Меньший из них – около сотни палаток – стоял ниже по течению. Он принадлежал Инуксикам или Коротким Накидкам, одному из двадцати четырех кланов, или родов пикуни. Люди, принадлежавшие к одному роду, имели кровную связь друг с другом по отцовской линии. Они все считались братьями и сестрами. Мужчина не мог жениться на женщине из своего рода, он должен был брать жену (или жен) из другого рода[note 18].

Короткие Накидки по численности значительно превышали все другие роды пикуни. К нему принадлежали моя «почти-мать» и мой друг Питамакан. Разумеется, в него был принят и я сам. Без всякого сомнения, Короткие Накидки были наиболее сильным и независимым родом во всех трех племенах Конфедерации. Их мужчины не знали страха, были всегда прекрасно одеты и словно не любили ходить по земле, а стремились держать любой путь только верхом. Настоящие воины, они владели наилучшими лошадьми, и имели их больше, чем все остальные роды. Из всех трех братских племен они были самыми упорными охотниками и ловцами диких зверей (так же, как и воинами). У них всегда были самые большие палатки и все товары, которые только доставляли торговцы. Жены их были самыми красиво одетыми и щедро обеспеченными всем, чего бы ни пожелали: женщины других родов умирали от зависти, глядя на них.

Вождь этого рода, Большое Озеро, возглавлял и все племя. А еще один из старшин рода – Маленький Пес, был главным военным вождем пикуни. Белый Волк, отец моего лучшего друга Питамакана, был предводителем Ловцов, одного из девяти мужских обществ, составляющих все военное братство племени – Икунукатси (Все Друзья). Мы с Питамаканом были членами юношеского общества в этом братстве. Оно называлось Тсис-Тсик, то есть Птенцы. Старики обучали нас способам охоты и воинскому искусству, рассказывали о богах и как обращаться к ним за помощью, объясняли моральные заповеди племени, которых было немало – но их требовалось неукоснительно соблюдать.

Между тем, я спустился по пологому склону в долину, спешился перед палаткой Белого Волка и, отстранив шкуру при входе, вошел внутрь. Члены семьи приветствовали меня возгласами. Питамакан усадил меня на ложе возле себя. Много раз я спал на этом мягком ложе из бизоньих шкур – и короткими летними ночами и длинными зимними (когда снаружи порой доходило до сорока градусов мороза[note 19]).

Не теряя времени, я сообщил Белому Волку то, что поручил передать дядя, и тот сразу же послал за лагерным глашатаем. Эту роль выполнял по-детски словоохотливый, но представительный мужчина, не годившийся в воины. Он носил имя Четыре Медведя. Ему было приказано проехать по всему лагерю и передать каждому из вождей лично о полученном сообщении, а потом громко объявить всем людям, что торговля начнется завтра во второй половине дня. Четыре Медведя вышел наружу, и скоро мы услышали его зычный голос:

– Вок-е-хаи мут-тап-и Пи-остс Сис-тси-кон ки-та-ван-и-ка… (Внимание, люди! Дальний Гром говорит вам… ) Дальний Гром – таково было очень почетное индейское имя дяди.

Поскольку в палатке были только члены семьи и можно было не сомневаться, что сказанное здесь дальше не пойдет, я продолжил свой рассказ. Я предупредил, что после утреннего пиршества для вождей людям готовится большой сюрприз. Далее я поведал все, что знал о наших новых ружьях и их снаряжении. Я назвал их а-каи-саикс-кум (многострельные ружья), и с этого времени они так и стали называться.

Белый Волк, Питамакан и все женщины слушали с напряженным вниманием. Их удивление в манере черноногих выражалось тем, что они хлопали пальцами по губам. Как только я закончил, Белый Волк воскликнул:

– Как много знают и умеют белые люди! Теперь они сделали ружья, которые стреляют столь же быстро, как люди считают! Без сомнения, чего бы они ни стоили, мы должны получить их. С ними нам не будет страшен никакой враг.

– Кьяйо! Мне-то ясно, что означают эти «многострельные ружья» для нас, женщин – непосильную работу! – недовольно воскликнула одна из жен Белого Волка. – С таким ружьем Питамакан за одну охотничью скачку убьет так много бизонов, что мы будем обрабатывать добычу целый месяц! И все это время нам придется сушить мясо и дубить шкуры!

– Ха! Ну конечно, от такой работы вы надорветесь и уйдете к Песчаным Холмам![note 20] – съязвил Белый Волк, и все рассмеялись.

– Дядя очень переживает из-за того, что северные племена по-прежнему торгуют с красными куртками[note 21]. Поэтому он поручил мне объехать их всех, включая даже кутене, и постараться привести их к нам, – произнес я, глядя на Питамакана.

И как же хорошо мы с ним понимали друг друга!

– Да! Конечно я поеду с тобой! – незамедлительно ответил он.

– Ха! Это будет длинная и тяжелая тропа! Я думаю, что тебе вовсе незачем ехать, – заметил ему Белый Волк.

– Но ведь каждому из нас нужно иметь многострельное ружье. Дальний Гром даст ему одно из таких, а также и многое другое. И к тому же вы не должны обрекать меня на одинокий путь по этой тропе, – принялся я убеждать его.

Вождь тяжело вздохнул и вопросительно посмотрел на мать Питамакана. Несколько мгновений она притворялась, что не замечает этого взгляда, но потом воскликнула:

– Ну ты же сам знаешь, что мы должны сказать ему «да»! Так скажи и пусть они отправляются!

– Да, наши дети должны идти своим путем, так же, как и мы в дни нашей юности, – согласился он и обратился к Питамакану:

– Ты можешь ехать, сынок, но постоянно помни, что должен молиться и приносить жертвы богам. То же будем делать и мы ради вашего благополучного возвращения.

– И всегда будь настороже, – смахнув слезу, сказала его мать.

– Это же не первая наша опасная тропа, и мы знаем, как позаботиться о своей безопасности, – уверенно ответил он ей.

Итак, дело было решено именно так, как мне и хотелось. Все согласились, что мы выступим на север, как только спадет напряжение с торговлей в форте. Женщины поджарили нам мясо, и мы немного поели, закусив жареным ма-асом (диким турнепсом). Мне всегда казалось, что этот крахмалистый клубень и есть настоящий турнепс. Питамакан согласился поехать со мной в форт и остаться переночевать. Но прежде мы зашли к его племяннику, мальчишке по имени Медвежье Место, и подрядили его пасти Питамакановых коней, пока мы будем на севере. Потом, прежде чем отправиться в форт, мы отыскали сам табун и внимательно осмотрели его, решая каждый для себя, какую лошадь он выберет для предстоящей дальней тропы. В табуне Белого Волка было около четырех с половиной сотен голов, часть из которых принадлежала нам и часть – Тситсаки.

