# Мародеры Гора

Джон Норман

Это девятый из романов эпической саги Дж. Нормана о таинственной планете Гор – двойнике Земли.

Вернувшись из странствий по северным лесам, бесстрашный Тэрл Кэбот вынужден на собственном опыте узнать, что такое жизнь калеки: полученные во время битвы с тиросскими воинами раны не заживают. Оказывается меч коварного врага был пропитан ядом, и отважного Боска ожидает в будущем безрадостное существование. Но возникла новая страшная угроза. Презрев боль и опасность, капитан отправляется в далекий северный Торвальдсленд на поиски своего заклятого врага – демонического курии, заживо сожравшего прекрасную Телиму, которую Тэрл страстно любил…

## Глава 1. ЗАЛ

Я сижу совсем один в огромном темном зале. В капитанском кресле.

Меня окружают стены, построенные из каменных блоков толщиной в пять футов. Длинный массивный стол, около которого я устроился, стоит на выложенном плитками полу. Сейчас стол пуст и окутан мраком. Его больше не накрывают праздничными скатертями в желто-красную клетку, сотканными в далеком Торе; никто не ставит на него тарелки, сделанные искусными мастерами из серебра, что добыли в рудниках Тарны, и великолепные золотые кубки, рожденные талантливыми руками жителей роскошной Тарии, Ара Юга. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз пробовал огненную пагу, что настаивают на плодах полей Са-Тарны, к северу от Воска. Даже чудесные вина из виноградников Ара теперь кажутся мне кислыми.

Я поднимаю голову и смотрю в узкие отверстия в стене по правую руку. Сквозь них я вижу звезды Гора, сияющие на черном, как смола, небе.

В зале темно. Железные кольца в стене, где раньше, разбрызгивая искры, весело пылали смоляные факелы, теперь пусты. Меня окутывает звенящая тишина. Не льются звуки музыки; нет рядом моих сотрапезников, которые, весело хохоча, пьют вино; на широких плитах, освещенных факелами, не танцуют босые рабыни в алых шелковых одеяниях, в ошейниках и с колокольчиками на запястьях и щиколотках.

Зал огромен, пуст и безмолвен. Я сижу в полнейшем одиночестве.

Очень редко приказываю я перенести мое кресло отсюда куда-нибудь в другое место и провожу здесь очень много времени.

Неожиданно я услышал приближающиеся шаги, но даже не повернул голову. Потому что испытывал боль, когда делал это.

– Капитан!

В синем платье и сандалиях пришла Лума, управляющая большинством дел моего громадного торгового дома. У нее прямые светлые волосы, которые она завязала голубой, выкрашенной кровью сорпа из Воска, шерстяной лентой, привезенной, скорее всего, из пограничного Гурта. Лума – тощая, непривлекательная девушка, с прекрасными синими глазами – превосходный управляющий, ведет счета умело, аккуратно и четко, у нее всегда все в полном порядке. Когда-то Лума была жалкой рабыней в пага-таверне. Я спас ее от капитана Сурбуса, который купил девушку, чтобы убить, поскольку она не сумела доставить ему удовольствие в одном из альковов таверны. Капитан намеревался бросить ее, предварительно связав, в канал, где невольница стала бы добычей проворных кровожадных уртов с гладкими шелковистыми телами. Я нанес Сурбусу смертельный удар, но, прежде чем он умер, по просьбе девушки, сердце которой переполняла жалость к мерзавцу, я вытащил его на крышу таверны, чтобы он смог в последний раз посмотреть на море. Сурбус был пиратом и головорезом, но ему повезло: он умер от меча, о чем мог только мечтать, и в результате получил возможность проститься с сияющими водами Тассы; это называется «смертью крови и моря». Нет, этот человек умирал счастливым. Никто из жителей Порт-Кара не хотел бы уйти в мир иной из своей постели, став слабым и беспомощным, превратившись в жалкую жертву крошечных, невидимых врагов, которые медленно отнимают жизнь. Дни этих людей наполнены насилием, и они мечтают о соответствующем конце. Покинуть мир от удара меча считается честью и правом тех, кто живет по его закону.

– Капитан, – сказала женщина, встав немного у меня за спиной, сбоку от кресла.

После смерти Сурбуса Лума стала моей. Я получил ее, завоевав своим мечом. Естественно, она ничего иного и не ожидала – я надел на нее ошейник и оставил рабыней. К моему великому изумлению, по закону Порт-Кара, корабли, владения и движимое имущество Сурбуса перешли ко мне, поскольку прежний владелец расстался с жизнью в честном поединке и ему даровали право «смерти крови и моря»; его люди готовы были выполнять мои приказы, и я мог командовать его кораблями; этот зал, принадлежавший раньше ему, стал моим, как и все его богатства. И рабы тоже. Вот так я превратился в капитана из Порт-Кара, самого роскошного порта блистающей Тассы.

– Я принесла вам счета на проверку, – сказала Лума.

Она больше не носила ошейника. После победы 25 се'кара, одержанной над флотилиями Тироса и Коса, я ее освободил. Девушка много сделала для приумножения моего богатства. Став свободной, Лума получала за свою работу деньги, хотя и гораздо меньше, чем стоили ее услуги в действительности. Я это хорошо знал. Мало кто так умело справлялся с весьма сложными проблемами управления имуществом, как эта умненькая, совершенно непривлекательная девушка с блестящими способностями. Другие капитаны и купцы заметили, что мое состояние непрестанно растет, и, прекрасно понимая, сколько для этого требуется умения, предлагали Луме солидные суммы за то, чтобы она перешла работать к ним. Однако она всем отказывала. Думаю, причина заключалась в том, что ей нравились свобода, доверие и власть, которыми я ее наделил. А может быть, она просто полюбила дом Боска.

– Я не хочу смотреть счета, – сказал я ей.

– Из Скагнара прибыли «Венна» и «Тела», – сообщила Лума, – их трюмы до отказа заполнены мехом морского слина. По моим сведениям, самые высокие цены за него сейчас дают в Асперише.

– Отлично, – ответил я, – дай ребятам немного от дохнуть – скажем, восемь дней, а затем пусть груз переправят на один из моих торговых кораблей, тот, что побыстрее остальных, и доставят в Аспериш. «Венна» и «Тела» пойдут в качестве конвоя.

– Хорошо, капитан, – кивнула Лума.

– А теперь уходи, – велел я. – Не хочу смотреть ни на какие счета.

– Хорошо, капитан. – У двери она остановилась и спросила: – Капитан не желает что-нибудь поесть или выпить?

– Нет, – ответил я.

– Турнок, – продолжала Лума, – был бы очень рад, если бы вы согласились поиграть с ним в каиссу.

Я улыбнулся. Желтоволосый великан Турнок, рожденный в крестьянской хижине, великолепный лучник, хотел бы поиграть со мной в каиссу. Для него не секрет, что ему со мной и тягаться-то не стоит.

– Поблагодари Турнока от моего имени, – проговорил я, – но мне сейчас не хочется играть.

Я не брал в руки фигуры с тех пор, как вернулся из северных лесов.

Турнок был неплохим и очень добрым парнем. Желтоволосый великан не собирался меня обидеть.

– Ваши дела идут просто прекрасно, – сказала Лума. – Предприятия процветают. Вы стали еще богаче.

– Уходи, – приказал я. – Управляющий, оставь меня. Уходи, Лума.

Она вышла.

Я остался сидеть один в темноте. Мне не нравилось, когда меня отвлекали и мешали размышлять.

Я огляделся по сторонам – огромные каменные стены, длинный стол, плиточный пол, узкие отверстия в потолке, сквозь которые можно увидеть далекие звезды, горящие на ночном небе…

Я богат. Так сказала Лума, да я и сам это знал. Однако мысли о деньгах заставили меня лишь горько усмехнуться. На свете найдется немного таких же жалких, несчастных и нищих людей, как я. Конечно, богатства дома Боска умножаются с каждым днем. Думаю, во всем Горе найдется не много купцов, чьи дома процветают с таким же постоянством. Вне всякого сомнения, мне завидуют те, кто не знает меня, Боска, затворника, вернувшегося калекой из северных лесов.

Я богат. Но и страшно беден, потому что левая половина тела не слушается меня.

Раны достались мне на берегу Тассы, на самой границе леса, когда однажды ночью, окруженный врагами, которыми командовал Сарус с Тироса, я решил вспомнить, что у меня есть честь.

Мне не получить ее назад, но я о ней вспомнил. Впрочем, я никогда и не забывал о том, что она у меня была.

Когда-то я был Тэрлом Кэботом, а в песнях меня называли Тэрл из Бристоля. Я еще не забыл, как сражался во время осады Ара. Тот юноша с огненными волосами, простодушный и радующийся жизни, теперь казался далеким воспоминанием. Ведь я – всего лишь подобие человека, полупарализованный калека, в одиночестве сидящий в капитанском кресле посреди громадного пустого зала и лелеющий горькие мысли. Мои волосы больше не пламенеют, они тоже стали другими. Ветер, море, соль и, наверное, изменения, происходившие в моем теле, когда я становился старше и познавал, каким печальным может быть наш мир, я сам и окружавшие меня люди – вот причина всех перемен. Мои волосы стали светлее, цвета соломы, они больше не отличаются от волос тех, кто меня окружает. Да и сам я – такой же, как и они. Тэрл Кэбот исчез. Он сражался во время осады Ара. Об этом еще поют песни. Благодаря Кэботу Лара, татрикс Тарны, получила назад свой трон. Тэрл из Бристоля вошел в Сардар и был одним из немногих людей, узнавших, в чем заключается истинная суть Царствующих Жрецов, далеких и таинственных, правящих жизнью Гора. Он принимал участие в Войне Роя и заслужил дружбу и благодарность Царствующего Жреца Миска, славного и благородного Миска.

– Теперь между нами Роевая Правда, – сказал ему Миск.

Я помню, как однажды к моим ладоням мягко и нежно прикоснулись золотистые усики этого невероятного существа.

– Да, между нами Роевая Правда, – подтвердил тогда Тэрл Кэбот.

Он отправился в Тарию, где жил народ фургонов, и добыл последнее яйцо Царствующих Жрецов, а потом благополучно доставил его в Сардар. Он отлично послужил Царствующим Жрецам, тот Тэрл Кэбот, храбрый сдержанный юноша, прекрасный и гордый – настоящий воин. А потом он отправился в Ар, где помешал осуществлению планов Кернуса и Других, инопланетян, мечтавших покорить Гор, а затем и Землю. Он отлично послужил Царствующим Жрецам, этот юноша.

Но однажды он подошел к дельте Воска, намереваясь попасть в Порт-Кар и связаться там с Самосом, агентом Царствующих Жрецов, чтобы продолжать службу вместе с ним. Однако в дельте Воска Тэрл Кэбот лишился чести. Предал собственный кодекс. Там ради того, чтобы спасти свою жалкую жизнь, он предпочел постыдное рабство почетной смерти. Он запятнал меч и честь, которыми поклялся на Домашнем Камне Ко-Ро-Ба. Совершив этот поступок, Тэрл Кэбот нарушил свой кодекс чести. Ему не было прощения, даже если бы он пронзил свое сердце мечом. Став жертвой собственной трусости, Тэрл Кэбот перестал существовать – вместо него на коленях стоял раб, которому дали презрительное имя Боск в честь громадного, похожего на быка, неуклюжего существа, живущего в долинах Гора.

Впрочем, этот Боск, заставив свою любовницу, прекрасную Телиму, дать ему свободу, объявился в Порт-Каре, прихватив ее с собой в качестве рабыни, и после многих приключений завоевал богатство, славу и даже титул – адмирал Порт-Кара. Теперь он занимал высокое положение в Совете Капитанов. Разве не он одержал по беду 25 се'кара во время великого сражения между флотами Порт-Кара и союзников из Коса и Тироса? Он полюбил Телиму и освободил ее, но она – узнав, что ему стало известно о том, где находится его бывшая свободная спутница, Талена, дочь Марленуса из Ара, и что он решил ее освободить из рабства, – сбежала от него, охваченная яростью, столь характерной для горианских женщин, и вернулась в свои родные болота в огромной Дельте Воска.

Настоящий горианец обязательно последовал бы за ней и привел бы назад в ошейнике и наручниках. Но Тэрл Кэбот, проявив слабость, пролил немного слез и позволил ей уйти.

Вне всякого сомнения, теперь Телима презирала его, сидя на своих болотах.

И вот Тэрл Кэбот исчез, а Боск, купец из Порт-Кара, отправился в северные леса, чтобы освободить Талену, бывшую когда-то его свободной спутницей.

Там он встретил Марленуса из Ара, убара Ара, убара убаров, и, несмотря на то что был всего лишь купцом, спас Марленуса от унизительного рабства. Тот факт, что человек вроде него оказал великому Марленусу такую услугу, был равносилен страшному оскорблению. Однако Марленус вновь обрел свободу. Перед этим он отказался от своей дочери, Талены, потому что она попросила об освобождении – поступок, достойный лишь рабыни. Марленусу удалось сохранить свою честь. А вот у Тэрла Кэбота надежд не осталось.

Но я не забыл, оказавшись среди врагов в Тиросе, что у меня была честь. Я вышел за частокол один, не рассчитывая на то, что останусь в живых. И дело даже не в том, что я был другом или союзником Марленуса. Просто, будучи воином, точнее, человеком, некогда при надлежавшим к этой касте, я поставил перед собой задачу – освободить убара.

И выполнил ее. Ночью под сияющими звездами я снова вспомнил о своей чести, про которую никогда не забывал.

И в награду получил раны и тело, пронизанное болью, левая часть которого стала неподвижна.

Я вспомнил о своей чести, а в результате оказался в инвалидном кресле. Конечно, на спинке вырезан шлем, увенчанный гребнем из меха слина, соответствующий чину капитана, но подняться с этого кресла я не могу. Мое собственное тело и его слабость удерживают меня на месте надежнее любых цепей.

Каким бы могучим и гордым ни было мое кресло, оно служит троном для жалкого подобия человека.

Мне принадлежат огромные богатства!

Я уставился в темноту зала.

Самос из Порт-Кара купил Талену как самую обычную рабыню, она досталась ему с удивительной легкостью, в то время как я ради нее рисковал жизнью в лесу.

Мне вдруг стало смешно.

Но ведь я же вспомнил о своей чести той ночью под сияющими звездами. И что толку? Возможно, честь – обман, подделка, изобретение, с помощью которого умные люди успешно манипулируют своими менее сообразительными собратьями? Почему я не вернулся в Порт-Кар, оставив Марленуса в беде, в рабстве, которое, несомненно, рано или поздно привело бы его к смерти под кнутом надсмотрщика в каменоломнях Тироса?

Я сидел в темноте и размышлял о чести и мужестве. Если все это действительно подделки, то я считал их самыми драгоценными подделками на свете. Чем еще мы отличаемся от уртов и слинов? Способностью размножаться и убивать друг друга, говорить неправду, делать кинжалы? Нет, все дело в чести, в стремлении не отступать до конца. Однако я не имею права на подобные мысли, потому что забыл о мужестве и чести в дельте Воска. Я вел себя, как животное, а не как сильный бесстрашный мужчина.

Я не мог вернуть свою честь, но у меня была возможность – и я ею воспользовался однажды – вспомнить о ней возле частокола, на берегу Тассы, там, где кончаются северные леса.

Даже под несколькими одеялами меня знобило. Я стал капризным, ядовитым и язвительным, как самый настоящий калека, ненавидящий собственную слабость.

Когда наполовину парализованным я покинул берег Тассы, там остался маяк – сияющий знак, сложенный из жердей частокола. Он пылал у меня за спиной, различимый более чем за пятьдесят пасангов в море.

Не знаю, зачем я поставил там маяк, но тогда мне казалось, что это непременно нужно сделать.

И еще долго освещал горианскую ночь огонь моего маяка, устроенного на береговых камнях, а наутро дождь и ветер унесли прочь пепел, и не осталось ничего, кроме камней, песка и крошечных отпечатков птичьих лапок. Однако маяк горел – и никто не может этого отрицать; ничто не изменит сей факт – ни бесконечное время, ни воля Царствующих Жрецов, ни коварные происки Других, ни злоба и ненависть людей. Однажды на берегу Тассы горел маяк.

Я думал о том, как должен жить человек. Сидя в своем великолепном капитанском кресле я много размышлял над подобными проблемами.

И понял, что ответ на этот вопрос мне неизвестен. Но ведь это очень важный вопрос, не так ли? Многие мудрецы делали самые разные предположения, однако так и не сумели договориться между собой.

Только глупцы и простаки, невежественные и наивные люди, знают на него ответ.

Возможно, на столь сложный вопрос попросту не существует правильного ответа. Впрочем, нам ведь известны ложные ответы. Следовательно, мы имеем право предположить, что где-то есть и истинный ответ, потому что одно не существует без другого.

У меня нет сомнений: нравственность, порождающая чувство вины, приводящая к отчаянию и страданиям и сокращающая жизнь, не может быть таким ответом.

Значит, нравственные учения Земли ошибочны.

Что же тогда истинно?

У жителей Гора совсем другие представления о морали.

А кто станет тем судьей, который скажет, что верно, а что ложно?

Иногда я завидую простым людям Земли и Гора, которых не волнуют подобные вопросы, но мне никогда не стать таким, как они. И если одна из нравственных норм окажется верной, для простых людей это будет всего лишь счастливым совпадением. Они случайно приблизятся к истине, поэтому не смогут в полной мере познать ее. И, следовательно, не будут обладать ею. Только тот, кто обрел это понимание в жестокой борьбе, может стать его настоящим владельцем.

Разве мы не учимся жить, совершая поступки, как учимся говорить – разговаривая, рисовать – рисуя, строить – строя?

Те, кто знают, как следует жить, в наименьшей степени способны объяснить это другим – так мне кажется. И не то чтобы они этому не учились – просто, пытаясь овладеть столь нужным искусством, они обнаруживают, что не могут рассказать о своих открытиях: ведь произносить можно лишь слова, они же научились жить, а не говорить об этом! Мы можем сказать: «Это здание прекрасно». Но ведь не благодаря словам мы по знаем красоту; само здание учит нас прекрасному, верно? Мы же не станем считать, что причиной красоты является определенное количество колонн или наклоненная под особым углом крыша, ну и всякие другие штуки в таком же роде. Впрочем, слова можно произнести, но чувства, которые наполняют твою душу, когда ты смотришь на великолепное сооружение, невозможно выразить никакими словами. Потому что слова пусты. А прекрасное говорит само за себя.

Земная мораль, с точки зрения жителей Гора, больше подходит рабам. Зависть и презрение тех, кто занимает высшее положение, ко всем остальным. Неравенство и унижения. Мораль, заставляющая людей стараться быть как можно более незаметными, не высовываться, льстить и заискивать, избегать столкновений и проблем.

Рабы были бы просто счастливы, если бы получили возможность почувствовать себя такими же, как и все остальные люди. Об этом мечтают все невольники; а еще о том, чтобы так же считали и окружающие. С другой стороны, горианская мораль основана на еще большем неравенстве, на постулате, гласящем, что все индивидуумы отличаются друг от друга, причем этих различий невероятно много. Если слегка упростить теорию, можно сказать, что это мораль господ. Здесь не знают чувства вины, хотя жителям Гора прекрасно известно, что такое стыд и ярость. Земные законы предполагают покорность, смирение и приспособленчество; горианские – поощряют активность, умение бросить вызов обстоятельствам и покорить неприятеля. На Земле ценятся доброта, сострадание, мягкость и скромность, а на Горе – честь, храбрость, сила и твердость. Многие жители Земли могли бы спросить: «Почему вы такие жестокие?» А моралисты Гора спросили бы в свою очередь: «А почему вы такие слюнтяи?»

Иногда мне кажется, что горианцам не помешало бы поучиться у землян доброте, а тем у них твердости. Но ведь я не знаю, как нужно жить. Я искал ответы на свои вопросы и не нашел. Мораль рабов утверждает: «Ты мне равен, мы оба одинаковы»; мораль господ – «Ты мне не равен, мы не одинаковы». Рабы считают, что причина всех бед – зависимость одних людей от воли других. А хозяева предлагают всем, кто сможет, сражаться за вершины свободы. Мне не доводилось встречать более гордого, самонадеянного и цельного существа, чем свободный горианец, будь то женщина или мужчина. Они часто вспыльчивы и легко обижаются по совершенно непонятным поводам, но никогда не бывают мелочными. Более того, им несвойственно бояться своего тела или инстинктов, поэтому, когда они ограничивают себя в чем-то, это дается путем титанических усилий. Но случается и так, что они не сдерживаются, не считают, что инстинкты и кровь являются врагами, шпионами и саботажниками, засланными внутрь великолепного строения, которое зовется их телом. Они воспринимают эти проявления как часть своего существа и с радостью приветствуют их. Немного опасаются, конечно, стремления к жестокости и мести, способности очертя голову броситься на защиту собственных интересов и безудержной похоти. Но относятся ко всему этому как к естественному проявлению своей сути – ведь дан же им слух или способность мыслить! Многие земные законы морали делают людей маленькими; цель горианской морали, если на время забыть обо всех ее недостатках, заключается в том, чтобы вырастить людей великими и свободными. Любому ясно, что эти цели не имеют ничего общего.

Я сидел в темноте и думал обо всех этих вещах. Для меня не существовало никаких навигационных карт.

Я, Тэрл Кэбот, или Боск из Порт-Кара, разрывался между двумя мирами.

Потому что не знал, как нужно жить.

Мое сердце переполняла горечь.

Однако у горианцев есть поговорка, о которой я вспомнил, сидя в окутанном мраком огромном зале: «Не спрашивай у камня или у деревьев, как нужно жить, – они не смогут ответить на твой вопрос, потому что не умеют говорить; не спрашивай мудреца, как нужно жить, потому что, если ему это известно, он знает, что не имеет права тебе сказать; если ты сам узнаешь, как нужно жить, не задавай больше этот вопрос; ответ на него не в вопросе, а в самом ответе, и вовсе не в словах; не спрашивай, как нужно жить, – просто продолжай жить».

Я не до конца понимаю смысл этого мудрого высказывания. Как, например, можно продолжать делать то, что не умеешь делать правильно? Подозреваю, загвоздка в том, что горианцы считают, будто человек на самом деле знает, как жить, хотя может и не подозревать об этом. Просто предполагается, что это знание упрятано в самые сокровенные глубины души, является инстинктом, неотъемлемой частью человеческого существа. Не знаю. Эту поговорку, вероятно, следует рассматривать в качестве побуждения к действию, к совершению значительных поступков, и тогда в процессе деятельности к тебе придет знание. Мы верим, что ребенок, достигнув определенного возраста, стремится встать на ноги и пойти, так же как он ползал некоторое время назад. Но ведь по-настоящему он учится ползать, ходить, а потом и бегать, только занимаясь этими упражнениями.

Меня преследовала одна и та же мысль: «Не спрашивай, как нужно жить, – просто продолжай жить».

Но как я мог это делать, я – калека, укутанный одеялами, сидящий в капитанском кресле в огромном тем ном зале?

Я был богат, но страстно завидовал самому жалкому пастуху верров, нищему крестьянину, разбрасывающему навоз по своему полю, потому что и пастух, и крестьянин могли двигаться.

Я попытался сжать левую руку в кулак. Но пальцы не послушались меня.

Как жить?

В кодексе воинов говорится: «Будь сильным и поступай так, как сочтешь правильным. Мечи других укажут тебе границу твоих возможностей».

Я был одним из самых искусных воинов Гора, владеющих мечом. А теперь не могу пошевелить левой частью своего тела.

Впрочем, я по-прежнему могу приказывать стали, той, что в руках моих людей, которые по совершенно необъяснимой причине, будучи горианцами, остались мне верны, невзирая на то что я стал инвалидом, прикованным к креслу, стоящему в темном зале.

Я испытываю к ним благодарность, но никогда не открою свои чувства, потому что я – капитан.

И еще потому, что не имею права их унижать.

«В очерченном мечом круге, – говорится в воинском кодексе, – каждый мужчина – убар».

«Сталь – вот монета воина. Он покупает на нее все, что пожелает».

Вернувшись из северных лесов, я дал себе слово, что не стану смотреть на Талену, бывшую когда-то дочерью Марленуса из Ара, и которую Самос купил у работорговцев.

Но однажды мое кресло принесли в его дом.

– Хочешь я покажу ее тебе обнаженной и в кандалах? – спросил Самос.

– Нет, – ответил я, – вели одеть ее в самые роскошные шелка, как подобает высокорожденной женщине Ара.

– Но ведь она рабыня, – возразил он. – На бедре она носит знак Трева. И мой ошейник.

– Как подобает высокорожденной женщине прекрасного Ара, – повторил я.

Так вот и получилось, что Талена, бывшая когда-то дочерью Марленуса из Ара и моей свободной спутницей, снова предстала передо мной.

– Рабыня, – произнес Самос.

– Не опускайся на колени, – сказал я ей.

– Открой лицо, рабыня, – приказал Самос.

Грациозная девушка, ставшая собственностью Самоса, когда-то владевшая бесчисленным множеством рабов в Аре, сняла вуаль, отстегнула ее и опустила на плечи.

Мы снова посмотрели друг на друга.

Я заглянул в ее потрясающие зеленые глаза, увидел обольстительные губы, восхитительного вкуса которых еще не забыл, чудесное, смуглое и такое прекрасное лицо. Она вытащила из волос шпильку и чуть повела головой – ослепительный золотистый плащ окутал плечи. Мы не сводили друг с друга глаз.

– Господин доволен? – спросила она.

– Прошло так много времени, Талена, – ответил я ей.

– Да, – сказала она. – Прошло много времени.

– Он свободный человек, – вмешался Самос.

– Прошло много времени, господин, – проговорила Талена.

– Очень много лет, – повторил я. – Очень. – Я улыбнулся своей бывшей спутнице. – В последний раз я видел тебя, когда мы провели вместе ночь.

– Я проснулась, но тебя не было, – сказала она. – Ты меня бросил.

– Не по собственной воле я тебя оставил, – попытался оправдаться я. – Не по собственной воле.

По глазам Самоса я понял, что не должен ничего говорить о Царствующих Жрецах. Именно они вернули меня тогда на Землю.

– Я тебе не верю, – проговорила Талена.

– Последи за своим язычком, красотка, – оборвал ее Самос.

– Если ты приказываешь мне поверить, я так и сделаю, ведь я же рабыня.

– Нет, – сказал я и улыбнулся. – Не приказываю.

– Мне оказывали почести в Ко-Ро-Ба, – заговорила Талена, – я жила свободной и пользовалась уважением, потому что являлась твоей спутницей. Даже через год после того, как ты исчез и не вернулся.

По горианским законам, в такой ситуации союз расторгается – если он не подтвержден к полуночи годовщины того дня, когда был заключен.

– Царствующие Жрецы при помощи огненных знаков дали понять, что Ко-Ро-Ба должен быть уничтожен, и я покинула город.

Царствующие Жрецы сровняли город с землей, а население разбежалось в разные стороны.

– И ты стала рабыней, – сказал я.

– Через пять дней, когда попыталась вернуться в Ар. Меня поймал бродячий мастер кожевенных дел и, конечно же, не поверил, что я дочь Марленуса из Ара. В первый вечер он вел себя хорошо и ничем меня не оскорбил. Был добр и благороден. Я же испытывала к нему благодарность. А утром проснулась от его громогласного хохота, в ошейнике. – Талена сердито на меня посмотрела. – Уж можешь не сомневаться, он мной попользовался как следует. Ты понимаешь, что я имею в виду? Он заставил меня подчиняться. Меня, дочь Марленуса из Ара. Какой-то бродячий мастеровой! Потом он меня высек. О, этот простолюдин научил меня знать свое место. Ночью сажал на цепь, а в конце концов продал торговцу солью. – Талена не сводила с меня глаз. – У меня было много хозяев.

– И среди них, – заметил я, – Раск из Трева.

– Я хорошо ему служила, – сказала Талена, которая вдруг страшно напряглась. – У меня не было выбора. Это он поставил клеймо. – Она гордо вскинула голову. – До тех пор мои хозяева считали, что я слишком красива, чтобы портить такое тело.

– Настоящие дураки, – заявил Самос. – Клеймо учит раба знать свое место.

Талена еще выше подняла голову. И я вдруг понял, что передо мной стоит самая красивая женщина Гора.

– Насколько я понимаю, – сказала она, – это благодаря тебе мне позволили одеться сегодня. Кроме того, я должна поблагодарить тебя за то, что мне разрешили смыть грязь, в которой живу.

Я молчал.

– Клетки просто отвратительны, – продолжала Талена. – В моей всего четыре шага. А живет там двадцать девушек. Еду нам сбрасывают сверху. Пьем мы из какой-то канавы.

– Приказать, чтобы ее высекли? – поинтересовался Самос.

Талена побледнела.

– Нет, – ответил я.

– Раск из Трева отдал меня одной женщине-пантере, ее звали Вьерна. Так я попала в северные леса. Мой нынешний хозяин, благородный Самос из Порт-Кара, купил меня на берегу Тассы и доставил в Порт-Кар на цепи, прикрепленной к кольцу, вделанному в борт его корабля. А здесь, несмотря на высокое рождение, меня поместил вместе с простолюдинками.

– Ты всего лишь рабыня, – сказал Самос.

– Я дочь Марленуса из Ара, – гордо возразила Талена.

– Насколько мне известно, попав в лес, ты попросила своего отца выкупить тебя, – медленно проговорил я.

– Да, – подтвердила Талена. – Я это сделала.

– А тебе известно, что Марленус поклялся на своем мече и щите с гербом Ара, что отказывается от тебя, что ты больше ему не дочь? – спросил я.

– Я не верю, – сказала Талена.

– Ты ему не дочь, – повторил я. – Ты теперь не принадлежишь ни к какой касте, у тебя нет Домашнего Камня, нет семьи.

– Ты лжешь!

– Опустись на колени перед кнутом! – приказал Самос. Талена сразу стала какой-то жалкой и медленно встала на колени. Скрещенные запястья протянуты вперед, как будто связаны, голова опущена к самому полу, спина открыта кнуту.

Она задрожала, и я понял, чего смертельно боится и с чем прекрасно знакома эта рабыня – Талена познала поцелуи горианского бича, которым пороли непокорных рабов.

Словно по мановению волшебной палочки, в руке Самоса появился меч и мгновенно проник за ворот ее одеяния, еще мгновение – и Талена останется обнаженной.

– Не наказывай ее, – попросил я Самоса. Самос сердито посмотрел на меня. Эта рабыня вела себя слишком нахально.

– К его сандалиям, рабыня, – приказал Самос. Я почувствовал, как губы Талены прижались к моей сандалии.

– Простите меня, господин, – прошептала она.

– Встань, – сказал я.

Она поднялась на ноги и отступила на шаг. Я видел, что Талена боится Самоса.

– Ты лишилась всего, – продолжал я. – Хочешь ты того или нет, но твой статус ниже, чем у последней крестьянской шлюхи, у которой есть Домашний Камень.

– Я тебе не верю, – заявила она.

– Ты не забыла меня, Талена? – спросил я.

Она опустила ворот своего одеяния и обнажила шею.

– Я ношу ошейник, – только и ответила она, и я увидел простой, гладкий, серый ошейник дома Самоса.

– Сколько она стоит? – обратился я к Самосу.

– Я заплатил за нее десять золотых монет, – равно душно отозвался он.

Казалось, Талена была поражена, что ее продали за такую смехотворную сумму. Однако для девушки в ее совсем уже не юном возрасте на побережье Тассы это была прекрасная цена. Несомненно, она стоила так много только из-за того, что была ослепительно красива. Впрочем, если бы ее как следует одеть и выставить на продажу на рынке в Тьюрии или Аре, Ко-Ро-Ба или Тарне, можно было бы выручить куда больше.

– Я дам тебе пятнадцать, – предложил я.

– Очень хорошо, – сразу согласился Самос.

Правой рукой я достал кожаный мешочек с золотом, висевший у меня на поясе, отсчитал монеты и протянул их Самосу.

– Освободи ее, – сказал я.

Самос, общим ключом, которым он множество раз замыкал и отмыкал рабские ошейники, открыл замок и снял тонкую металлическую полосу с прелестной шеи Талены.

– Теперь я и в самом деле свободна? – осведомилась Талена.

– Да, – сказал я.

– Я должна была бы принести своему хозяину тысячу золотых, – заявила она. – Как дочь Марленуса из Ара, цена за право быть моим свободным спутником составляет тысячу тарнов и пять тысяч тарларионов!

– Ты более не дочь Марленуса из Ара, – повторил я.

– А ты лжец. – Она с презрением посмотрела на меня.

– С твоего разрешения, я удаляюсь, – вмешался Самос.

– Останься, Самос, – попросил я.

– Ладно, – ответил он.

– Очень давно, Талена, мы были спутниками и заботились друг о друге.

– Я была глупой девчонкой тогда, – бросила Талена, – а теперь я взрослая женщина.

– И я стал тебе безразличен?

Она пристально посмотрела на меня.

– Я свободна, – заявила она. – И могу говорить все, что пожелаю. Посмотри на себя! Ты даже ходить не можешь. Не в силах пошевелить левой рукой! Ты калека, калека! И ты мне отвратителен! Неужели в твоей голове могла возникнуть мысль, что такая женщина, как я, дочь Марленуса из Ара, станет думать о подобной развалине? Взгляни на меня. Я красива. А теперь посмотри на свое отражение. Ты калека. Заботиться о тебе? Да ты глупец, глупец!

– Да, – с горечью ответил я, – глупец.

Она отвернулась, и ее дорогое одеяние зашуршало в воздухе. А потом Талена взглянула мне прямо в глаза.

– Жалкий раб! – прошипела моя бывшая спутница.

– Я не понимаю, – пробормотал я.

– Я позволил себе, – вновь вмешался Самос, – хотя в то время не знал о твоих ранах и параличе, рассказать ей о том, что произошло в дельте Воска.

Моя правая рука сжалась в кулак. Я был в ярости.

– Сожалею, – добавил Самос.

– Тут нет секрета, – сказал я, – многие об этом знают.

– Удивительно, что твои люди не бросили тебя! – вскричала Талена. – Ты предал свой кодекс! Ты трус! Ты недостоин меня! И, спрашивая меня о том, как я к тебе отношусь, ты наносишь оскорбление свободной женщине! Ты предпочел рабство смерти!

– Почему ты рассказал ей о событиях в дельте Воска? – спросил я у Самоса.

– Чтобы убить любовь, если она еще оставалась между вами.

– Ты жесток, – заметил я.

– Истина жестока, – пожал плечами Самос. – Рано или поздно, она бы все равно узнала.

– Но почему ты рассказал ей?

– Чтобы она стала к тебе равнодушна и хорошо служила тем, чьи имена мы не будем сейчас упоминать.

– Я никогда не стала бы заботиться о калеке, – заявила Талена.

– У меня остается надежда, – продолжал Самос, – вновь призвать тебя на высокую службу огромной важности.

Я рассмеялся.

Самос покачал головой.

– Мне слишком поздно стали известны последствия твоих ран. Я сожалею.

– Теперь, Самос, – сказал я, – у меня совсем другие проблемы. Я и себе-то не могу служить.

– Я сожалею, – повторил Самос.

– Трус! Ты предал кодекс чести! Слин! – вскричала Талена.

– Все, что ты говоришь, – правда, – негромко ответил я.

– Насколько мне известно, – сказал Самос, – ты хорошо сражался за частоколом Саруса из Тироса.

– Я хочу, чтобы меня вернули к отцу, – холодно проговорила Талена.

Я достал пять золотых монет.

– Этих денег, – сказал я, обращаясь к Самосу, – должно хватить для безопасного путешествия на тарне в Ар, в сопровождении охраны.

Талена опустила на лицо вуаль.

– Эти деньги будут тебе возвращены, – презрительно бросила она.

– Нет, – возразил я, – возьми их как подарок в память о наших прошлых отношениях, когда я имел честь быть твоим спутником.

– Она самка слина, – угрюмо сказал Самос, – злобная и неблагодарная.

– Мой отец отомстит за это оскорбление, – холодно ответила Талена. – Ждите отряд тарнов.

– Твой отец отрекся от тебя, – бросил Самос, повернулся и вышел.

Я продолжал держать монеты в руке.

– Отдай мне деньги, – сказала Талена.

Я протянул к ней правую руку ладонью вверх. Она подошла и схватила монеты так, словно боялась прикоснуться ко мне. А потом встала в нескольких шагах передо мной, зажав деньги в кулаке.

– Как ты уродлив! Мне противно смотреть на тебя!

Я молчал.

Талена пошла к выходу из зала. У двери она остановилась и снова повернулась ко мне.

– В моих жилах, – гордо сказала Талена, – течет кровь Марленуса из Ара. Мне отвратительна даже мысль о том, что трус и предатель, вроде тебя, навсегда лишившийся чести, когда-то меня касался. – Она позвенела зажатыми в кулаке монетами. На руке была надета перчатка. – Благодарю вас, сэр. – И отвернулась.

– Талена! – крикнул я.

Она в последний раз взглянула на меня.

– Не стоит меня благодарить, – сказал я.

– И ты отпускаешь меня, – презрительно усмехнулась она. – Ты никогда и не был настоящим мужчиной. Мальчишка, слюнтяй. – Талена подняла вверх кулак с зажатыми монетами. – Прощай, ничтожество. – С этими словами моя бывшая свободная спутница вышла из зала.

А я снова остался сидеть один во мраке, размышляя о множестве вещей.

Как мне теперь жить?

«В очерченном мечом круге, – говорится в воинском кодексе, – каждый мужчина – убар».

Когда-то я был одним из лучших меченосцев планеты Гор. Сейчас я калека.