– Ну, дядя, Питамакан идет со мной по северной тропе! – воскликнул я, врываясь вечером в его кабинет.

– Ха! Это меня не поражает: я знал, что ты попросишь его об этом, а Белый Волк немного поворчит, но потом скажет, что Питамакан может идти. И теперь вы немедленно отправитесь в путь?

– Именно так и было, – рассмеялся я. – И ты просто должен дать Питамакану одно из наших новых ружей.

– Ладно. Ты и твоя «почти-мать» явно собираетесь разорить меня. Она уже упросила меня выделить еще одно ружье Белому Волку.

Следующим утром, в 10 часов «Дальний Запад» вышел на середину реки, медленно развернулся, издал протяжный свисток и взял курс на Сент-Луис. За лето судно еще раз должно было придти в Форт-Юнион, но здесь в этом году мы уже не могли встретиться с ним и его героическим капитаном. И пока я наблюдал, как его большое колесо, поворачиваясь, взбивает белую пену, мне подумалось, какие перемены произойдут в жизни находящихся на его борту людей всего за двадцать или чуть более дней их плавания: поменять наши дикие земли на Сент-Луис означало перейти из одного мира в другой!

И вот пришел полдень – самый великий в том году для нас, обитателей Форт-Бентона, и для собравшихся племен черноногих. Это был день красочной церемонии и речей – близких сердцу индейца, да и нашим сердцам тоже.

С раннего утра в форт потянулись мужчины, женщины и дети. Они ехали верхом со стороны реки Титон и останавливались перед фортом, между ним и рекой. Постепенно их собралось несколько тысяч. Все они ожидали начала торговли. Однако в этот день заготовленные шкуры и меха продавали только женщины рода Коротких Накидок.

Для того, чтобы все племена продали свою добычу, требовалось много дней. И во избежание толчеи и беспорядка, совет главных вождей племен решил установить строгий порядок, в соответствии с которым различные роды будут вести свою торговлю. В этом году первый день был отведен Коротким Накидкам.

Собравшаяся толпа напряженно и нетерпеливо ожидала прибытия вождей. Когда Солнце подошло к зениту, раздались возгласы:

– Вот и вожди!

– Спускаются по склону!

– Они уже в долине и приближаются!

Тут громадная толпа подалась назад и растянулась по берегу реки.

Вожди сидели на своих лучших скакунах, которых выбирали только для сражения или погони за бизонами. Неспешно они проехали через всю долину и неподалеку от форта выстроились в длинную линию: главные вожди, затем военные вожди, вожди родов, знаменитые воины и прославленные знахари – всего человек сто или немногим более. Все они были в полном военном убранстве: расшитые узорами одежды, покрытые перьями головные уборы, оперенные щиты, оружие в руках – зрелище было поистине великолепным!

Когда до главных ворот оставалось около двухсот ярдов[note 22], они затянули своими низкими суровыми голосами Песню Победы, и как величественно она зазвучала в наших ушах! Они заставили своих горячих коней перейти на шаг. За сотню ярдов от форта они умолкли, и пушки обоих бастионов громыхнули в их честь. Они же ответили пальбой из своих ружей. А громадная толпа в это время выкрикивала их имена, прославляя вождей и непобедимых воинов людьми щедрыми, с добрыми сердцами.

В воротах появился мой дядя. Он был в своем лучшем платье, с длинной шпагой на боку. Вожди приветствовали его мощным возгласом:

– Дальний Гром – могучий вождь!

Затем все стихло. Вожди спешились и, в свою очередь, были приветствованы дядей Уэсли и приглашены войти в его форт. Ожидавшие их молодые люди приняли у них поводья, а дядя повел их через двор прямо в нашу жилую комнату, самую просторную во всем форте.

Еще рано утром угощение для пира было разделено на три части женами наших работников, и теперь каждый гость получил по чашке сладкого кофе и тарелке с куском черствого хлеба. Там были жаренные на бизоньем жиру бобы и сладкая подливка из сушеных яблок: все эти блюда мы и сами ели только по праздникам. Они составляли резкий контраст с обычной мясной пищей в этой стране. Вожди больше всего любили микс-кар-и-ен («белые ягоды, подобные камешкам») – так они называли крекеры. Правда, эти крекеры были так черствы, что далеко не всякие зубы могли их раскусить. Любили они и яблочную подливку, но бобы (о-ток-и-нут-ситс – выглядящее подобно тому, что находится в печени) их особенно не привлекали.

Вожди расселись в три или четыре ряда вдоль стен комнаты так, чтобы место в центре оставалось свободным. Дядя сел напротив входа. Справа от него опустился Большое Озеро, главный вождь пикуни. Слева занял место предводитель каина, Красное Крыло[note 23]. В комнате стоял дурманящий запах душистой травы (ее связки всегда хранились в палатках рядом с предметами военного снаряжения)[note 24]. Богато украшенные одежды и пышные головные уборы наших гостей были достойны кисти художника!

Перед дядей Уэсли лежала большая доска, на которой он (пока вожди угощались и обменивались впечатлениями) резал табак и смешивал его с сушеными травами[note 25]. Потом он наполнил этой смесью две длинные каменные трубки[note 26]. По окончании пиршества они были вручены знахарю. После краткой молитвы небесным божествам тот раскурил их и пустил по кругу.

Пришло время речей. Один за другим главные вожди выступали в центр и в изысканных выражениях, подкрепляя свои слова выразительными жестами, говорили, как они и их люди расположены к длинным ножам – американцам – и особенно любят Дальнего Грома. Они особо отмечали, что он правдивее других, что он великий вождь, что он женат на одной из женщин их народа, что он говорит на их языке и что он доказал свою отвагу в боях с врагами черноногих.

Взяв слово в свою очередь, дядя сказал, что считает высшей честью приносить благо народу черноногих и он надеется – они могут видеть, что это от чистого сердца. Поскольку это Большой Вождь Компании назначил его вести торговлю в их стране, он поселился здесь не только по своей воле. Но он здесь и надеется остаться здесь, пока живет на земле – ибо он чувствует, что черноногие поистине его народ. Он всегда думает о том, чтобы принести им пользу и делает для этого все, что может.