Талена уже, наверное, прибыла в Ар. Какой страшный удар ее ждет! Теперь она точно узнала, что лишена наследства и что отец от нее отказался. Она попросила о том, чтобы ее выкупили – поступок рабыни. Марленус, защищая свою честь, поклялся на мече и на медальоне убара, что у него больше нет дочери. Талена разом лишилась и принадлежности к касте, и Домашнего Камня. Самая жалкая крестьянская шлюха, охраняемая правами своей касты, может с презрением смотреть на Талену. Даже у рабыни есть ошейник. Я знал, что Марленус выставит дочь, от которой отрекся, на всеобщее обозрение в клетке, чтобы ее позор не бросил тень на его репутацию. Она будет пленницей в Аре. Даже не сможет назвать Домашний Камень Ара своим. Талена будет подвешена обнаженной на сорокафутовой веревке под аркой высокого моста, чтобы пролетающие мимо на тарнах всадники секли ее своими кнутами.

А я молча смотрел, как она уходит.

Даже не попытался остановить.

И когда Телима убежала из моего дома, когда я был полон решимости отыскать Талену в северных лесах, я позволил ей уйти. На моем лице появилась улыбка. Истинный горианец – я это прекрасно знал – последовал бы за ней и привел бы обратно, в ошейнике и наручниках.

Я вспомнил о Велле, которую когда-то звали Элизабет Кардуэл, мы повстречались с ней в городе Лидиус, в устье реки Лаурия, за границей дальних лесов. Я любил ее и хотел невредимой вернуть на Землю. Однако она не посчиталась с моими желаниями. Ночью, пока я спал, Велла оседлала моего тарна, могучего Убара Небес, и сбежала в Сардар. Когда птица вернулась, я в ярости прогнал ее. А потом встретил Веллу в пага-таверне в Лидиусе; она стала рабыней. Ее побег был смелым, но безрассудным поступком. Я восхищался ею, но каждый должен отвечать за свои действия. Она решила рискнуть и проиграла. Той ночью, в постели, после того, как я насладился ею, Велла попросила меня выкупить ее и освободить. Это был поступок рабыни – тут она ничем не отличалась от Талены. Она осталась в той пага-таверне. Рабыней. А перед тем, как уйти, я сообщил ее господину, Сарпедону из Лидиуса, что она прошла обучение и является рабыней для наслаждений, а кроме того, владеет искусством возбуждающих танцев – для него это оказалось приятной неожиданностью. Я не стал возвращаться в таверну той ночью, чтобы посмотреть, как Велла танцует для посетителей таверны. У меня были другие дела. Она не посчиталась с моими желаниями. Да и была-то всего лишь женщиной. Из-за нее я лишился отличного тарна.

Она сказала мне, что я стал более жестоким и похожим на горианца. Но я не знал, так ли это. Истинный горианец, размышлял я, не оставил бы ее в пага-таверне. Истинный горианец купил бы ее, привел к себе в дом и поместил вместе с другими женщинами – еще одна прелестная рабыня для сладостных утех. Я улыбнулся собственным мыслям. Элизабет Кардуэл, в прошлом секретарша из Нью-Йорка, была одной из самых прелестных маленьких шлюх, которых я когда-либо видел в рабских шелках. На ее бедре стояло тавро в виде четырех рогов боска.

Нет, я обошелся с ней совсем не как истинный горианец. Я не привез ее в свой дом в рабском ошейнике, чтобы она служила мне.

Я не забыл, как шептал ее имя, лежа в горячечном бреду в замке Тесефон.

Мне стыдно вспоминать об этом – то было проявление слабости. И хотя я лишен возможности двигаться, не могу сжать в кулак левую руку, я твердо решил навсегда избавиться от подобных слабостей. Во мне еще многое осталось от жителя Земли – стремление к компромиссам, да и кое-какие другие недостатки. Я не стал истинным горианцем.

Я размышлял о том, как жить дальше. «Не спрашивай, как жить, – живи, и все».

И еще я думал о причинах своей болезни. Лучшие врачи Гора осматривали меня. Но мало что могли сказать. Впрочем, мне удалось выяснить, что мой мозг в полном порядке, как и позвоночник. Медицинские мужи пребывали в недоумении. Раны были действительно жестокими, я должен время от времени испытывать боль, но паралич… Они не видели никаких причин для этого.

Однажды в мою дверь по собственному почину постучался какой-то врач.

– Впустите его, – приказал я.

– Это ренегат из Тарии, человек без рода и племени, – сказал Турнок.

– Впустите его, – повторил я.

– Это Искандер, – прошептал Турнок.

Мне было хорошо известно имя Искандера из Тарии. Я улыбнулся. Он не забыл город, из которого его изгнали, сохранив в своем имени. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз видел гордые стены своего родного города. Однажды, за стенами Тарии, Искандер вылечил молодого воина тачака, по имени Камчак. За помощь, оказанную врагу, его изгнали из города. Как и многие другие, он пришел в Порт-Кар. Здесь его дела пошли в гору, он стал личным врачом Саллиуса Максимуса, который в свое время был одним из пяти убаров, управлявших Порт-Каром, еще до того, как власть перешла к Совету Капитанов. Саллиус Максимус слыл знатоком поэзии и ядов. Когда Саллиус сбежал из города, Искандер остался. Он даже был вместе с флотом Порт-Кара двадцать пятого се'кара. Саллиус Максимус после этих событий попросил убежище в Тиросе, которое и было ему даровано.

– Привет тебе, Искандер, – сказал я.

– Привет и тебе, Боск из Порт-Кара, – ответил он.

Искандер из Тарии подтвердил слова других врачей, но, к моему удивлению, сложив инструменты в сумку, заявил:

– Раны были получены от клинков, сделанных в Тиросе.

– Да, – ответил я, – так оно и есть.

– Я полагаю, в ранах осталось слабое заражение, – заявил он.

– Ты в этом уверен? – спросил я.

– Я не смог обнаружить его, – ответил Искандер, – но никакого другого объяснения, на мой взгляд, тут быть не может.

– Заражение?

– Отравленный клинок, – пояснил он. Я ничего не сказал.

– Саллиус Максимус живет в Тиросе, – добавил он.

– Я не думаю, что Сарус из Тироса стал бы пользоваться отравленным клинком, – заметил я.

Подобные вещи, как и отравленные стрелы, не только противоречили кодексу воина, но и вообще считались недостойными мужчины. Яд – оружие женщин.

Искандер пожал плечами.

– Саллиус Максимус, – сказал Искандер, – изобрел такой яд. Он использовал его в малых дозах на взятых в плен врагах, в результате те оказывались парализованными от шеи до самых пяток. Максимус сажал их по правую руку в качестве почетных гостей, так продолжалось больше недели, а когда ему это надоедало, он их убивал.

– А есть ли какое-нибудь противоядие? – спросил я.

– Нет, – со вздохом ответил Искандер.

– Значит, надежды нет, – тихо вымолвил я.

– Нет, – опустил глаза Искандер. – Практически никакой.

– Может быть, это совсем и не яд, – предположил я.

– Может быть.

– Турнок, – позвал я, – дай врачу двойной золотой тарн.

– Нет, – отказался Искандер. – Я не возьму денег.

– А почему? – спросил я его.

– Я был с тобой, – ответил он, – двадцать пятого се'кара.

– Желаю тебе удачи, врач.

– И тебе тоже, капитан, – сказал Искандер и ушел.

Я размышлял о том, верны ли предположения Искандера из Тарии. Можно ли остановить действие яда, если дело и правда в нем?

Противоядия не существует, сказал он мне.

В голове у меня снова возникла фраза: «Не спрашивай, как нужно жить, – просто продолжай это делать».

Я горько рассмеялся.

– Капитан! – раздался крик. – Капитан! – Это был голос Турнока.

Я услышал топот ног бегущих домочадцев.

– Что случилось? – спросила Лума.

– Капитан! – кричал Турнок.

– Я должен видеть его немедленно! – отвечал другой голос.

Я удивился: ко мне пожаловал Самос, самый крупный работорговец Порт-Кара.

Они вошли с факелами в руках.

– Воткните факелы в кольца, – приказал Самос.

Теперь зал был ярко освещен. Домочадцы подошли поближе. Перед моим столом возник Самос. Рядом с ним стоял Турнок, который все еще держал в руках факел. И Лума тоже была здесь. А еще я увидел Тэба, капитана «Венны». Кроме того, ко мне пожаловали Клинтус и молодой Генриус.

– Что случилось? – осведомился я.

Вперед выступил Хо-Хак, житель топей. Его лицо было бледным. С его шеи уже сняли ошейник галерного раба с короткой свисающей цепочкой. Он являлся выращенным рабом, весьма экзотического вида, с огромными ушами – мечта любого коллекционера. Однако он убил хозяина, сломав ему шею, а потом сбежал. Его поймали и приговорили к галерам, но он снова сбежал, прикончив по дороге шесть человек. В конце концов ему удалось добраться до болот в дельте Воска, где его приняли рэнсоводы, живущие на островах, сплетенных из рэнсового тростника. Он стал вождем одной из таких групп. Его уважали в дельте. Именно Хо-Хак научил рэнсоводов пользоваться большим луком, и они тут же выступили против жителей Порт-Кара, которые с легкостью победили болотных жителей, и теперь их вовсю используют – некоторые капитаны берут рэнсоводов с собой в качестве воинов резерва.

Хо-Хак не произнес ни слова, только бросил на стол золотой браслет.

Он был в крови.

Я прекрасно знал этот браслет. Он принадлежал Телиме, которая сбежала в болота, когда я принял решение отправиться в северные леса на поиски Талены.

– Телима, – сказал Хо-Хак.

– Когда это произошло? – спросил я.

– Четыре ана назад, – ответил Хо-Хак, а затем по вернулся к рэнсоводу, стоявшему у него за спиной. – Говори, – приказал Хо-Хак.

– Я мало что видел, – ответил тот. – Там были тарн и зверь. Потом я услышал женский крик и, держа наготове лук, направил свой плот туда, откуда донесся крик. И тут услышал еще один. Совсем низко над тростником пролетел тарн, на спине которого, скорчившись, сидел зверь. Я нашел ее плот, а рядом плавал шест. И все вокруг было в крови. Там же валялся браслет.

– А тело? – спросил я.

– О нем позаботились тарларионы, – ответил рэнсовод.

Я кивнул.

Меня интересовало, сделал ли это зверь, побуждаемый голодом. Существа из дома Кернуса питались человеческим мясом. Вне всякого сомнения, для них это то же самое, что для нас оленина.

Может быть, даже и лучше, что тело не найдено. Оно наверняка изуродовано до неузнаваемости и наполовину съедено, хорошо, что останки достались тарларионам.

– А почему ты не убил зверя или тарна? – поинтересовался я.

Это возможно, если у тебя в руках большой лук.

– Мне не представилось такой возможности, – ответил рэнсовод.

– В какую сторону направился тарн? – спросил я.

– На северо-запад, – сказал рэнсовод.

Я был уверен, что тарн полетит вдоль берега. Невероятно трудно, может быть, даже невозможно заставить тарна лететь в сторону, противоположную суше. Это противоречит их инстинктам. Во время событий двадцать пятого се'кара мы использовали тарнов на море, но держали их в трюмах грузовых кораблей до тех пор, пока земля не исчезала из виду. Интересно, что когда, мы их выпустили, они не доставили нам никаких хлопот. И вели себя просто идеально.

– Что тебе известно об этом деле? – спросил я Самоса.

– Только то, что мне рассказали, – отозвался Самос.

– Опиши зверя, – попросил я рэнсовода.

– Я не очень хорошо его рассмотрел, – ответил тот.

– Это не может быть никто, кроме курии, – заметил Самос.

– Курии? – спросил я.

– Это исковерканное на горианский манер имя, которым они называют сами себя, – пояснил Самос.

– В Торвальдсленде, – вставил Тэб, – это слово означает «зверь».

– Интересно, – проговорил я.

Если Самос прав в том, что «курия» – исковерканное имя, которым эти животные называют себя, и что это слово используется в Торвальдсленде для обозначения понятия «зверь», тогда маловероятно, что их никогда не видели в Торвальдсленде, по крайней мере, в каких-нибудь отдаленных районах.

Тарн полетел на северо-запад. Можно предположить, что он будет следовать вдоль северного побережья, может быть, над лесом, в сторону недоступного Торвальдсленда.

– Так ты считаешь, Самос, – спросил я, – что зверь убил, чтобы утолить голод?

– Говори, – приказал Самос рэнсоводу.

– Зверя, – заговорил рэнсовод, – дважды видели на заброшенных, гниющих островах.

– Он кормился там? – спросил я.

– Только в тех топях, – ответил рэнсовод.

– Значит, зверь напал только однажды? – уточнил я.

– Да, – подтвердил рэнсовод.

– Самос? – снова спросил я.

– Складывается впечатление, что удар был нанесен совершенно сознательно, – ответил Самос. – Кто еще в топях носит на запястье золотой браслет?

– Но почему? – резко выкрикнул я. – Почему?

Самос пристально посмотрел на меня.

– Значит, мирские дела, – хмуро заметил он, – все-таки еще тебя заботят.

– Он же болен! – вскричала Лума. – Ты говоришь странно! Он же ничего не может сделать. Уходи!

Я опустил голову.

И почувствовал, как сжались мои кулаки. Меня вдруг охватило отчаянное возбуждение.

– Принесите мне кубок, – приказал я. Мгновенно появился кубок из массивного золота. Я взял его левой рукой. И медленно раздавил. А потом отбросил в сторону. В страхе мои домочадцы отступили назад.

– Я ухожу, – заявил Самос. – У меня есть кое-какие дела на Севере. Я позабочусь о том, чтобы отомстить.

– Нет, Самос, – возразил я. – Я пойду сам!

Послышались удивленные восклицания.

– Вы не можете идти, – прошептала Лума.

– Телима когда-то была моей женщиной, – твердо сказал я. – И отомстить за нее должен я.

– Но вы же больны! Не можете ходить! – вскричала Лума.

– Над моей постелью висят два меча, – сказал я Турноку. – Один обычный, с потертой рукоятью; другой – роскошный, инкрустированный самоцветами.

– Я знаю, – прошептал Турнок.

– Принеси клинок из Порт-Кара, тот, что инкрустирован самоцветами.

Турнок выскочил из зала.

– Я выпью паги, – потребовал я. – И принесите мне мяса боска.

Генриус и Клинтус последовали за Турноком. Он принес мне меч. Великолепный клинок. Я сражался с ним в руках двадцать пятого се'кара. Вдоль клинка шла изящная гравировка, рукоять изукрашена драгоценными камнями.

Я взял кубок, наполненный огненной пагой. Я не пил пагу с тех пор, как вернулся из северных лесов.

– Та-Сардар-Гор, – сказал я, плеснув, как положено, на стол. А потом поднялся на ноги.

– Он стоит! – вскричала Лума. – Он стоит!

Я закинул голову назад и залпом выпил пагу. Принесли мясо, красное и горячее, я впился в него зубами, так что сок потек по подбородку.

Горячая кровь и вино наполнили мое тело силой. Я почувствовал жар и вкус мяса.

Отбросил в сторону золотой кубок. Доел обжигающее мясо.

Надел на левое плечо ремень ножен.

– Оседлай тарна, – приказал я Турноку.

– Есть, капитан, – прошептал он.

Я стоял перед капитанским креслом.

– Еще паги, – спокойно сказал я, и мне принесли сосуд с напитком. – Я пью за кровь зверя.

А затем я осушил кубок и отшвырнул его в сторону.

С диким воплем я ударил по столу ребром ладони и расколотил одну из досок. Потом отбросил одеяла и само кресло.

– Не ходи, – проговорил Самос. – Возможно, они специально хотят заманить тебя в ловушку.

– Конечно, хотят, – улыбнулся я ему. – Для тех, с кем мы имеем дело, Телима не имеет никакого значения. – Я внимательно на него посмотрел. – Они хотят захватить меня. И получат возможность это сделать.

– Не ходи, – настаивал на своем Самос.

– У меня есть кое-какие дела на Севере, – повторил я его слова.

– Позволь мне пойти туда, – попросил Самос.

– Я должен отомстить сам.

А потом я повернулся и направился к дверям. Лума шарахнулась в сторону, ее рука была прижата ко рту. Я вдруг заметил, какие у нее прекрасные глаза, словно два глубоких колодца. Она была напугана.

– Следуй за мной в мою спальню, – спокойно приказал я.

– Я свободна, – прошептала она.

– Надень на нее ошейник, – приказал я Турноку, – а затем пусть отправляется в мою спальню.

Рука Турнока сомкнулась на запястье худенькой, светловолосой девушки, работавшей у меня управляющей.

– Клинтус, – продолжал я, – пришли в мою спальню еще и Сандру, танцовщицу.

– Вы освободили ее, капитан, – улыбнулся Клинтус.

– Надень на нее ошейник.

– Есть, капитан, – сказал он.

Я отлично помнил Сандру, ее черные глаза, смуглую кожу и высокие скулы. Я хотел ее.

Я давно не был с женщиной.

– Тэб, – повернулся я к одному из своих людей.

– Слушаю, капитан.

– Эти две особы недавно были свободными, – проговорил я. – Поэтому, как только на них наденут ошейники, не забудь напоить их невольничьим вином.

– Есть, капитан. – Тэб радостно ухмылялся.

Это вино совершенно намеренно сделано невыносимо горьким. Его действие продолжается больше месяца. Я не хотел, чтобы женщины забеременели. Рабыням перестают давать вино, когда их господин решает, что они должны родить ребенка.

– Тарн, капитан? – спросил Турнок.

– Оседлай его и жди меня, – приказал я. – Скоро я отправляюсь на Север.

– Есть, капитан, – ответил он.

## Глава 2. ХРАМ В КАССАУ

Запах фимиама щекотал мне ноздри.

В храме было жарко, тесно и душно. Здесь толпилось множество народу. Трудно было что-то разглядеть из-за фимиама, неподвижно повисшего в воздухе.

Глава Посвященных Кассау – города, расположенного на северной границе леса, неподвижно сидел в своем белом одеянии и высокой шляпе на троне, стоящем внутри белой ограды, разделявшей святилище, где находились те, кто удостоился чести быть помазанными жиром Царствующих Жрецов. Остальные не имели права входить за ограду.

Справа от меня всхлипывала женщина, которую переполняло чувство благоговения. Она без умолку повторяла: «Да будут благословенны Царствующие Жрецы!» – и все время кивала.

Рядом с ней, явно скучая, стояла стройная белокурая девушка. Ее волосы были собраны в сетку из алой шерсти, с вплетенными в нее золотыми нитями. На плечи девушка накинула плащ из белого меха северного морского слина. А поверх блузки с длинными рукавами из белой шерсти, привезенной из далекого Ара, была надета алая жилетка, вышитая золотом. И длинная шерстяная юбка, выкрашенная в красный цвет, с черным поясом, на котором красовалась дорогая золотая пряжка, явно сделанная в Косе. На ногах девушки были черные ботинки из блестящей кожи, доходившие до щиколоток.

Заметив мой взгляд, она отвернулась.

В северных деревнях и в лесных городах к северу от побережья, женщины не прикрывают лицо, как это принято на юге.

Кассау – это город, который выбрал в качестве своей резиденции Глава Посвященных Севера, утверждавший, что он наделен духовной властью над Торвальдслендом. Это утверждение, как и большинство постулатов Посвященных, мало кем оспаривается, впрочем, и внимание на них особенно не обращают. Насколько мне было известно, жители Торвальдсленда уважают Царствующих Жрецов, но не оказывают им особого почтения. Они придерживаются древних традиций и верят в старых богов. Религия Царствующих Жрецов, введенная и поддерживаемая кастой Посвященных, не стала популярной среди примитивных жителей Севера. Посвященные часто пользовались своим влиянием и золотом, оказывая давление на купцов, с тем чтобы те способствовали распространению ритуалов и постулатов новой веры. Иногда какой-нибудь вождь, обращенный ими, вынуждал своих соплеменников отказаться от древних богов. По правде говоря, такое случалось довольно часто. Не редко за вождем добровольно шли те, кто был связан с ним кровными узами и чувством долга. Однако известны случаи, когда религия Царствующих Жрецов насаждалась при помощи огня и меча, а те, кто продолжал сохранять древние традиции, почитая знак кулака, подвергались мучительной смерти. Мне рассказывали, что одного из них сварили заживо в большом котле, в котором обычно готовят мясо для слуг. Воду в таких котлах надевают, опуская в нее раскаленные на огне камни. После того как камень немного полежит в воде, его достают вилами и снова нагревают. Другого насадили на вертел и зажарили на огромном костре. Говорят, он не издал ни звука. Еще одного прикончили, засунув ему в рот гадюку, которая вырвалась наружу через щеку.

Я посмотрел в холодное, высокомерное бледное лицо Главы Посвященных, сидящего на троне.

Его окружали бритоголовые жрецы в белых одеяниях.

Посвященные не едят ни мяса, ни бобов. Они познают тайны математики. Изъясняются между собой на древнем горианском языке, на котором теперь не говорит никто из простых людей. Службы принято проводить на нем же. Впрочем, отдельные фрагменты переведены на современный язык. Когда я впервые оказался на Горе, меня заставили выучить несколько длинных молитв, обращенных к Царствующим Жрецам, но мне так и не удалось разобраться в них, а теперь я уже все забыл.

Но всегда узнавал, когда слышал. Вот и сейчас один из Посвященных, стоящий на высокой платформе за белой оградой, читал прихожанам такую молитву.

Я никогда не любил подобные сборища, службы и ритуалы Посвященных, но сегодня у меня имелся особый интерес.

Умер Ивар Раздвоенная Борода.

Я знал этого человека из Торвальдсленда только понаслышке. Он был путешественником, знаменитым капитаном, пиратом, купцом и воином. Именно он вместе со своими людьми, прорвавшись сквозь все преграды и разбив могучими ударами боевого топора цепи, которыми Ченбар из Тироса, по прозвищу Морской Слин, был прикован к стене, освободил его из темницы Порт-Кара. По слухам, это был бесстрашный, сильный воин, прекрасно владевший мечом и топором, большой любитель повеселиться и выпить, повелитель красивых женщин – словом, настоящий безумец. Однако за свои услуги он взял с Ченбара столько сапфиров Шенди, сколько весил сам освобожденный им пленник. По-моему, он не был таким уж безумцем.

И вот Раздвоенная Борода мертв. Прошел слух, что перед смертью, сожалея о своей беспутной жизни, он попросил, чтобы его похоронили в храме Царствующих Жрецов в Кассау и чтобы Глава Посвященных проявил милосердие и, если сочтет возможным, смазал бы его кости священным жиром – знаком Царствующих Жрецов.

Это должно было означать, что он, Раздвоенная Борода, если не при жизни, то перед смертью признал ошибочность своей прежней веры и теперь склоняется перед мудростью религии Царствующих Жрецов.

Подобное обращение, даже и после смерти, было большой удачей для Посвященных.

Я чувствовал, что Глава Посвященных торжествует, сидя на своем троне, хотя его холодное лицо не выдавало никаких чувств.

Посвященные, стоящие напротив трона, начали распевать молитвы, обращенные к Царствующим Жрецам. Толпа отвечала на древнегорианском короткими привычными фразами.

Кассау – деревянный город, и храм – его самое большое строение. Башни возвышаются над приземистыми хижинами и чуть более солидными домами купцов, теснящимися вокруг храма. Весь город окружен стеной с двумя воротами; одни большие, выходящие на фьорд моря Тасса, другие – маленькие, сразу за ними начинается лес. Стена построена из заостренных кольев, с внутренней стороны идет помост, на котором располагаются защитники города. Кассау – город торговцев, рыбаков и плотников. Узкая полосатая рыба парсит кормится планктоном у северного побережья города, здесь, в особенности весной и осенью, ее ловят огромными сетями. Запах вяленой рыбы можно почувствовать на большом расстоянии от Кассау. Торгуют жители в основном мехом с Севера, меняют его на оружие, железные слитки, соль и предметы роскоши – самоцветы и шелка с Юга, этот товар обычно доставляется в Кассау из Лидиуса на небольших десятивесельных лодках. Древесина, конечно, тоже является весьма ценным продуктом. Обычно дерево привозят на Север в распиленном виде. Хотя в Торвальдсленде и встречаются деревья, пейзажи там совсем безрадостные. Так, например, прекрасные деревья ка-ла-на или тэм тут не растут. Именно их древесина особенно ценится на Севере. Зал, отделанный деревом ка-ла-на, считается величайшей роскошью. На стенах таких залов можно часто увидеть богатые резные украшения. Торвальдсленд славится своими ремесленниками. С южанами торговля идет в основном мехом, доставленным из Торвальдсленда, а еще бочками копченой и вяленой рыбы парсит. А с Юга жители Кассау получают товары, которые используют для торговли с северными соседями из Торвальдсленда, оставляя часть из них себе. Не думаю, что население Кассау превышает тысячу сто человек. Однако вокруг города есть несколько деревень, жители которых часто появляются на рынке Кассау. Если считать и этих крестьян, тогда население всего региона составляет около двух тысяч трехсот человек.

Но самое главное – именно здесь находится резиденция Главы Посвященных всего Севера. Таким образом, это единственный духовный центр Царствующих Жрецов на сотни пасангов вокруг. Ближайший к Кассау город, где находится миссия Царствующих Жрецов, – Лидиус, до него несколько сотен пасангов пути.

Посвященные – удивительно хорошо организованная и дисциплинированная каста. Они построили множество монастырей и храмов. Посвященные могли отправиться в далекое путешествие, зная, что ночлег в домах других Посвященных им обеспечен. Они считали себя высшей кастой, и во многих городах к ним так и относились. Часто между Посвященными и гражданскими властями возникала напряженность, поскольку и те и другие считали себя властью, определяющей законы и политику. У Посвященных были свои собственные законы и суды, некоторые из них занимались законами всю жизнь. В целом образование Посвященных имело небольшую практическую ценность, очень много времени тратилось на толкование сомнительных, трудных для понимания текстов, рассказывающих об откровениях Царствующих Жрецов, на бесконечное изучение ритуалов и календарей и тому подобное, впрочем, как ни странно, такое образование имело весьма тонкие аспекты. Оно помогало объединить Посвященных, делало их зависимыми друг от друга, выделяло среди остальных людей. Они чувствовали себя значительными и мудрыми, людьми, которым дарованы особые привилегии. Существует много текстов, неизвестных даже представителям этой касты, которые не держал в руках ни один ученый. Говорят, что в них содержатся чудесные заклинания и могущественные чары, в особенности если читать написанное справа налево в определенные, праздничные дни. В то время как Посвященных не принимают всерьез высшие касты или наиболее толковые представители населения, в тех случаях когда речь не идет о заключении политических союзов, их учение и способность входить в контакт с Царствующими Жрецами и таким об разом влиять на благосостояние своих последователей низшими сословиями воспринимаются всерьез. Многие из тех, кто подозревает, что Посвященные являются самыми настоящими мошенниками, тем не менее предпочитают не входить в прямую конфронтацию с ними. Особенно это относится к политическим лидерам, которые боятся, что Посвященные настроят против них простолюдинов. Да и в конце концов, кому известно хоть что-нибудь о Царствующих Жрецах, если не считать самого факта их существования! Невидимый барьер вокруг Сардара является тому подтверждением, равно как и то, что любого, кто осмелится воспользоваться незаконным оружием или изобретениями, ждет страшная огненная смерть. Горианцы точно знают, что Царствующие Жрецы существуют. Конечно, им непонятна их природа, вот тут-то и появляются на сцене Посвященные. А еще горианцам приходится считаться с общественно и экономически сильной кастой, утверждающей, что она является посредником между Царствующими Жрецами и простыми людьми. А что, если хотя бы часть их утверждений – правда? А что, если они и в самом деле могут оказывать влияние на Царствующих Жрецов?

Простые горианцы предпочитают не рисковать попусту и поклоняются Посвященным.

Однако стараются как можно меньше иметь с ними дело.

Это не значит, что они отказываются вносить деньги на содержание храмов и ублажать Царствующих Жрецов. Сами же Царствующие Жрецы, как я понял, побывав в Сардаре, относятся к Посвященным без особого интереса. Их считают безвредными. Многие Царствующие Жрецы рассматривают их как еще одно доказательство несовершенства человеческой расы.

Кстати, среди прочего учение Посвященных утверждает, что только представитель их касты может получить вечную жизнь. Это имеет какое-то отношение к занятиям математикой и к тому, что они не оскверняют себя, употребляя в пищу мясо и бобы. Интересно, что этот постулат остальными горианцами не принимается всерьез, поскольку жители Гора не видят никаких особых причин для того, чтобы только Посвященные жили вечно. И хотя низшие сословия с опаской относятся к Посвященным, их считают странными и охотно сочиняют про них издевательские анекдоты.

Женщина не может стать Посвященной. Следовательно, ни одна женщина не обретет вечной жизни. Мне часто приходило в голову, что если бы Посвященные были поумнее, они могли бы обрести гораздо более серьезное влияние на Горе. Например, если бы они занялись изучением суеверий, мифов и фольклора, которым придали бы выгодное себе нравственное толкование, население угодило бы в расставленные ими сети; если бы в их словах было больше разумного, то простые люди перестали бы обращать внимание на очевидные глупости; если бы они объявили, что все горианцы смогут, следуя ритуалам новой религии, насладиться вечной жизнью. И тогда их учение привлекло бы очень многих, а Посвященные использовали бы страх человека перед смертью для достижения своих целей. И в конце концов, они привлекли бы на свою сторону женщин, потому что в большинстве горианских городов именно женщины занимаются воспитанием детей в первые годы их жизни. Самое подходящее время, когда в доверчивую, невинную душу ребенка, сидящего на коленях матери или няньки, можно вложить верования, которые впоследствии станут управлять его жизнью. Обещание вечной жизни женщинам, которые будут вести себя в строгом соответствии с новыми учениями, старательно наставлять подрастающее поколение и тому подобное, имело бы очень серьезный эффект. Однако Посвященные, как и большинство других горианских каст, связаны по рукам и ногам традициями. Кроме того, они и так достаточно сильны. Большинство горианцев всерьез верят утверждениям о том, что они в состоянии умиротворить Царствующих Жрецов и повлиять на них.

Когда корабль Ивара Раздвоенная Борода вошел в бухту Кассау, город охватил страх. Однако корабль появился в полдень. А на раскрашенной деревянной мачте виднелся белый щит. Его люди медленно гребли, приближаясь к берегу, и пели погребальную песнь. Даже голова тарна, украшавшая нос корабля, была повернута назад. На некоторых легких пиратских галерах ее прикрепляют таким образом, чтобы вес распределялся равномерно и корабль был более устойчив в открытом море; однако, когда корабль входит в гавань или в реку, чтобы нанести удар, голова тарна находится на носу; если море спокойно, она не представляет никакой опасности. То, что при приближении к Кассау голову тарна повернули назад, а на мачте закрепили белый щит, указывало на то, что судно Ивара приплыло с миром.

Это был стройный, красивый корабль с четкими, изящными линиями. На нем имелось двадцать банок, пусть не введут вас эти мои слова в заблуждение. На левом и правом борту находилось по двадцать сидений, по два гребца на каждом. Таким образом, это было сорокавесельное судно, причем на одно весло приходилось два человека. Терситос из Порт-Кара, чудаковатый изобретатель и строитель кораблей, утверждал, что веслом должно управлять более одного человека, но, как правило, на южных галерах использовался один гребец на каждое весло, три весла и три человека на диагональной банке, лицом к корме, в результате судно становилось более маневренным. Весла обычно составляли двенадцать футов в длину, уже, чем весла южных кораблей, что давало возможность делать гребки короче и чаще; а имея по два гребца на весло и учитывая легкость корабля, можно было существенно увеличить скорость. Как и при строительстве южных галер отношение длины мачты к длине киля выбиралось для достижения максимальной скорости и обычно составляло восемь к одному. Корабль Раздвоенной Бороды, или «змей», как его иногда называли, имел приблизительно восемьдесят горианских футов в длину, с мачтой в десять горианских футов. На этом судне, как и на большинстве северных кораблей, гребцы сидели вдоль бортов, лицом к корме. Я заметил, что отверстия, в которых закреплены весла, можно закрыть, когда корабль идет под парусами. Паруса существенно отличались от тех, что несли южные корабли к цели, они были почти квадратными и немного расширялись книзу. Мачту, как и на южных кораблях, можно было опустить. Она держалась между двумя деревянными блоками, а вместо крепления молотками забивалась диагональная деревянная пробка. Северные корабли имели один парус, а не несколько треугольных, в отличие от южных судов. Это был парус на все случаи жизни, его крепили на поперечном шпангоуте. В случае необходимости парус можно было укоротить или взять рифы при помощи специальных веревок. Я сомневался, что такой корабль сможет полностью использовать ветер, как судно, снабженное треугольными парусами, но зато капитан подобного корабля в считанные секунды может взять рифы или поставить полный парус. Парус был выкрашен в белые и красные полосы. Корпус корабля построили из находящих друг на друга планок, днище залили смолой, чтобы защитить корабль от гниения. Всю нижнюю часть корпуса, залитую смолой, сверху выкрасили неравномерными черными и красными полосами. Заметить такой корабль ночью, если он идет с опущенной мачтой, невозможно. Самое подходящее судно для набегов. Конечно, сделанный из планок корпус куда чаще давал течь, но зато был прочнее долбленных корпусов своих южных собратьев, что имело огромное значение в суровых северных водах. Такая конструкция корпуса куда лучше выдерживала тяжелые удары волн; планки могли прогибаться почти на горианский фут, не ломаясь. Палуба была разборной, имелась возможность опускать ее и поднимать, или даже вообще снять, чтобы увеличить грузоподъемность. Корабль, естественно, был открытым. Чтобы защитить людей и грузы от дождя или солнца, над палубой иногда натягивался большой прямоугольный тент, сделанный из шкур босков. Его же использовали для сбора дождевой воды, расстелив между планширами. Ночью люди спят на палубе, в непромокаемых спальных мешках, сшитых из шкур морских слинов; в таких мешках, засунув их под скамейку, они хранят и свои вещи. На некоторых кораблях подобного типа матросы сидят не на скамейках, а на своих запертых на ключ сундуках, которые надежно закреплены на месте и используются вместо сидений. Когда корабль Раздвоенной Бороды вошел в гавань, он бросил якорь, а щиты его команды, выложенные на бортах, омывали волны – еще одно доказательство мирных намерений. Круглые деревянные щиты были раскрашены в разные цвета и укреплены полосками железа или кожи, а иные и небольшими бронзовыми пластинами. Естественно, когда идет сражение, щиты не прикрепляют к борту корабля, потому что тогда они мешают движению весел, но даже если весла и не участвуют в сражении, щиты должны находиться на носу, чтобы ими можно было в любой момент воспользоваться. Зачем же рисковать и отвязывать щит, когда в тебя стреляют? И еще, если корабль идет под парусами, щиты никогда не остаются закрепленными на борту, поскольку волны, представляющие постоянную опасность для низко сидящих кораблей, ударяясь в щит, могут сорвать его и унести. Однако сейчас щиты висели на бортах корабля, привязанные к деревянным планкам внутри планшира. Люди Раздвоенной Бороды пришли с миром.

Другой отличительной чертой северных кораблей является то, что с обеих сторон у них имеется нос. Это позволяет им приставать там, где пожелает капитан. Их можно затащить на сушу с любого конца – полезное свойство в быстрых северных водах, изобилующих подводными камнями. Кроме того, гребцы могут мгновенно поменять направление движения, что, естественно, заметно увеличивает маневренность судна. Протаранить северный корабль практически невозможно.

Я повернулся и направился к храму, потому что хотел занять там местечко, с которого смог бы наблюдать за происходящим.

Процессия двигалась к храму.

Внутри тяжелым, удушающим облаком повис фимиам, который ел глаза, не давал дышать полной грудью. Меня подташнивало.

Молитва и дружные ответы прихожан смолкли, возле решетки выстроилось около двадцати Посвященных, которые под аккомпанемент систрамов принялись что-то петь на древнегорианском языке. Я почти не понимал слов. На возвышении внутри огороженного пространства четверо худеньких, бритых наголо мальчиков в одеяниях Посвященных звонкими голосами подхватывали определенные части гимна. В больших храмах часто пели целые хоры таких мальчиков. Это были юные рабы, Посвященные покупали их, кастрировали, а потом обучали особым религиозным гимнам. Думаю, что ценителю музыкального искусства их голоса показались бы удивительно красивыми. Лично мне было совершенно все равно. То, что здесь, на далеком севере, в Кассау, имелся хор прекрасно выученных мальчиков, распевающих церковные гимны на древнем языке, говорило об определенном уровне благосостояния Посвященных. Не думаю, что таких певцов можно найти в Лидиусе. Глава Посвященных в Кассау, вне всякого сомнения, человек с дорогостоящими вкусами.

Я огляделся по сторонам, большинство прихожан – бедняки: рыбаки, дровосеки, грузчики, крестьяне. Многие одеты в простую одежду из шерсти или домотканого полотна. Ноги обернуты шкурами. Спины согнуты, а в глазах – пустота. Убранство храма показалось мне просто великолепным – золотые украшения, цепи, светильники, наполненные привезенными из далеких краев маслами, источающими тончайшие ароматы. Я заглянул в голодные глаза ребенка, сидевшего в мешке на спине матери. Она молилась, непрерывно покачивая головой. Сам по себе храм оказался очень большим, около ста двадцати футов в длину и сорока футов в ширину и высоту. Крыша, выложенная деревянной черепицей, поддерживалась стенами и двумя рядами колонн. К колоннам и стенам неизвестные мастера прибили гвоздями золотые пластины, на которых начертали молитвы и обращения к Царствующим Жрецам. Горело множество свечей, отчего внутри становилось все труднее дышать. Высокий мраморный алтарь, установленный на мраморной же платформе, состоящей из трех широких ступеней, украшал огромный золотой круг, который считается символом Царствующих Жрецов. Он не имеет ни конца, ни начала и, насколько я понимаю, означает вечность. Иногда у подножия алтаря приносили в жертву зверя, крепко прижимая к полу его рога, кровь из перерезанного горла собирали в плоские золотые чаши, после чего выливали на алтарь; затем на ступенях алтаря сжигали куски мяса, а дым вырывался наружу сквозь маленькое отверстие в крыше. Храм построен так, что его фасад смотрит в сторону Сардара. Когда Глава Посвященных стоял лицом к алтарю, перед золотым кругом, он словно смотрел на далекую обитель Царствующих Жрецов. Он кланялся и молился Сардару, посвящая сожженное мясо жителям этих таинственных гор.