– А теперь, после того, как мы поели, покурили и побеседовали, – заключил он свое выступление, – я собираюсь преподнести вам сюрприз. Даже я был удивлен, когда открыл один из ящиков, доставленных на той «огненной лодке», что только что ушла от нас. Пойдемте со мной на берег реки, и я покажу вам кое-что совершенно новое, что только недавно появилось на свет!

Пока вожди выходили из комнаты, дядя вручил мне ключ от оружейной и я побежал туда, захватив кожаный чехол для ружья. Я вложил в него одно из многозарядных ружей, а перед этим заполнил его магазин и еще тридцать патронов положил в сумку. Когда я бежал по двору вслед за вождями, послышалось, как Тситсаки созывает работников Компании и их жен встать в воротах и посмотреть, как Дальний Гром сделает нечто выдающееся.

По пути от форта к реке за нами уже следовала громадная толпа. Когда Большое Озеро прокричал:

– Дети мои, вы должны посмотреть, как Дальний Гром покажет нам нечто совершенно новое, – все разговоры прекратились, и все взоры обратились к нам.

На берегу вожди встали позади дяди, и я вручил ему ружье. Он быстро вынул его из чехла, послал патрон в ствол и вскинул к плечу. Выбрав в качестве цели небольшой камень, выступавший из воды у противоположного берега, он быстро, выстрел за выстрелом, открыл по нему огонь. Пули поднимали фонтанчики воды вокруг камня, некоторые ударяли прямо в него.

Первые выстрелы толпа восприняла спокойно, но с напряженным вниманием. Затем среди собравшихся зазвучал говор, который становился все более и более громким. Когда же дядя сделал последний выстрел и улыбаясь передал ружье в нетерпеливо протянутые руки Большого Озера, гул голосов перешел в неистовый рев. Подступавшие со всех сторон мужчины просто стиснули нас. Нам уже грозила опасность быть сброшенными в реку.

– Назад! Назад! Успокойтесь! Вы все получите возможность посмотреть и разобраться с этим удивительным ружьем! – воскликнул Большое Озеро.

С помощью других вождей он быстро восстановил порядок, а затем повернулся к дяде и попросил разъяснить, как обращаться с этим ружьем. Я передал им новые патроны.

– Мы назвали это ружье «многострельным», – начал дядя и взял в руки патрон. – Смотри, это патрон: в нем порох, пистон и пуля – все вместе. Вставляем его в прорезь под стволом. И еще – один за другим – пятнадцать штук. Теперь отводим вперед затвор и возвращаем назад. При этом один из патронов заходит в ствол. Ружье готово выстрелить шестнадцать раз, так быстро, как только я смогу прицелиться, нажать спусковой крючок и дослать новый патрон. Теперь, друг мой, Большое Озеро, стреляй вон в тот камень, – закончил свою речь дядя и снова передал вождю ружье.

– Да! Да! – Покажи, как ты стреляешь! – загудела толпа.

– Хорошо! Я выстрелю. Это великое и удивительное достижение белых людей, – заявил вождь.

Быстро прицелившись, он выстрелил и попал прямо в камень. Затем неловко передернул затвор и выстрелил снова, – пуля ударила совсем рядом с целью. Толпа разразилась громогласным одобрением. Затем ружье поочередно брали другие вожди и стреляли так же хорошо. А стоявшие вокруг простые люди вовсю обсуждали чудесное ружье – последнее поразительное откровение белых людей из их волшебных видений[note 27].

– О вождь Дальний Гром, какова же цена этого многострельного ружья? – спросил один из мужчин, стоявших возле нас.

– Тридцать бобровых шкур или сорок шкур бизонов лучшего качества, с головой и хвостом, – ответил дядя, и его слова стали передаваться по всей толпе.

То тут, то там мужчины выкрикивали, что эта цена по ним и начинали петь от счастья. Другие стонали, что у них нет стольких мехов и шкур и что прежде чем они их раздобудут, все ружья будут проданы.

Дядя повернулся и сделал знак нашим служащим пошире распахнуть ворота. С громкими восклицаниями Короткие Накидки поспешили к торговым помещениям. А за ними потянулись и все остальные, чтобы с завистью смотреть, как идет торговля.

Вот так ружья Генри были доставлены в нашу страну и пущены нами в продажу. Мы не подозревали (не могли и предположить), что многозарядные ружья несут безвозвратную гибель бизонам и другим диким обитателям Великих Равнин!

В тот вечер Питамакан и его отец, Белый Волк, поехали домой счастливыми, каждый с нашим подарком – многозарядным ружьем и сотней патронов к нему. А в торговых помещениях форта некоторые из наших служащих работали чуть ли не всю ночь, упаковывая приобретенные шкуры и меха (в том числе и вырученные за тридцать новых ружей).

В последующие десять дней я и сам напряженно трудился в помещениях больших затхлых складов, помогая нашим работникам складывать, прессовать и увязывать тюк за тюком меха и шкуры и вешать на них бирки. И в дополнение ко всем этим хлопотам прибыли большебрюхие с добычей от своей зимней охоты, и пришел «Йеллоустон-2» с запасом товаров на весь год. Судно не могло ждать окончания нашей большой торговли и ушло, забрав лишь то, что уже было в наличии. Дядя немедленно поставил плотника Луи Рондена и его помощников на строительство баржи с килем. В ней мы намеревались отправлять наторгованные меха вниз по течению по крайней мере до Форт-Юниона. Крупные речные суда могли плавать между Сент-Луисом и нашим фонтом только в начале лета, но ниже устья реки Йеллоустоун Миссури всегда была достаточно глубока для дневной навигации с помощью буксировки.

Наконец пришел день, когда я смог заняться подготовкой к своему путешествию на север. Тситсаки сложила в мою походную сумку иголки, шило, нитки из сухожилий и три пары мокасин. Я добавил еще кремень и огниво, две сотни патронов, смену белья, подзорную трубу, десять фунтов табака последнего завоза в подарок от дяди северным вождям и его послание к ним. Кроме того, я взял теплую бизонью зимнюю накидку, пару одеял, свое новенькое многозарядное ружье и стальной нож. И это все, что у меня было для многомесячного путешествия по тысячемильной тропе!

В полдень я последний раз пообедал с дядей и своей «почти-матерью».

– Не забывай, что я буду день и ночь молить Солнце о твоем благополучном возвращении, – сказала она мне.