Насколько мне известно, на Горе нет ни изображений, ни статуй Царствующих Жрецов. Попытки воплотить в презренных красках или камне эти божества считались святотатством. Лично я разделяю эту точку зрения. Посвященные утверждают, что их божество не имеет ни размера, ни формы. Это не так, но зачем мешать Посвященным строить предположения? Я попытался представить себе, как выглядел бы огромный портрет Миска, висящий на стене храма. Интересно, что бы сталось с религией Царствующих Жрецов, если бы они решились показаться людям?

Я не взялся бы предсказать им светлое будущее.

Мой взгляд опять упал на стройную белокурую девушку, скучающую в толпе. И она снова посмотрела на меня, а потом отвернулась. Красотка была богато одета. Великолепный белый мех на плаще, алая жилетка, блуза из белой шерсти, длинная красная шерстяная юбка – все вещи отличного качества. Пряжка из Коса стоила немалых денег. Даже ботинки из черной кожи сделаны искусным мастером. Я предположил, что она дочь богатого купца. В толпе были и другие хорошенькие молодые девушки, в основном блондинки, как большинство северных девушек. На всех парадная одежда. В Кассау пришел праздник. Ивар Раздвоенная Борода в смерти, если не в жизни, совершил паломничество в храм, чтобы Глава Посвященных, проявив милость, благословил его кости. Этот слух принесли Главе Посвященных из гавани. И он в своем милосердии согласился исполнить просьбу Ивара. Раздались гулкие удары по пустым металлическим трубам, подвешенным на огромных цепях перед входом в храм. Ивар Раздвоенная Борода, разбойник и пират, который осмеливался сжимать свою руку в кулак в виде молота над кружкой эля, наконец в смерти, если не в жизни, осознав свои заблуждения и отказавшись от древних верований, кроткий как овечка, войдет в храм Царствующих Жрецов. В Кассау готовились к грандиозному празднику.

В толпе рядом с бедняками стояло немало состоятельных горожан Кассау, столпов города, которые пришли сюда вместе со своими женами и детьми. Некоторые из них – почетные граждане города и их семьи – занимали места на специальных помостах, справа от алтаря.

Я принялся разглядывать молодых женщин, стоящих на помосте. Однако никто из них не мог сравниться со стройной белокурой девушкой в плаще из меха морского слина. Впрочем, одна казалась довольно привлекательной: высокая, статная, высокомерная и гордая, с серыми глазами. Все на ней было черно-серебряным, длинное до щиколоток платье из роскошного черного бархата с серебряным поясом и тонкими серебристыми лентами, скрещивающимися над грудью и завязанными на талии. На поясе серебряный кошелек, который показался мне достаточно увесистым. Светлые волосы, собранные на затылке гребнем из кости и кожи, напоминали перевернутый равнобедренный треугольник, гребень держала крошечная черная ленточка, завязанная вокруг шеи, другая такая же лента обхватывала лоб. Плащ девушки из черного меха морского слина, блестящего и роскошного, доходил до самых щиколоток. Он был застегнут на левом плече большой круглой серебряной брошью, прибывшей, возможно, из Тарны. Вне всякого сомнения, эта девушка была дочерью богатого человека. И у нее наверняка масса поклонников.

Я снова посмотрел на Главу Посвященных, холодного, сурового, непреклонного человека с жестким лицом, который сидел на троне за белой оградой в высокой белой шляпе и церемониальных одеждах.

Около алтаря, в сундуках и на полках стояла дорогая посуда: золотые чаши для сбора крови жертвенных животных, кубки для возлияний в честь Царствующих Жрецов, сосуды с маслом, большие чаши для омовений; а еще там были маленькие тарелки с монетами – подношения бедняков, которые надеялись купить расположение Посвященных, чтобы те от их имени попросили у Царствующих Жрецов милости, хорошего урожая и чтобы не гнили сети, а рыба пришла бы кормиться планктоном, чтобы дети были здоровы, а вуло не переставали нести яйца.

Мне было невыносимо тяжело смотреть на Главу Посвященных. Как велико их богатство и как праздно они живут! Крестьяне возделывают поля, рыбаки выходят в море, купцы постоянно рискуют капиталом. А Посвященные не делают ничего. Они процветают, наживаясь на суевериях и страхах простых людей. Я не сомневался, что Глава Посвященных уже давно все это понял, возможно, даже знал с самого начала. Он ведь далеко не молодой человек. Но он не стал ничего менять, не отправился на поля, не занялся рыбалкой и торговлей. Он остался в храме. Я внимательно изучал его лицо. Он не был простофилей или глупцом. И я понял: Глава Посвященных прекрасно знает, что делает… и продолжает восседать на своем троне в золотом храме, окутанный приторным облаком фимиама, а его слух услаждает музыка систрама и пение мальчиков.

Ребенок, сидевший в мешке на спине матери, захныкал.

– Тише, – прошептала она. – Тише!

И тут снаружи раздался гулкий звук гонга, подвешенного перед входом в храм.

Посвященные и мальчики-певчие смолкли по знаку воздетой вверх руки Главы Посвященных, похожей на когтистую лапу.

Он встал, медленно направился к алтарю и поднялся по ступеням. Затем три раза поклонился в сторону Сардара, а потом повернулся к прихожанам.

– Пусть войдут в храм Царствующих Жрецов, – провозгласил он.

Я услышал монотонное пение Посвященных, стоявших за дверью храма. Двенадцать Посвященных со свечами в руках отправились на корабль для того, чтобы сопровождать тело Ивара Раздвоенная Борода в его последний путь. Двое из них вошли, держа в руках свечи. Все собравшиеся в храме зрители повернулись, чтобы рассмотреть процессию, которая очень медленно, под звуки торжественных песнопений вошла в храм, где курился фимиам в честь великих Царствующих Жрецов.

Четыре громадных жителя Торвальдсленда в длинных плащах, застегнутых у самой шеи, с опущенными головами, бородатые, с заплетенными в косы волосами держали на плечах платформу на скрещенных копьях. На платформе лежало огромное тело, покрытое белым саваном. «Да, – подумал я, – Ивар Раздвоенная Борода, видимо, был просто великаном».

– Я так хочу на него посмотреть! – прошептала белокурая девушка на ухо стоявшей рядом с ней женщине.

– Помолчи, – шикнула на нее соседка.

Я прекрасно видел происходящее благодаря своему высокому росту.

Вот как завершилась жизнь великого Ивара Раздвоенная Борода!

В своей смерти он пришел в храм Царствующих Жрецов, умоляя о том, чтобы его кости были помазаны священным жиром.

Последняя воля вождя, которую печально и беспрекословно выполняют его люди.

Почему-то мне стало жаль, что Ивар Раздвоенная Борода умер.

Посвященные, со свечами в руках распевающие свои гимны, вошли в храм. Пение подхватили Посвященные, находившиеся внутри храма. Вслед за платформой, поднятой на скрещенные копья, опустив головы, скорбно шагали люди Раздвоенной Бороды. На них были длинные плащи; никто не держал в руках оружия и щитов; ни один не надел шлема. Я знал, что в храм Царствующих Жрецов нельзя приносить оружие.

Эти воины походили на побитых, грустных собак. Совсем не такие люди населяют Торвальдсленд.

– Неужели это и в самом деле воины из Торвальдсленда? – спросила белокурая девушка свою соседку, в ее голосе явно сквозило разочарование.

– Помолчи, – снова зашипела на нее пожилая женщина. – Не забывай, что ты находишься в храме Царствующих Жрецов.

– Я думала, что они совсем не такие, – фыркнула девушка.

– Замолчи! – сердито буркнула ее спутница.

– Ладно, – раздраженно ответила девушка. – Какими жалкими они мне кажутся!

К удивлению толпы, по знаку Главы Посвященных Кассау двое его помощников открыли ворота в белой ограде.

Еще один Посвященный, толстый, с блестящей от масла бритой головой, сияющей в пламени свечей, нес маленький золотой сосуд с густым елеем. Он подошел к каждому из четверых мужчин из Торвальдсленда и начертал на их лбах знак Царствующих Жрецов – круг вечности.

Толпа ахнула. Этим людям оказана невиданная честь, им разрешили собственноручно внести за белую ограду платформу на скрещенных копьях, на которой лежало тело Ивара Раздвоенная Борода, и подняться по высоким ступеням великого алтаря. Их помазали елеем, давая тем самым временное разрешение войти в святилище Царствующих Жрецов. В некотором смысле они прошли Посвящение, хотя поверхностное и временное. Впервые оно было применено в небольших храмах, чтобы представители гражданских властей могли войти за ограду и прикончить беглецов, которые пытались найти убежище у алтарей. Кроме того, такое – временное – разрешение даровалось ремесленникам и художникам, когда те получали право приблизиться к алтарю и своим искусством восславить храм и Царствующих Жрецов.

Тело Ивара Раздвоенная Борода не было помазано, когда его проносили за белую ограду.

Мертвые не нуждаются в Посвящении, чтобы войти в святилище. Только живые могут осквернить святыню.

Четверо воинов из Торвальдсленда несли на скрещенных копьях огромное тело Ивара Раздвоенная Борода вверх по ступеням алтаря. Затем, по-прежнему не снимая белый саван, они осторожно опустили его на верхнюю ступень алтаря.

Потом все четверо отступили назад, встав по двое с каждой стороны алтаря и склонив головы на грудь. Глава Посвященных начал произносить длинную, сложную молитву на древнегорианском. Периодически он делал паузы, и тогда вступали другие Посвященные, те, что с самого начала находились внутри белой ограды, и те двенадцать, что со свечами в руках сопровождали в последний путь тело Ивара Раздвоенная Борода от корабля по грязным улицам Кассау, между деревянными домами, к храму. Когда молитва закончилась, Посвященные запели торжественный гимн, а в это время их Глава у алтаря, повернувшись спиной к прихожанам, начал готовиться к помазанию жиром Царствующих Жрецов останков бунтовщика и разбойника Ивара Раздвоенная Борода.

Ближе к входу в храм, у дверей, возле закрывавших их огромных засовов, стояли люди Раздвоенной Бороды. Среди них было много огромных, могучих мужчин, не замечавших холода, привыкших к сражениям и бурным морям, выросших на жалких фермах у моря и закаленных тяжелой работой. Эти люди с самого детства во время жестоких игр учились бегать, прыгать, плавать, метать копье, владеть мечом и топором, без страха смотреть в глаза смерти. Это были самые сильные и крепкие парни, потому что только быстрые, ловкие и умелые выживают в бесконечных битвах, а люди Ивара Раздвоенная Борода слыли лучшими в Торвальдсленде.

Однако Ивар Раздвоенная Борода пришел сюда в смерти, завершив свои мирские дела, он явился в храм Царствующих Жрецов, предав старых богов, чтобы его останки были помазаны священным жиром. Никогда больше не сожмет он свой могучий кулак над кружкой эля в древнем знаке молота.

Я обратил внимание на одного из воинов Торвальдсленда. Он был невероятно высок, не меньше восьми футов, могучий, как Боск. Лохматые волосы торчали в разные стороны. Кожа казалась серой. Пустые глаза пристально смотрели вдаль, губы приоткрылись. Казалось, он вошел в транс и ничего не видит и не слышит вокруг.

Наконец Глава Посвященных повернулся и посмотрел на собравшихся. В руках он держал крошечную золотую круглую коробочку с жиром Царствующих Жрецов. У его ног лежало тело Раздвоенной Бороды.

Прихожане замерли, казалось, люди перестали дышать, все с напряженным вниманием уставились на Главу Посвященных Кассау. Я заметил, что белокурая девушка встала на цыпочки, стараясь получше все разглядеть через головы толпы. На специальном возвышении собрались люди, занимавшее высокое положение в городе, вместе со своими семьями, среди них, вытянув шею и выглядывая из-за плеча отца, стояла статная блондинка в черном бархате и серебре.

– Да будут благословенны Царствующие Жрецы! – выкрикнул Глава Посвященных.

– Да будут благословенны Царствующие Жрецы, – вторили Посвященные.

И только сейчас я заметил на худом, холодном лице едва заметную улыбку торжества.

Глава Посвященных опустился на одно колено, держа в левой руке крошечную, круглую, золотую коробочку со священным жиром Царствующих Жрецов, а правой рукой он сдернул белое покрывало, под которым лежало тело Ивара Раздвоенная Борода.

Именно Глава Посвященных Кассау первым все понял. Мне показалось, что он застыл на месте, потому что Раздвоенная Борода открыл глаза и весело ухмыльнулся.

Громко расхохотавшись, отбросив в сторону покрывало, к ужасу Главы Посвященных, его помощников и прихожан, Ивар Раздвоенная Борода, в котором было почти семь футов росту, вскочил на ноги. В правой руке он сжимал огромный сверкающий топор.

– Да будет благословен Один! – воскликнул он.

А потом одним взмахом топора отрубил голову Главе Посвященных Кассау, окропив кровью золотые чаши, после чего прыгнул на самую верхнюю ступеньку алтаря.

Ивар Раздвоенная Борода откинул голову назад и с неистовым, громоподобным хохотом принялся размахивать окровавленным топором.

Я слышал, как с грохотом закрылись засовы, все, кто находился внутри, стали пленниками. Люди Торвальдсленда сбросили плащи, в руках они держали громадные топоры. И тут я заметил, что великан из Торвальдсленда ожил, в его глазах появилась дикая ярость, на лбу выступили вены, и он с неистовыми криками принялся крушить все вокруг.

Ивар Раздвоенная Борода возвышался над толпой.

– Люди Торвальдсленда, – крикнул он, – пришли к вам!

## Глава 3. Я ЗНАКОМЛЮСЬ С ИВАРОМ РАЗДВОЕННАЯ БОРОДА И ПОЛУЧАЮ ПРАВО ВСТУПИТЬ НА БОРТ ЕГО КОРАБЛЯ

Воздух наполнился пронзительными криками.

Меня чуть не сбили с ног мечущиеся, вопящие люди.

Я изо всех сил напрягался, стараясь разглядеть, что происходит в окутанном фимиамом храме.

И вдруг почувствовал запах крови.

Рядом закричала девушка.

Жители Кассау – бедные и богатые, купцы, рыбаки и грузчики – устремились к огромным дверям храма, но там их встречали безжалостные топоры. Тогда они повернули к центру храма, где сбились в кучу. Топоры прорубали среди них дорогу. Вокруг меня раздавались стоны и оглушительные боевые кличи Торвальдсленда. Я слышал, как люди Ивара отрывают золотые пластины от колонн, пол святилища усеивали разрубленные на куски тела Посвященных. Те, что еще оставались в живых, сбившись в кучу, стояли на коленях возле стены. Мальчики, которые пели во время службы, теперь, прижавшись друг к другу, плакали, как девчонки. А стоявший на верхней ступени алтаря Ивар Раздвоенная Борода командовал своими людьми.

– Поторопитесь! – кричал он. – Собирайте все, что можете!

– Склонитесь пред топором! – выкрикнул один из знатных жителей Кассау, одетый в черный шелк, с серебряной цепью на шее.

Он, вероятно, был главой города.

Люди начали послушно опускаться на колени на грязный пол храма.

Я видел, как два воина из Торвальдсленда складывали в плащи золотые тарелки и сосуды из святилища, швыряя их, словно дешевую жестяную посуду.

Рядом со мной в страхе скорчился какой-то рыбак. Один из людей Торвальдсленда поднял топор, чтобы нанести ему удар. Я перехватил топор, когда он уже начал опускаться, и удержал его. Воин удивленно на меня взглянул. Его глаза округлились. Только тут он заметил у своего горла меч из Порт-Кара.

С оружием нельзя входить в храм Царствующих Жрецов, но много лет назад на празднике в Тарии, куда тоже запрещалось проносить оружие, Камчак из племени тачаков объяснил мне, что именно в таких местах оно может оказаться очень кстати.

– Склонись пред топором, – сказал я рыбаку.

Он повиновался.

Я отпустил топор северянина и отвел в сторону свой клинок.

– Не убивай его, – попросил я человека из Торвальдсленда.

Он сделал шаг назад, продолжая внимательно за мной наблюдать.

– Собирайте добро! – кричал Раздвоенная Борода. – Может, вы думаете, что мы будем ждать здесь начала сбора урожая?

Мой противник отвернулся и начал сдирать со стен золотые украшения.

В двадцати футах я заметил вопящего великана, который обрушивал безумные удары на стоявших на коленях и в мольбе простирающих к нему руки людей. Огромный топор поднимался в воздух и снова опускался на головы несчастных жителей Кассау. Я видел, как перекатываются могучие мускулы на обнаженных руках силача. Из уголков рта шла пена. Он разрубил какого-то человека почти пополам.

– Ролло! – сердито закричал Раздвоенная Борода. – Сражение закончено!

Великан с серым лицом и косматыми волосами неожиданно застыл на месте, подняв над головой сверкающий топор, – у его ног рыдал какой-то несчастный. Великан медленно повернулся в сторону алтаря.

– Битва закончена! – снова повторил Раздвоенная Борода.

Два воина из Торвальдсленда схватили великана за руки, с трудом заставили опустить топор, а потом осторожно отвели в сторону. Он повернулся и посмотрел на несчастных жителей Кассау, которые в ужасе закрывали лица руками. Создавалось впечатление, что великан не узнает их, словно никогда не видел раньше, в его глазах снова появилось отсутствующее выражение, топор бессильно повис в руке, и он медленно побрел к дверям храма.

– Те, кто хочет жить, – приказал Раздвоенная Борода, – должны лечь на живот.

Люди в храме – многие забрызганные кровью тех, кто совсем недавно стоял рядом, некоторые серьезно раненные, мужчины, женщины и дети – поспешили вы полнить приказ. Они лежали рядом с трупами своих знакомых и родственников.

Однако я не стал ложиться: когда-то я был воином и потому остался стоять.

Воины из Торвальдсленда смотрели на меня.

– Почему ты отказываешься преклонить голову перед топором, незнакомец? – спросил Раздвоенная Борода.

– А я совсем не устал, – ответил я ему.

Раздвоенная Борода рассмеялся.

– Это серьезная причина, – с усмешкой заметил он. – Ты из Торвальдсленда?

– Нет, – сказал я ему.

– Ты из касты воинов? – поинтересовался Раздвоенная Борода.

– Возможно, когда-то я к ней и принадлежал.

– Что ж, сейчас проверим, – бросил Раздвоенная Борода. Потом, повернувшись к одному из своих людей, приказал: – Дай копье.

Воин протянул ему одно из копий, на котором покоилась платформа.

Неожиданно у себя за спиной я услышал воинственный клич Торвальдсленда.

Я повернулся и принял боевую стойку, в одно мгновение оценил расстояние и коротким движением отбил копье, которое метнул в меня Ивар Раздвоенная Борода. Удар нужно было нанести чуть ниже острия одним быстрым движением. Копье отлетело в сторону и воткнулось в стену храма в пятидесяти футах у меня за спиной. В ту же секунду я повернулся обратно, готовый отразить атаку воина с топором. Тот застыл на месте и вопросительно посмотрел на Ивара Раздвоенная Борода. Я тоже бросил взгляд на предводителя северян.

Он усмехнулся.

– Да, – кивнул он, – возможно, в свое время ты действительно принадлежал к касте воинов.

Я обвел взглядом стоящих вокруг меня северян, и они подняли вверх свои топоры. Так люди Торвальдсленда приветствуют других воинов. Раздались громкие крики.

– Он останется стоять, – провозгласил Ивар Раздвоенная Борода.

Я убрал свой меч в ножны.

– Торопитесь! – приказал Раздвоенная Борода своим людям. – Торопитесь! Горожане скоро будут готовы защищаться!

Люди Торвальдсленда начали срывать золотые украшения со стен, наполнять плащи чашами и блюдами стараясь забрать все, что будут в состоянии унести. Ивар Раздвоенная Борода спрыгнул с алтаря и принялся со злостью разбивать сосуды со священным маслом об стены святилища. Потом он схватил связку свечей и тоже бросил ее в стену. Вскоре огонь уже лизал деревянные перекрытия храма.

Раздвоенная Борода перепрыгнул через ограду святилища и направился к людям, неподвижно лежавшим на животах у стены, выходящей в сторону Сардара. Огонь уже пылал вовсю, ярко озаряя храм.

Время от времени Ивар наклонялся, чтобы забрать кошелек у кого-нибудь из богатых горожан. Он отобрал деньги у главы города и сорвал с него серебряную цепь, которую с довольной улыбкой повесил себе на шею.

Затем ручкой от топора он нарисовал на полу храма круг, диаметром примерно в двадцать футов.

Это был круг рабыни.

– Женщины, – крикнул он, махнув топором в сторону стены, противоположной двери, – быстро! К стене! Спиной!

Охваченные ужасом, плачущие женщины под стоны мужчин бросились к стене. Я заметил среди них белокурую девушку в красной жилетке и юбке, чьи волосы были аккуратно убраны под алую сеть, переплетенную золотыми нитями; и статную, гордую девицу в черном бархате, украшенном серебряными лентами, на поясе которой висел тяжелый кошелек. Ивар Раздвоенная Борода прошел вдоль стены, внимательно разглядывая женщин, освещенных пламенем пожара. Он забрал у них браслеты, кольца и ожерелья, сорвал все кошельки, висевшие на поясах. Ивар отобрал кошелек и у статной блондинки, а потом сорвал серебряные ленточки, украшавшие ее черное бархатное платье. Она в ужасе прижалась к стене. У этой красотки была большая высокая грудь. Воины Торвальдсленда просто обожают таких женщин. Драгоценности и монеты Раздвоенная Борода бросил в золотую чашу для жертвоприношений, которую нес за ним один из его людей. Он освободил некоторых женщин, приказав им возвратиться на свои места и снова лечь на пол. Они с радостью поспешили выполнить его приказ.

У стены осталось девятнадцать девушек. Я восхитился вкусом Раздвоенной Бороды. Они оказались настоящими красавицами. Я бы и сам их выбрал.

Среди них конечно же были стройная белокурая девушка в красной юбке и та, что повыше, статная, в черном бархате, лишенная серебряных ленточек, украшений и кошелька.

Ивар сорвал алую сетку с головы стройной белокурой красотки. И волосы роскошным плащом окутали плечи девушки. Затем он сорвал ленточки и костяной гребень, который столь хитроумным способом удерживал волосы блондинки в черном бархате. Ее шевелюра оказалась еще длиннее.

Девятнадцать девушек с ужасом наблюдали за Иваром широко раскрытыми глазами, их лица освещали языки пламени горящей слева стены.

– Отправляйтесь в круг рабыни, – приказал Ивар Раздвоенная Борода, махнув рукой в сторону нарисованного на полу круга.

Женщины заголосили. Войти в круг, по законам Торвальдсленда, означает признать себя рабыней. Женщина, конечно, может не делать этого добровольно. Тогда ее швырнут туда обнаженной и связанной. Не имело значения, каким способом женщина попадала в круг – добровольно или по принуждению, – выходила она оттуда, по законам Торвальдсленда, рабыней.

Семнадцать девушек, безутешно рыдая, вбежали в круг и сгрудились там.

– Меня зовут Эльгифу, – заявила статная девушка. – Я дочь Гурта, правителя Кассау. За меня заплатят выкуп.

– Это правда! – закричал человек в черном шелке, с шеи которого Раздвоенная Борода сорвал серебряную цепь – символ власти.

– Сто золотых монет, – бросил Раздвоенная Борода, внимательно наблюдая за девушкой.

Она напряглась.

– Да! – закричал Гурт. – Да, я согласен!

– Через пять ночей, – сказал Раздвоенная Борода, – в шхерах Эйнара, возле камня с рунами Торвальдсмарка.

Я слышал об этом камне. Некоторые считают, что он обозначает границу между Торвальдслендом и Югом. Многие жители Торвальдсленда с этим не согласны. По их мнению, Торвальдсленд кончается в том месте, куда они не могут добраться на своих кораблях и которое не в состоянии защитить силой оружия.

– Договорились! – сразу согласился Гурт. – Я принесу золото.

– Подойди к кругу рабыни, – приказал Раздвоенная Борода Эльгифу, – но не входи в него.

Девушка кивнула и быстро подошла к границе круга.

– Стена храма долго не продержится, – сказал Раздвоенной Бороде один из его воинов.

Ивар посмотрел на молодую стройную девушку, белокурые волосы которой теперь были распущены. Она дерзко посмотрела на предводителя северян.

– Мой отец не так богат, – гордо заявила она, – но за меня тоже будет заплачен выкуп.

Раздвоенная Борода взглянул на нее и ухмыльнулся.

– Ты слишком хорошенькая для выкупа, – небрежно бросил он.

Девушка с ужасом уставилась на него. Я услышал, как в толпе заплакали от горя мужчина и женщина.

– Войди в круг, – коротко приказал Ивар Раздвоенная Борода девушке.

Она лишь вздернула голову.

– Нет, я свободная женщина и никогда не стану рабыней. Лучше умереть!

– Очень хорошо, – рассмеялся Раздвоенная Борода. – Преклони колени.

Она удивленно посмотрела на него и опустилась на колени.

– Опусти голову, – добавил Раздвоенная Борода, – и убери волосы с шеи.

Она повиновалась.

Ивар поднял свой огромный топор.

Неожиданно девушка закричала и обхватила руками его колени.

– Смилуйся над рабыней! – заплакала она.

Ивар Раздвоенная Борода рассмеялся, схватил девушку за руку, легко поднял ее и втолкнул в круг.

– Стена вот-вот упадет, – напомнил воин-северянин. Огонь уже добрался до потолка.

– Рабыни, – резко приказал Раздвоенная Борода, – разденьтесь!

Плача, несчастные начали раздеваться. Я увидел, что рыдающая стройная белокурая девушка удивительно красива. Ее ноги, живот и грудь были великолепны. И лицо тоже – красивое, чувственное и умное. Я позавидовал Раздвоенной Бороде.

– Сковать их, – приказал Ивар Раздвоенная Борода.

– Я слышу, как собираются у храма горожане, – сказал один из воинов, охранявший входные двери.

У двух северян через левое плечо к правому бедру – чтобы освободить правую руку – шла цепь, составленная из наручников для рабов, которые были сцеплены один с другим. Они быстро сняли цепь и принялись надевать наручники на тонкие женские запястья. Руки заводились за спину, теперь все женщины окончательно стали рабынями. Такими наручниками пользовались только северяне – на Юге они были более изящными и тонкими, но достаточно надежными и вполне соответствовали своему назначению. Эти наручники состояли из двух колец черного железа шириной в три четверти дюйма и толщиной в четверть дюйма. Кольца соединялись кованной скобой длиной в три дюйма. Некоторые девушки кричали от боли, когда наручники смыкались у них на запястьях.

Когда руки белокурой девушки завели за спину и на ручники защелкнулись, она поморщилась. И хотя они были самыми простыми и ничем не походили на изощренные изделия Юга, высвободиться из них было практически невозможно.

Ивар Раздвоенная Борода взглянул на Эльгифу.

– Ее тоже следует сковать. – Приказ был немедленно исполнен.

Теперь уже занялась крыша, огонь перекинулся на другую стену – туда, где только что стояли женщины.

В храме становилось трудно дышать.

– Свяжите женщин, – сказал Раздвоенная Борода.

Длинной веревкой все девятнадцать женщин были связаны между собой за шеи.

Впереди оказалась Эльгифу, она единственная была свободной и сохранила одежду. Остальные превратились в рабынь.

Засовы отодвинули, но двери пока открывать не стали.

Воины Торвальдсленда попытались поднять добычу. Столько золота не так-то легко унести.

– Нагрузите рабынь! – сердито рявкнул Раздвоенная Борода.

Его воины быстро начали связывать тарелки, кубки и другую утварь в тюки, сделанные из плащей, и вешать их на плечи рабынь. Вскоре все рабыни были нагружены. Некоторые шатались под тяжестью добра, которое взвалили на их хрупкие плечи.

– На Севере, – уверил их Ивар, – ваша ноша будет куда проще – связки хвороста, ведра с водой и навозом.

Девушки с ужасом посмотрели на него, до них только сейчас стало доходить, какая участь их ждет.

Ну а по вечерам им конечно же придется служить господам, наполнять огромные рога вином и услаждать их своими нежными телами.

– Мы готовы выступить, – доложил один из северян.

Снаружи доносились гневные крики горожан.

– Вам не удастся довести нас до корабля, – заявила стройная белокурая девушка.

– Молчи, рабыня, – равнодушно бросил Ивар Раздвоенная Борода.

– Мое рабство не будет долгим, – засмеялась она.

– Посмотрим, – улыбнулся в ответ Ивар Раздвоенная Борода.

А потом он побежал сквозь пламя к высокому алтарю храма Кассау. Одним прыжком вскочил на самый верх и плечом толкнул огромный золотой круг, венчавший алтарь. Круг медленно накренился и, обрушившись на ступени, раскололся.

Оказалось, что у круга лишь золотая оболочка, а внутри глина.

Граждане Кассау, находившиеся внутри горящего храма, удивленно загомонили.

Все думали, что круг отлит из чистого золота.

Стоя среди осколков фальшивого круга, Ивар Раздвоенная Борода поднял руки и неистово взревел:

– Да будет благословен Один! – После чего, перебросив топор через левое плечо, он повернулся в сторону Сардара и погрозил ему кулаком.

Это был символический жест презрения к Царствующим Жрецам и одновременно символ священного топора. Знак Тора.

– Больше нам не унести! – воскликнул один из северян.

– Мы и не будем пытаться, – засмеялся Ивар.

– А круг?

– Оставим его горожанам, пусть смотрят, – продолжал веселиться Ивар. – Пусть знают, что внутри золотой оболочки лишь глина!

Тут он повернулся ко мне.

– Мне нужно в Торвальдсленд, – сказал я. – Меня интересуют звери, я на них охочусь.

– Курии? – уточнил Ивар.

– Да, – ответил я ему.

– Ты спятил, – усмехнулся он.

– Вряд ли больше, чем Ивар Раздвоенная Борода. – Теперь пришел мой черед усмехнуться.

– Мой змей, – заявил он, – совсем не то судно, на котором можно купить место.

– Я играю в каиссу, – сообщил я.

– Путь на Север долог.

– Многие считают меня сильным игроком, – заметил я. – Тебе вряд ли удастся избежать поражения, если только ты сам не являешься мастером высочайшего класса.

Мы слышали, как снаружи неистовствуют горожане. Треснула одна из потолочных балок. Рев пламени заглушал все остальные звуки.

– Мы погибнем в храме, если немедленно не уйдем отсюда, – испуганно заявил один из северян.

Из всех людей, собравшихся в храме, только я, Ивар Раздвоенная Борода да еще великан, сражавшийся с таким остервенением, не выказывали особого беспокойства. Казалось, великан вообще не обращает внимания на ревущее пламя. Другие воины повесили ему на спину огромный мешок, который им самим нести было не под силу.

– Я искусен в этой игре, – заинтересовался Ивар Раздвоенная Борода. – А ты и в самом деле мастер?

– Да, – ответил я. – Конечно, я не знаю, каков будет результат нашей встречи, пока мы не попробуем сыграть.

– Верно, – согласился Раздвоенная Борода.

– Я приду на твой корабль, – сообщил я.

– Приходи, – не стал возражать Ивар.

А потом он повернулся к одному из своих людей.

– Возьми монеты, которые жители Кассау принесли в храм, и держись поближе ко мне, – приказал Раздвоенная Борода. Сейчас монеты лежали в большой чаше.

– Есть, капитан! – рявкнул северянин.

Загорелась задняя стена храма, затрещала другая потолочная балка. В воздухе носились искры, жалили лицо. Обнаженные рабыни то и дело вскрикивали от боли.

– Откройте другую дверь! – крикнул Ивар Раздвоенная Борода.

Двое его людей распахнули вторую дверь храма. Толкаясь, с истерическими воплями и плачем, охваченные ужасом жители Кассау, только что лежавшие в грязи на полу храма под горящей крышей, грозившей вот-вот свалиться им на голову, устремились наружу.

Ивар не мешал им.

– Они выходят! – закричали на улице.

Мы услышали, как с возмущенными криками к двери бросились мужчины, которые размахивали цепями, вилами и мотыгами.

– А теперь вы дадите нам уйти, – сказал Ивар Раздвоенная Борода.

– Вам не позволят довести нас до корабля, – сказала стройная девушка.

– Придется поторопиться, красотки, и тебе тоже, моя большегрудая радость, – объявил Ивар, ткнув пальцем в сторону Эльгифу, – или вы лишитесь головы.

– Открывай дверь! – крикнул он. Дверь распахнулась. – К кораблям! – рявкнул Ивар. – Шевелите ножками, милашки. – Он громко рассмеялся и сильно ударил ладонью стройную белокурую красавицу.

Его люди, окружив девушек, поспешили покинуть храм.

– Они выходят с этой стороны! – крикнул какой-то мужчина из толпы.

Однако большинство собравшихся снаружи горожан обнимали своих дорогих родственников или друзей, выбежавших из храма. Ивар Раздвоенная Борода, его люди и добыча – красивые девушки и золото – очень быстро, но не бегом, направились к пристани. Кое-кто из крестьян и рыбаков, которым не хватило места в храме, последовали за нами, они держали в руках косы и серпы.

Но у них не было вожака.

Они напоминали волков, что-то кричали, выли, размахивали кулаками, бежали за нами вслед, пока мы пробирались к пристани. Потом кто-то из них бросил камень, а вслед за ним еще.

Однако ни один не хотел попробовать топора воинов из Торвальдсленда.

– Спасите нас! – выкрикнула стройная белокурая девушка. – Вы же мужчины! Спасите нас!

Услышав ее крик, многие, казалось, осмелели и подобрались к нам поближе, но рассекающие воздух могучие топоры заставили их снова отступить.

– Собирайтесь вместе, – услышали мы. – В атаку! – Гурт в своем черном шелковом одеянии вдохновлял людей на битву.

У них появился вожак.

И тогда Ивар Раздвоенная Борода взял Эльгифу за волосы и развернул ее так, чтобы преследователи могли хорошенько рассмотреть девушку.

– Остановитесь! – заорал Гурт.

Потому что лезвие топора касалось горла Эльгифу, ее голова была откинута назад. Ивар Раздвоенная Борода ухмыльнулся, глядя на Гурта.

– Остановитесь! – простонал Гурт, который больше не хотел сражаться. – Пусть уходят!

Ивар отпустил Эльгифу и довольно грубо подтолкнул ее вперед.

– Пошевеливайтесь! – приказал он своим людям – И вы тоже, красотки! – крикнул Раздвоенная Борода связанным, нагруженным золотом рабыням.

Позади рухнула крыша храма, и я оглянулся. Небо почернело от дыма.

Ярдах в ста от пристани мы увидели толпу разъяренных мужчин, около двухсот человек, которые загородили нам дорогу. В руках они держали гарпуны, остроги и заостренные палки.

– Вот видишь, – радостно воскликнула белокурая девушка, – мое рабство оказалось недолгим!

– Граждане Кассау! – весело крикнул Ивар. – Вас приветствует Ивар Раздвоенная Борода!

Они посмотрели на него, напряженные и злые, готовые в любую минуту начать бой.

А Раздвоенная Борода, ухмыляясь, перекинул топор через левое плечо и повесил на широкую кожаную петлю. Эта петля крепилась кожаным ремнем, который шел от левого плеча к правому бедру, где имелся специальный крючок, чтобы вес топора не оттягивал ремень. Все воины Торвальдсленда, даже если у них нет никакого другого оружия, носят на поясе нож. Меч обычно крепится на специальном ремне, перекинутом через левое плечо, что, впрочем, принято повсюду на Горе. Естественно, можно подвесить ножны к главному ремню, поскольку он достаточно широк и выдержит дополнительную нагрузку. Он называется главным ремнем, чтобы отличать его от специальных ремней для топора и меча, а кроме того, этот ремень воины носят постоянно. Сюда же, конечно, крепится кошелек и другие нужные предметы. Как правило, горианская одежда не имеет карманов. Кое-кто утверждает, что этот ремень следует называть ремнем господина, потому что он иногда используется для воспитания рабынь. В чем лично я сильно сомневаюсь. Впрочем, как бы там ни было, обнаженных невольниц часто учат послушанию при помощи кнута.

Ивар Раздвоенная Борода протянул руку и взял у одного из своих воинов чашу с монетами, которые бедняки принесли в храм Кассау.

А потом, улыбаясь, принялся разбрасывать монеты.

Мужчины напряженно за ним наблюдали. Даже самая мелкая из этих монет равнялась плате за целый день работы в доках Кассау.

А Ивар продолжал пригоршнями разбрасывать перед рыбаками деньги.

– Сражайтесь! – отчаянно закричала белокурая девушка. – Сражайтесь!

Один из рыбаков не выдержал, наклонился и схватил монету.

В тот же миг одним широким жестом Ивар Раздвоенная Борода высыпал остатки золота на землю. Еще двое наклонились за деньгами.

– Сражайтесь! – снова завопила белокурая девушка. – Сражайтесь!

Первый мужчина, склонившись к земле, поднял другую монету, а потом и еще одну.

Его примеру последовали двое стоявших с ним рядом рыбаков.

И тогда не выдержали остальные, побросав оружие, они опустились на колени и принялись сгребать монеты.

– Трусы! Жалкие слины! – зарыдала девушка.