А дядя добавил:

– Еще раз я прошу вас смотреть в оба и не зевать. Всегда помни о том, что будет с нами, если мы потеряем вас! Помни также о громадной важности для Компании успеха вашей миссии к северным племенам.

Затем Тситсаки заплакала и поцеловала меня. Дядя пожал мне руку, и я быстро выскочил наружу, поскольку и мои глаза увлажнились, а в горле встал комок. Я уже подходил к воротам, когда услышал, что моя «почти-мать» просит подождать. Она подбежала ко мне и печально сказала:

– Та тропа, на которую вы выходите, почти так же опасна, как те, по которым ходят на войну. Я договорилась с Раскрашенными Крыльями, что он этим вечером выполнит для тебя и Питамакана священный обряд потения[note 28] и будет молиться за вас каждый день вашего пребывания на этой опасной тропе. Ты должен выполнить мое пожелание!

– Хорошо, я сделаю, как ты велишь, – ответил я.

Комок в моем горле все еще не прошел, и я поспешил к своей лошади. Как добра была ко мне Тситсаки – она всегда думала о моем благополучии! Конечно, я приму старого Раскрашенные Крылья в качестве своего знахаря, молящегося за меня. Я мало думал насчет религии (и белых, и черноногих). Но все же я гораздо лучше знал веру своих индейских друзей – ведь их я ежедневно встречал и в форте, и в их собственных лагерях и не раз беседовал с ними на эти темы. Нетрудно себе представить, как действовали на неискушенного молодого человека суждения и верования старших. И, помнится, я смутно, но верил религии черноногих. Так или иначе, а их главный бог каждый день был у меня на глазах. Он следовал своей тропой в небесной голубизне, согревал землю, заставляя все расти, и неустанно боролся с Творцом Холода, прогоняя того на далекий север, скованный вечным льдом.

Моя лошадь стояла у коновязи. Все снаряжение было приторочено к седлу. Я сел верхом, положил ружье поперек перед собой и, обогнув угол форта, двинулся на север. На краю речного обрыва я повернулся и бросил взгляд назад на большой и сумрачный форт. Каким же надежным и безопасным представился он мне теперь, в этой уютной долине с высокими травами!

Я просто не мог насмотреться, будто видел все это впервые.

Но несколько мгновений спустя я поскакал дальше, а вскоре уже спускался в долину Титона. И прежде, чем мне открылся раскинувшийся там большой лагерь, я его услышал: звуки песен счастливых людей, гул разговоров, стук барабанов, смех, возгласы играющей детворы, лай собак, ржание лошадей и в дополнение ко всему – непрерывный шум, производимый сотнями женщин, мездрящих бизоньи шкуры[note 29] и готовящих их к выделке.

## III. Послание южных вождей

Я проехал вниз через весь лагерь прямо ко входу в палатку Белого Волка. Его женщины приняли у меня лошадь и расседлали ее. Они же проводили меня в палатку и занесли мое снаряжение. Сидевший там Питамакан наводил блеск на свое новое ружье. Его отец сидел, откинувшись на спинку ложа[note 30]. Он негромко напевал Песню Волка, отбивая ритм на барабане. Оба они приветствовали меня улыбками и теплыми словами. Отаки тоже была там: она одарила меня быстрой улыбкой и снова согнулась над своей работой – она украшала ножны для ножа великолепным бисерным узором.

– Ха! Сын мой! Ты здесь! Ты прибыл как раз вовремя. Совсем недавно Раскрашенные Крылья присылал узнать, не приехал ли ты. Камни для потельни уже раскалены, – произнес Белый Волк.

– Да! Он нас ждет. Пошли! – воскликнул Питамакан, вставая и откладывая винтовку.

– Тситсаки предупредила меня. Идем, – ответил я.

Мы направились к большой палатке, на которой были изображены два громадных черных бизона – бык и телушка. Языки и сердца их были нарисованы красным, ото ртов к сердцам бежали красные дорожки. Раскрашенные Крылья был бизоньим сновидцем[note 31], или, как говорили первые белые торговцы, бизоньим знахарем. Остальные жрецы Солнца были сновидцами грома, червя, вапити, выдры и так далее – перечень мог бы быть весьма длинен. Каждый знахарь имел свои церемонии, молитвы, песни и танцы, посвященные Солнцу, и все они были древнего происхождения.

Позади жилой палатки стояла потельня. Это было временное сооружение – на каркас из ивовых прутьев были наброшены старые куски выделанной кожи. Его венчал разрисованный тусклой белой и красной краской череп бизона, закрепленный носом на восток – одну из священных Сторон Света. Все сооружение имело около десяти футов в диаметре и четырех – в высоту. Рядом с ним одна из женщин поддерживала огонь в небольшом костре, где раскалялось несколько круглых камней.

Перед палаткой сидел Раскрашенные Крылья, седой старик с проникновенным голосом, прославленный великими подвигами. В свои лучшие дни он был великим воином, а теперь славился как самый угодный Солнцу жрец среди всех племен черноногих. Он поднялся и приветствовал каждого из нас по обычаю племени – обняв и поцеловав в щеку.

– Все готово и ожидает вас, полезайте, – сказал он, приподняв полог ровно настолько, чтобы пропустить нас.

Мы пробрались внутрь (он сам – вслед за нами), быстро сбросили одежду и выпихнули ее наружу. Сквозь старую бизонью кожу в палатку просачивался слабый желтоватый свет. В центре потельни было вырыто углубление. Снаружи одна из женщин слегка приподняла покрытие и один за другим вкатила в палатку несколько раскаленных камней. Старик короткой палкой столкнул их в углубление. Перед ним стоял деревянный сосуд с водой. Он обмакнул туда бизоний хвост и спрыснул водой камни. С громким шипением облако пара заполнило всю палатку настолько, что поначалу мы даже перестали видеть друг друга.

Жрец затянул Песню Бизона – протяжную, торжественную, волнующую. Она выражала некую неопределенную мольбу, обобщенное обращение к Беспредельному[note 32], и это было поистине проникновенно. Он закончил песню, опять спрыснул камни и воззвал:

– О древний Священный Бизон[note 33], попроси Солнце сжалиться над нами. О Солнце, мы чисты перед тобой!

К этому времени мы уже пропотели до самых корней волос. Обильный пот капал с носа и кончиков ушей, тек по щекам.