А потом она уже не могла больше кричать, потому что веревка у нее на шее натянулась, и вслед за другими рабынями она побежала мимо ползающих по земле рыбаков Кассау.

Не встретив никакого сопротивления, мы проскочили мимо рыбаков и остальных горожан и оказались на причале, возле которого я увидел стройного и быстрого змея Ивара Раздвоенная Борода. На корабле оставалось десять человек. Восемь из них стояли с луками наготове; никто из жителей Кассау не осмелился приблизиться к кораблю; небольшой северный лук с короткими тяжелыми стрелами не сравнится по дальности с большими крестьянскими луками южан, которыми пользовались рэнсоводы дельты, но в ближнем бою, на расстоянии в сто пятьдесят ярдов, его убойная сила достаточно велика. Кроме того, с ним гораздо удобнее обращаться, чем с крестьянским луком, напоминающим лук тачаков, инкрустированный рогом. Такие луки очень удобны в сражении на кораблях – вынув весло, можно пускать стрелы сквозь образовавшуюся амбразуру. Еще двое северян стояли возле причальных канатов, готовые перерезать их в любой момент.

Люди Ивара Раздвоенная Борода побросали свои плащи, набитые золотом, на корабль.

А капитан оглянулся назад.

Мы услышали отдаленный грохот. Стена храма рухнула. Еще через несколько мгновений обрушилась и другая стена.

Огромные черные клубы дыма поднимались в небо над Кассау.

– Мне нужно кое-что взять с собой, – сказал я, – а потом я к вам присоединюсь.

– Только не задерживайся, – предупредил меня Ивар Раздвоенная Борода.

– Ладно, – пообещал я.

И быстро побежал к таверне, находившейся неподалеку от гавани. Там я расседлал и освободил тарна, на котором сюда прилетел.

– Улетай! – приказал я ему.

Он взмахнул огромными крыльями, взмыл в дымное небо Кассау и направился на юго-восток. Я улыбнулся. Там лежали горы Тентис. Именно в этих горах жили предки тарнов. Я подумал о паутине, вытканной пауками, и черепахах, спешащих к морю, – как фантастично, как странно ведут себя животные! А потом вспомнил, что и сам я – животное, и кто знает, какова природа инстинктов, руководящих моими поступками?

Я бросил золотую монету на землю – плата за мое пребывание в Кассау и за содержание тарна.

Седло я решил оставить. Однако забрал свои седельные сумки с кое-какими вещами, золото, спальный мешок из меха и шкуру боска. А еще я захватил водонепроницаемые ножны, большой лук и сорок стрел.

Я еще раз посмотрел вслед тарну. Он уже исчез в за тянутом дымом небе Кассау.

Однако я не жалел об этом, потому что доберусь до Торвальдсленда гораздо более удобным способом.

Я побежал к причалу.

Восемь стрел были направлены мне в грудь.

– Не стрелять, – приказал Ивар Раздвоенная Борода, а потом ухмыльнулся: – Он играет в каиссу.

Я забросил свои вещи на корабль и, держа в руке лук, запрыгнул на борт змея.

– Отчаливаем, – объявил Ивар Раздвоенная Борода.

Северяне выбрали причальные канаты. Они не стали их разрубать. Лучники заняли места на скамейках рядом со своими товарищами.

Змей отошел от пристани, а потом развернулся.

Бело-красный полосатый парус, трепеща на ветру, начал подниматься на мачте.

А между скамьями, на палубе, среди добычи сидели обнаженные рабыни со скованными за спиной руками, – и среди них Эльгифу в разорванном черном бархатном платье. Все они были по-прежнему связаны между собой, а скрещенные ноги туго обмотаны шелковистой веревкой. Я заметил, что у Эльгифу отобрали башмаки и шерстяные чулки – это было сделано для того, чтобы надежно связать ей ноги, так же как и другим невольницам. Горианцы никогда не накладывают веревку поверх башмаков или чулок. Гордой и богатой Эльгифу придется оставаться босиком, как простой крестьянке или рабыне, – так пожелал Ивар Раздвоенная Борода – до тех пор, пока через пять ночей, не считая этой, возле камня с рунами на границе Торвальдсленда за нее не будет заплачен выкуп. Эльгифу, единственная из всех женщин, хотя она была связана и в наручниках, не казалась особенно расстроенной.

Ивар Раздвоенная Борода подошел к рабыням и посмотрел на белокурую девушку, шею которой охватывала веревка. Она сидела подобрав колени. Девушка взглянула на него, а потом пошевелила руками в наручниках, которые тихонько звякнули.

– Складывается впечатление, – заметил Ивар, – моя красотка, что твое рабство будет не таким коротким, как ты рассчитывала.

Девушка опустила глаза.

– Ты не сможешь сбежать, – сказал он, и девушка заплакала.

Северяне заработали веслами и дружно затянули песню.

Ивар Раздвоенная Борода наклонился и поднял башмаки и чулки Эльгифу, которые лежали там, где их бросили, когда связали ей ноги, и швырнул за борт.

А потом подошел ко мне. Мы видели, как мечутся на пристани люди. Кое-кто пытался организовать безнадежную погоню.

Люди Торвальдсленда запели сильными, красивыми голосами. Весла поднимались и опускались. Кормчий сидел возле огромного рулевого весла.

А за спиной у нас поднимался дым горящего храма. Казалось, что раздуваемый сильным ветром огонь распространился по всему Кассау.

Мы заметили, что те, кто находился на пристани, и даже смельчаки, собиравшиеся пуститься в погоню, вернулись в город. Зазвучал гонг, висевший у входа в храм. Город горел, и жители Кассау поспешили по грязным городским улицам к своим домам – у них появились новые заботы.

На палубе плакали скованные наручниками рабыни, которых увозили на Север, где они должны будут служить грубым, жестоким хозяевам.

И вот уже все небо над Кассау затянуло дымом, далеко над водой разносились удары гонга, возвещавшие о трагедии, постигшей город.

Северяне пели, весла поднимались и опускались, змей Ивара Раздвоенная Борода покинул гавань Кассау.

## Глава 4. МЫ С ИВАРОМ РАЗДВОЕННАЯ БОРОДА ВОЗВРАЩАЕМСЯ К ИГРЕ

Ивар Раздвоенная Борода, перевесившись через борт своего змея, изучал цвет воды. Потом он опустил руку и ладонью коснулся поверхности, чтобы определить температуру.

– Мы в одном дне пути от шхер Эйнара, где на границе Торвальдсленда установлен камень с рунами, – сообщил он.

– Откуда ты можешь это знать? – удивился я.

Вот уже два дня, как земля скрылась из глаз, и всю прошлую ночь мы дрейфовали на восток, покачиваясь на высоких волнах под зарифленным парусом.

– Здесь есть планктон, – объяснил Ивар, – значит, мы находимся к югу от шхер Эйнара, а по температуре воды я сделал вывод, что нас подхватило течение Торвальд, которое идет на восток вдоль побережья и сворачивает на север.

Течение Торвальд напоминает полноводную реку в море, шириной оно достигает нескольких пасангов, причем температура воды в нем выше. Если бы не Торвальд, то большая часть Торвальдсленда, и так достаточно безрадостного и серого, превратилась бы в ледяную пустыню. Торвальдсленд – жестокая и холодная страна. Тут множество скал, фьордов и гор. Почвы, пригодной для земледелия, почти нет. Фермы совсем крошечные. Плодородная земля встречается крайне редко и стоит очень дорого. Как правило, добраться от одной фермы до другой можно только морем, на небольших рыбачьих лодках. Без теплого течения Торвальд здесь было бы не возможно выращивать злаковые культуры, чтобы накормить население страны. Местные жители часто голодают, особенно в отдаленных северных районах. Им приходится питаться корой, мхом и водорослями. Поэтому нет ничего удивительного в том, что молодые мужчины Торвальдсленда обращают взоры в сторону моря и за него, где лежат несметные богатства. Жители Торвальдсленда считают, что течение Торвальд подарено им в обмен на золотое кольцо Тором, легендарным героем и основателем этой земли.

Ивар Раздвоенная Борода подошел к Эльгифу. Она была прикована за шею к мачте, а ее запястья в черных железных кандалах теперь лежали на коленях так, чтобы она могла самостоятельно есть. В волосах девушки блестела морская соль, она по-прежнему была одета в черное бархатное платье, только теперь оно промокло от морской воды, измялось и полиняло. Ноги оставались босыми.

– Завтра вечером, – сказал ей Ивар Раздвоенная Борода, – я получу за тебя выкуп.

Она не снизошла до разговора с ним, просто отвернулась в сторону. Ее наравне с рабынями кормили только холодной кашей из са-тарна и вяленой рыбой парсит.

Моряки Торвальдсленда иногда управляют своими кораблями, учитывая направление волн, разбивающихся о нос судна, при этом принимают в расчет и силу ветра. Частенько они смотрят, под каким углом падает тень от планшира на банку. Естественно, они не оставляют без внимания и солнце, а ночью – звезды, которые остаются надежным компасом даже в открытом море.

Северяне традиционно не пользуются обычным морским компасом, как это принято делать на Юге. Горианский компас всегда указывает на Сардар, где обитают Царствующие Жрецы.

Жителям Торвальдсленда такой компас не нужен.

Однако секстант им известен, хотя пользуются этим прибором, только находясь в незнакомых водах.

Туманные берега, куда в определенное время года приходят кормиться киты, и плавучие льдины рассказывают морякам Торвальдсленда, в какие воды они попали – северяне пользуются этой информацией так же легко и неосознанно, как крестьяне, смотрящие в сторону гор, или охотники, оказавшиеся на берегу реки.

Корабли северян отличаются быстроходностью. За полный горианский день, состоящий из двадцати анов, при попутном ветре они могут покрыть расстояние от двухсот до двухсот пятидесяти пасангов.

Я принялся разглядывать доску для каиссы, стоящую передо мной.

Она была сделана специально для того, чтобы играть в море, такие распространены среди жителей Торвальдсленда. В самом центре каждой клетки я заметил крошечный крючок. В днище фигур высверлены соответствующие этим крючкам отверстия. Благодаря этому приспособлению они надежно стоят на доске во время движения корабля. Клетки на доске были выкрашены в красный и желтый цвет. Правила, по которым в каиссу играют в Торвальдсленде, не отличаются от тех, что приняты на Юге, хотя некоторые фигуры здесь совсем другие. Например, главная фигура именуется не убар, а джарл. Более того, нет и убары – ее роль играет фигура, которая носит имя «женщина джарла». Вместо тарнсменов – два топора. На доске нет Посвященных, есть жрецы рун. Одинаковым фигуркам, которых на Юге называют писцами, северяне дали имя певцов. Думаю, Андреас из Тора, у которого много друзей среди певцов, был бы рад узнать, что эта каста представлена на доске северян. Копьеносцы ничем не отличаются от копьеносцев южан. Я довольно быстро привык к северному варианту каиссы. Однако, пока я разбирался в фигурах, Раздвоенная Борода обыграл меня в первых двух партиях. Интересно, что он с большой охотой отвечал на все мои вопросы и даже давал советы. Ивар явно хотел, чтобы я смог играть с ним в полную силу и как можно скорее. Мне удалось победить в третьей партии, после чего он перестал помогать мне, и мы, превратившись в своеобразных воинов каиссы, погрузились в игру.

Раздвоенная Борода действовал тактически куда более разнообразно, чем, к примеру, Марленус из Ара, его игра очень сильно отличалась и от осторожной, консервативной позиционной манеры Минтара из касты купцов. Раздвоенная Борода часто применял обходные маневры, его стратегия не была однозначной, он нередко менял направление атаки – за очевидными угрозами постоянно скрывались иные, дальние планы, рассчитанные на несколько ходов вперед, причем если противник недооценивал любую из угроз, его ждало жестокое наказание. Ивар любил напасть и поставить своего соперника перед нелегким выбором: отступить и подвергнуться сокрушительной атаке или потерять фигуру совсем. Сначала я играл позиционно, стараясь изучить тактику и стратегию Раздвоенной Бороды. Когда же почувствовал, что неплохо его узнал, то начал действовать более агрессивно. У меня не было сомнений, что свои самые хитрые трюки он использует редко, приберегая их для важных партий или для противников из Торвальдсленда. Каисса была настоящей страстью жителей Севера и имела намного больше значения, чем среди южан. Долгими холодными зимами, когда снег, лед, тьма и жестокие северные ветры заставляют даже камни трещать по ночам, люди предпочитают оставаться в своих домах и в неверном свете ламп, в которые заливают жир морского слина, играют в каиссу. И тогда даже обнаженные рабыни, прикованные за щиколотки к ближайшему кольцу, должны ждать, укрывшись под толстыми мехами своих господ.

– Твой ход, – сказал после долгой паузы Раздвоенная Борода.

– А я уже его сделал, – ответил я. – Я поставил свой топор на джарл шесть.

– Ах вот оно что! – рассмеялся Раздвоенная Борода.

Он уставился на доску. Теперь у него не было никакой возможности передвинуть своего джарла на поле топор четыре.

Солнце грело довольно-таки сильно – для Торвальдсленда. По летосчислению Порт-Кара, наступил третий год Независимого Совета Капитанов. По хронологии Ара, которой в основном пользуются жители Гора, шел 10122 год К.А., или Контаста Ар, со дня основания Ара. Сражение 25 се'кара произошло в 10120 К.А. Весной того же года в Порт-Каре Совет Капитанов получил независимость, с этого момента и начался первый год его правления. Большинство горианских городов считают весеннее равноденствие первым днем нового года. В Тарии, впрочем, отсчет нового года ведется от дня летнего солнцестояния. Жрецы рун Севера, которые занимались календарями в Торвальдсленде, тоже решили, что новый год в этих краях будет начинаться во время весеннего равноденствия. Торвальдсленд родился в тот момент, когда Тор подарил течение Торвальда легендарному герою и основателю северного государства. По календарям жрецов рун, шел 1006 год.

Мы с Раздвоенной Бородой сидели в тени, под навесом, сшитым из шкур босков, который насчитывал около тридцати пяти футов в длину. Навес опирался на четыре съемных шеста, которые в случае необходимости можно было использовать для продвижения по мелководью. Края навеса привязывались веревками к планширу, однако между палубой и нижней частью навеса оставалось расстояние, приблизительно равное футу, так что было видно море.

У нас за спиной, между скамейками гребцов, в тени навеса, среди сокровищ, награбленных в храме Кассау, расположились рабыни. Они тоже были добычей и теперь стояли на коленях, сидели или лежали рядом с золотыми тарелками, кубками и пластинами, сорванными со стен храма. Их ноги больше не были связаны; руки у большинства скованы впереди, а не за спиной. В ту самую ночь, когда мы вышли из Кассау, обычную веревку заменили кожаными ремнями, толщиной в полдюйма с вплетенной внутрь проволокой – такими принято пользоваться на Севере. На ночь невольницам сковывали руки за спиной; некоторые из девушек спали, стараясь устроиться поудобнее среди золота из храма Кассау, другие сидели или стояли на коленях, опустив головы; иным девушкам сняли наручники, но оставили кожаные ошейники, и теперь, стараясь ублажить Раздвоенную Бороду, они начищали до блеска золото, унесенное из храма.

Люди Ивара вынули весла из воды – корабль шел под парусами – и развлекались, как могли. Кто-то спал на скамейках или между ними, иные под навесом, а кое-кто выбрался на открытую палубу. Они сидели по двое или по трое и разговаривали. Двое, как и мы с Раздвоенной Бородой, играли в каиссу. Несколько человек с увлечением отдались камешкам – игре, где нужно иметь определенный талант к угадыванию. Великан, тот, чей рост достигал почти восьми футов и кто с такой яростью убивал людей в храме, сидел на скамье и с сонным видом, медленными, но точными движениями круглым плоским камнем затачивал острие своего топора. Трое других северян занялись рыбалкой, двое сбросили сеть вдоль борта змея, надеясь поймать рыбу парсит, а третий устроился на носу с удочкой в руках, нацепив на крючок печень вуло и рассчитывая поймать белобрюхого гранта, огромную промысловую рыбу, которая заходит в места, богатые планктоном, где охотятся на рыбу парсит. Только двое из людей Раздвоенной Бороды не отдыхали – тот, что стоял у руля, вглядываясь в море, и парнишка, забравшийся на верхушку мачты. Рулевой изучал небо и водные просторы, расстилающиеся впереди; там, где есть облака, обязательно дует ветер, а рулевой, едва заметно меняя направление движения корабля, избегает районов, где почти нет волн, поскольку именно там змей может попасть в штиль. Наблюдатель на мачте стоял на широком плоском деревянном кольце, обтянутом кожей и покрытом мехом морского слина. Диаметр кольца составлял около тридцати дюймов. Оно закреплено на самом верху мачты, давая возможность человеку, находящемуся на этом посту, видеть все вокруг. Тот, кто стоит на кольце, привязывается к мачте широким ремнем, который специальной застежкой крепится на его собственном поясе. Добраться до кольца можно по канату, по всей длине которого завязаны узлы. Мачта обычно не бывает высокой, всего около тридцати пяти горианских футов, но с нее можно обозревать море на десять пасангов вперед.

Раздвоенная Борода поставил своего первого певца на поле топор четыре, угрожая моему топору. Я защитился собственным первым певцом, передвинув его на поле топор пять. Мы разменяли фигуры. Он взял мой топор на поле джарл шесть, а я его первого певца своим первым певцом. Теперь мой певец стоял в самом центре, однако Раздвоенная Борода освободил поле топор четыре, на которое мог поставить джарла, а потом организовать атаку на женщину джарла, стоящую на вертикали топора.

В данный момент инициатива принадлежала мне. Ивар стремился обострить позицию, а я хотел ясности.

Топор – это ценная фигура, особенно в начале и середине игры, когда на доске еще много фигур, а в конце, когда появляется свободное пространство, певец, как мне кажется, становится гораздо сильнее, поскольку может контролировать большее количество клеток. Те, кто занимаются теорией каиссы, считают, что эти фигуры равны и оценивают каждую в три очка, но лично я даю топору четыре очка в начале и середине игры, а певцу два, и наоборот – в эндшпиле.

Впрочем, надо сказать, что обе эти фигуры очень важны, но мне все равно больше нравится топор.

– Тебе не следовало отдавать топор, – сказал Раздвоенная Борода.

– Не сделав этого, я потерял бы инициативу, – ответил я. – Кроме того, топор не так важен в эндшпиле.

– А ты хорошо играешь топором, – заметил Раздвоенная Борода. – То, что правильно для многих, не обязательно верно для тебя. Возможно, тебе следует сохранять оружие, которым ты пользуешься наиболее успешно.