– О Солнце! О все Высшие над нами. Смилуйтесь. Пожалейте нас всех – мужчин, женщин, детей. Даруйте нам полную жизнь, жилище, одежду, пищу. Смилуйтесь над этими юношами, что сидят рядом со мной. Сохраните их от множества напастей, ожидающих на той долгой тропе, на которую они встают. Оставьте их в живых! Позвольте преодолеть все опасности! Даруйте им полную жизнь, о Великие в голубых небесах!

– Да! Сжальтесь над нами! Позвольте преодолеть все опасности, о Солнце и вы, Высшие! – поддержали мы.

– А! А![note 34] Хорошо сказано, дети мои! Все Могущество и Добро – в Солнце. Твердо верьте в него и всех Высших, – поучал нас старик, передавая свою большую трубку наружу женщине-помощнице, чтобы она положила в нее горячий уголек.

Раскрашенные Крылья выпустил дым к Небу, Земле и на все четыре Стороны Света[note 35], повторяя при этом молитвы богам за наше благополучие. Затем он передал трубку нам, мы тоже покурили ее и помолились. Он опять закурил и снова долго молился за нас. А потом убеждал нас самих не забывать возносить молитвы каждый день на своем пути. Сам он обещал делать то же и ежедневно объезжать весь лагерь, возглашая наши имена и призывая людей молиться за наше благополучие.

Наконец, церемония была закончена. Мы отыскали свои одеяла, закутались в них, выбрались наружу, побежали к реке и бросились в холодную воду. Только потом мы оделись по-настоящему. И какими же свежими и очищенными почувствовали мы себя!

Тепло распрощавшись со стариком, мы направились домой. Женщины уже приготовили ужин. Они быстро поставили перед нами миски с мясом и блюда с сушеными ягодами, а для питья подали напиток из сока какого-то горного винограда, европейского названия которому я не знаю. Отаки подала мне еду молча, и я не смог поймать ее взгляда. Это меня встревожило.

Мы уже доедали, когда появился юноша, посланный Большим Озером. Вождь передавал, что прежде, чем отправляться на север, мы с Питамаканом должны зайти к нему. Могли ли мы ослушаться?

Белый Волк пошел вместе с нами. В палатке вождя мы увидели, что Большое Озеро пирует и курит трубку вместе с самыми влиятельными людьми всех здешних лагерей. Среди них были вождь каина, Красное Крыло, и предводитель большебрюхих, Мощная Грудь. Мы были еще юношами, и вождь указал нам места у входа. Мы присели там нерешительно, хотя и пришли по приглашению присутствовавших вождей и воинов. Конечно, Белый Волк был усажен слева от хозяина совсем рядом с ним, так как он занимал весьма влиятельное положение в племени.

Угощение уже закончилось, и по кругу ходила трубка. Когда пришла наша очередь, мы также сделали по нескольку затяжек.

Тем временем один из воинов рассказывал, что на берегу Большой Реки[note 36], как раз чуть ниже впадения в нее Медвежьей Реки[note 37], он нашел огромные кости, торчащие из земли. Толщина их была с его бедро, а длина ребер превышала его рост. Все согласились, что эти кости были останками водившегося в древние времена в речных долинах водяного быка, и такого большого, что он нигде не смог переправиться через Большую Реку. Позже я часто думал, что чудовище из рассказа того черноногого было древним мамонтом. Возможно, что его описание могло передаваться из поколения в поколение предками современных индейцев. В свое время немало таких животных могло попадать в пропасти-ловушки[note 38].

Разговор окончился. Большое Озеро повернулся к нам и произнес:

– Теперь о тебе, Ататойя! И о тебе, Питамакан! Вы собираетесь посетить наших северных родичей, сиксика и каина, и наших горных друзей, кутене. Мы поручаем вам пригласить их всех сюда, чтобы охотиться этой зимой вместе с нами в нашей стране. Прошло уже много лет, с тех пор как мы в последний раз разбивали лагерь на Желтой Реке и Другой Медвежьей Реке[note 39] и теперь там обосновались кроу – только что вернувшийся военный отряд сообщил, что они разбили там свой лагерь. Видно, они вообразили, что мы вернули им обратно этот край и не решаемся даже пытаться прогнать их. Скажите нашим северным родичам, а также и кутене, что они должны помочь нам заставить этих кроу думать правильно!

– Да. Мы передадим им ваши слова, – ответил Питамакан.

– Ха! Уж коль они увидят у посланных к ним наших детей многострельные ружья и услышат, что и сами могут получить у Дальнего Грома такие же, никакие посулы и обещания торговцев красных курток не удержат их на севере! – воскликнул Белый Волк.

– Ха! Это чистая правда, – заметил Красное Крыло. – О, я могу себе представить, как северный торговец, Скверный Язык, всю зиму, день за днем смотрит на свои полки, полные товаров и последними словами поносит наш народ!

Тут мы дружно рассмеялись вместе с ним. Когда четвертая трубка завершила круг, Большое Озеро выбил из нее пепел.

– Все. Она погасла[note 40], – сказал он.

Мы встали и друг за другом по одному вышли из палатки.

Питамакан и его отец отправились навестить своих друзей. Я же пошел домой. Если мне и не представится случая поговорить с Отаки, то по крайней мере я смогу ее увидеть. Они с матерью по-прежнему были в палатке. Другие жены вождя, захватив своих детей, разошлись по гостям поболтать о том о сем. Девушка опять избегала встречаться со мной взглядом и упорно молчала.

Я видел, что она чем-то встревожена. Нахмурив брови она сидела у огня и нервно теребила бахрому шали.

– Ты быстро вернулся. Почему ты не пошел развлечься со своим «почти-братом»? – спросила ее мать.

– Я устал и предпочитаю посидеть здесь, – ответил я.

Она повернулась к стоящему подле нее медному котелку, чтобы напиться.

– Кьяйо! – воскликнула она. – Он пуст. Как любят пить дети. Отаки, принеси-ка воды.

– Не посылай меня. Ты же знаешь, как я боюсь ночью ходить к реке через заросли, – взмолилась девушка.

– Что за робость такая?! Ну а я не боюсь темноты, – воскликнула ее мать с долей запальчивости, взяла сосуд и вышла из палатки.

– Похоже, что я для тебя больше ничего не значу, – сказал я Отаки.

Вдруг она вскочила со своего места, обошла вокруг огня, подошла и прижалась ко мне.

– Невозможно любить больше, чем я люблю тебя. Ты для меня – все! Но, Ататойя! Я боюсь! Страшно боюсь! – произнесла она и расплакалась.

– Ну говори скорее, в чем причина твоего страха! – потребовал я.

– Сегодня один за другим приходили три друга Одинокого Орла, и каждый говорил отцу с матерью, как тот храбр, богат и добр. Ты ведь знаешь, что это значит: завтра придут другие и скажут, что Одинокий Орел хочет меня в жены, – почти прошептала она.

– Он не получит тебя: ни он, ни кто-либо другой! – с яростью заявил я и не успел сказать ничего более, поскольку послышались шаги возвращавшейся матери Отаки.

Девушка быстро метнулась на свое место и закрыла лицо шалью. Войдя, ее мать бросила взгляд на дочь и сказала:

– Ну, вот я и вернулась. На тропе не оказалось никаких привидений. Там вообще никого нет. Ататойя, ты не хочешь напиться?

– Нет, не хочу, – коротко ответил я.

Как же я был зол на то, что Одинокий Орел положил глаз на Отаки! По строгим обычаям черноногих мужчина не может сам сватать девушку и ни в коем случае не должен напрямую говорить с ее родителями о своих намерениях. А после брака он не смеет входить в палатку тещи и вообще должен избегать каких-либо встреч с ней. Неожиданно я решил поломать этот обычай. И обращаясь к матери Отаки, почти воскликнул:

– Вы наверное будете удивлены и даже рассердитесь тому, что я скажу, но я ничего не могу с этим поделать. Я белый, а у белых есть свои, отличные от ваших обычаи. Отаки сказала мне, что Одинокий Орел собирается отправить своих друзей просить вас отдать ее ему. Ну так вот – я хочу ее в жены, и она хочет меня. Я знаю, что мы еще очень молоды, и не прошу о скорой женитьбе. Но я прошу вас разрешить нам пожениться, когда мы станем чуть постарше, скажем, через два, а может быть, и одно лето.

Ну и удивлен же я был, тем что последовало за этим! Мать девушки слушала меня с суровым и даже (как я подумал) недовольным видом. Все недавние страхи воскресли во мне: заключительные слова я выговаривал все медленнее и все более запинаясь. Но, когда я закончил, она всплеснула руками и, осев на свое место, безудержно захохотала. Мы с Отаки смотрели и не понимали, что с ней. Я даже заподозрил, что она повредилась в рассудке.

И как раз в это время появились Белый Волк с Питамаканом.

– Ну, жена, что это здесь происходит? Отчего такое веселье? – спросил вождь, опускаясь на свое ложе.

Она указала на меня.

– Это его проделки! – почти простонала она. – Он рассмешил меня. Он вдруг решил, что поразит меня и рассердит! Он, видите ли, хочет Отаки, а она хочет его. А ведь уж сколько лун тому назад мы заметили, что они полюбили друг друга. Именно так мы сами давно задумали и надеялись, что так оно и будет!

Белый Волк и Питамакан присоединились к ее смеху. Потом вождь сказал мне:

– Я всегда называл тебя сыном и рад, что теперь ты действительно им становишься. И твоя «почти-мать» Тситсаки – как она будет рада, когда вы с дочкой поставите общую палатку. Она мечтает об этом уже много зим.

– И когда же будет поставлена эта новая палатка? – полюбопытствовал Питамакан.

– О, они еще так молоды! Давайте не будем сейчас об этом, – предложила мать Отаки.

– Ну, сынок, – обратился ко мне вождь и глаза его блеснули, – я думаю, если ты смело и достойно пройдешь всю предстоящую вам длинную и опасную тропу, на которую вы выходите завтра, то ты будешь вполне готов к тому, чтобы тебе можно было доверить завести собственную палатку.

Как счастливо (и смущенно) обменялись мы с Отаки улыбками! И как быстро спрятала она свое зарумянившееся лицо! Но ее отец был весьма тактичен – он переменил разговор на то, какие предосторожности мы с Питамаканом должны будем блюсти и день и ночь на своей длинной тропе. Когда он закончил свои наставления и мы легли спать, было уже довольно поздно.

– Хо! Просыпайтесь! Просыпайтесь, лентяи! – разбудил нас Белый Волк ранним утром.

Мы открыли глаза и увидели, что вершина палатки покраснела в первых лучах восходящего Солнца. Завернувшись в свои накидки, мы вместе с вождем поспешили к реке и бросились в воду. По всему течению, и вверх и вниз, раздавался плеск купающихся мужчин и мальчишек. Женщины и девушки делали это позже, днем. Это ежедневное (зимой и летом) купание значило для черноногих много больше, чем простое омовение для соблюдения чистоты. Оно так их закаляло, что они становились нечувствительными к зимним холодам. Это позволяло мужчинам охотиться и сдирать шкуру с добычи на снежных равнинах, когда она смерзалась так, что ее трудно было снять даже ножом.

## IV. Вражеский след

В воде мы пробыли недолго и одевшись поспешили обратно в палатку, где женщины уже приготовили для нас ранний завтрак. Вождь и Питамакан расчесали и снова заплели свои длинные волосы. Потом они тщательно раскрасили лица особой краской, приготовленной из бурой земли, хорошо защищающей от солнца и ветра. Тем временем я закончил укладку походной сумки и искоса поглядывал на Отаки. Она подала мне быстрый знак. Я понял его и вышел из палатки, а она последовала за мной. Подойдя поближе, она прошептала:

– Ты уже принес жертву Солнцу?

– Нет, вот это я совсем упустил, – признался я.

И как же укоризненно она на меня посмотрела!

– О, Ататойя! Мой будущий муж! Как ты легкомыслен! Пойдем со мной.

Обогнув палатку, она подвела меня к опушке леса, остановила перед молодым тополем и сказала:

– Принеси в жертву нож, ножны и пояс!

Конечно, я подумал о том, что буду делать без ножа и где теперь смогу достать другой, но не стал возражать. Я снял пояс и крепко прикрепил свои вещи к одной из ветвей.

– О Солнце! Я приношу тебе свою искреннюю жертву. Смилуйся надо мной! Помоги мне избежать всех опасностей на тропе, по которой я ныне последую. Даруй нам с Отаки долгую жизнь и счастье, о Солнце, – стал молить я.

– Да! О, Высшие, даруйте нам долгую и счастливую жизнь! – воззвала Отаки.

Потом она повернулась и поцеловала меня, откинула свою шаль и достала новый, расшитый бисером, мужской пояс с прекрасными ножнами, над которыми еще недавно трудилась. К тому же в них был вставлен новый нож. Она опоясала меня, дав понять, что дарит мне все это великолепие.

– Как мне нравится делать что-то для тебя! – воскликнула она. – О, Ататойя! Мне хочется плакать, но я сдержу себя. Пока ты будешь в пути – я не стану проливать слез. Пошли, нас уже ждут.

Мы еще раз поцеловались и рука об руку молча вернулись к палатке. Вождь с Питамаканом встретились нам на полпути – они тоже шли принести жертву Солнцу.

К концу завтрака Медвежье Место пригнал из табуна заранее отобранных нами лошадей. Это были две сильных четырехлетки аппалуза[note 41], которых мы купили у не-персе еще в годовалом возрасте. В давние времена орегонские торговцы дали это название породе быстроногих выносливых скакунов, которые лучше всех прочих в наших краях переносили тяготы длительного пути.

Не теряя больше времени, мы с Питамаканом быстро оседлали коней и в нужных местах приторочили свои одеяла и походные сумки. На наше отправление собралась посмотреть довольно большая толпа. Впереди всех стоял Одинокий Орел. Я повернулся к Отаки:

– Моя будущая жена, я уезжаю, – сказал я, и мы поцеловались.

Народ разразился одобрительными возгласами. Сев в седло, я улыбнулся Одинокому Орлу. Он же мрачно смотрел на меня и, казалось, желал испепелить взглядом.

Питамакан поехал ведущим. Мы миновали густой лесок, переправились через реку, поднялись по пологому склону и, бросив последний взгляд на лагерь, поскакали по широкой зеленой равнине. Питамакан заметил:

– Вы с Отаки сразили наповал Одинокого Орла. И я этому рад! Мне он никогда не нравился.

Мы взяли направление на северо-запад, оставив справа холм Д'Отард. На расстоянии пяти миль от реки стали встречаться отдельные группки антилоп и одиноких самцов бизонов. Когда же мы удалились от нее на десять-двенадцать миль, то двигались уже среди бесчисленных стад диких животных. Оказавшись у нас на пути или учуяв человека, они с громким топотом мчались прочь, но, обнаружив, что мы их не преследуем, вскоре останавливались и опять начинали пастись.

Поскольку мы еще ни разу не опробовали в деле своих новых ружей, нам очень хотелось испытать их на ком-нибудь из этих животных, когда они с любопытством смотрели, как мы проезжаем мимо. Однако мы не желали терять зря ни одного патрона.

Конечно, мы нуждались в мясе, но этим следовало заняться, когда придет время разбивать стоянку. Мы решили, что не должны проявлять себя лишними выстрелами. Вечер застал нас возле Пенд-Орелла, небольшого водоема в прерии или, точнее, нескольких родников на полпути между реками Титон и Марайас. Это примерно в сорока пяти милях от Форт-Бентона.

На привал мы встали у одного из этих родников, окруженного ивами, которые могли снабдить нас нужным топливом для костра. Спутав ноги лошадям, мы отправились добывать мясо. Я вытащил два травяных стебелька, зажал их концы в пальцах и предложил Питамакану тянуть жребий. Он вытащил длинный – выстрел принадлежал ему.

Огибая низину, мы вспугнули стадо антилоп. Большинство из них умчалось на равнину, но один крупный самец остановился и стал разглядывать нас, потягивая носом воздух и топая передними ногами. До него было около восьмидесяти ярдов. Питамакан тщательно прицелился ему в грудь и выстрелил. Животное подпрыгнуло, сделало несколько движений и упало замертво.

– Ха! Какое же сильное оружие это многострельное ружье! – воскликнул Питамакан.

Я был совершенно согласен. Мяса мы взяли немного, только чтобы поесть три-четыре раза. Затем мы поспешили вернуться на стоянку и, поджарив добычу на небольшом костре из тополевого сушняка, не спеша поели и поговорили.

Я спросил Питамакана, отчего это место получило свое название. Он объяснил, что на самом деле его называют – Ни-е-тук-таи-туп-и Им-от-си (Место гибели речных людей). Давным-давно, когда его бабушка была молодой, военный отряд речных людей (пенд-ореев)[note 42] был здесь полностью уничтожен родом Коротких Накидок из племени пикуни.

До этого дня нас мало беспокоили мысли вражеских военных отрядах, поскольку мы пересекали безводную равнину, весьма редко посещаемую ими. Теперь же Медвежья Река (Марайас) оказалась к северу от нас на расстоянии менее полудня езды верхом. И по мере нашего приближения к ней, риск быть обнаруженными одним из таких отрядов все больше и больше возрастал. Все враждебные нам племена знали, что Медвежья Река – излюбленное место черноногих, и в особенности пикуни. Поэтому каждое лето отряды ассинибойнов, кри, кроу, змей, янктонаев и других врагов бродили вверх и вниз по ее течению в поисках наших скальпов и лошадей.

Сидя теперь у небольшого костра, мы долго обсуждали это. Самым трудным мы считали благополучно миновать большую, лесистую речную долину. Мы решили сделать привал в устье ее маленького притока – Скатеринг-Тимбе-Крик (или, как он теперь обозначен на карте – Драй-Форк-Марайас).

– Давай так и сделаем, – заключил Питамакан. – Выступим к полуночи, когда наши кони отдохнут и подкормятся здешней прекрасной сочной травой. Мы достигнем Скатеринг-Тимбе еще до рассвета, проведем там весь день, а когда стемнеет, поедем дальше и переправимся через Медвежью Реку.

– Да, так и сделаем, – согласился я, – если сможем проснуться в полночь или около того.

– Будь уверен, я проснусь, – заявил он.

И он не подвел – он разбудил меня как раз, когда Семеро[note 43] указывали нужное время. Стояло безоблачное полнолуние и потому было довольно светло. Поблизости паслись наши кони. Мы быстро их оседлали, навьючили и отправились в путь по наезженной тропе, изборожденной глубокими следами волокуш. Тропа шла от Титона к Марайасу и другим рекам севера. Это был восточный из двух важнейших путей черноногих, проложенных с юга на север. Другой проходил в пятидесяти-шестидесяти милях западнее, как раз у подножия Скалистых Гор.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Note1

Черноногие – конфедерация трех близкородственных алгонкиноязычных племен на крайнем северо-западе Великих Равнин: сиксика (собственно черноногие), каина (известны белым, как блады, или кровь) и пикуни (известны белым, как пиеганы).

Note2

Следует иметь в виду, что кроме одного, а то и трех-четырех старших вождей, в каждом из степных племен было до нескольких десятков различных вождей, которые были лидерами родов, воинских обществ и пр.

Note3

3700 км.

Note4

72 метра.

Note5

Чуть более 70 метров.

Note6

Пеммикан – измельченное в порошок сушеное мясо, перетертое с вялеными ягодами и залитое жиром.

Note7

Могущественная английская компания, державшая в своих руках монопольную торговлю с индейцами по всей северной и западной Канаде.

Note8

Шерсть и мех на зимних шкурах животных были самыми длинными и густыми, и потому они ценились наиболее высоко.

Note9

Среди степных племен была повсеместно распространена вышивка полосками расщепленных и раскрашенных игл дикобраза (имеющих изначально трубчатую форму и белый цвет).

Note10

Капот – свободное полупальто с капюшоном, сшитое из мягкого шерстяного одеяла.

Note11

Большебрюхие (от: знака на языке жестов, характеризующего их, как любителей поесть) – алгонкиноязычное племя степных кочевников. Черноногим известны как ацина (букв. «люди живота»), французам и американцам как гровантры (фр., букв, «большие животы»). Некоторое время (с середины XVII в. по 1861 г.) входили в Конфедерацию Черноногих, а затем перешли на сторону абсароков (кроу). Французы называли их – степными большебрюхими в отличие от хидатса, известных им как речные большебрюхие.

Note12

Сарси (на языке черноногих букв, «недостойные») – маленькое кочевое атапаскоязычное племя. Находились под покровительством Конфедерации Черноногих. Кутене – одно из племен Плато (бассейн реки Колумбия), расположенного за хребтом Скалистых Гор. Говорят на совершенно обособленном языке.

Note13

По-видимому, речь идете Гражданской Войне между Севером и Югом (1861-65).

Note14

Креолы (то же, что метисы) – дети от смешанных браков европейцев с индеанками.

Note15

Традиционные индейские танцы, как правило, носят ритуальный характер и изначально не предназначены для увеселения.

Note16

Пьер Шуто, глава Американской Меховой Компании.

Note17

Травуа – слово французского происхождения для обозначения индейской волокуши в виде длинных скрещенных шестов, закрепленных на спине лошади, со спускающимися на землю концами, между которыми натягиваются ремни и шкуры для крепления поклажи.

Note18

У пикуни были следующие роды: Кровавые, Белогрудые, Сушеное Мясо, Мокасины с Черными Заплатами, Жареный Спинной Бизоний Жир, Быстро Заканчивающие Еду, Несмеющиеся, Жарящие Бизоний Горб, Черные Двери, Одинокие Едоки, Ободранные Спины, Редко Бывающие Одинокими, Упрямые Сердца, Одинокие Бойцы, Короткие Накидки, Древесные Вершины (букв. Большие Сучки на Вершине Дерева), Люди-Червяки, Маленький Хрупкий Жир, Бизоний Навоз, Не Имеющие Парфлешей (больших сумок из сыромятной кожи), Убивают Рядом, Все Вожди, Вокруг Красные Шкуры и Много Знахарей. (Крупнейший род пикуни – Короткие Накидки – часто кочевал отдельно от основного племени. Некоторыми исследователями он даже выделяется в самостоятельное подплемя, называемое южными пиеганами.)

Note19

Имеется в виду температура по шкале Фаренгейта. Речь идет приблизительно о 20°С.

Note20

Бесплодные земли к северо-востоку от Форт-Бентона, где, по вере черноногих, обитают души умерших.

Note21

Красные куртки – англо-канадцы. Прозваны так по цвету форменных курток английской королевской конной полиции.

Note22

Один ярд составляет чуть меньше метра.

Note23

Стоит обратить внимание на то, что в гостях в форте белых людей вожди расселись (или были рассажены) как в индейской палатке и заняли места в соответствии с племенным этикетом.

Note24

Душистая трава (суит-грасс) – растение, повсеместно применявшееся степными индейцами в ритуальных целях. Длинные стебли сушились и сплетались в косы, которые применялись как благовоние для воскурений.

Note25

Индейцы не курили табак в чистом виде, а смешивали его с различными травами и древесной корой.

Note26

Индейские церемониальные трубки представляли собой массивные каменные чашечки, соединяемые с длинными деревянными чубуками.

Note27

По традиции племен Великих Равнин, все новое открывалось людям в снах и видениях. Поэтому они распространяли это и на белых людей.

Note28

Обряд потельной палатки, напоминающей нашу баню, применялся в большинстве индейских племен в качестве очистительной церемонии перед любым серьезным начинанием.

Note29

Прежде, чем приступать к дублению шкуры, с нее следует содрать мездру (остатки мяса и жира), что было исключительно женским делом.

Note30

Степные племена широко использовали спинки для сидения полулежа. Они изготавливались из коротких (по ширине спины) ровных прутьев, которые связывались один к одному в длинные, скатывающиеся в рулон, полосы. Верхний конец такой полосы закреплялся на высоте головы сидящего человека, а нижний лежал на земле.

Note31

Среди степных племен была повсеместно распространена традиция поиска священных снов и видений, в которых мужчина обретал покровительство, как правило, со стороны Духа того или иного животного. Знахарь зачастую поддерживал постоянную мистическую связь с таким духом, которая осуществлялась в снах и особых прозрениях.

Note32

Для духовной культуры в традиционных обществах характерно представление о Высшем Божестве, как об абсолютно непостижимой и ничем не ограниченной Высочайшей Сущности.

Note33

Речь идет о древнем мифическом первопредке бизонов, который рассматривается как некий предводитель всего бизоньего «народа».

Note34

А! – «да» на языке черноногих.

Note35

По представлениям степных племен, все эти стороны света находятся под властью особых божеств, или высших сил, к которым и обращался человек при совершении обряда Священной Трубки.

Note36

Река Миссури.

Note37

Река Марайас.

Note38

Обрывистые берега рек часто служили древним индейцам в качестве ловушек для загонной охоты. В исторический период они еще долго использовались для охоты на бизонов.

Note39

Реки Джудит и Масселшел.

Note40

Условная фраза, предлагающая гостям расходиться.

Note41

Красивая, быстрая и очень выносливая порода лошадей, выведенная и разводившаяся племенами палусов и не-персе.

Note42

Пенд-ореи (от фр. «серьги»; по большим раковинам, которые они носили в ушах), или калиспелы (самоназвание: букв. «народ камаса») – небольшое племя колумбийского Плато, относящееся к группе внутренних селишей.

Note43

Созвездие Большой Медведицы.