Я задумался над его словами. В каиссу играют не марионетки, это глубокая, тонкая игра, которую любят люди, обладающие индивидуальными достоинствами и недостатками. Много раз в прежних играх я сожалел, что отдал топор, или фигуру, являвшуюся его эквивалентом на Юге, – тарнсмена, в то время как, поразмыслив над своими действиями, понимал, что веду себя в соответствии с общими стратегическими принципами. Естественно, мне было известно, что эти принципы вполне определенны и неизменны, однако, играя с Раздвоенной Бородой, я впервые подумал о том, что, возможно, существуют и другие принципы, зависящие от способностей, настроения и наклонностей каждого игрока. Вот я, например, считал, что топор, или тарнсмен, имеет большое значение и в эндшпиле. Противник не привык противостоять ему в конце игры; возможность использовать топор в нестандартной ситуации и тем самым застать противника врасплох, может оказаться очень выгодна. Я почувствовал прилив сил.

И тут с растущим чувством тревоги увидел, что Раздвоенная Борода поставил своего джарла на освободившееся поле топор четыре.

Рыбаки вытащили сеть. По палубе запрыгали многочисленные серебристо-коричневые рыбы парсит. С довольными криками северяне принялись быстро орудовать ножами, отрезая рыбам головы и хвосты.

– Горм, – позвал Раздвоенная Борода. – Сними наручники с первой рабыни. Ленивая девка слишком долго отдыхала, пошли ее ко мне с черпаком.

Горм был обнажен по пояс и ходил босиком, на нем были штаны из меха морского слина. На шее висела золотая цепь с украшением, которую он, несомненно, позаимствовал у одной из свободных женщин Юга.

Когда он подошел к рабыням, они в страхе отпрянули назад, как и положено всякой женщине, оказавшейся во власти северянина. Я посмотрел в глаза первой девушке в связке. Это была белокурая стройная красавица, надевшая на праздник в храме красную жилетку и юбку. Я вспомнил, как ее разочаровали мужчины Торвальдсленда, которые, склонив головы, сопровождали тело Раздвоенной Бороды в храм Кассау. Тогда она наблюдала за ними с любопытством и презрением. Однако теперь, когда она испуганно отодвинулась при приближении Горма, в ее глазах не осталось и следа от прежних чувств. Перед ней предстал свободный мужчина Торвальдсленда во всей полноте своей власти и могущества, а она – обнаженная рабыня со скованными руками – боялась его. Девушка знала, что является собственностью этих яростных и сильных существ, что она сама и ее красота находятся в их власти и зависят от их благорасположения. Горм грубо развязал веревку, а затем жестом показал, что она должна встать на колени и протянуть ему скованные руки. Девушка повиновалась. И тогда Горм отомкнул наручники, засунул их себе за пояс, а потом резко дернул девушку за руку, заставив подняться на ноги, и толкнул в сторону Раздвоенной Бороды. Она споткнулась о неровную планку палубы и остановилась перед нами, опустив голову, так что волосы закрыли лицо. Девушка откинула волосы правой рукой и застыла в неподвижности. Горм сунул ей в руку черпак прямо угольной формы. Черпак с длинной круглой рукояткой был сделан из дерева, глубина его составляла шесть дюймов.

Горм отодвинул шесть узких досок на палубе. Внизу, приблизительно в футе от уровня палубы, в двух дюймах над килевой балкой плескалась черная трюмная вода. К моему удивлению, ее оказалось совсем немного. Для корабля, корпус которого состоял из отдельных планок, это было просто здорово. На самом деле не было никакой необходимости вычерпывать воду. Более того, со времени выхода из Кассау никто этим ни разу не занимался. Обычно в кораблях северян воду вычерпывают не менее одного раза в день, даже если ее накапливается не так уж и много. Если в течение двух дней приходилось вычерпывать воду трижды, корабль считался недостаточно надежным. Однако в море, особенно ближе к концу сезона, выходит немало судов, корпуса которых утрачивают прежнюю прочность после долгих месяцев, проведенных в морской воде. Ну а весной, естественно, прежде чем судно снова отправится в плавание его конопатят самым тщательным образом, а потом смолят.

– Вычерпывай, – приказал Раздвоенная Борода.

Девушка подошла к отверстию в палубе и опустилась на колени, держа в руке деревянный черпак.

– Вернись ко мне, – резко бросил Раздвоенная Борода.

Испуганная невольница повиновалась.

– А теперь повернись, – сказал он, – и пройди так, как положено ходить рабыне.

Девушка побледнела.

Потом повернулась и пошла к отверстию в палубе так, как ходят рабыни.

Остальные пленницы ахнули. Мужчины, наблюдавшие за ней, восторженно завопили. Я усмехнулся. Я хотел ее.

– Рабыня! – презрительно бросила Эльгифу, которая была прикована к мачте.

Я уже давно пришел к выводу, что эти две девушки были первыми красавицами Кассау и, разумеется, главными соперницами.

Белокурая девушка, которую заставили пройтись, как положено рабыне, захлебываясь от слез, опустилась на колени возле отверстия в палубе. Один раз ее вырвало. Однако в целом она хорошо справилась со своей задачей.

Раздвоенная Борода подошел к ней и показал, как нужно левой рукой проверять черпак, чтобы случайно не выбросить за борт улитку.

Вернувшись ко мне, он держал в руке одну из улиток, панцирь которой легко раздавил пальцами. Ивар высосал улитку, прожевал ее и проглотил, а потом выбросил осколки панциря за борт.

– Они вполне съедобны, – сказал он. – Кроме того, хороши и в качестве наживки.

Мы снова принялись играть.

Один раз белокурая девушка вскрикнула и замерла с черпаком в руке.

– Смотрите! – она показывала на море.

В ста ярдах резвилась семья китов, самец, две самки и четыре детеныша.

Потом невольница вернулась к своему занятию.

– Твой зал в руках неприятеля, – сказал Раздвоенная Борода, его джарл сделал решительный выпад.

Захват зала, по правилам северян, означает то же самое, что и захват Домашнего Камня на Юге.

– Тебе не следовало отдавать топор, – повторил Раздвоенная Борода.

– Похоже, что так, – согласился я.

Мы даже не добрались до эндшпиля. Он занял мой зал в самой середине игры. В следующий раз я хорошенько подумаю, прежде чем разменивать топор.

– Я закончила, – сказала стройная девушка, которая подошла и опустилась перед нами на колени.

Она выполнила первое повеление своего господина, Раздвоенной Бороды, высушила, как принято говорить, брюхо его змея.

– Отдай черпак Горму, – приказал Раздвоенная Борода, – а затем подай воду моим людям.

– Слушаюсь, – сказала она.

Раздвоенная Борода посмотрел на нее.

– Слушаюсь… – сказала девушка, – мой джарл.

Рабыня должна называть свободных людей Севера «мой джарл».

Мы услышали, как рассмеялась Эльгифу.

Белокурая девушка поднялась на ноги и отдала Горму черпак, который убрал его, а затем вернул доски палубы на место. Девушка подошла к одному из огромных деревянных ведер, накрытых крышкой, которое привязали веревкой к палубе, и опустила в него мех для воды. Я услышал, как забулькала жидкость.

Люди Раздвоенной Бороды не стали преследовать китов. У них было достаточно мяса, поэтому они не обратили на животных никакого внимания.

Близился вечер.

Я наблюдал за тем, как белокурая девушка, положив на плечо тяжелый мех с водой, направилась к северянам, чтобы предложить им напиться.

Она была очень красива.

Те парни, что ловили рыбу сетью, уже вычистили свою добычу и, вытащив все косточки, порезали серебристые тушки на мелкие кусочки.

Тогда Раздвоенная Борода приказал освободить другую рабыню, чтобы она приготовила рабскую похлебку, смешав воду с мукой са-тарна и добавив туда сырой рыбы.

– Давай еще сыграем, – предложил Раздвоенная Борода.

Я расставил фигуры.

А Раздвоенная Борода подошел к Эльгифу, которая сидела привязанная за шею к мачте, держа перед собой скованные руки.

Он чуть приподнял ее черное, бархатное платье, приоткрыв щиколотки, девушка отодвинулась и прижалась к мачте.

– Завтра ночью, – сказал он, – я получу за тебя выкуп.

– Да, – проговорила Эльгифу.

Двумя могучими ручищами Раздвоенная Борода сжал ее правую щиколотку так, что она не могла убрать ногу.

– Я свободна, – прошептала она.

Прижимая щиколотку левой рукой, Раздвоенная Борода принялся ласково поглаживать ногу Эльгифу. Красотка в черном бархатном платье задрожала.

– Я свободна, – повторила она. – Свободна!

– А не хотела бы ты, моя большегрудая красавица, провести со мной ночь в спальном мешке из морскою слина? – поинтересовался Раздвоенная Борода.

– Нет! – выкрикнула она. – Нет! – А потом добавила: – Если ты применишь силу, отец ничего не заплатит! Кроме того, он обязательно приведет с собой женщину, которая определит, было ли совершено насилие! Ты ведь хочешь получить выкуп!

– Да, – ответил Раздвоенная Борода и убрал руки. – Я хочу получить выкуп, и я его получу.

– В таком случае, чудовище, – крикнула Эльгифу, – не смей ко мне прикасаться!

– А я к тебе и не прикасаюсь, – сказал Раздвоенная Борода и поднялся на ноги.

Эльгифу отвернулась, она не желала на него смотреть, однако тихо произнесла:

– Дай мне что-нибудь, чтобы накрыться ночью, а то я промокну и замерзну.

– Ты можешь лечь с рабынями, – ответил Раздвоенная Борода.

– Никогда! – возмутилась Эльгифу.

– В таком случае оставайся на месте, – усмехнулся Раздвоенная Борода.

Пленница посмотрела на него, ее глаза горели ненавистью, волосы спутались.

– Хорошо, – сказала она, – я с радостью вынесу все тяготы последней ночи, которую мне придется провести на твоем проклятом корабле.

На девушку, приготовившую похлебку, снова надели наручники.

Стройной белокурой невольнице дали новую работу – наполнить похлебкой небольшие миски. Она разливала еду бронзовым черпаком, ручка которого была вырезана в форме шеи и головы прекрасной птицы. На конце ручки висело бронзовое кольцо в форме ошейника для птицы. Рабыни без всякого удовольствия ели свою похлебку из са-тарна с сырой рыбой. И все же это была хоть какая-то еда. Многие, в том числе и белокурая девушка, съели всю похлебку и даже вылизали миски, чтобы Горм, который нес за них ответственность, остался доволен. Закончив еду, они, со страхом поглядывая друг на друга, поставили миски на палубу.

– Эй, девка! – позвал Раздвоенная Борода.

Стройная белокурая девушка быстро подошла и опустилась рядом с ним на колени.

– Покорми ее, – приказал Раздвоенная Борода, показывая через плечо на Эльгифу.

Девушка налила похлебку в одну из мисок, после чего направилась к Эльгифу.

– Ты хорошо ходишь, Тири. Как настоящая рабыня.

Стройная белокурая девушка, которую звали Тири, хотя теперь она могла спокойно забыть свое прежнее имя – только ее новый господин Раздвоенная Борода мог решить, как ее будут звать, – ничего не ответила на издевательские слова Эльгифу.

– Опустись на колени, – приказала Эльгифу.

Тири повиновалась.

– Что там у тебя? – спросила Эльгифу.

– Похлебка, – ответила белокурая девушка.

– Попробуй ее, – сказала Эльгифу.

Сердито посмотрев на нее, Тири выполнила приказ.

– Это рабская похлебка, не так ли?

– Да, – ответила девушка.

– Зачем же тогда, – презрительно осведомилась Эльгифу, – ты принесла ее мне?

Девушка опустила голову.

– Я свободная женщина, – заявила Эльгифу. – Унеси похлебку. Она для таких, как ты.

Девушка ничего не ответила.

– Когда выкуп будет заплачен, – продолжала Эльгифу, – и я вернусь домой, вопрос о том, кто самая красивая девушка в Кассау, будет решен раз и навсегда.

– Нет, – возразила Тири.

– Я все равно была самой красивой, – сказала Эльгифу.

Глаза Тири сверкнули.

– Забери рабскую похлебку! – Голос Эльгифу был исполнен презрения. – Она для невольниц вроде тебя.

Белокурая девушка поднялась на ноги и отошла от Эльгифу. Раздвоенная Борода оторвался от доски. Он протянул руку и взял миску.

– Привяжи ее снова, – приказал Ивар Горму.

Тот отвел Тири к остальным рабыням, застегнул на ее запястьях наручники и привязал кожаный ошейник к концу связки.

Раздвоенная Борода разыграл гамбит топора джарла, агрессивный дебют.

Я принялся внимательно изучать позицию.

А Ивар Раздвоенная Борода подошел с миской в руке к Эльгифу и присел рядом с ней на корточки.

– Когда твой отец увидит тебя завтра, – сказал он, – тебе не следует выглядеть ослабевшей – твои глаза должны блестеть, а щеки пылать румянцем. Иначе все подумают, что я плохо обращаюсь со своими пленниками.

– Я не стану есть рабскую похлебку, – упрямо заявила Эльгифу.

– Ты ее съешь, а иначе тебя разденут и привяжут к веслу.

Эльгифу с ужасом посмотрела на него.

– И при этом твоя невинность не пострадает, моя большегрудая радость, – усмехнулся Раздвоенная Борода.

Одетую или раздетую девушку со стянутыми за спиной руками крепко привязывают вдоль весла, головой к лопасти. Когда весло поднимается, ей иногда удается сделать быстрый вдох, а в следующее мгновение она снова оказывается под водой. Кроме того, существует опасность нападения морского слина или белых северных акул, которые пытаются сожрать несчастную. Известны случаи, когда северяне использовали рабынь в качестве наживки – если становилось очень плохо с едой. Для этих целей всегда выбиралась самая непослушная девушка-рабыня. Этот обычай заставляет рабынь отчаянно соперничать друг с другом за расположение своего господина. Один ан, проведенный на весле, превращает самую холодную и гордую женщину в послушнейшую из рабынь. Страшнее наказания веслом – пять ударов особым горианским хлыстом, применяющимся только на Севере – жители Торвальдсленда называют его наказанием мехами, во время которого господин, при помощи собственного тела, неопровержимо доказывает девушке, что теперь она рабыня.

– Открой ротик, моя большегрудая красавица, – приказал Раздвоенная Борода.

С ужасом глядя на него, Эльгифу повиновалась. Ивар вылил все содержимое маленькой плошки ей в рот. Гордая Эльгифу была вынуждена проглотить густую похлебку, сделанную из сырой муки са-тарна и рыбы, – пищу рабынь.

– Завтра я получу выкуп, – сказал Раздвоенная Борода.

– Завтра, – вскричала Эльгифу, – я буду свободна от тебя!

Он отбросил миску на корму корабля и вернулся, чтобы продолжить партию.

– Мне кажется, я придумал, как следует бороться с гамбитом топора джарла, – сказал я Раздвоенной Бороде.

– Вот и отлично, – заметил Раздвоенная Борода, изучая положение на доске.

Мы услышали, как зарыдал кто-то из рабынь. Оглянувшись, я увидел, что рыдания сотрясают тело стройной белокурой девушки.

– Замолчи! – прикрикнула на нее одна из соседок. – Из-за тебя нас высекут!

К Тири подошел Горм и пять раз ударил веревкой с узлами.

Девушка с трудом подавила рыдания.

– Слушаюсь, мой джарл! – прошептала она.

Потом белокурая рабыня опустила голову и замолчала, однако ее тело продолжало вздрагивать от беззвучных рыданий.

Мы с Раздвоенной Бородой снова принялись за игру.

## Глава 5. НАКОРМИТЕ ЕЕ РАБСКОЙ ПОХЛЕБКОЙ

В полдень следующего дня впередсмотрящий крикнул:

– Змей по правому борту!

Раздвоенная Борода быстро поднял голову от доски, а его люди сразу оживились. Все бросились на правый борт, но ничего не смогли разглядеть.

– По местам! – крикнул Раздвоенная Борода, и его люди быстро расселись на скамейках, и я услышал, как на воду опускаются весла.

– Последи, чтобы фигуры не сдвинулись, – сказал Ивар Раздвоенная Борода, поднимаясь на ноги.

Он быстро взобрался по веревке до половины мачты.

Я тоже встал. День выдался пасмурным. Сегодня навес не стали натягивать, и он лежал между скамеек. Лично я не замечал ничего особенного.

Перепуганные рабыни принялись озираться по сторонам. Возле них тут же появился Горм и начал торопливо сковывать им руки за спиной. Сделав это, он опустился на колени и крепко связал им лодыжки. В случае сражения невольницы окажутся совершенно беспомощны и не смогут вмешаться. Им придется подождать окончания битвы – они всего лишь женщины. Эльгифу стояла у мачты, по-прежнему прикованная за шею, с туго стянутыми за спиной руками.

– Это змей Торгарда из Скагнара, – сообщил мне Раздвоенная Борода, который казался страшно довольным собой.

– А он союзник? – спросил я.

– Нет, – весело рассмеялся Раздвоенная Борода, – враг!

Я заметил, что люди Раздвоенной Бороды тоже за улыбались, великан с серым лицом, который будто спал с открытыми глазами, – тот самый, что с таким остервенением рубил топором жителей Кассау, – медленно поднял голову. Мне показалось, что я увидел, как у него начали раздуваться ноздри. Он слегка приоткрыл рот и оскалился.

Раздвоенная Борода приказал снять все рифы с паруса.

– Держите судно по ветру, – добавил он. Весла скользнули наружу. Если перестать управлять кораблем, он разворачивается носом к ветру.

– У нас остается время на парочку ходов, – заметил Ивар Раздвоенная Борода.

– Я пытаюсь найти защиту от гамбита топора джарла, – сказал я.

– Певец на топор два – не самый лучший ход.

За вчерашний день я дважды потерпел поражение в этом дебюте. Партии получились долгими, чайки Торвальдсленда, некоторое время сопровождавшие наш змей, вернулись к берегу, а я так и не смог остановить наступление Ивара.

– А следующим ходом ты, естественно, собираешься поставить джарла на топор четыре, – сказал Раздвоенная Борода.

– Да, – признался я.

– Любопытно, – проворчал Раздвоенная Борода. – Что ж, попробуем разыграть этот вариант.

Такой порядок ходов был очень популярен на Юге. Похоже, среди северян его не особенно любили. На Юге, конечно, этот дебют назывался гамбитом тарнсмена убара. Я заметил, что Раздвоенная Борода, хотя и ожидал розыгрыша этого варианта – предыдущие четыре хода делали его весьма вероятным, – был доволен, когда дебют материализовался на доске. Вероятно, ему не часто приходилось его играть.

– На змее Торгарда нас заметили! – крикнул впередсмотрящий.

Похоже, что Ивара этот факт не слишком беспокоил.

– Вот и прекрасно, – заявил Раздвоенная Борода. – Не придется трубить в сигнальный рог, чтобы привлечь их внимание.

Я усмехнулся.

– Расскажи мне о Торгарде из Скагнара, – попросил я.

– Он мой враг, – просто ответил Раздвоенная Борода.

– Змей этого Торгарда часто нападает на корабли Порт-Кара, – сказал я.

– Корабли Порт-Кара далеко не единственные в этом длинном списке, – улыбнулся Ивар Раздвоенная Борода.

– Следовательно, он и мой враг тоже, – заметил я.

– Как тебя зовут? – спросил Раздвоенная Борода.

– Называй меня Тэрл, – отозвался я.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru