Сергей Скрипник
Смерть в рассрочку

-1-

В Москве, в парке Горького, на открытой веранде спрятанного под ивами кафе двое мужчин пили пиво, закусывая солеными сухариками. Их возраст не сразу поддавался определению. И тому и другому можно было дать тридцать пять-сорок лет, а, приглядевшись, и сорок пять, но без особой уверенности. Оба были в тонких летних рубашках с закатанными рукавами и расстегнутыми воротниками, поношенных отечественных джинсах с заграничными наклейками и великолепных кожаных туфлях, свидетельствовавших о приобщении к европейским нравам, где обувь зачастую больше говорит о социальном положении человека, чем костюм от Диора или бриллиантовые запонки в золотой оправе. Не спеша отхлебывая из кружек и хрустя сухариками, они почти лениво переговаривались, вежливо улыбались друг другу, и вполне могли сойти за поверхностно знакомых отпускников, временно освободившихся от семей и дачных участков.

В кряжистом плотном мужике с крепкой короткой шеей и широким русским лицом, излучавшим добродушие, вряд ли можно было признать быстрого в решениях и жесткого в действиях генерал-лейтенанта КГБ Виктора Степановича Сиворонова, благополучно повышавшегося в должностях и званиях при всех председателях комитета, включая прозорливого, безжалостного Андропова. Это он, Сиворонов, так круто заварил кашу с вымышленными агентами-двойниками в Бельгии и Германии, что тамошние контрразведчики, вспоминая о нем, до сих пор вздрагивают по ночам. Это он так блестяще организовал компромат на министра обороны недружественной СССР ближневосточной страны, что ее правительство вынуждено было уйти в отставку. Это он с двумя помощниками вывез из Аргентины решившего уйти на покой резидента, который дисциплинированно доложил начальству о своем решении и заверил, что его прежняя деятельность, разумеется, останется в тайне. Немыслимо, чтобы разведчик, проработавший десятилетия в системе советской госбезопасности, поверил, что его везут в Москву лишь для подробного отчета. Но так было. Он полетел, оставив в Аргентине жену и двух сыновей. Осени его сомнение, и он в три секунды перестрелял бы эту бандгруппу из Центра, однако не осенило. Потом, на лагерных нарах он с зубовным скрежетом вспоминал, как они весь путь до Москвы жрали и пили за его счет, весело называли капиталистом, каковым он на самом деле и был последние десять лет, и издевались над его глупой доверчивостью.

Второй мужчина был тоньше в кости, стройнее и выше. Его немного вытянутое интеллигентное лицо с высоким лбом и небольшими залысинами в коротких седеющих волосах мягко освещали бледно-голубые глаза, смотревшие на мир с пытливым простодушием. Внешне он напоминал повзрослевшего, но не утратившего иллюзий инока или ушедшего в народ учителя-подвижника дооктябрьской эпохи. Генерал-майора Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны Анатолия Павловича Ермолина и впрямь можно было считать учителем. В своем управлении он курировал подготовку разведчиков не только стратегического назначения, но и разведчиков-диверсантов, рядом с которыми по интеллекту и боевым качествам американские рейнджеры и советские десантники из ВДВ были не более, чем любознательными скаутами. Их насчитывалось всего несколько бригад в громаде армии, но они были призваны решать по заданию командования проблемы мира и войны в разных странах на всех континентах. Так планировалось, и людей готовили соответственно к стоящим перед ними глобальным задачам.

Знакомство мужчин было поверхностным, но и тот и другой хорошо знали, что представляет собой собеседник, и разговор шел на почти доверительных интонациях. Каждый из них понимал, что никто никого на кривой не объедет. Рассчитывать на беседу с открытой душой в силу специфики их работы было просто нелепо. Достичь какой-либо договоренности можно было лишь хоть приблизительной откровенностью. О такой беседе они и условились в самом начале.

– Значит, лично ты, Виктор Степанович, и твое начальство высоко цените меня как профессионала, – отхлебывая из бокала, сказал Ермолин. – Благодарю. А вот чем могу быть вам полезен, пока не понял.

– Зачем это? – слегка поморщился Сиворонов. – Мы же договорились о предельной, в рамках разумного, откровенности, а ты пытаешься меня подловить. Разве я упоминал о своем начальстве? Я сказал о людях, уполномочивших меня переговорить с тобой. А что до пользы, то она будет обоюдной и для тебя может выразиться в регулярно получаемой солидной сумме в любой валюте. Что скажешь, например, о месячном заработке, равном твоему годовому жалованью?

– Скажу, что ты умеешь брать быка за рога. Но откуда такая уверенность, что я именно тот бык?

– Ну, что ты, Анатолий Павлович, – коротко хохотнул Сиворонов. – Быков у нас и своих хватает. Какой же ты бык? Ты тигр. А уверенности, что ты тот самый тигр, у меня нет. Но есть надежда и… трезвый расчет. Темнить с тобой не собираюсь, да это, наверное, было бы и бесполезно. Короче, нам нужен ты со своими людьми. В частности, нужен контроль над деятельностью групп спецназа ГРУ в Афганистане.

– Чего же легче! – не скрывая притворства, удивился Ермолин. – Ваша контора в любое время может связаться с начальником штаба оперативной группы Министерства обороны в Афганистане генералом армии Варенниковым. Насколько мне известно, он прислушивается к разумным доводам.

– Что ты дурака валяешь, – укорил Сиворонов, – нашел время для шуток.

– Ну хорошо, – сказал Ермолин. – Догадываюсь, что, прежде всего, тебя должны интересовать группы, базирующиеся не в центре, а вблизи границ, проходящих неподалеку от нашей территории. Например, в Панджшере, где чуть ли не смыкаются границы СССР, Афганистана, Китая, Индии и Пакистана. Или в горах Сафедкох, западнее Герата. Так?

– Предположим, – настороженно согласился Сиворонов. – А почему ты назвал именно эти районы?

– Теперь уже ты не валяй дурака, Виктор Степанович. Панджшер – это наркотики из всех соседних государств плюс афганский лазурит, которого здесь великое множество, и его примитивная добыча обходится дешево. Район контролируется Ахмад Шахом Масудом, что тоже весьма немаловажно, так как он подозрительно неуловим. Совсем как Неуловимый Джо. Но тот-то, как следует из анекдота, неуловим потому, что никому и на хрен не нужен, а этот очень нужен. Район Герата – это тоже наркотики и всякая другая дрянь из Ирана. Наша граница неподалеку.

Сиворонов не испугался, а лишь подивился, как быстро просчитал ситуацию Ермолин. А ведь он ничего не мог знать – это было гарантировано. Генерал-лейтенант с удовлетворением подумал, что был прав, отговорив своего шефа, одного из заместителей председателя Комитета, сыграть рискованную шутку с этим генерал-майором из ГРУ. Они уточняли детали сегодняшней встречи. Зампред, ознакомившись с досье на Ермолина и материалами компромата, развеселившись, сказал:

– Деваться ему некуда. Но мне пришла в голову вот какая мысль… Если он вдруг – ну мало ли – зафордыбачится, и захочет посчитаться с нами, дадим ему карт-бланш, а? Это любопытно. Очень любопытно, до какого уровня в нашей структуре он сможет докопаться. И нам на пользу – поможет определить наши так называемые «узкие места».

Зампред мог позволить себе такие шутки. Он был просто закован в броню надежности с любой вероятной стороны нападения – политической, юридической, социальной. Сам же Сиворонов брони такой мощи пока еще не имел. Но у него было чрезвычайно развито чувство самосохранения, которое никогда его не подводило. И сейчас оно подсказывало, что дать Ермолину такого рода карт-бланш было бы неоправданно рискованным делом. Что же касается относительной откровенности, то он готов сыграть с ним в эту игру, поскольку был совершенно уверен, что она ему абсолютно ничем не грозит.

– И выводы?.. – спросил он весело.

– Видимо, самые банальные. Большего пока сказать не могу из-за отсутствия достаточной информации.

– Правильно, Анатолий Павлович, выводы самые банальные, – кивнул Сиворонов.

– Но, пожалуй, самые важные для полноценного существования человека с не засоренными всякой высокопарной чепухой мозгами: деньги и власть. И если мы договоримся, к этим несомненно привлекательным выводам ты будешь иметь самое непосредственное отношение. О деньгах я уже говорил. А теперь еще и власть, Видишь, как стремительно поднимаются твои акции.

– Значит, берете в долю, – улыбнулся Ермолин. – А что все-таки у вас на первом месте?

– Не знаю, кого ты имеешь в виду, используя множественное число, а лично я полагаю, что на первом месте должны быть деньги. Это та же власть, только надежнее, потому что не зависит ни от жульнических выборов, ни от дурацких референдумов серой массы любимого народа. Разве только популярности будет не хватать для честолюбия. Но это можно пережить или добрать попозже.

– На сей счет есть и другая формула. Звучит она примерно так: от денег к власти – одна дорога, от власти к деньгам – тысячи. Закажи-ка еще пива, Виктор Степанович. Сегодня я у тебя гость. Приглашал ты.

Официантка поставила перед каждым полные, с шапками пены, кружки. Когда она отошла, Сиворонов поменял их местами, кружку Ермолина взял себе, свою подвинул ему.

– Говорят, чужое всегда слаще, – сказал он, уловил в глазах Ермолина недоумение и, посмеиваясь, пояснил, – первые бокалы я принес сам, раз пришел первым. А тут черт его знает, что она могла туда бухнуть для вкуса. Это место для встречи назвал ты.

– О чем и сообщил тебе заранее, – с улыбкой добавил Ермолин. – Поэтому смотрю сейчас на эту вот бронзовую девицу с веслом и гадаю, когда она шарахнет меня этим веслом по голове.

Сиворонов расхохотался и показал глазами на стоявшую в некотором отдалении вторую, гипсовую, скульптуру дискобола:

– Мне тоже показалось, что у этого мужика слишком напряженная поза. Если попадет этой штуковиной, пробьет навылет.

Посмеявшись, они принялись за пиво. Ермолин первый нарушил молчание:

– Если не ошибаюсь, ты, Виктор Степанович, был в Афганистане в восемьдесят втором и восемьдесят пятом?

– Да уж ты ошибешься, – хмыкнул Сиворонов. – Наверное, не только месяцы, но и дни знаешь.

– Да, все сходится, – сказал Ермолин. – Как это мне раньше не пришло в голову… Именно в то время дважды провалились планы командования по уничтожению Ахмад Шаха Масуда. Наша группа спецназа дважды блестяще подготовила операцию, и оба раза в последний момент по рации был дан отбой личным кодом командира, который был известен очень немногим. Твоя работа?

– Грешен, – развел руками Сиворонов. – Под моим чутким руководством. А то, что тебе раньше ничего такого не пришло в голову, это естественно. Иначе чего бы я стоил.

– Снабжение Масуда нашим вооружением, боеприпасами, обмундированием, видимо, тоже ваших рук дело, – скорее утверждая, чем спрашивая, продолжал Ермолин.

– Если думаешь, что буду отрицать, ошибаешься. Не буду.

– Я знал, что у вас много своих людей в министерстве обороны, но не думал, что до такой степени… Впрочем, чему удивляться, У них там вообще еще тот зоопарк, каждой твари по паре. В Генштабе народ все-таки поприличней. Не так?

– Тоже порядочный свинюшник, – отозвался Сиворонов. – Ну, может, немного почище. Разве что ваше управление несколько выделяется, да и то…

– А я, значит, одна из этих свиней? Только немного почище?

– Ну, зачем так, Анатолий Павлович, – пожурил Сиворонов. – Я же сказал, что ты тигр. И давай оставим в покое зверинец.

– Какой уж там тигр, – возразил Ермолин, – если ты демонстративно не боишься рассказывать мне о ваших уголовных делах. Видимо, тем самым внушаешь мысль об абсолютной надежности своих тылов, только не в глубину, как на фронте, а в высоту, как при криминально-политическом разбое.

– Что это тебя на мораль потянуло, – улыбнулся Сиворонов. – Даже как-то неприлично при деловом разговоре.

– Действительно неуместно, – согласился Ермолин.

– А тылы у нас и в самом деле надежные, – продолжал Сиворонов. – И не боюсь я не потому, что такой уж шибко храбрый, а потому, что некого бояться, извини, включая тебя. Все равно ничего не сможешь сделать с этим народом, даже если у тебя и появится вдруг такое сумасшедшее желание. Тебя же первого нам и заложат. Но я уверен, что сумасшедшего желания у тебя не появится. Ты для этого слишком хороший аналитик.

Некоторое время они молчали, попивая пиво.

– О чем мыслишь? – поинтересовался Сиворонов.

– Да вот думаю… за что помирать-то будешь, Виктор Степанович?

– Брось ты эту болтовню, – неожиданно обозлился Сиворонов и с его лица опала вся внешняя благостность, будто он рывком сдернул противогаз. – Я помирать еще долго не собираюсь. И почему, скажи на милость, умирать надо за что-то? За что умирают от старости столетние аксакалы или как их там, саксаулы? – ухмыльнулся он. – Одинаково сдыхают и гений Ленин и злодей, каким его ты наверняка себе представляешь, Сталин, Эйнштейн и последний зачуханый эскимос. Ну, не совсем одинаково, но все равно сдыхают. Ты – интеллигент не то в третьем, не то в пятом поколении, знаешь четыре иностранных языка, экономику и искусство, и я – вологодский мужик почти что от сохи, а от обоих останется удобрение для земли. Только еще неизвестно, кого из нас скорее начнут, чавкая, – они же невоспитанные – жрать черви. Плевать я хотел на все ваши абстрактные, аморфные идеи, общечеловеческие или национальные духовные, социальные и другие ценности. О них болтают и пишут тысячелетиями, а люди все так же норовят вырвать кусок изо рта у соседа, как и в пещерные времена. И так будет всегда. Пока не додумаются эту самую совесть закладывать в человека биологически, на уровне генов.

– Последняя мысль просто великолепна, – сказал Ермолин. – Но неужто тебе не приходилось встречать…

– Приходилось, – перебил Сиворонов. – До первой серьезной обработки. А потом взахлеб продают и идеи и совесть, и свои и чужие. Меня интересуют не идеи, а конкретные цели, которые совпадают с моими. И не отдельные вожди, за которых миллионы дураков отдавали жизнь. Но, кстати сказать, получается так, что мои личные цели и интересы почти всегда совпадают с целями и интересами государства.

– Это понятно, – с какой-то почти утешительной интонацией в голосе согласился Ермолин. – Ведь у вас всегда считали: что хорошо для КГБ, то хорошо для страны. Однако нелишне уточнить: ваши интересы совпадают не с интересами государства, а с интересами правящей, как теперь говорят, команды. А это в корне разные понятия. И о вождях ты напрасно так, Виктор Степанович. Надо же и совесть иметь, хоть ты и сомневаешься в реальности этой гипотезы. Вашей конторе при всех правителях жилось вольготно. На вас неизменно опиралась каждая новая власть, вы сами стали этой властью – жестокой, разнузданной, развращенной, подлой и неподотчетной. Прошу прощения, не тебя лично имел в виду. И если ваши интересы совпадают, то за такую власть можно бы и жизни не пожалеть. А то, что ты не боишься, неудивительно. Значит, слишком глубоко в тело государства въелись метастазы рака. И удалять их никто не собирается. Доктора, сами смертельно больные, спешат поделить гонорар у постели умирающего. Для вас ничего не меняет и правление этого пришибленного властью реформатора и патологического болтуна Горбачева. Только легче станет в мутной воде рыбку ловить. Хотя я, наверное, ошибся с определениями. Пришибленный властью болтун вряд ли смог бы так целенаправленно разваливать и гробить страну. Уже сейчас довольно явственно обозначаются жадные морды будущих хозяев демократического государства. Им вы тоже будете нужны. Похоже, что ты уже на них и работаешь, а? Но мы, армия, делаем все, чтоб служить не паханам, а народу. Извини за высокий стиль. Для нынешнего времени я, очевидно, дурно воспитан.

– Вот и выговорился, – сказал Сиворонов и покачал головой. – Очень ты нас не любишь, верно?

– Любовь к вашей конторе может существовать только в виде социально-психологического извращения. А я не мазохист.

Ермолин не то, чтобы допускал, а знал, что в комитете госбезопасности есть порядочный народ и, может быть, этого народа не так уж мало – прежде всего, в разведке и контрразведке. Но эти люди умели профессионально конспирировать свое истинное отношение к этому всепожирающему монстру, чтобы без лишних помех честно работать на страну. Однако при всем уважении к ним они не могли изменить мнение Ермолина и большинства его коллег по Главному разведывательному управлению о КГБ в целом, как об отстойнике человеческих отбросов.

– Можешь поверить… – заговорил Сиворонов.

– Не могу, – перебил Ермолин. – Насколько мне известно, тебе, Виктор Степанович, многие верили. Некоторые еще до сих пор сидят… Наверное, отчасти и поэтому в последние годы из вашей конторы почти наперегонки бегут перебежчики.

– А ваши не бегут?

– Бывало. Но это ЧП, а не система, как у вас.

– Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Что ты из себя целку строишь? – вновь озлобился Сиворонов. – «Социально – психологическое извращение»! Думаешь, не знаем, как ты подчищал свою агентуру в Италии и Франции?

Будучи резидентом в Италии, Ермолин приказал ликвидировать трех завербованных агентов, о готовящемся предательстве которых ему донесли надежные осведомители из вполне компетентных организаций, и этим уберег от провала многих. Во Франции пришлось избавиться от двух двойников. Это были наши люди, попавшиеся один на наркотиках, другой – на страстной приверженности к казино. Обычная работа, в которой, к его искреннему сожалению, случаются и такого рода издержки. Хорошо, что вовремя удалось предупредить других ребят, которых французы уже взяли под наблюдение для дальнейшей разработки. Нет, тут, как в первом, так и во втором случае, совесть его была чиста.

– Ну что ж, – сказал Ермолин. – По-моему, наши позиции ясны. Дальнейший разговор вряд ли окупит очередное пиво. Как свойственно русским интеллигентам, потолковали о несовершенстве человеческой природы, о политике, осталось только о бабах.

– В общем, действительно ясно, – спокойно согласился Сиворонов. – Остались только мелкие частности. Но сперва вопрос: будешь пытаться использовать против меня полученную информацию?

– В меру возможностей.

– Так… Еще вопрос. Твой сын в ближайшее время должен стать первым секретарем посольства?

– Надеюсь, и был бы рад.

– Умен, умен, – крутнул головой Сиворонов. – Моментально улавливаешь. LБыл бы раді. Так вот, с радостью придется подождать.

Он ухмыльнулся с откровенной издевкой:

– Надеюсь, ты не считаешь меня простофилей, который выложил тебе кое-какие секреты просто так, за здорово живешь?

– Пожалуй, нет, – отозвался Ермолин. – Но ты слишком долго держал в рукаве свои козыри, пришлось поторопить.

– Действительно затянули, – согласился Сиворонов. – А вот теперь, кстати, о бабах…

Он достал из заднего кармана брюк пухлый конверт, вынул из него несколько десятков небольших фотографий и привычным движением картежника аккуратным веером раскинул их перед Ермолиным. На всех снимках были запечатлены голый Максим и обнаженная красивая женщина. Фотографии – контрастные, четкие – показывали любовников в тех самых различных позах и сплетениях, когда в порыве страсти они ни в чем не отказывают друг другу. И ни один снимок не повторял другого. Такая работа требовала большого терпения и высокого профессионального мастерства, что непроизвольно отметил Ермолин. Чтобы выполнить ее, надо было определить место, выверить время нечастых, скорее всего, встреч, установить телеаппаратуру, отобрать из массы банальных изображений наиболее эффектные и эпатажные, вызывающие лицемерное отвращение и тайное желание испытать это самому. Времени понадобилось немало. Лучшего свидетельства тому, что сегодняшняя встреча с Сивороновым – не экспромт, как тот пытался представить это всем своим поведением, а тщательно разработанная операция, Ермолину не требовалось.

Ему хватило десяти секунд, чтобы бегло просмотреть снимки и понять, какую опасность для сына таит в себе этот фотошантаж. Он собрал снимки в колоду, подвинул к не спускавшему с него глаз Сиворонову и пожал плечами:

– Если им это доставляет удовольствие… А тебе-то это зачем?

– Затем, что за удовольствие приходится платить.

– Формулу «За все надо платить» я всегда считал доисторической глупостью, контрабандой пробравшуюся в историю. Что же касается этих двоих, то они, полагаю, расплачиваются взаимным наслаждением.

– Ты тут много говорил о морали, совести и так далее…

– О морали в твоем, постельном, понимании я не говорил, – возразил Ермолин. – Я говорил о подлости, предательстве и других гнусностях подобного рода. Но какое отношение совесть может иметь к сексу? Судя по фотографиям, они не насиловали друг друга.

– Ладно, согласен. Но дело в том, что эта блядь…

– Ты уверен, что блядь? Это установлено?

– Хорошо. В лингвистике ты меня, конечно, забьешь. Но повторяю, дело в том, что эта… дама – жена высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел, как говорится, страны пребывания твоего Максима. Наше правительство это дело могло бы как-нибудь уладить, чтобы избежать веселого гогота на международном уровне. Но тамошние журналисты – такой сволочной народ, на ходу подметки рвут. Это ты лучше меня знаешь. Вдруг фотографии каким-нибудь образом окажутся у них? Хотя можешь считать это не вопросом, а утверждением. И кончится тем, что твой любимый, единственный сын за иностранную манду – будто своих отечественных мало – будет долго-долго припухать в родных колымских палестинах.

– Вряд ли, – даже несколько скучновато возразил Ермолин.

– Это ты брось, – отмахнулся Сиворонов. – Блеф не пройдет. Знаю, что у тебя есть свои возможности, и у нас – здесь, и у них – там. Но могу тебя заверить, что если уж мы беремся за дело, то доводим его до конца.

– Еще что-нибудь? – спросил Ермолин.

– А как же! – бодро воскликнул Сиворонов. – Знали, с кем имеем дело!

Он снова полез в тот же карман, достал тонкий конверт, вынул оттуда два документа на русском и английском языках, четыре фотографии, на которых был изображен Максим в компании элегантных мужчин, и положил перед собеседником.

Ермолин внимательно прочитал бумаги, взглянул на фотографии, ожидающе поднял глаза.

– Вот так, генерал, так вот, – не без самодовольства произнес Сиворонов. – Мы тоже не лаптем щи хлебаем. Что же у нас есть? У нас есть неоспоримый факт, что твой сын – не только растленный тип, видимо, шантажом принудивший порядочную женщину к половым извращениям, но к тому же еще и причастен к наркобизнесу. Талантливый молодой дипломат наладил смычку их наркоты с нашей, отечественной. Те двое, – кивнул он на фотографии, – в порыве искреннего раскаяния готовы под присягой подтвердить этот прискорбный факт в своем суде присяжных. Эти двое – наши. Они, как ты сам понимаешь, дадут любые показания. И суд, конечно, учтет их чистосердечные признания.

Значит, речь идет об их тесной связи с международной наркомафией, окончательно решил Ермолин. И его люди в Афганистане нужны им, скорее всего, для расчистки и охраны путей транспортировки товара. Видимо, готовится весьма серьезная операция, рассчитанная на длительное время. Иначе они не стали бы подставлять своих, особенно зарубежных подельников. Да и сегодняшняя вербовка явилась результатом немалых усилий и, по-видимому, больших затрат.

– Серьезная липа, – сказал он.

– Никак нет, – отозвался Сиворонов. – Липа только в отношении причастности твоего сына. А документы и снимки – самые что ни на есть подлинные.

– Твоя работа?

Генерал-лейтенант Сиворонов никогда не упускал случая посмеяться над поверженным противником. Но сейчас тот самый инстинкт самосохранения, который не раз помогал ему в сложнейших ситуациях выходить сухим из воды, сработал так отчетливо, что он почувствовал неподдающуюся объяснению тревогу и подивился.

– Нет, не моя, – солгал он. – Мое лишь посильное участие в рамках приказа. Так что скажешь, Анатолий Павлович?

– Кто-то уже до меня хорошо сказал, а мне придется лишь повторить: свобода от убеждений дает гигантские преимущества в борьбе за жизнь.

– Так… Еще что скажешь?

– Еще скажу, что имело место хорошее пиво. Спасибо за приглашение.

Ермолин достал деньги, отсчитал несколько кредиток и положил на тарелочку с оставшимися сухариками.

– Поня-я-тно, – протянул Сиворонов. – Как я понимаю, угощение не принимается… Что ж, тогда к делу. До меня дошло, что через недельку или чуть позже тебя командируют в Афганистан, в оперативную группу Генштаба. Стало быть, времени для размышления у тебя хватит, так как командировка рассчитана на месяц. Больше ждать не будем. А к той поре у нас подоспеет для тебя конкретное дело.

«Вот тебе и карт-бланш на месяц, – мысленно усмехнулся Сиворонов. – Шеф тоже хорош! Слишком самонадеян. Дать такому Ермолину карт-бланш на неопределенное время… Черт знает, какой финт может выкинуть этот загнанный в угол ас отечественной разведки. А если, к тому же, договорится с начальником Главного разведывательного управления – они, кажется, в отличных отношениях – и тот привлечет к делу других?.. Зампред пусть действует, как знает, а мне не худо бы подстраховаться. Хоть генерал-лейтенанта КГБ и берегут почти как члена Политбюро, но на всякий случай придется добавить охраны на квартиру и особенно – дачу».

Из предстоящей командировки Ермолина в управлении не делали тайны. Однако знали о ней лишь несколько человек из ближайшего окружения начальника ГРУ. Праздная болтовня о делах здесь исключалась и между своими, а с чужими была просто немыслима.

«Следовательно…», – подумал Ермолин и поднялся.

Он не подал Сиворонову руки, только коротко взглянул на него и кивнул, откланиваясь. Тот понял, что с этого момента обрел врага, на снисхождение которого рассчитывать не приходится. Но его это не очень взволновало. «Куда ты на хрен денешься», – самодовольно подумал он, глядя вслед спокойно удаляющемуся Ермолину. Оставив свои компании, из-за угловых столов поднялись парень и девушка. Соблюдая дистанцию, они направились за генерал-майором. «Вот гадство, как же я их не заметил», – недовольно поморщился Сиворонов. Но мысль его тут же переключилась на те перспективы, которые открывались перед ним и его коллегами с привлечением к делу Ермолина. С его ребятами можно будет проворачивать такие операции, что самые крупные боссы наркобизнеса удавятся от зависти.

Генштаб планировал накануне неизбежной войны двумя бригадами специального назначения Главного разведывательного управления парализовать наступательные возможности армий европейского континента. Пока одни группы молниеносно захватывали командные пункты управления ядерным оружием, узлы связи, крупные штабы, другие должны были пленить наиболее полномочные Кабинеты министров и ряд президентов. На это время к работе групп подключалась агентурная разведка, охватившая своими бесчисленными щупальцами все страны Европы. И ничто не могло остановить спецназ ГРУ, даже если бы произошла утечка информации, и вся служба безопасности страны была поднята на ноги. Люди растворялись среди населения, как тени в ночи, чтобы собраться в нужный час и минуту в нужном месте. Они до последней возможности всякими средствами избегали боя, но уж коли бой был неизбежен, всей мощью обрушивались на противника, как божья кара.

Не зная деталей, Сиворонов располагал достоверной информацией о том, что подразделения спецназа ГРУ во все времена года проводят регулярные учения, в максимальной степени приближенные к вероятным боевым действиям, как на территории СССР, так и стран – потенциальных противников. Он с удовлетворением воспринимал данные о том, что на территории европейских государств учебные операции, о которых там, конечно, ничего не знали, проходили куда легче, чем дома. «Видать, крепко наша контора забила в народные мозги инстинкт бдительности», – не без самодовольства подумал он, бросил на столик деньги и вышел из-под навеса кафе. Через некоторое время со скрытых кустами лавочек поднялись трое мужчин, и пошли за ним по бокам и сзади.

-2-

В первые годы афганской войны командование использовало подразделения специального назначения преимущественно как разведывательные. Они выслеживали караванные пути противника, устанавливали на них электронную разведывательно-сигнальную аппаратуру, искали перевалочные базы, склады оружия, расположение наиболее крупных воинских формирований вооруженной оппозиции, наводили на них войска и боевую авиацию. Группы спецназа охотились также за руководителями и членами влиятельных исламских комитетов, захватывали лидеров, добывали пленных, выкрадывали командиров боевых отрядов моджахедов. Им же поручалась перепроверка данных других видов разведки и, прежде всего, разведки афганских войск и соответствующих правительственных структур, информация которых была большей частью ложной, а в остальном – сомнительной. Однако и в эти годы, сперва понемногу, потом все чаще спецназовцев стали привлекать к диверсионным и боевым действиям как самый подготовленный для войны контингент. Высшее командование понимало, что бросать под глупый душманский огонь отборные, заботливо выученные и взлелеянные кадры, элиту армии – все равно, что сгребать навоз золотыми вилами. Но ведь никто не предполагал, что действительно миротворческая, казалось бы, миссия советских войск трансформируется в длительную крупномасштабную войну, что пламя противодействия охватит всю страну, превратив вооруженное сопротивление оппозиции в войну почти отечественную. Советская сороковая армия, численность которой со временем несколько превысила сто тысяч человек, в такой обстановке на самом деле являлась весьма ограниченным воинским контингентом.

Избранная моджахедами стратегия партизанской борьбы, тактика диверсий и войны на коммуникациях вынудили советское командование распылять силы на охрану важнейших военных и экономических объектов, режимных зон. Охранялись газопромыслы Джаркудук и Шибирган, электростанции в Суруби, Наглу, Пули-Хумри, Кабуле, завод удобрений в Мазари-Шарифе, тоннель на перевале Саланг, учебные заведения в Кабуле, городки гражданских советских специалистов, аэродромы в Кабуле, Герате, Шинданде, Джелалабаде, Кандагаре, Баграме, Кундузе, Мазари-Шарифе. Но, прежде всего, охранялись дороги, вдоль которых устанавливались стационарные войсковые блоки с гарнизонами, связанные со штабами и авиацией. Полки и батальоны раздергивались для сопровождения бесчисленных автоколонн, беспрерывным потоком идущих из Союза и обратно, чтобы обеспечить войска всем необходимым для жизни и боя.

Для проведения крупных войсковых операций, которые, как быстро выяснилось, были, собственно, не нужны и себя не оправдывали, но, тем не менее, повторялись с необъяснимым упорством, сил не хватало.

Когда всем стало ясно, что предстоит длительная, упорная борьба, министерство обороны заменило призванных военнослужащих запаса, с которыми надеялось решить проблему Афганистана, кадровыми офицерами, сержантами, солдатами срочной службы. Войска были насыщены боевой техникой. После этого положение дел улучшилось, но в корне не изменилось. Министерство с его мощным, ожиревшим бюрократическим аппаратом не смогло проявить ни оперативности, ни гибкости в пересмотре своих устоявшихся концепций на ведение этой непредвиденной и необычной войны. Армия, нацеленная на Европу и Америку и соответственно обученная, вынуждена была действовать в горной азиатской стране, где все до мелочей отработанные методики и наставления, рационы питания, даже обувь, оказались совершенно непригодными. Пришлось импровизировать на ходу. Но нельзя сымпровизировать широту мышления, которой не хватало командованию, чтобы противопоставить тактике противника свою, если не превосходящую, то хотя бы равную по эффективности тактику. Одним из направлений противодействия партизанским методам моджахедов явилось создание штурмовых рот и батальонов преимущественно из воздушно-десантных войск, отрядов специального назначения из офицеров МВД, использование в полной мере уже существующих групп специального назначения Комитета государственной безопасности и Главного разведывательного управления Генштаба. Конечно, это не могло изменить лица войны, но душманы очень скоро на себе ощутили, что такое настоящая партизанская война, когда ее ведут профессионалы.

Более трех лет моджахеды начинали свои боевые действия весной и продолжали до холодов. А на зиму уходили за границу – в Пакистан и менее демонстративно, во избежание возможных дипломатических неудобств, – в Иран. Там они пополняли людьми поредевшие отряды, учились под руководством иностранных инструкторов, осваивали стекавшееся из доброго десятка стран оружие и откармливались. Но с зимы 1983 года, согласно строжайшему приказу лидера оппозиции, душманы больше не уходили к соседям на зимние квартиры. Война стала круглогодичной. Теперь снабжение партизан шло только по караванным путям и лишь в очень редких случаях – по воздуху. Группы специального назначения должны были перекрыть доступ в Афганистан оружия из Америки, Китая, Пакистана, Египта, без которого оппозиции воевать было бы нечем. Учитывая более чем тысячекилометровую протяженность границ, задача была невыполнимой. И все же, перейдя на максимальный режим боевой работы, подразделения спецназа лишили душманов иллюзий о регулярном снабжении. Значительно лучше других показали свое умение мыслить и действовать наиболее подготовленные во всех отношениях подразделения спецназа ГРУ, ставшие теперь главным образом диверсионными и лишь отчасти разведывательными.

К этому времени моджахеды уже знали об этих особо опасных и страшных, невидимых и неуловимых группах советских диверсантов-разведчиков, никого не оставляющих в живых и не оставляющих следов. Кое-что дала им и переданная из НАТО информация о так называемых красных дьяволах Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии. Насколько верной оказалась эта эмоциональная характеристика, вооруженная оппозиция убедилась после того, как эти «дьяволы» блестяще провели операцию по уничтожению в Пешаваре складов с обмундированием, оружием, боеприпасами, а также систем связи и управления.

Отряд спецназа ГРУ через границу проник на территорию Пакистана и растворился среди множества инструкторов из Франции, Великобритании, США, Нидерландов и других крупных и мелких стран, но это мало приблизило его к цели. В это время пакистанское население, возмущенное разрушением советской артиллерией священной мечети в Герате, клялось на Коране начать войну против неверных и воевать до тех пор, пока зеленое знамя пророка не будет поднято над руинами Кремля. Волной религиозного фанатизма парней вынесло к Пешавару. Позади остались триста пятьдесят километров на каждом шагу чреватого опасностями пути. Отряд сконцентрировался в десяти километрах от города – никто не исчез, не затерялся, не опоздал. Провели сверку данных, запросили по рации руководство и получили приказ приступить к выполнению задания. Группами по пять человек отряд ночью проник на объект, оставив часть людей для блокирования дороги, подразделения охраны и узла связи. Заминировав склады, люди выскользнули обратно так же незаметно, как и просочились внутрь охраняемой территории. Они не успели еще выйти из города, как склады взлетели на воздух и над Пешаваром забушевал невиданной силы пожар.

Теперь для отряда началось, пожалуй, самое опасное – отход. Заранее рассредоточившись по тройкам, отряд уходил, в полной мере используя методику и правила, разработанные в Главном разведывательном управлении. Шли по горам, прижимаясь к вершинам, где вероятность наткнуться на засаду, как правило, минимальна. На поиск и уничтожение диверсантов было брошено полторы тысячи пакистанских солдат из спецподразделений, вертолеты, обширная агентурная сеть прощупывала каждый кишлак, кочевье, караван. Через пятьдесят два часа отряд, пройдя сто семьдесят пять километров, в полном составе собрался на своей базе в районе афганского города Лангар.

-3-

Такого странного задания группе капитана Кондратюка никогда еще не давали. На этот раз пятнадцати его парням предстояло пересечь границу, пройти почти двадцать километров по территории Пакистана, найти сбитый зенитным огнем советский самолет и снять с него какую-то табличку. Зачем это было нужно, если пакистанцы наверняка уже нашли самолет, никто не спрашивал. Впрочем, допускали, и не без основания, мысль, что там могли просто не понять всей важности этой самой таблички. На все про все отпускалось две недели сроку. Ребятам задание показалось хоть и ерундовым, но утомительным. Ситуация решительно изменилась, когда из Кабула вернулся командир, срочно вылетевший туда по вызову представителя ГРУ.

– Слушай, Игорь Васильевич, – сказал встретивший Кондратюка полковник Клименко, – прошу отнестись к делу со всей серьезностью.

– Да что она, из платины, покрытой бриллиантами, эта табличка? – удивился капитан. – Или на ней зашифрована какая-то сверхсекретная информация?

– Стоимостью ее в денежном выражении не интересовался. Знаю лишь, что она очень нужна, – ответил полковник. – Но я о другом. Информация-то о месте падения самолета получена из афганских источников. Не готовят ли ловушку? Пакистанцы могут резонно предположить, что на их территорию мы обычный спецназ не пошлем, если клюнем на их удочку, и если она действительно закинута для нас. Как думаешь? Кондратюк пожал плечами:

– Думаю, что бог не выдаст, свинья не съест.

– Бог-то бог, но и сам не будь плох. Ведь если это подвох, то чем-то они для себя обосновывают наш интерес к этому никому не нужному теперь самолету. Хотя, может быть, какие-то документы… Или вовремя выскочивший пилот где-нибудь мается в горах. Ну да, не будем гадать. А теперь, – продолжал Клименко, – я, видимо, тебя огорчу… Есть для твоих парней еще одно попутное задание. Точно пока не известно и уточнять некогда, но примерно дней через десять вот здесь, – показал он на карте, – из Пакистана через границу пройдет большой караван с оружием, взрывчаткой и, вероятно, с деньгами.

Предположительно в нем будет около пятидесяти лошадей и мулов. Может и больше. Охрана – соответствующая. Надо его найти, и навести на него авиацию. Но только на нашей, то есть на афганской территории. Сложность тут в выборе места. Нельзя, чтобы караван при налете успел смыться обратно за границу. С другой стороны, если он успеет пересечь эту долину, – полковник постучал пальцем по карте, – и войдет в горы, авиации достать его будет очень трудно. К тому же, там он сможет, как обычно, рассредоточиться по два-три животных с погонщиками. Тогда вообще дело безнадежное.

– Самим нам с такой бандой не справиться, – сказал Кондратюк. – Хотя…

– Не советую, – перебил его Клименко. – При таком раскладе сил глупо. Посчитай. Берем пятьдесят животных. На каждого по одному-два погонщика и все, конечно, вооружены. Человек тридцать, если не больше, охраны. Получается свыше сотни бойцов. А у тебя шестнадцать. Добавить наших ребят не могу, все заняты. Чужих, даже из лучших, сам не возьмешь.

– Эта-то информация надежная? – спросил капитан.

– Эта надежная, от нашего человека, – полковник вдруг улыбнулся. – Вернешься, готовь магарыч. Как раз поспеет приказ о присвоении тебе майорского звания. Чем плохо?

– Да нет, ничем, – тоже улыбнулся капитан и спохватился. – Я хотел сказать, служу Советскому Союзу.

Снаряжались из расчета на двухнедельный автономный поиск и надежды на вертолет. Каждый должен был нести на себе до сорока килограммов груза. В рюкзаке: патроны, гранаты, мины, минимум консервов, вода – по двести граммов в сутки, изредка бывал шоколад, что считалось большой удачей, но сейчас с шоколадом не повезло. Мины были большой разрушительной силы, фабричного производства. Воду брали в обрез, взамен максимально загружались боеприпасами. В горах, на высоте трех и более тысяч метров такое можно было себе позволить – все-таки не пустыня, где летом постоянно обезвоживающемуся организму требуется не меньше семи литров воды в сутки, и пить ее следует малыми дозами. Впрочем, дозировка соблюдалась и здесь. На вооружении группы кроме АКМ – автомата Калашникова модернизированного – обычно не было другого стрелкового оружия. Но на сей раз, учитывая попутное задание, командир приказал взять два пулемета и гранатомет, увеличив и без того максимальную для гор нагрузку. Хорошо тренированный мотострелок, да, пожалуй, и десантник предпочел бы неделю строгой гауптвахты суткам похода в местных горах с такой тяжестью за плечами. Кроме того, капитан распорядился захватить несколько комплектов верхней одежды кочевников.

– Если наш полковник прав относительно засады, надо бы, пока мы свежие, идти с максимальной скоростью, – сказал первый заместитель командира старший лейтенант Михаил Марьясин. – Кто знает, сколько мы там проваландаемся. Да и для второго задания запас времени не помешает.

Если Кондратюка подчиненные уважали и почитали, безоговорочно веря ему как командиру, то Марьясина, детину под два метра и за сто килограммов весом, с широким русским лицом и поблескивавшими умом черными глазами, неунывающего и щедрого на дружбу, парни любили.

– Правильно, – кивнул командир. – Но не в ущерб осторожности. В этом отношении – никаких скидок.

– Конечно, – согласился Михаил. – Если влипнем, с нас с тобой обязательно с живых кожу сдирать будут, как они это умеют – двумя надрезами. Зверье, ей-богу.

– Верно, живыми нам лучше не попадаться, да мертвыми не хотелось бы, – усмехнулся капитан.

Шли, как всегда, только ночью. Две группы походного охранения, одновременно выполняющие функцию разведки, двигались не более, чем в семистах метрах впереди основной группы. Между охранением, которое кралось выше и ниже основной оси движения, разрыв был до двухсот метров. Связь с командиром держали по рации. Здесь всегда неукоснительно соблюдалось первейшее условие войны в горах – быть выше противника. Избирая маршрут, капитан исходил из соображения, что моджахеды почти никогда не забираются на такую высоту, разве что при вынужденном отходе, или когда их специально загоняли туда пулями и блокировали, вынуждая к сдаче.

Шли без разговоров, скользили в ночи как тени. Тишину нарушали лишь шорох кроссовок по камням да тяжелое дыхание людей.

Они по опыту знали, что за пять-шесть ночных часов по горам можно пройти пять-шесть километров. Сейчас группа двигалась быстрее. Когда над вершинами смутно забрезжил рассвет, капитан шагнул в сторону, подождал радиста и шепотом приказал:

– Передай: найти место стоянки и ждать.

Радист с облегчением снял рюкзак, набитый одеждой, оберегающей рацию от ударов. Метрах в десяти от него, снизу и сверху по склону, заняли позиции еще трое. Остальные пошли дальше. Когда основная группа соединилась с охранением, солнце уже краешком выглянуло снизу и с каждой минутой все контрастнее высвечивало бесконечную цепь горных вершин на фоне густеющего синевой неба.

– До запасной базы метров пятьсот, – доложил Кондратюку шедший с верхним охранением второй заместитель командира, молодой красивый лейтенант с васильковой голубизны глазами и торсом атлета.

Марьясину не надо было напоминать о его обязанностях. Он тут же направил в три стороны от лагеря охранение, назначил часового на стоянке, который должен был наблюдать за подходами снизу, и занялся выбором места для туалета, который свои должны были видеть отовсюду. Эго тоже пришло с опытом. Сначала войсковики по привычке мирного времени выносили туалеты подальше от расположения. Но после того как моджахеды стали одного за другим выкрадывать оттуда людей, отказались от этого удобства и стали строить уборные непосредственно в расположении частей. Конечно, это никому не нравилось, однако вынуждала необходимость. Вот и здесь к капитану подошел прапорщик Сергей Гамов.

– Командир, кажется, старшой слишком заботится о наших удобствах, – с усмешкой сказал он. – Подвинул клозет, как судно в госпитале, чуть не под самую задницу.

– Сережа, – укоризненно вздохнул капитан. – В понятие войны наравне с кровью и смертью входят и такие понятия, как говно и вонь. И, согласись, лучше уж эта вонь, чем трупный запах от молодого, симпатичного прапорщика.

– Да, тут уж не поспоришь, – негромко рассмеялся Сергей.

Потом подошел самый старший в группе и самый близкий здесь для Кондратюка человек – тридцатидвухлетний старший прапорщик Петр Дмитриевич Малышев, прошедший с капитаном все годы этой войны, от дворца Амина до Панджшера. Он был сверхсрочником и не хотел делать офицерскую карьеру: во-первых, поздно, во-вторых, это ему было ни к чему, поскольку зарплату получал не меньшую, чем командир батальона, и большую, чем его капитан.

– Слушай, Васильевич, – сказал он, – не слишком мы большой темп взяли? Нам-то с тобой ничего, а ребята ведь и сдохнуть могут.

– Тут случай, как в анекдоте, – отвечал капитан. – Надо, Дмитриевич, надо.

– Смотри, чтоб потом разговоров не было, – хмыкнул Малышев.

У Кондратюка вошло в привычку непременно проверять, как выполняются его приказы. Заместители не обижались, потому как на его месте каждый делал бы так же. Он обошел расположение, проверил маскировку, оценил место, выбранное для туалета и для часового, и приказал завтракать, разрешив потом выпить по два глотка воды.

– Судя по карте, километров девять отмахали, – жуя консервы с галетами, сообщил Марьясин.

– Скорее, отползли, – уточнил Черных. – Днем бы другое дело, а ночью не очень-то намахаешь.

– Ишь, разбежался, – хмыкнул Михаил. – День предназначен для штатских и этих, относительно обученных из ВДВ. А мы – люди ночи. Кстати, как охранение?

– В порядке.

– А ты знаешь, Юрий Ангонович, как римляне располагали часовых на ночь?

– Сказать, что не знаю, как-то не по-суворовски. Сказать, знаю, ты не поверишь. Как быть?

– Слушать старших, если хочешь вырасти большим и умненьким, – назидательно подняв палец, проговорил Михаил и обернулся к заинтересованно прислушивавшимся парням. – Это и к вам относится, юноши. В первых строках докладываю, что в римских отрядах стражи поддерживалась жесточайшая дисциплина. Если командир при обходе обнаруживал спящего часового, его сперва ужасно избивали, а потом сжигали, почему-то вместе с одеждой. Наверное, для того, чтобы ее будущий владелец не заразился недисциплинированностью. А с часовыми было так. Когда солдаты укладывались спать, часовые стояли не перед ними на расстоянии, как это делается сейчас, а внутри. Если кто-то хотел проникнуть на охраняемый объект, то прежде чем снять часовых, он вынужден был пройти по телам спящих.

– Нашего Дмитриевича на них не было, – отозвался кудрявый черноволосый прапорщик Валерий Савченко. – Он бы за тридцать метров всадил в часового нож так, что тот бы и не пикнул.

– Тогда уж лучше снять из бесшумки, – хмыкнул кто-то. Остальные рассмеялись.

Отношения в группе были весьма демократичные. Парни, независимо от званий, обращались друг к другу на «ты» и чаще всего по имени. Исключение делалось не для многих. Капитана называли командиром и Васильевичем, Марьясина – Мишей или старшим с ударением на последнем слоге, Малышева – Дмитриевичем и только юного лейтенанта Черных все, кроме капитана и старшего лейтенанта, величали Юрием Антоновичем, вероятно, потому, что он затрачивал немало усилий, чтобы казаться солиднее и старше. Однако ничего похожего на фамильярность и панибратство в отношениях между командирами и подчиненными не было. Никто не переходил эту незримую, но четко ощущаемую границу. Субординация не внешнее ее проявление, которым так дорожат люди, не имеющие за душой ничего, кроме чина, а ее внутренняя сущность, та, что бросает подчиненного под пули, нацеленные в командира, – соблюдалась в полной мере. О настоящих офицерах мотострелки и десантники шутили: «Командир остановился – все сели, командир сел – все легли.» Люди группы Кондратюка точно знали, что здесь, где довлела фанатичная религиозная сила, подкрепленная боевыми отрядами моджахедов, то есть, по существу, в тылу врага, от командира зависит их жизнь. И понимание этого еще больше крепило ту сознательную дисциплину, которой на протяжение всей истории человечества добивались все армии мира. Но это подразделение спецназа ГРУ было лишь крохотной частичкой разлагавшейся и уже начавшей смердеть большой армии гигантской страны.

Когда солнце сползло за вершины, и горы стали стремительно погружаться в сумрак, теряя привычные очертания, группа была уже готова к выходу. Капитан проверил, не осталось ли следов их пребывания на стоянке. За этим следили все, но проверить он полагал необходимым. Все, что могло каким-то образом навести на группу, включая пепел от сигарет, тщательно уничтожалось. Крупный мусор собирали, упаковывали и бросали в глубокую расщелину, а сверху заваливали камнями, чтобы его не вытащило наверх зверье или птицы. Если подходящей расщелины не было, мусор уносили с собой, чтобы захоронить в другом месте. Но иногда, когда нужно было дезинформировать противника, его специально оставляли. Сейчас этого не требовалось.

– Дай приказ охранению выдвигаться и идти прежним темпом, – сказал Марьясину Кондратюк.

Четверо суток, днем маскируясь и изнывая от жары, ночью совершая изнурительные марш-броски, шла по горам группа. На пятую ночь пришлось значительно отклониться от маршрута, по широкой дуге огибая обнаруженное днем расположение пакистанских войск – не менее мотострелковой дивизии с частями усиления, определил капитан. Шестой ночью сделали еще крюк, чтобы обойти гарнизон танкового полка со всем его хозяйством и жилым городком. Только на утро седьмого дня пути, судя по карте, вышли к цели, которую еще предстояло отыскать среди бесчисленных складок гор и нагромождения скал. А нашлась она внизу, прямо под базой группы, у подножья горы в узкой бесплодной долине, по которой ветер гнал полосы песка и клубы пыли. Видимо пилот все же чудом сумел найти это единственное на многие километры вокруг пригодное для посадки место и, как мог, посадил самолет. Он лежал на боку с оторванным крылом и опавшим кучкой металла хвостовым оперением. Отсюда, сверху, самолет казался маленьким и жалким, словно варварски сломанная и небрежно брошенная игрушка.

Как ни изучали шестнадцать пар глаз каждую впадину близлежащих гор, на всем обозримом пространстве не видно было ни человека, ни малейшего движения, кроме пыли, что гнал по долине ветер. Только вечером, когда солнце уже ползло за гребни гор, обладавший орлиным зрением Костя Игнатов рассмотрел поднимавшийся ниже их стоянки из-за нагромождения скал колеблющийся столб воздуха – так поднимается жар от бездымного костра.

Говорят, будто в горах по-пластунски не ползают. Может быть, если в этом нет нужды. А у них в этом была большая нужда, скорее необходимость. В эту ночь всей группе, за исключением командира и радиста, пришлось много ползать и еще больше ждать, затаясь с ножами наготове, не смея шевельнуться затекшими телами и до звона в ушах прислушиваться к шорохам темноты.

– Что ж, позицию они выбрали с умом, – обобщая донесения, заговорил капитан, – подходы к самолету просматриваются отлично. Только вот не подумали, что привыкшие к равнинам шурави могут забраться выше, чем они. А если без лирики, то ситуация такова. В пятистах метрах ниже нас и в трехстах метрах выше самолета в засаде расположен примерно взвод автоматчиков с двумя пулеметами и ротным минометом. Одеты в форму пакистанских войск. Ниже, метрах в пятнадцати от самолета, находится три поста. Расстояние между ними до сорока метров. Меняются через один час. До вечера у нас еще целый день. Каждый должен продумать свой вариант операции.

Варианты в основе совпали, да и выбор в этой ситуации был невелик. Вечером командир уточнил план действий.

Трое без звука ножами снимают посты внизу, забирают с самолета табличку и возвращаются. В это время основная группа блокирует засаду и в случае тревоги полностью уничтожает ее. Затем – отход вглубь пакистанской территории. Если же операция пройдет нормально, как, по убеждению командира, оно и должно быть, группа возвращается на эту же самую базу.

– Придет им в голову искать нас здесь, как полагаете? – спросил капитан.

– Кто их знает, командир, – усмехнулся Черных. – Азиаты. Вдруг не поймут нашей европейской хитрости.

– Хуже, если поймут, – насмешливо отозвался Марьясин.

– Обнаружив трупы, засада, вероятней всего, бросится в погоню за нами, – продолжал капитан. – Тогда мы занимаем ее место и замираем до вечера. Вертолет примем внизу возле самолета и улетаем. Воды осталось по три-четыре глотка на брата. Ваше мнение, мужики?

– Лучше бы, конечно, сразу двинуть к границе, – сказал Савченко. – Но ни одной посадочной площадки для вертолета позади нам не встречалось.

– Говорите только по делу, – одернул капитан.

– Думаю, все получится, как надо, – уверено заявил Марьясин. – Дело-то в общем ерундовое.

– А если что не так, прорвемся, – сказал Малышев. – Двинем на Пешавар, и пускай они попробуют нас остановить.

– Нас мало, но мы на самом деле в тельняшках, – ухмыльнулся Владимир Омелин.

– Если бы они знали о кровавых склонностях нашего Дмитриевича, то сами предоставили бы нам вертолет, – насмешливо заговорил Кондратюк. – А что касается тельняшек, то при таком бездумном подходе к делу от нас только одни тельняшки и останутся. Теперь к делу. Вниз идут те, кто лучше других владеет ножом. Значит: Дмитриевич, Савченко, Тимохин.

Все шло по плану. Посты были сняты сразу после смены караула, чтобы иметь запас времени до очередной смены. Часа через три вернулся Малышев с парнями. Сняв блокаду, группа бесшумно отошла от пакистанской засады и вернулась на свою временную базу. Командир повертел в руках принесенную ребятами табличку из непонятного блестящего металла, но не мог понять ее истинную ценность и сунул в рюкзак. А еще через час внизу раздались крики, потом загалдели громкие голоса, послышалась визгливая ругань, команды. И тишину гор разорвал шквал огня. Пулеметы и автоматы беспрерывно били по секторам в сторону вероятного отхода группы. Огненными кустами в ночи вздымались на камнях минные взрывы. Не меньше получаса стлался над ближайшими склонами гор поток свинца, темноту рвали взрывы. Потом огонь стих и уже снизу, от самолета, снова донеслись возбужденные голоса, ругань, злобные выкрики.

На рассвете к месту происшествия подкатила колонна из пятнадцати грузовиков, джипа и двух бронетранспортеров.

– Не очень они торопились, – прошептал командиру Малышев.

– Значит, не только у нас полно разгильдяев, – отозвался услышавший его Марьясин. – Да и какое удовольствие из теплой постельки – под пули?

Внизу сновали маленькие фигурки солдат. Из джипа вылез какой-то чин. К нему тут же подскочил офицер, видимо, командовавший засадой, и начал рапортовать. Вдруг чин несколько раз наотмашь ударил его по лицу, отвернулся и отдал какое-то распоряжение. Понуро стоявшие в стороне участники засады кинулись к грузовикам. В кузов забросили три трупа. И колонна двинулась дальше по долине.

– Хотят перерезать нам путь, – сказа Малышев.

– Похоже, – кивнул капитан. – Как только скроется колонна, все разом несколькими бросками – вниз, на место бывшей засады.

Едва они успели замаскироваться, как над ними с востока на запад, распределившись по фронту обзора, медленно проплыли три вертолета. Больше их никто не тревожил, всюду вокруг было безлюдно и тихо. Часа за два до захода солнца капитан подозвал радиста и передал радиограмму.

– Батареи и установки ПВО указал? – спросил Марьясин. Капитан кивнул и тихо обратился ко всем:

– Наш вертолет трижды подряд мигнет красными огнями. По команде сразу все вниз. И без задержки – в машину. Пока уничтожьте следы. Мусор заберем с собой.

Вертолет прилетел минут через сорок. Едва он коснулся колесами земли, как тут же отошла в сторону дверца и в проем, не теряя ни секунды, устремились парни Кондратюка. Через тридцать секунд вертолет оторвался от земли и взял курс на север.

– Лучше обойти этот район. Береженого бог бережет, – объяснил пилот свой маневр стоявшему рядом Кондратюку и кивнул назад, – там все, что положено. Ешьте, пейте, запасайтесь. Потом скажешь, куда вас доставить. Приказано выполнять твои указании. Кстати, если тебе это надо, по эту сторону границы видел войска в горах, двумя цепями идут. Не тебя ищут?

Не получив ответа, он понятливо замолчал.

Все парни сразу набросились на воду. Отдышавшись, снова прикладывались к флягам пересохшими губами и не могли оторваться. Капитан пил с такой же жадностью, посматривал на парней и уже в который раз с удовлетворением отмечал, какую же они прошли великолепную выучку. В последние дни все страдали от жажды, но ни один не то, чтобы заговорить, даже не намекнул об этом. LНаша школаі – гордясь парнями, подумал Кондратюк.

– Хорошо все-таки быть верблюдом, – блаженно отдуваясь, выговорил белокурый Андрей Тимохин, один из немногих в группе с таким цветом волос. – Залился на две недели и шуруй, посвистывая.

– Если верблюд, то – поплевывая, – уточнил кто-то.

Напившись, парни без приказаний, которые были в таких случаях совершенно излишни, наполнили все фляги, запихали в рюкзаки имевшиеся в вертолете продукты и лишь потом принялись за еду.

– Командир, через две минуты граница, – крикнул пилот. – Командуй. Подойдя к нему, Кондратюк достал карту, и показал отмеченную на ней точку.

– Оставишь нас здесь, на западной стороне этой долины вплотную к горам. Хорошо бы, конечно, долететь и сесть незаметно, – вздохнул он. – Но уж как получится.

– Именно что, как получится, – хмыкнул пилот. – Если из-за каждого душмана менять курс… Много их тут бродит. Говорят, это их страна. Кажется, живут тут. Может, и правда, – расхохотался он.

– Юморист, – хмуро отозвался капитан. – Вижу, что ты отличный пилотяга, но и дурак не из последних.

– Ну-ну, командир, – удивленно посмотрел на него пилот. Может, он и был болтуном, но мастером оказался превосходным. Посадил машину метр в метр в указанную точку, которую выбрал капитан, стремившийся сразу, не показываясь на открытом пространстве, исчезнуть в горах. Он не сомневался, что душманы видели вертолет и определили место его кратковременной посадки.

Напоследок жизнерадостный летун успел пошутить, обращаясь к командиру:

– Даже если нету любви, ты меня позови, и я приду. Только подготовь площадку.

– Позову, только не опоздай, – улыбнулся капитан.

-4-

Группа кочевала, не задерживаясь на одном месте более одних суток. Это изматывало людей, но никто даже в мыслях не роптал. Все из опыта знали: как ни маскируйся, хоть растворись в этих осточертевших камнях, – даже если в пределах видимости нет ничего живого, на третьи сутки моджахеды, вероятно, узнают о временной базе группы, а на четвертые будут знать наверняка. Наблюдение за шурави велось, не прекращаясь ни на минуту, сотнями пар глаз крестьян, пастухов, кочевников всех народностей, племен и кланов. Информация передавалась любой вооруженной группе душманов, отряду, банде независимо от их религиозной и политической окраски. Какие бы, нередко кровавые, столкновения ни происходили между ними, все они были врагами оккупантов и ставшей ненавистной правящей клики, пустившей на их святую землю иноземцев. А то, что их многочисленные, постоянно пребывавшие в жесточайших раздорах лидеры продавали страну и народ ради будущей власти любому, кто хотел и мог заплатить, это народ не интересовало.

Едва обосновавшись на одной временной базе, группа тут же искала запасную. На каждом новом месте устраиваться начинали с поиска и оборудования площадки, пригодной для посадки вертолета. Переход с одного места на другое длился не меньше трех часов. В горах за это время можно одолеть совсем небольшое расстояние. Но они вынуждены были кружить именно здесь, в этом районе, чтобы не выйти из зоны вероятного маршрута каравана.

Названные полковником Клименко сроки уже миновали, а каравана все не было. Пройти мимо них незамеченным он не мог, они и мысли такой не допускали. Пора было выходить на связь с командованием. Кондратюку ответили, что караван вышел с опозданием, и подтвердили приказ. Несмотря на жесточайшую экономию, в группе кончалась вода, нужны были и продукты. Капитан вызвал вертолет и попросил доставить еще один гранатомет на случай, если придется помочь авиаторам добить караван, а также электронную контрольно-измерительную аппаратуру.

Вертолет приземлился на с трудом выбранной, едва соответствующей принятым нормам площадке точно в назначенное время. На этот раз никто не бросился пить, тем не менее, прежде всего, наполнили водой фляги. И лишь после того, как сняли весь остальной груз, ребята жадно накинулись на оставшийся в вертолете запас воды.

На задании в горах они прежде всего искали тропы. Не для того, чтобы, пользуясь ими, облегчить себе путь, – такое никому и в голову не могло прийти – а чтобы знать, откуда может угрожать противник. В этой зоне лишь одна тропа подходила под понятие караванной. Она извивалась вдоль узкого ущелья, которое кое-где с разбега можно было перепрыгнуть. Но разбегаться было негде.

– Другого пути для них просто нет, – сказал капитан.

– Ситуация хреновенькая, – вздохнул Марьясин. – Если доберутся сюда, здесь их не возьмешь. Самолеты работать не смогут – слишком высоко придется подняться, прицельно бомбить не смогут.

– А вертолетам в этой узости вообще гроб, – заявил Черных.

– Значит, аппаратуру поставим подальше, на подступах к ущелью, где каравану укрыться будет негде, – решил капитан.

Аппаратуру тщательно замаскировали. Реагируя на температуру живого тела, она посылала электромагнитный сигнал, который давал знать о прохождении человека или животного, одного или многих. Кроме того, датчики реагировали на металл, включая оружейные стволы, и в этом отношении принципом действия напоминала миноискатель с его высоким содержанием кобальта.

И опять потянулись дни наблюдения до рези в глазах и изматывавшего душу ожидания. Но однажды эти однообразные рутинные будни неожиданно были нарушены. Отличающийся зоркостью прапорщик Костя Игнатов увидел вдали караван, двигавшийся с юга на север. Когда он несколько приблизился, стало очевидно, что это не та цель, которую они ожидали. Само направление движения имело в данном случае не столь уж большое значение. Важнее было другое: караван, не скрываясь, шел посреди долины и состоял из девяти груженых мулов в сопровождении спокойно шагавших рядом девяти кочевников в халатах с ружьями за плечами.

– Если кочевники, то почему без семейств? – усомнился Марьясин.

– Удрали от жен, – хмыкнул вечно жизнерадостный Гамов.

– Разведка большого племени, – сказал Малышев. – И без оружия они никогда не ездят. Да это и не винтовки, не карабины, а какие-то допотопные ружья.

Совершенно неожиданно из-за ближайшей гряды гор выскользнул вертолет, облетел по кругу караван и, очертив его по кругу пулеметными очередями, приказал тем самым остановиться. Видимо, погонщикам это было не впервой. Они согнали животных в кучу и остановились, на всякий случай взяв ружья наизготовку, но не стреляя. Так же внезапно появился второй вертолет и завис над караваном. Тогда первая машина опустилась метрах в трехстах, и из ее чрева, как горошины из стручка, посыпалась группа обеспечения, на бегу охватывая полукольцом замерших в ожидании людей и животных. Заняв позицию, автоматчики залегли, готовые в любое мгновение открыть огонь. Вертолет взмыл вверх и стал барражировать над караваном, очерчивая его со всех сторон пулеметными очередями. Наконец караванщики поняли, что от них требуется, и опустили ружья. Тогда вторая машина опустилась метрах в тридцати от каравана со стороны залегшей группы обеспечения, чтобы в случае боевого столкновения не перестрелять друг друга. Из нее быстро-быстро выскочили десять автоматчиков группы досмотра. Они тут же обезоружили и отогнали в сторону караванщиков и с помощью одного из них уложили на землю животных.

– Грамотно работают, – сказал кто-то из парней.

– Посмотрим, как закончат, – усмехнулся Малышев.

Проверив груз щупами и миноискателями, досматривающие отложили их в сторону, и принялись вспарывать ножами тюки, вытряхивая на землю одежду, одеяла, ковры, кухонную утварь. Вот в сторону был отложен один ковер, другой, третий, четвертый, туда же легла какая-то радиоаппаратура, еще что-то сверкнувшее линзами на солнце, еще ковер.

Загрузив добычу в вертолет, десантники подошли к погонщикам, и движением автоматов усадили их на землю. В мгновение с их голов были сдернуты чалмы. Из некоторых посыпались на землю бумажные деньги, из других же – тяжелые, должно быть, золотые монеты, которые сноровисто подбирали автоматчики. Теперь караванщикам жестами предложили снять сапоги и галоши, которые наряду с чалмами большинство сельских афганцев использовали вместо портмоне. Кое у кого и тут обнаружились деньги.

После завершения быстро и четко проведенной операции вертолеты вместе с десантом взмыли вверх, унося боевые трофеи. Афганцы продолжали сидеть на земле, и ни один не посмотрел вслед улетавшим машинам. Потом они поднялись и медленно направились к смирно лежавшим животным.

– Судя по сноровке, а главное, по тактичности в обхождении, это наши коллеги из спецназа КГБ, – криво усмехнулся капитан. – Неврастеники из ВДВ для профилактики обязательно кому-нибудь набили бы морду. А спецназ МВД непременно пристрелил бы нескольких, чтобы записать на свой счет «боевую» операцию.

– Что они могут, эти милиционеры? – презрительно сплюнул Малышев. – Только оружие подбирать, добытое другими.

– Вот и еще один клан, а то и целое племя сагитировали влиться в ряды моджахедов, – подытожил Марьясин. – Агитация в нас с младых ногтей. А в этой армии прямо агитатор на агитаторе.

Электромагнитный сигнал сработал во второй половине дня ближе к вечеру.

– Опять крестьянин с коровой? – спросил Кондратюк, когда они с Марьясиным подошли к позвавшему командира прапорщику.

– Да нет, командир, – возразил тот. – Прибор фиксирует людей, животных и стволы почти через равные промежутки времени уже почти двадцать минут. Это караван.

– Как же он мог проскочить, что мы раньше не заметили, – усомнился Марьясин.

– Видимо, перешли границу севернее указанного нам участка, – сказал капитан. – Ведь было сказано, что примерно здесь.

Некоторое время они следили за показаниями сигнала. Аппаратура продолжала подавать вести почти через каждые десять-пятнадцать секунд.

– Снимаемся, – распорядился капитан. – До темноты надо проверить показания сигнала и, если они верны, вызвать авиацию, чтобы засветло успела отбомбиться. Высылай охранение, Миша, пусть разведает. Сам иди с верхней группой. Юра пойдет с нижней. Я выйду за вами через тридцать минут.

Ни прибор, ни расшифровывавший сигнал прапорщик не ошиблись: это был тот самый долгожданный караван. Состоял он из пятидесяти трех тяжело нагруженных мулов и лошадей в сопровождении семидесяти погонщиков – видно, на животное, несущее наиболее ценный груз, выделялось по два человека – и сорок охранников одетых в форму солдат афганской армии. Погонщики были вооружены карабинами, охрана – автоматами Калашникова. Два первых и два последних мула несли четыре притороченных к вьюкам пулемета и два миномета. Метрах в двухстах впереди шла разведка из четырех человек, за ними – двадцать бойцов охраны, затем – караван, который замыкали остальные охранники.

Капитан изучил позицию, определил наиболее удобные проходы в горы, по которым при налете авиации бросятся люди от каравана, указал место для каждого пулемета и гранатомета так, чтобы они перекрывали огнем неблокированное людьми пространство. Их было слишком мало для того, чтобы перекрыть все пути бегства душманов из-под удара. Кондратюк присел рядом с радистом.

– Вызывай, – распорядился он и обратился к остальным: – Все по местам.

Никто не может запретить радисту иметь свое мнение о проходящей через него информации, но внешне реагировать на нее ему не положено. Прапорщик не был штатным специалистом, на рации его мог заменить любой из шестнадцати членов группы, поэтому, не будучи связан уставными положениями, он несколько растерянно сообщил, что самолетов не будет.

– Ты правильно понял? – спросил капитан.

– Запроси сам, командир, – обиделся радист.

Капитан запросил, и ответ был тот же: самолетов не будет.

Командир смешанного авиационного полка целую неделю посменно держал наготове эскадрилью бомбардировщиков. Он сам и его люди уже успели привыкнуть к этим никому не понятным дежурствам. В тот день никто не ждал приказа на вылет. И под вечер комполка разрешил ребятам отметить день рождения командира дежурной эскадрильи. Когда был получен приказ на вылет, поднимался уже не первый стакан за здоровье и удачу действительно лихого комэска.

– Мой предыдущий приказ отменяется, – поднимаясь от рации, сказал капитан и распорядился. – Все ко мне, кроме охранения.

Когда подошли люди, он продолжал:

– Авиации не будет. Значит, духи не побегут под наши стволы. Нам же вступать с ними в боевое соприкосновение здесь, – подчеркнул капитан последнее слово, – не резон. Слишком уж их много, даже для нас. До темноты остается часа полтора. Последим. На ночевку они станут, надо полагать, возле подъема. Ночью в горы не пойдут. Думайте, как справиться с караваном своими силами. Пропустить его нельзя. Завтра к вечеру он выйдет из ущелья, как всегда, разделится и исчезнет. Думайте, – повторил он.

– А если все же рискнут идти ночью? – предположил всегда отмалчивающийся прапорщик Никита Голицын. – Говорят, дома и стены помогают. Раз они выбрали этот путь, то, наверное, знают это ущелье.

– Хоть они и духи, но не бесплотные же, – возразил Марьясин. – И не дураки на самом-то деле. Хотя зачем гадать. Увидим.

– Никита сказал о стенах, – заметил Малышев. – Что-то мне кажется, что не для всех из них эти стены свои.

– Мне тоже показалось, – поддержал его капитан.

Как и предполагал Кондратюк, караван остановился на ночлег у подножья тропы. Все это время группа шла параллельно ему метрах в пятистах выше. Так как идти пришлось при свете дня, все были предельно внимательны и осторожны. Помня приказ командира, старались высмотреть слабое место в организации охраны каравана, и не находили. Однако наблюдения показали, что Малышев прав. Большинство сошлось на том, что это не моджахеды в форме правительственных афганских войск, а солдаты пакистанской армии. Дело было даже не в том, как грамотно они оберегали караван – душманы умели не хуже, – а в их явно армейской дисциплинированности, уверенности, откровенно пренебрежительном отношении к погонщикам, которые были для них очевидно не помощниками, а быдлом, в непререкаемости жестов, в самонадеянном выражении лиц.

Глядя на собравшихся возле него ребят, капитан сосредоточенно размышлял.

– Не журись, Васильевич, – улыбнулся Малышев. – Пакистанцы там, китайцы или американцы, куда они на хрен от нас денутся. А этих прищучить надо в том месте, где над тропой нависает длинный карниз.

– Правильно, старина, – тут же поддержал его Марьясин. – Самое удобное место.

– Кто у нас в этом поиске назначен главным взрывником? – спросил капитан.

– Я, – выдвигаясь из-за товарищей, отозвался прапорщик Геннадий Чернышев.

В группе была полная взаимозаменяемость, каждый знал все профессии, необходимые для их разнообразной боевой работы, и многое другое, что им полагалось знать как разведчикам. Но у людей были свои склонности, увлечения, способности к какому-то определенному делу, которое осваивалось лучше других.

– Как полагаешь, имеющихся у нас мин хватит, чтобы обрушить на караван тот карниз? – спросил Кондратюк.

Чернышев подумал, мысленно обозрел карниз над тропой, прикинул, где лучше замаскировать мины, направление и силу взрыва в скалистой породе и сказал:

– Хватит, но в обрез.

– Хорошо, – кивнул командир, – больше и не надо. Здесь остаются трое вместе с лейтенантом Черных следить за караваном. Утром, как только он полностью втянется на тропу, не задерживаясь присоединяйтесь к нам, чтобы занять свое место в бою. Пошли, – махнул он остальным.

Сразу без команды двинулось вперед боевое охранение.

Когда к полудню следующего дня вернулся Черных с парнями, мины были заложены, позиции заняты, выверены секторы обстрела.

– Придется тебе вернуться назад, – выслушав доклад лейтенанта, сказал капитан. – Там уже заняли позиции четверо ребят.

– Я и не заметил, – удивился лейтенант.

– Если бы заметил, я бы им всыпал, – заявил Кондратюк. – Возьмешь под команду группу по уничтожению хвоста каравана, который останется после того, как большую часть взрывом снесет в пропасть. В распоряжении у тебя семь человек, пулемет, гранатомет. И чтобы из остатков каравана в живых не осталось ни одного.

– Обижаешь, командир, – усмехнулся Черных. – Это же азбука нашего дела.

– Ладно, иди, обидчивый, – хмыкнул капитан. – Еще поесть успеете. Но только там, на месте.

Теперь оставалось только ждать.

Наконец появилась разведка. Четверо солдат гуськом шли по тропе без особой настороженности, но автоматы по привычке держали наизготовку.

– Пора, Дмитриевич, – кивнул Кондратюк Малышеву. – Кончайте их точно на условленном месте и сразу обратно на свои позиции. Еще раз напоминаю: сверху не прыгать, чтобы вместе с ними не скатиться в пропасть.

– Не беспокойся, командир, – спокойно отозвался ставший прапорщик. – Не первый год замужем.

Он бесшумно пошел по склону вправо к месту засады, выбранному метрах в двухстах от расположения группы. За ним так же бесшумно двинулись еще трое.

Когда показалась головная охрана и за ней первые мулы каравана, все четверо были уже на своих местах. Малышев лишь коротко вскинул руку, сообщая о выполнении приказа.

Как только середина каравана втянулась под нависший над тропой карниз, капитан кивнул изготовившемуся Чернышеву.

– Давай, Гена.

Прапорщик послал радиосигнал и в то же мгновение чудовищный грохот разорвал тишину. Вздыбилась и рухнула в пропасть стометровая полоса скал, увлекая за собой большую часть надвое разорванного каравана. Охрана не пострадала ни впереди, ни сзади. В хвосте каравана осталось девять животных, в голове – тринадцать. А между ними клубился пылью фантастический завал глыб, для расчистки которого потребовались бы годы упорного труда. Уцелевших людей и животных взрывной волной бросило на тропу, некоторых швырнуло в пропасть. Солдаты охраны не сразу, но первыми поняли, что вырваться из западни можно только по тропе. Вместе с оставшимися в живых караванщиками они бросились на прорыв – одни вперед, другие назад – и устлали тропу трупами под кинжальным огнем бивших с десяти-пятнадцати метров автоматов, пулеметов, под взрывами бесперебойно работающих гранатометов. Им нужно было пробежать, проползти, пробраться лишь шестьдесят метров до мертвого, непростреливаемого пространства. Некоторым это почти удалось, но их хладнокровно расстреляли заранее облюбовавшие позицию снайперы.

Группа лейтенанта Черных первым шквалом огня разметала, а потом добила все живое, что осталось после взрыва в хвосте каравана. Впереди солдат и погонщиков уцелело больше. После первого броска оставшиеся в живых залегли за трупами животных и поливали автоматными очередями скалы. Но что значит залечь под кинжальным огнем на узкой тропе между пропастью и стеной из камня, не имея пути назад? Они еще жили, но в представлении нападавших были уже трупами.

Застенчивый в обиходе прапорщик Вячеслав Весуев, никогда не расстававшийся в поиске со своим пулеметом, при каждой попытке противника подняться для броска обрушивал на него грохот очередей, прошивая пулями навылет. Прицельно, на выбор, парни истребляли лежавших из автоматов. Чтобы не терять совсем не лишнее для них в этой ситуации время, тех, кто еще подавал признаки жизни, забрасывали гранатами. Раненых добили ножами. В живых нельзя было оставлять никого. Даже один пленный связал бы группу по ногам и рукам. А ей еще предстояло идти и идти по горам со своим тяжелым, необходимым для жизни и боя грузом. Они вообще не брали пленных – за ненадобностью, все равно ни одному из них нельзя было верить.

В разбросанных по тропе тщательно перевязанных упаковках оказалось оружие, взрывчатка, патроны. Все это полетело в пропасть. Документы, бумаги, карты собрали и передали командиру. Взяли оставшиеся в целости фляги с водой. Пищи не нашлось. Видимо, все ее запасы рухнули в пропасть.

– Командир, – подозвал Кондратюка Малышев.

– Что, Дмитриевич? – спросил подошедший капитан.

– Смотри.

Малышев откинул верх вспоротого им по периметру небольшого тюка, упакованного в жесткий непромокаемый материал. Кондратюк увидел спрессованные пачки новеньких афгани сотенного и тысячного достоинства.

– Забери с собой, – распорядился он.

– Неужто и сейчас отдашь этим говнюкам, Васильевич? – с укоризной спросил старший прапорщик.

Года полтора назад группа Кондратюка, правда, больше, чем наполовину в другом составе, согласно приказу, перехватила небольшой караван с деньгами – их было там десятки миллионов. Охрану и сопровождение, как водится, перебили, а деньги доставили на базу и, как положено, сдали в распоряжение командования. Однако, как потом выяснилось, до финчасти сорокой армии через различные полномочные и не совсем полномочные, но заинтересованные инстанции дошло лишь несколько сот тысяч. Хорошо хоть капитан догадался взять у начфина полка, где сдавал деньги, справку по всей форме о сдаче отбитых у моджахедов сумм, иначе не миновать бы беды, поскольку без конца тянувшееся расследование снова вернулось на круги своя и привело к Кондратюку. Молодой шустрый следователь в лейтенантских погонах безапеляционо потребовал у капитана расписку начфина для приобщения к делу. Имевшаяся у него копия следователя не удовлетворяла. До крайности возмущенный таким нахальством, Кондратюк коротко ткнул лейтенанта пальцем в шею и, когда тот очнулся через некоторое время, с обаятельной улыбкой сказал:

– Послушайте, коллега, я ведь юрист по образованию. Полагаю, что для ведения следствия вам вполне достаточно копии расписки.

– Юрист, значит. Хорошо, хорошо… – хрипло пробормотал лейтенант, держась рукой за шею.

Видимо он нажал какую-то скрытую под столом кнопку, потому что в кабинете тотчас появились два сержанта с пистолетами в руках. Капитан рассмеялся, шагнул к ним – пистолеты мгновенно оказались у него в руках, а на полу корчились от боли сержанты. Он повернулся к следователю. Тот был в шоке и смотрел на него округлившимися от страха глазами.

– Слушай, дерьмо смердящее, – с той же широкой улыбкой заговорил Кондратюк. – Чтобы по хилости интеллекта и, как видно, врожденной подлости ты не вздумал и дальше мерзопакостить, я записал всю нашу милую беседу на диктофон, – он достал из наружного кармана и показал миниатюрный аппарат. – Но если ты все же не уймешься, я найду тебя, и буду долго вынимать из твоего станового хребта четвертый позвонок, четвертый сверху, разумеется. Рекомендую сегодня же заглянуть в медицинскую энциклопедию. А это страшное орудие смертоубийства, – капитан посмотрел на пистолеты, – я возьму с собой. С тебя, конечно, за них спросят, но ты выкрутишься. Ну-ка, оставь на одном из них свои пальчики, чтобы видно было, какими методами ты добываешь показания.

Кондратюк вложил в потную ладонь лейтенанта пистолет, крепко прижал к металлу его пальцы, завернул оружие в газету и ушел.

Об этой истории своим вопросом и напомнил Малышев.

– Нет, не отдам, – ответил капитан. – Во-первых, о деньгах не было никакого приказа; во-вторых, не для того вы сегодня рисковали жизнью, чтобы какие-то свиньи жировали за ваш счет. Нет, нет, Дмитриевич, – остановил он хотевшего что-то сказать Малышева и предугадывая, о чем. – Сегодня я не участвовал в бою. Знать бы, так специально пару раз выстрелил, – улыбнулся Кондратюк.

– Слушай, Васильевич, – под влиянием порыва, видя, что к ним направляется Марьясин, быстро заговорил старший прапорщик. – Кто-то из группы доносит на тебя и на всех нас начальству.

– Знаю, что доносит, но не знаю, кто, – ответил Кондратюк. – Да черт с ним, доносить-то ведь, в общем, не о чем. Значит, он просто своими словами излагает мои рапорты. Конечно, неприятно, что среди нас завелась какая-то вошь. Впрочем, такие, наверное, имеются в каждой группе. Видимо, так положено. Только не вздумай еще кому-нибудь рассказать. Взаимная подозрительность при нашей работе – гроб.

– Да уж понятно.

– Ну, как сработали, командир? – с довольной улыбкой спросил подошедший старший лейтенант.

– Я только что говорил Дмитриевичу: раз лично я не произвел ни одного выстрела, стало быть, все было подготовлено и выполнено нормально, – ответил капитан и веселым взглядом окинул людей. – Все живые, раненых нет. Идем домой. А пока – быстро на запасную базу. До вечера надо отсидеться.

-5-

Группа поисково-спасательной службы, в армейском фольклоре пээссэсники, в официальной аббревиатуре – ПСС, вернулась на свою основною базу в Лангар в таком виде, что даже видавшие виды спецназовцы дивились и смеялись. Казалось, этим, словно вышедшим из преисподней парням с изможденными, иссеченными ветрами лицами с запавшими от голода глазами пришлось отбиваться от пьяной банды озверевших орлов, после чего их долго волочили по свеженасыпанной щебенке.

Десантная форма на каждом из шестнадцати поисковиков висела лохмотьями. Относительно светлыми пятнами выделялись оголенные, с запекшейся кровью, покрытые синяками локти и колени. За грязными, покрытыми ссадинами, одинаково заросшими бородами физиономиями трудно было рассмотреть знакомые лица. Даже из надежных кроссовок торчали вылезшие пальцы. Но у всех за спинами аккуратно висели, выпирая углами и округлостями гранат, мин и патронных магазинов, неизменные рюкзаки десантников – РД. А поверх них лежали надежные, из верблюжьей шерсти накидки, приспособленные предохранять человека от любой температуры в горах, спасать от стужи и зноя. Кажется, это единственное, что могло быть позаимствовано у моджахедов. Правда, армейцам пришлось перенять у них и тактику войны в горах. Но к вернувшейся из поиска группе это не относилось. Ее парни сами могли поучить душманов и тактике, и многому другому, чего никогда не могли бы придумать ни вся афганская Шура, ни Лойя Джирга.

Конечно, вид ребят был не столько смешон, сколько ужасен, но для смеха были причины. Измученные поисковики понимали это и пытались улыбаться. Впереди шел такой же оборванный, как и все остальные, высокий, широкоплечий, но гибкий, как пружина, командир группы капитан Игорь Васильевич Кондратюк. Его аскетичное, с резкими, будто высеченными из камня, чертами лицо лучилось добродушием, но глаза были серьезны и внимательны. Еще в разведшколе кто-то заметил, что Кондратюк улыбается, как некогда это делали люди Даллеса. А они нужному человеку улыбались так, словно встретили родного брата, вырвавшегося из тюрьмы. Действительно улыбка капитана была такой искренней и располагающей, что помимо воли вызывала симпатию. Но подчиненные отлично знали, что за ней часто кроется вовсе не то, что кажется человеку непосвященному. Перед каждым выходом на задание командир требовал, чтобы все в группе были чисто одеты и непременно выбриты. В гарнизоне Лангара об этом знали и теперь, вспоминая уходивших в поиск ухоженных, чисто выбритых джентльменов и видя перед собой банду оборванных, грязных, оголодавших бродяг, не могли удержаться от смеха. Усмехался и начальник особого отдела базировавшегося в городке полка подполковник Семен Иванович Жилин. Он один знал о времени возвращения группы – Кондратюк предупредил по рации – и только ему здесь было известно, что под «крышей» поисково-спасательной службы скрывается группа специального назначения Главного разведывательного управления Генштаба Министерства обороны СССР. Об этом не знали даже его подчиненные. Не смея спросить у начальника – такое у них было не принято, да и просто не положено – между собой они недоумевали, почему их отдел полностью взял на себя заботу об этих, вроде ничем не отличавшихся от других спецназовцев, пээсэсовцах. А заботиться приходилось во всех отношениях, включая пайковое, вещевое довольствие, вооружение, транспорт и даже разведданные, доступ к которым был не у каждого из их особого отдела.

Подполковник слышал, что таких подразделений ГРУ всего лишь несколько на всем афганском театре военных действий и справедливо полагал, что их может быть, ну, пять, шесть, вряд ли больше. Судя по делам ребят Кондратюка, каждое из них в условиях этой странной войны без тыла и фронта подчас стоит батальона, а то и полка. Бывало, шестнадцать-двадцать таких парней блестяще справлялись с заданием там, где пасовал полк со всей его людской и огневой мощью. Знай о такой группе многие, даже только особисты – мало ли что может случиться и в особом отделе, да уже и случалось – ее давно бы постарались накрыть и уничтожить любой ценой, не считаясь с потерями. И скорее уничтожили бы не в горах, где обнаружить, а тем более истребить профессионалов с таким уровнем подготовки дело почти невозможное, а здесь, в расположении, где естественно притупляется осмотрительность. Нельзя же на самом деле месяцы и годы жить в постоянном напряжении, ежеминутно ожидая удара.

Значит здесь, в расположении части, осмотрительным должен быть он, Жилин. У него до сих пор саднило уязвленное самолюбие контрразведчика при воспоминании о двух сорвавшихся операциях по уничтожению фактического хозяина нескольких афганских провинций и талантливого военачальника Ахмад Шаха Масуда. Ведь это через него, Жилина, оба раза по рации был отдан приказ об отмене операции после того, как Кондратюк доложил о полной готовности к выполнению приказа. Задевало и то, что его использовали, как шута горохового, подставили, как Петрушку в базарном представлении. Тут суть была, собственно, не в отмене приказов – на войне это явление естественное, – а в том, что в последствии так и не удалось выяснить, кто именно распорядился отменить приказ и в первом, и во втором случае. Нити негласного расследования контрразведки сходились и терялись в высших штабах сороковой армии и оперативной группы министерства обороны в Афганистане. Но ведь именно генералы из министерства отвергали неоднократные предложения своих более разумных сослуживцев пойти на переговоры с Шахом Масудом, патриотически заявляя, что предпочитают видеть его не за столом переговоров, а на виселице. «Хотя дело здесь, наверное, не в отсутствии разума, а в присутствии подлости, – думал подполковник. – Должно быть, им лично выгодна, следовательно, нужна эта позорная для советских людей война».

Обычно никто не устраивал никаких встреч возвращавшимся на базу подразделениям. Повоевали, выполнили приказ, вернулись в расположение – дело обычное, не о чем особо и толковать. Не выполнили приказ – тоже, в общем-то, толковать не о чем: война не может состоять из одних побед. А проанализировать причины неудач и подать начальству конструктивную идею давно уже не находилось желающих – отбили охоту. Под общепринятый тон обыденности происходящего, чтобы избежать ненужного к себе интереса, подлаживались и парни группы Кондратюка. А если сейчас она вызвала несколько излишнее любопытство, то всего лишь из-за их ужасного внешнего вида. И хотя смеха было много, вопросами им не досаждали, до такой-то степени люди чувствовали свою принадлежность к армии с ее, в данном случае, разумными запретами.

Неожиданно откуда-то появился тощий, как аист, вопреки обыденному представлению о хозяйственниках, заместитель командира части по тылу, подполковник, и от удивления всплеснул руками:

– Бог ты мой! Что за банда блатных и нищих! Неужели нельзя аккуратнее относиться к обмундированию!

Его искренний порыв вызвал сочувственный смех у сопровождавших группу офицеров. Довольный их реакцией подполковник еще раз окинул взглядом истерзанных парней и тоже улыбнулся:

– Сколько же времени вы там шлялись, охломоны?

– Не помню, – с улыбкой ответил капитан.

– Спасли хоть кого-нибудь, спасатели? – поняв неуместность первого вопроса, язвительно поинтересовался подполковник.

– Нас вполне устраивает то, что мы себя спасли, – ответил Кондратюк.

– А заодно и вас, товарищ подполковник, спасли от разорения, – поддержал командира Марьясин, мощная фигура которого сейчас выглядела несколько усохшей. – Километрах в восьми отсюда на трассе отбили вашу колонну из девяти грузовиков с армейским имуществом, как нам объяснили, и двух бронетранспортеров сопровождения. Между прочим, из двух подбитых духами опрокинувшихся машин посыпались ковры, аппаратура и прочая дребедень явно не военного назначения. Жаль только, что все это сгорело, – посочувствовал он. – Но другие машины целы. Так что свою новую амуницию мы окупили вне сомнения.

– Что ты мелешь, что мелешь! – повысил голос подполковник. – Какое твое дело, кто, куда и что везет? Везут, значит, так положено!

– Важно только кем и что положено, – усмехнулся Михаил.

– Молчать! – прикрикнул заместитель по тылу. Командование полка отправило в дивизию очередной караван с «трофеями», которые за прошедший квартал сумел награбить полк во время боевых операций. Из девяти теперь осталось семь машин. Стало быть, из дивизии в штаб армии пойдут уже только четыре машины, в лучшем случае пять, подумал подполковник. Потому что дивизионщики тоже охулки на руку не положат. Конечно, и они, полковое начальство, себя не обидели. Да и не отдавать же все вышестоящим рвачам. Это было бы несправедливо. И хотя он, подполковник, получал здесь больше иного союзного замминистра, но у него на родине дети и внуки. Кстати сказать, о таких хозяйственных операциях знает вся армия. Так какого черта этот задрипанный мордоворот лезет со своими наглыми заявлениями!

Но запугивать Марьясина было делом безнадежным. При необходимости его добродушная физиономия могла стать жесткой, а взгляд – острым и давящим. Он и не подумал молчать:

– Новая форма, товарищ подполковник, сами видите, нужна немедленно, – скорее распорядился, чем попросил Марьясин.

В подполковнике стала разгораться злость, но он не решился всерьез поставить на место этого громадного бандита неизвестно в каком звании. Наверное, в немалом, раз позволяет себе так разговаривать со старшим офицером. Поди знай, не станет ли на этой кругом неправильной войне, в сплошь пронизанной коррупцией армии сегодняшний подчиненный завтра отдавать тебе приказы. А этих молодчиков вообще сам черт не разберет. Подчиняются только особому отделу, и то даже не в оперативном, как он слышал, а бог знает в каком отношении. Приказывать им не мог даже сам командир полка. А когда хотел привлечь их к войсковой операции, просил разрешения свыше и почти всегда получал отказ. А потом матерился и жаловался на ущемление своего полковничьего достоинства. Однако, отступая, надо было как-то сохранить лицо.

– Не слишком ли много на себя берете, не вижу, кто вы там по званию? – резко спросил он.

– Старший лейтенант, – представился Марьясин.

«Врет, наверное», – додумал подполковник и сбавил тон.

– Вижу, что потрепало вас изрядно, но это еще не повод хамить страшим по званию. А форма будет. Заявку уже подали. Да, а больше там ничего не сгорело?

– Сгорело, – отозвался Михаил. – Жизни десяти солдат сгорели.

– Пошли, – отвернувшись от подполковника, махнул капитан. Уже на подходе к базе они действительно мимоходом отбили колонну. По вершине горы выведя группу на шум боя, командир увидел на серпантине две горящие и другие стоявшие под огнем душманов машины. Водители и экипажи БТРов сопровождения палили из всех стволов вверх, не по цели, а по направлению, откуда моджахеды вели огонь из автоматов, пулеметов и ротного миномета.

– Савченко, Омелин, Голицин, разберитесь, – приказал капитан, – и догоняйте нас.

– Есть, – ответили прапорщики и скользнули вниз, привычно сливаясь с камнями.

В составе группы не было никого званием ниже прапорщика, имелись два старших прапорщика, лейтенант, старший лейтенант и капитан. Все воевали по контракту. Кроме офицеров и старших прапорщиков, все прошли жесткую шестимесячную выучку в школе ГРУ и затем ежедневно совершенствовали ее, служа в бригадах особого назначения. Офицеры и старшие прапорщики учились четырнадцать месяцев по более обширной и более жесткой программе.

Группа не задерживаясь пошла дальше. Вскоре сзади послышались короткие, в два-три патрона, автоматные очереди. Все было кончено в полминуты. Десять душманов остались лежать в тех же позах, но уже не стреляли. Передав поднявшимся снизу десантникам из охраны колонны трофеи, Савченко презрительно сплюнул, махнул товарищам, и они, не отвечая на вопросы, двинулись догонять своих. Похвалы от командира они не ждали, но и нагоняй получить не предполагали, однако после доклада получили его.

– Значит, решили показать свое искусство необученным армейцам ? – хмуро спросил командир. – Чтобы завтра вся часть, а послезавтра вся провинция узнала, какие тут появились мастера огневого боя? Что, не могли их гранатами забросать? Швырять гранаты, да еще сверху, каждый зачуханный мотострелок сумеет.

– Извини, командир, как-то не подумалось, – виновато оправдывались прапорщики.

– Мы пока еще и живы-то лишь потому, что нас учили думать, выговорил им капитан. – Видно, не доучили… Ладно, если поняли, тогда все. Если действительно хорошо поняли, о выговоре можете забыть.

– Есть забыть, – с облегчением ответили проштрафившиеся. Тянуться и козырять между ними было не принято. Командир остановил группу возле офицерский казармы.

– Ты, Миша, устраиваешь ребят, – распорядился он и обратился к Черных: – А ты, Юра, займись нашей экипировкой и баней. Я буду в отведенной нам комнате, о которой позаботился Жилин. Поторопись, а то нехорошо как-то мне идти к начальнику особого отдела в таком задрипанном виде, – он окинул себя взглядом. – Тем более что мужик он хороший, надо уважить почтением.

Спецподразделения ГРУ не подчинялись командованию сороковой армии и капитан не был обязан отчитываться в своих действиях перед подполковником Жилиным. Но, поскольку связь со своим прямым начальством он имел возможность поддерживать чаще всего через него, и через него же отправлял отчеты, то начальник особого отдела, по существу, был посвящен в дела группы, за исключением тех случаев, когда для получения приказа капитана вызывали непосредственно в штаб оперативной группы министерства обороны в Кабул. От Жилина зависело и благополучие подчиненных Кондратюка в перерывах между заданиями, которые иногда могли длиться неделями. Поэтому капитан вел себя с начальником особого отдела так, будто тот являлся его начальником. Конечно, Жилин понимал эту несложную игру в субординацию и про себя усмехался, но тем не менее отношение командира группы ему льстило.

Жилин был убежденным формалистом, к чему его обязывало само содержание службы. Но к Кондратюку неизменно проявлял снисхождение, тем более что это никак не сказывалось на его непосредственной работе.

– Видел, крепко вам досталось, – сказал Жилин, когда после бани к нему вошел Кондратюк в новом отглаженном обмундировании. – Сегодня отдыхай и выспись, наконец, как следует. Задание выполнил – это главное. Подробности подождут до завтра. Но все же пару запросов задам. Проведение операции задокументировано?

– Как положено. Только, Семен Иванович, мы ведь провели две операции.

– Так вот зачем тебя перед выходом в Кабул вызывали. То-то вместо двух недель вы почти месяц путешествовали. Второй вопрос: Почему за все время только дважды вертолеты вызывали? Нелегко ведь приходилось.

– Даже очень нелегко, – подтвердил капитан. – Мы большей частью почти по вершинам шли. Для вертолетов подходящих площадок не находилось. К тому же, по случаю водой разжились. Можно было терпеть.

– Понятно. – Подполковник открыл дверцы шкафа. – Свою водку, видно, уже завтра получите, сколько положено. А пока – на из запасов отдела по бутылке на двоих на всю братию, чтобы спалось крепче. Получишь, вернешь.

– Спасибо, – сказал Кондратюк и улыбнулся. – Боюсь, завтра нам выпивки не хватит. Что-то слишком уж много желающих поздравить нас с благополучным прибытием собирается.

– Шаромыжников среди нашего доблестного офицерства хватает, —проворчал подполковник. – Так и ищут, где бы заложить за воротник, особливо, ежели на дармовщину. Ладно, если не хватит, зайдешь, дам спирту. Докупать водку не спеши. Контрабандная бутылка сейчас двадцать чеков стоит. Шоферня в емкостях машин по семьсот-восемьсот бутылок за рейс завозит. Представляешь, какой навар имеют те, кто в Союзе их загружает? Ловят их, конечно, да и мы помогаем. Но это, как половодье, попробуй, останови. Везде сплошная пьянь.

– На войне как на войне, – пожал плечами Кондратюк.

– На войне тоже не обязательно быть свиньей, – хмуро возразил подполковник.

– Ну да, хрен с ними, с пьянчугами. Рассказать бы тебе, с каким народом нам приходится иметь дело, не поверишь.

– Ну, почему же? Я ведь тоже кое-что вижу.

– Что ты видишь? Что ты можешь видеть, террорист несчастный? Хотя не такой уж несчастный, раз все еще живой. Ты можешь видеть листья, так сказать, от древа зла, а нам чаще приходится иметь дело с корнями.

– И получается что-нибудь?

– Стараемся. Только топоры отскакивают, не успеваем точить. Корни больно толсты.

– А вы их электропилой, Семен Иванович, – смеясь, посоветовал капитан.

– Находятся умельцы, что электроэнергию вырубают, – хмыкнул Жилин. – Но ничего, у нас тоже специалисты не из последних.

В комнате офицерского общежития, выделенной Кондратюку и его заместителям, собралось полтора десятка приглашенных и не приглашенных, забредших на запах застолья, – представители почти всех расположенных в Лангаре родов войск в звании от лейтенанта до подполковника и в должности от комвзвода до комбата. Они сидели на кроватях, стульях, ящиках. На столе в изобилии стояли бутылки с водкой, опустошенные и налитые кружки, стаканы, пиалы, открытые банки консервов и лимонада, лежали ломти хлеба, куски колбасы, бережно нарезанные ломтики сала – дар кого-то из отпускников, желтели разрезы дынь.

Офицеры пили, галдели и изредка закусывали. Шум в комнате то стихал до нормальных разговоров, то достигал такой плотности, что его, казалось, можно лепить в ладонях, как снежки, то разбивался на обособленные диалоги, то снова концентрировался в общий гвалт, когда каждый слушал только себя. Все уже успели забыть, по какому поводу собрались, да, пожалуй, и изначально это мало кого интересовало. Как только рядом с Кондратюком освободилось место, туда протиснулся лейтенант-десантник и с пьяным упорством стал терзать его вопросами, явно получая удовольствие от «тыканья» чужому капитану:

– Нет, ты все-таки скажи, кто для тебя лучше – парчамисты или халькисты? Лично ты за кого, капитан?

В первое время после ввода ограниченного контингента советских войск в Афганистан такого рода вопрос был бы вполне уместен. Советский офицерский корпус даже разделился на приверженцев той или другой группировки в расколовшейся Народно-демократической партии. Сейчас, на седьмом году войны, никого уже не могли всерьез интересовать распри лидеров партии в борьбе за власть. Все давно уже поняли, что различие между фракцией «парчам» и «хальк» состоит лишь в их национальной окраске. Первую представляли богатей непуштунских национальностей, вторую – толстосумы пуштунов из юго-восточных и южных провинций. Вопрос лейтенанта свидетельствовал лишь о его желании предстать в глазах этого интеллигентного капитана мыслящим человеком и о том, что в Афганистане он, лейтенант, явный новичок.

– Я за интернационал, – с серьезной миной произнес капитан. Он вовсе не имел в виду давно залитый своей и чужой кровью интернациональный долг советского воина, о котором на первом году войны повсеместно болтали штабные замполиты. Ему вспомнился ответ Чапаева на вопрос крестьянина – за коммунистов он али за большевиков.

– Издеваешься, капитан? – обиделся лейтенант и в стремлении уязвить собеседника с вызовом спросил. – А сколько у тебя «войн»?

– Для интернационалиста, пожалуй, многовато, – вздохнул Кондратюк. – На сегодняшний день двести девяносто восемь.

Сначала десантник вытаращил на него удивленно пьяные глаза, потом рассмеялся:

– Да ты, оказывается, юморист, командир. Я за полгода всего одиннадцать раз воевал. Но мы-то на самом деле воюем, а ты со своими только спасаешь кого-то.

– Хреново воюете, вот и приходится столь часто спасать таких, как вы, – начиная раздражаться, ответил капитан.

Кондратюк назвал точную цифру. С учетом только что завершившегося поиска лично он действительно уже двести девяносто восемь раз принимал участие в выполнении заданий командования. Но что считать «войной», то есть участием в боевых операциях, для его разведывательно-диверсионной группы? Когда они, всякий раз с риском для жизни, добывали разведанные, чтобы сберечь как можно больше жизней таких вот лейтенантов и их солдат, когда похищали командиров моджахедов, сутками лежа без воды и пищи и почти без движений, когда выкрадывали руководителей законспирированных исламских организаций, когда тихо перехватывали караваны с оружием, – это были «войны» или не «войны» в молодом сознании бравого десантника? При всем этом группы подобные той, которой командовал капитан, до последней возможности стремились избежать стрельбы, которая в подобного рода операциях оценивалась их командованием как минус в работе. Каждый из прошедших школу ГРУ искренне считал, что здесь, на войне, по крайней мере, на этой войне, выполнять приказы командования значительно легче, чем оставшиеся позади учебные задания мирного времени. Хотя бы уже потому, что если там тебя станут убивать, ты, даже защищая свою жизнь, убивать не имеешь права – таково было нерушимое условие их подготовки. Здесь же при необходимости можно было и пострелять.

– Раз у тебя так много «войн», то, наверное, и наград полная грудь? – уже наглея, с ухмылкой продолжал десантник.

– Всего четыре, – по-прежнему сдержанно отвечал Кондратюк. – Из них две – ордена Ленина и Красного Знамени. Видишь ли, лейтенант, у нас с десантниками разные весовые категории, – пояснил он. – То, что у вас считается геройством, заслуживающим награды, для нас – обычная работа. И работать спасателям надо тихо, иначе никого не спасем.

Парни иногда задавались вопросом о содержании статуса наград. С одной стороны, сколько бы раз тяжеловес ни поднимал чемпионскую штангу средневеса, ему не получить медаль. С другой стороны, на войне все одинаково рискуют жизнью – и рядовой мотопехоты, и профессионал из отряда ГРУ, только последний рискует чаще. И существует же такое – одно из справедливейших для любого общества – положение, как «От каждого по способности, каждому – по труду». Правда, никогда еще ни одно общество в оценке деятельности каждого индивидуума не полагалось на этот лучший из принципов человеческого общежития – разве что за мизерным исключением – и менее всего – общество социалистическое.

– А вот скажи… – не отступал лейтенант. Но он стал уже всерьез надоедать Кондратюку, и тот призывно помахал Юрию Черных. Когда тот подошел, слегка пошатываясь, капитан чуть заметно кивнул в сторону десантника.

– Пойдем выпьем со мной, десантура, – ухватив лейтенанта за рукав, словно лучшему другу, заулыбался Черных.

В другой компании изрядно выпивший комбат, наклонившись к Марьясину, чтобы перекрыть шум, тыкал пальцем в сидевшего рядом капитана, который сосредоточенно пил, не закусывая, и говорил:

– Это мой лучший командир роты Володя Сундеев. Лучший, понимаешь? Такого поискать. И пусть только сунутся сюда эти хмыри болотные из прокуратуры! Перестреляю! А его не отдам!

Майор уже несколько раз начинал свою тираду и никак не мог продолжить. И Михаил не впервые спрашивал:

– Да что же случилось-то, комбат?

– Пристрелил он одну сволочь, – продолжил, наконец, майор. Жалко, что выживет, гад. Врачи, видишь ли, гуманисты! А мы, значит, звери! Да его живым закопать надо, понял!

Из темпераментного рассказа майора, во время которого он не забывал подливать себе в стакан, Михаил понял следующее. Роту бросили на преследование банды, поголовно вырезавшей весь кишлак мирных жителей, которые из страха перед советской мотопехотой попросили не оставлять у них засаду. Сундеев блокировал банду в скалистом ущелье и засыпал ее минами. Душманам оставалось сдаться или умереть. Но после дикого изуверства, творимого ими в кишлаке, сдаваться не имело смысла, потому их передали бы афганским органам безопасности, а там умели зверствовать не хуже. Капитан понимал, что душманы решатся на прорыв, и приготовил встречу, а великолепному, редкостному пулеметчику, сержанту Степану Пасечнику сам выбрал прекрасную фланговую позицию. Когда остатки банды рванулись вперед, их встретил плотный, губительный огонь роты. Но с каждой минутой боя он почему-то становился все слабее. Тут Сундеев увидел, что пулемет Пасечника бьет по своим, и не огульно, а на выбор, вырывая из жизни «дедов». Он успел нашпиговать свинцом девятнадцать старослужащих, прежде чем подобравшийся сверху командир роты уложил его автоматной очередью. Из банды в пятьдесят человек спаслось четверо, проскочив через огненный заслон растерявшихся солдат. А Пасечник выжил. И как раз сегодня врачи разрешили капитану навестить раненого. Тот встретил его полным лютой ненависти взглядом. Потом, превозмогая боль, останавливаясь почти после каждого слова, заговорил:

– Жалко, что мало я их уложил. И тебя надо было, жаба поганая. Это вы, сучье офицерье, давали этим выродкам с куриными мозгами делать из нас бессловесных скотов. Где эта падаль вонючая – замполит? Вот бы кого я достал с радостью. Значит, за родину мы тут жизни кладем? А любой затруханный «дед» молодых пряжкой по жопе – тоже за Родину? А подставлять этим скотам зад – это за отечество? Жаль, что не добил ты меня. Для тебя жаль. Потому что, если «вышку» не дадут, буду давить вас, сколько жизни хватит…

Сундеев вдруг поднял голову, посмотрел на комбата тяжелым осмысленным взглядом и, стараясь твердо произносить слова, медленно заговорил:

– За заботу спасибо, комбат. Только прокуратура мне – до лампочки. Я в предателя стрелял… Но как он говорил! Как говорил!.. Как он нас ненавидит! Как ненавидит!.. – зажмурившись, капитан покачал головой.

– Видишь, как переживает, – с пьяной нежностью в глазах сказал майор, обращаясь к Марьясину. – И за кого! – вдруг взорвался он. – За предателя! За гада! За шкуру! Как мы его раньше не разглядели! Да его в дурдом надо было! В смирительную рубашку! В зону, наконец, на нары, на парашу!

– Ну, в зоне-то он, видимо, и так окажется, – усмехнулся Михаил. – А дурдом ваши «деды» вашим молодым и здесь устроили. Обращаться за помощью к вам, отцам-командирам, совершенно бессмысленно, в чем молодые давно убедились. И если хотите знать, я не осуждаю этого пулеметчика. Душманы для него – противник, которого приказано убивать. А истинные враги – ваши «деды», эти рефлекторные твари, быдло, садисты. Надо удивляться не тому, что совершенно отчаявшиеся люди иногда стреляют в «дедов» и, по сути, ничем не отличающихся от них офицеров. Надо удивляться, почему в армии еще не началась гражданская война.

– Ты что! Что ты болтаешь, салага! – ошалело взвился майор. – Да я тебя!.. Да ты у меня, сука!..

– Ни хрена себе гость нынче пошел! – рассмеялся Михаил.

– Я что ли должен следить, сколько кому ремней по жопе всыпали? – возмутился комбат.

– Нет. Вы должны следить, чтобы никто никому не всыпал.

– Мое дело – организовать бой…

– Вот и организовали, – перебил Михаил. – И скольких не досчитались?.. А знаете ли вы, майор, что половина наших, оказавшихся в плену, это перебежчики. Люди не выдерживают издевательств своих «боевых товарищей», и унижение плена предпочитают унижениям от ваших вонючих «дедов» – наркоманов и ублюдков. Знаете ли вы, что по меньшей мере треть наших потерь в этой войне происходит из-за халатности, бездарности, ссор и пьянства – прежде всего командиров. Интересно бы узнать, сколько во время боев выпущено очередей в спину своим.

– А у нас один бывший уголовник все свое отделение положил из автомата, – вмешался сидевший неподалеку старший лейтенант. Всех наградили за какой-то бой, а его нет. Не дали как бывшему уголовнику. Да и тут за ним дела водились… Обиделся и всех – одной очередью.

Не слушая его, комбат уставился на Марьясина налившимися водкой и злобой глазами.

– Так вот ты кто, оказывается, – хрипло заговорил он. – Ты предатель. Встать смирно перед старшим по званию! – заорал майор. – Пристрелю, как собаку! – рука его нервно шарила по кителю в поисках пистолета.

– Успокойся, дурак, – поморщился Михаил и, перехватив руку комбата, так сжал ее, что тот едва сдержал крик. Второй рукой Марьясин выдернул из кобуры майора пистолет.

– Заходи завтра, – сказал он. – Гость ты наш дорогой. К ним подошел озабоченный Кондратюк и поспешно увел своего заместителя.

– Что это тебя на выступления потянуло? – недовольно спросил он. – Нашел кого учить!

– Учить?.. Нет, – рассмеялся Михаил. – Как говорится, я ставлю перед собой только реальные задачи. Да и куда мне, если ему академия, кроме глупого гонора, ничего не дала.

– Зачем же ты его приглашал?

– Я вообще никого сюда не приглашал.

Они рассмеялись.

– А пистолет разряди и отдай, – сказал капитан. – А то с пьяни еще за автоматом побежит. Я ведь почти не шучу. На всякий случай попросил наших ребят по очереди постоять на стреме.

– Миша, давай к нам! – призывно замахал Черных от своей собравшейся на одной из кроватей компании, где собрались штабной лейтенант и два боевых капитана. – Вот наш старшой вам все объяснит, – заявил он. – Михаил был учителем истории.

– На кого же ты детей бросил? – с улыбкой поинтересовался один из капитанов у подошедшего Марьясина. – Призвали, что ли?

– Нет, сам ушел в армию, – ответил Михаил, устраиваясь за столиком напротив. – Во-первых, никого сейчас история не интересует. Да и не знаешь, какую историю преподавать. Во-вторых, как выяснилось, учительство – не мое дело. Скучища.

– Ну да? – усомнился второй капитан. – С такой внешностью от школьниц, наверное, отбоя не было.

– Да я ведь не под юбки, а в мозги им пытался заглядывать. Но ничего интересного не разглядел. Обычный набор: шмутье, секс, деньги.

– Неужто ни одной школьницы не поимел? – заинтересовался лейтенант.

– Я предпочитал блядей на стороне. И вообще исповедую правило: не имей там, где живешь.

– Зря ты все-таки только в мозг заглядывал, – рассмеялся первый капитан. – Главный интерес дислоцируется как раз под юбкой. Знаете, мужики, мне уже двадцать восьмой год, много имел баб, но ни одной невинной девки не попадалось. Теперь не удивляюсь, раз в школах работают такие красавцы учителя.

– Между прочим, я преподавал в девятых и десятых классах, – сказал Марьясин. – Так вот, как сообщила мне по дружбе наш школьный доктор, ни в девятых, ни в десятых классах при обследовании не оказалось ни одной девственницы. А вообще, откуда эти грязные намерения у блестящего капитана доблестной армии?

– От верблюда, – хмыкнул капитан. – А знаете, что надо, чтобы по отношению к женщине были чистые намерения?.. Надо помыть член, – сам ответил он и первый рассмеялся.

– А ты знаешь, почему у Кащея Бессмертного нет детей? – включился в анекдотический настрой Марьясин. – Потому что у него одно яйцо и то за тридевять земель.

– Вы, ребята, с ним по части анекдотов не соревнуйтесь, – искренне забавляясь, хохотнул Юрий.

– Почему Баба-Яга никогда не беременеет? – продолжал Марьясин. – Потому что не на той палке летает… Какая разница между проституткой и блядью? Проститутка – это профессия, а блядь – это идеология… Что такое современный мужчина?.. Мужчина, которому одной бутылки мало, а одной женщины много… Знаете, почему муравьев так много?.. Потому что для них еще не изобрели презерватив… Хватит или еще?.. Вас ведь интересовал какой-то исторический вопрос.

– Да, вот Игорь интересовался, какие племена в Афганистане сейчас самые мирные, – отсмеявшись, кивнул Черных на лысого капитана.

– О племенах – сложный вопрос, и вряд ли вам исчерпывающе ответит на него профессиональный этнограф, – покачал головой старший лейтенант. – Если говорить о народах, населяющих Афганистан, то их больше тридцати. Во-первых, конечно, собственно афганцы, то есть пуштуны. Дальше… Иранская группа: таджики, хазарейцы, чараймаки, фирузкухи, джимшиды, теймуры, белуджи, персы, курды, памирские народы и другие. Тюркская группа: узбеки, туркмены, афшары, кызылбаши, киргизы, казахи. Индоарийская группа: пашаи, панджабцы, индийцы, тиран, цыгане, джаты, кохистанцы. Нуристская группа: нуристанцы, брагу, арабы, моголы, не монголы, а моголы. Это лишь те, что у меня на памяти. Каждая народность еще делится на племена, а племена – на подплемена и родовые группы. Например, племена образуют четыре основные группы: сарбани, батани, гургушт, карали. Скажем, крупнейшие из племенных объединений – дурани из группы сарбани и гильзаи из группы батани насчитывают полтора миллиона человек каждое. Другие крупные племена – джадраны, Бардаки, мангалы, моманды, сафи, шинвары, какары, чакмани, хугшани, джаджи.

– Черт побери, где ты только всего этого набрался? – удивился второй капитан и, протянув Марьясину руку, представился: – Василий Савченко.

– Понимаешь, Василий, вышел со мной такой казус, – улыбнулся Михаил. – Собирали нас в спешке. Каждый, в общем-то, знал, где ему предстоит работать. А перед отлетом неизвестно откуда привез ли какого-то полковника, чтобы прочел лекцию по Афганистану. Хотя бы стало понятно, куда летим. Полковник прочел нам обзорную лекцию. Стили задавать вопросы. Сперва отвечал, а потом обозлился: «Хрен его знает, как там они относятся друг к другу, и вообще, я специалист по Канаде». Вот и пришлось самому здесь уже кое-что почитать.

Парни рассмеялись, выпили, и Марьясин продолжал:

– Ты, Игорь, хотел узнать о мирных и не мирных для нас племенах. Тут я тебе ничем помочь не могу. И вообще, не знаю, есть ли по отношению к нам мирные племена.

– Вот! – воскликнул капитан. – Что я говорил! Где вы видели этих мирных!?.. Я с боем занимаю кишлак, при этом теряю двенадцать человек. Точно знаю, что из кишлака мы никого не выпустили. Все выходы жестко заблокировали. И душманов в кишлаке нет? Запрятали свои пулеметы, автоматы, «буры» и сидят у дувалов смирные, как овечки, дехкане-бородачи. Некоторые еще и улыбаются, сволочи. Я дал приказ: изо всех стволов по этим «мирным». И ничуть не жалею.

– Какая там к… матери жалость! – гневно вскинулся Василий. – А они нас жалеют?! Я видел, что эта сволочь делает с пленными. Помню двоих, разделанных, как свиные туши. Руки, ноги отдельно, сердце вырвано, глаза выколоты, уши отрезаны. Еще с одного прямо целиком сняли кожу. Многого навидался. Кажется, ко всему уже готов, а тут меня даже вырвало. Другого закопали в землю, только голова торчит. И на эту голову, видимо, по очереди срали, пока не задохнулся в говне. Жалеть! – с озлоблением повторил он и нервно дернул головой. – Наш батальон как-то занимал селение, где укрепилась большая банда. Из одних окон свешиваются белые тряпки, будто флаги, а из соседних лупят пулеметы. Подавишь пулемет, пробегаешь мимо белого флага, а из-под него по тебе очереди в спину. Оператор-наводчик БМП не успевал определять, где там мирные, где немирные. Комбату охренела эта подлость. Вывел роты из боя, вызвал авиацию, подключил артиллерию и все батальонные огневые средства. Как врезали! От того кишлака только пыль осталась. Жалко, что поздно принял это решение комбат. Наших там почти два взвода полегло.

– Издержки при оплате интернационального долга, как однажды сказал наш командир, – усмехнувшись, заметил Черных.

Капитан вздрагивающей рукой разлил по стаканам водку.

– Выпьем за тех… Э-эх…

Молча выпили. К тосту присоединился сидевший неподалеку и прислушивавшийся к разговору подполковник.

– Я могу допустить, что в тех ситуациях у вас просто не было другого выхода, – заговорил подполковник. – Но подумайте вот о чем… Когда мой батальон прошел через населенный пункт, оттуда раздались выстрелы. Убили двух солдат. Так что же, из-за нескольких дураков надо было смести с лица земли все селение? Ну, допустим, снес бы я его, потеряв двух человек. А завтра в другой деревне потерял бы вдесятеро больше людей. Ведь слухи здесь разносятся мгновенно, словно их гонит ветер. Так что часто мы сами создаем себе врагов.

В первые месяцы пребывания на афганской земле советские войска действительно чувствовали себя исполнителями интернационального долга. Хотя и мало кто задумывался над тем, откуда он свалился на их головы, этот аморфный, ничем, включая смысловые рамки, не определенный долг. По прихоти истории два соседних народа были так далеки друг от друга духовным обликом, моральным складом, культурой, религией, что о какой-то общности говорить не приходилось. Ни царская Россия, ни СССР у Афганистана никогда ничем не одалживались. Значит, и в этом отношении не могло быть никаких долгов, включая интернациональный, ни перед афганским государством, ни перед народом этой страны. Немногие задавались и вопросом, почему интернациональные долги, словно по наследству перешедшие от прежней России, платит, стремится платить лишь СССР, почему же СССР никто их не платит? Но так как о существовании долга было официально объявлено высшей властью, громадное большинство за долгие годы привыкших к безропотному послушанию советских граждан приняло эту истину как дарованную свыше.

Политуправление армии издало вроде бы полную здравомыслия памятку советскому солдату-интернационалисту. В ней писалось: «Советский воин! Находясь на территории дружественного Афганистана, помни, что ты являешься представителем армии, которая протянула руку помощи народам этой страны в их борьбе против империализма и внутренней реакции… Помни, что по тому, как ты будешь вести себя в этой стране, афганский народ будет судить обо всей Советской Армии… Находясь в ДРА, соблюдай привычные для советского человека нравственные нормы, порядки, законы, нравы и обычаи страны пребывания… По своему характеру афганцы доверчивы, восприимчивы к информации, тонко чувствуют добро и зло. На почтительное отношение они отвечают еще более глубоким уважением… Всегда проявляй доброжелательность, гуманизм, справедливость и благородство по отношению к трудящимся ДРА…»

Что ж, в первое время отношения между ограниченным контингентом советских войск и афганцами складывались почти что по памятке воину-интернационалисту. Это устраивало командование контингента, но не устраивало вооруженную оппозицию Афганистана.

…Моджахеды развернули широкую военную кампанию, чтобы разрушить ранее не предусмотренное оппозицией равновесие. Гибли советские солдаты, горели грузовики на дорогах и самолеты на аэродромах. Переодевшись в форму афганских правительственных войск и офицеров советской армии, якобы возглавляющих карательные экспедиции, душманы вырезали и расстреливали целые поселки, засыпали минами и расстреливали из пулеметов стоянки и караваны представителей родов и племен. В мирных кишлаках оставляли убитых советских солдат – поди разберись, кто повинен в их смерти: душманов нет и следа, а жители все на месте. Если поначалу представители советских войск еще пытались искать виновных, то затем, поняв бессмысленность такого образа действий, все чаще стали прибегать к репрессиям – методу, который в истории человечества чаще давал, увы, желаемые результаты, чем наоборот. В этом случае было наоборот. Лавиной нарастало взаимное озлобление и отливалось в ненависть. Все чаще слышалось: «Что вам надо в нашей стране?» Редко кто мог ответить, что советские войска, по меньшей мере, двадцать раз приглашал в страну Амин. Но никто из советских солдат и офицеров не мог знать, да и не задумывался над тем, что Амин представлял интересы вовсе не афганского народа, а только свои и своего клана. Началась неуправляемая, а затем с той и другой стороны управляемая цепная реакция разрастания войны с ее извечными постулатами – кровь за кровь, смерь за смерть.

– Наверное, это в чем-то и неплохо, товарищ подполковник, что вы о местных жителях проявляете больше заботы, чем якобы сражающиеся за них моджахеды, – заговорил Михаил Марьясин. – Похоже даже, что вы заботитесь о них больше, чем о своих подчиненных. Но почему ваш гуманизм должен оплачиваться жизнью наших солдат?

– Вот ты как повернул, старший лейтенант, – усмехнулся подполковник. – Что ж, видимо, можно подходить и так.

– Не подходить же с позиций общечеловеческих ценностей, когда убивают твоих подчиненных, – сказал Михаил. – Я слышал, что вы отличный комбат, но, простите, не хотел бы воевать под вашим началом.

– Черт побори! – воскликнул штабной лейтенант. – Это не пьянка, а какой-то политуниверситет.

– А ну вас, – поморщился капитан Игорь. – Только начнешь про баб, как тут же снова о войне. Наливай, Вася.

– Ваш командир разделяет ваше мнение? – выпив вместе со всеми спросил Марьясина комбат.

– Мы не делим одно мнение, – улыбнулся Михаил. – Предпочитаем иметь каждый свое.

– Слышал я о вашем капитане, – продолжал подполковник. – Говорят, что за шесть дет он не потерял из своих ни одного человека?

– Я тоже слышал, но утверждать не могу, – отвечал Марьясин. – Мы с ним вместе воюем всего два года. И за это время у нас не было даже ни одного раненого. А что касается его мнения о нашем споре, скажу так… Если потребовалось бы перебить какой-нибудь кишлак, чтобы спасти кого-то из группы, он приказал бы перебить. Если бы опоздал, мстить не стал бы.

– А допустим, что для выполнения задания потребуется, как выразился капитан, – кивнул комбат в сторону компании, – превратить в пыль населенный пункт вместе с людьми? Превратит?

– Несомненно. Мы люди военные. Как же иначе требовать выполнения приказа от подчиненных.

– Жесткие вы мужики.

– Кысмет, – развел руками Михаил.

– Это еще что за фигура? – поинтересовался капитан Василий.

– Это означает: судьба, такова воля аллаха.

– И откуда вы все знаешь, старшой? – ухмыльнулся Василий.

– Видишь ли, Вася, говорят, что умных надо учить всему, а дураков —только профессии.

– Как вы себя ведете, старший лейтенант? – пьяно всклыхнулся Василий.

– Виноват, товарищ капитан, – с серьезной миной ответил Марьясин. – Больше не повторится.

Все рассмеялись. Осознав нелепость ситуации, рассмеялся и Василий.

– Не очень-то духи выполняют указания своего аллаха – сказал Игорь. – Видел я, как водяру хлещут. А им ведь, как будто, не положено по шариату. Ну что, примем еще, братья-фронтовики. А тебе, лейтенант, не обязательно, ты – штабной.

– Тогда для храбрости, – не растерявшись, отозвался лейтенант.

Застолье густело, брызгало страстями и теряло приличия, которые, впрочем, здесь никого и не заботили. Разговоры звучали громко, резко, энергично сдабривались матом. Комната гудела смехом ссорами, руганью. Болтали, перескакивая от темы к теме, но неизменно возвращались к женщинам – теме воистину неисчерпаемой. Хвастались количеством побед, наглостью в обольщении, сексуальным потенциалом, соревновались в знании техники совокупления, с упоением расписывали позы и позиции половых сношений.

Проблемы секса занимали умы всей армии. Десятки тысяч преимущественно молодых мужчин изнывали без женщин. Мимолетные связи счастливчиков с немногочисленным контингентом врачей, медсестер, связисток, наемных штабных работниц никак не решали проблемы. И доставались эти женщины, как правило, мужикам постарше – генералитету и старшему офицерству. Об этом знали все, и сексуально удовлетворенное начальство даже не скрывало своих отношений с наложницами. Никто не опасался огласки, поскольку все были в одинаковом положении. Оно несколько изменилось, когда из Союза в Афганистан на существующие, но преимущественно надуманные армейские должности хлынули тысячи молодых женщин в поисках легких заработков и мужей. Но и это лишь незначительно удовлетворило сексуальные потребности армии. И женская тема в свободное от боев время продолжала занимать умы солдат и офицеров.

– Ну ладно, оседлал полковник курву из финчасти или она его – один хрен! – кричал старший лейтенант с распаренной от водки физиономией. – Так эта сучка еще ездит с ним и пытается нам указания давать, как службу нести!

– И все, кроме полковника, знают, что его молодой порученец в его же кабинете ставит ее раком, и на его же письменном столе загибает ей салазки, – со смехом добавил бледный от выпитого сосед-капитан с расстегнутой до пояса курткой.

– А помните вашу фельдшерицу, с которой переспали, кажется, все офицеры части? – спросил взрослый не по званию лет тридцати лейтенант. – Я ее еще раньше знал и имел, как хотел.

– Ну, помним, помним. Хорошая женщина была. Правда потом пошла по чужим рукам, и не вниз, а вверх. Говорят, теперь в Кабуле с генералом живет.

– Точно. Встретил я ее на свою беду на кабульском базаре. Тащила с шофером к машине, где сидел ее генерал, громадный ковер. Я сам хотел помочь – все-таки ничего плохого от нее не знал. А она безо всяких «здравствуйте» высокомерно так приказывает: «Помогите шоферу, капитан». «Ты что, – говорю, – не узнаешь меня, Наташа?» «Не узнаю, – заявляет. – Но вижу, что вы плохо воспитаны для офицера. Берегитесь же». Признаюсь, в бою никогда так не терялся, как в тот раз. А она этак нервно дергает плечиком и обращается к своему ожидавшему в машине генерал-майору: «Прикажи ему, Павел». В общем-то, я человек выдержанный, а тут меня прямо с резьбы сорвало. Чтобы какая-то прошмандовка, которую я имел во все места… Короче, выложил я все, что о ней думал и уже совершенно по дурости прошелся по моральному облику генерала. А результат перед вами… Вот-вот должны были дать майора и батальон. Вместо этого сняли две звездочки и направили к вам, можно сказать, на передовую. Это, конечно, ерунда. Я и так по тылам не кантовался. Но мать их…

– Теперь придется тебе искать докторшу, чтобы восстановить звание, – с улыбкой сказал Кондратюк и под смех офицеров продолжал, меняя тему: – А знаете, что первоначально означало это: мать твою имел?.. Сначала это татарское выражение было вовсе не ругательством, а приветствием. И означало расположение к человеку, так как тот, кому сообщалась эта информация о матери, возможно, являлся его сыном или дочерью.

– Или выблядком, – язвительно заметил кто-то со стороны. – А вот у меня в Союзе была баба! Ну, братцы!..

– Знаем, слышали, надоело, – остановили его.

– Не береди душу.

– У меня самая свежая новость. Только что узнал, что наш спасатель капитан Кондратюк в отпуске женился.

– Да ну?.. Опупел, что ли?..

– Точно, – с улыбкой подтвердил Игорь, – опупел. Влюбился сразу и на всю жизнь.

Все сразу оживленно заговорили:

– Если и не всю жизнь, то хорошо уже то, что так кажется.

– Кто знает, сколько той жизни осталось.

– Да и надо ли сирот плодить?

– Я думаю иначе, – не согласился капитан – Если убьют, то останется на земле моя плоть и кровь, а может быть, и хорошие мозги, так как дураком я себя я не считаю.

– Слушай, ты ведь недавно из Союза. Как там?

– Наверное, везде по разному. Лично меня ошарашило вот что. Прихожу в исполком, чтобы потолковать о льготной очереди на квартиру, а там – толпа евреев весьма почтенного возраста и, оказывается, – все «афганцы»… Записали меня где-то во вторую сотню претендентов.

– Вот где настоящее блядство!.. Сволочи!.. Те, кто это устраивает, еще худшее мурло… – посыпались реплики.

– Может быть и хуже. Но кто из вас видел в Афгане хоть одного еврея? В армии, я имею в виду?

– Я видел – в политуправлении армии.

– Лично я никогда не страдал юдофобией, – заметил Василий. – Но раз об этом заговорили, могу привести такой факт. Кажется в 1919 году, когда Ленин был болен, сионисты добились в Совнаркоме принятия закона о смертной казни за антисемитизм. Значит, все остальные нации можно было поливать грязью, угнетать, оскорблять безнаказанно, а еврея не тронь, иначе – пуля. Точно не могу сказать, но, по-моему, этот закон до сих пор никто не отменял. Так что вы тут поосторожней с выражением своих симпатий и антипатий, – рассмеялся он.

– А ты не врешь?.. Это же идиотизм!.. Как могли допустить такое?.. – загалдели собеседники.

– Так оно и было, – заверил Василий. – Да и как было не допустить, если в правительстве было абсолютное большинство евреев. Русских два – Ленин и Чичерин, один армянин, один грузин и восемнадцать евреев. К тому же, как я сказал, Ленин был болен после покушения на него еврейкой Каплан. И вообще, в то время все руководящие посты всех без исключения наркоматов почти на девяносто пять процентов были захвачены евреями.

– Во! – с горьким отчаянием и запоздалой ненавистью произнес лейтенант бывший капитаном.

– Наверное, все так и было, – сказал вдруг побледневший черноволосый старший лейтенант. – Но что мне теперь делать? У меня мать еврейка, значит я – еврей…

Многие знали старшего лейтенанта как отличного командира роты и знающего, образованного офицера. Наступившее вдруг неловкое молчание нарушил тот же бывший капитан:

– Значит ты – самый глупый из евреев.

Все с облегчением рассмеялись.

– Ты трус! – вознесся над разговорами насыщенный злостью голос с другого конца комнаты. – Его взвод гибнет под огнем душманов, а он, командир взвода, на единственном БТРе улепетывает в тыл, будто за боеприпасами! Жалко я тебя тогда не прикончил, думал, трибунал разберется. Знал бы, что у тебя волосатая рука в штабе дивизии, пристрелил бы, как собаку. Заткнись, дерьмо, а то я сейчас!..

– Какие там к … матери партизаны! – нервно кричал в другой стороне капитан. – Эта душманская сволочь выпускает брошюры об опыте партизанской борьбы в Белорусии, а Шах Масуд штудирует опыт партизан в Ленинградской области! Ладно. Но где они там вычитали, чтобы наши партизаны отступали, прикрываясь толпой местных жителей? Где?! Это немцы гнали на партизанские пулеметы наших людей, скрываясь за их спинами. А партизаны, наоборот, оставляли деревни, чтобы жители не пострадали. Конечно, немцы потом все равно их вырезали, расстреливали, сжигали за пособничество. Но ведь не свои же, не партизаны! А эти, приверженцы аллаха, гонят перед собой под пули своих же мирных жителей, чтобы спасти свои шкуры, вырезают целые кишлаки! И это партизаны!? Это зверье без чести и совести! Подсылают пацанов на базары, чтобы бросали в толпу своих же людей гранаты! Их надо убивать без пощады!

– А кто тебя звал сюда убивать без пощады? – прозвучал хриплый от напряжения голос. – Чем мы отличаемся от немцев? Тем, что не гоним перед собой в атаку дехкан? Большое благородство!.. А когда сравниваем с землей кишлаки, это как понимать?.. Как понимать эту политику выжженной земли?

– Кто меня звал, говоришь?.. Меня звал приказ, понял! А ты – гниль интеллигентская! И если увильнул от душманской пули, то от нашей не увильнешь!..

После короткой свалки спорщиков успокоили. И руководство пьянкой взял на себя Марьясин.

– Тихо! – крикнул он. – Кончайте идиотствовать, мужики! Мало того, что нас духи убивают, не хватало еще, чтобы сами себя перестреляли. Все свары отменяются! Здесь хозяева мы – наш командир, я и лейтенант Черных. От имени хозяев приказываю: перейти на анекдоты. На это время звания упраздняются, обиды не учитываются, претензии не принимаются. Я начинаю. О Штирлице хотите?

– О Штирлице все знают, – поддерживая своего заместителя, включился в игру Кондратюк. – Наш лейтенант Юра хоть и имеет сибирскую фамилию Черных, но по натуре хохол. С хохлов и начнем. Так вот Что такое один украинец?.. Партизан… Два украинца?.. Партизанский отряд… Три украинца?.. Партизанский отряд с предателем.

Анекдот понравился, и все искренне рассмеялись.

– Ну, держись, командир, – наигранно громко возмутился Юрий и пояснил. – Он у нас, чтобы вы знали, молдаванин. А анекдот такой. Американцы – это народность или нация?.. Это философия… Румыны – это нация или философия?.. Это профессия… Молдаване – это профессия или философия?.. Это диагноз.

Грохнул смех.

– Ну и подчиненные нынче пошли! – хохотал майор-комбат.

– Поехали дальше, – ухмыляясь, продолжал Михаил. – Монголы тут есть? Нет. Ну все равно… Какая страна самая независимая в мире? Монголия. Потому что от нее ни хрена не зависит.

Анекдоты действительно вызывали смех, но офицеры смеялись еще и с облегчением оттого, что как-то сгладилось атмосфера начинавшегося, порой беспричинного озлобления, которое возникает между душевно несвязанными людьми в безудержной пьянке. Теперь почти все уже готовы были слушать Марьясина, ради интереса гася агрессивность. С этих пор смех звучал не переставая, и все искренней. Люди стали подтягиваться к компании, центром которой стал Марьясин. Хозяева, конечно, тоже были изрядно на взводе, но, осознавая себя хозяевами, и имея школу общения с людьми различных интеллектуальных и социальных категорий, продолжали держаться на нужном уровне.

– Чтобы никого не обижать, включая комбатов как старших по должности и званию, – с улыбкой сказал Михаил, – давайте все-таки о Штирлице.

– Кончай, старшой, слышали… Осточертел этот мудак… Давай другое… – раздались голоса.

– Во-первых, это новые анекдоты, к тому же из первых, можно сказать рук; во-вторых, у кого есть чувство юмора, тот не заметит повтора, а у кого нет этого чувства, тому ничем не смогу помочь, – театрально развел руками Михаил.

Поскольку никто не хотел считать себя ущербным в отношении юмора, возражений не последовало.

Чтобы не сбивать поднявшееся над недоброжелательностью настроение, Михаил говорил без пауз, сквозь смех теперь уже всего застолья.

– Валяй, старшой.

– Откуда только берешь?

– Мало того, что живем тут во вшах, так и без свежих анекдотов.

Комнату сотрясал веселый смех. Несколько человек уже лежали, отключившись, на кроватях; те, что еще не потеряли сознание, увлекшись общим весельем, отставили выпивку.

– Пока хватит, мужики, дайте отдохнуть, – сказал Михаил. – Теперь предлагаю по очереди выдавать веселые хохмы, кто какие помнит. А пока вы копаетесь в своих мозгах, я пройдусь в адрес своего любимого командира, чтобы впредь знал, как обижать подчиненных. Так вот… Как по-молдавски будет: «Простите, но ваше мнение не совсем совпадает с моим»?.. Ответ: «Эй да!». Теперь валяйте…

– Ну, дает старшой, – забыв о распрях, смеялись офицеры.

– Ты, старший лейтенант, кажется из спецназа МВД. Вот тебе загадки. Что такое менталитет?.. Власть ментов… Как называется вертолет ГАИ?.. Ментокрылый мусоршмит… Почему на новой ментовской форме по две пуговицы на рукаве?.. Чтобы нос рукавом не вытирали… А почему они блестят?.. Так все равно вытирают.

Смех звучал, не стихая. От хохота, дробясь, шарахался в воздухе сигаретный дым.

– Ах так, майор, – крутя от неловкости головой, с улыбкой вступил в перепалку спецназовец. – Тогда слушай. К какой отрасли промышленности относятся военные академии?.. Специалисты утверждают, что к деревообрабатывающей. Потому что принимают дубы, выпускают липу.

Все хохотали. Анекдот понравился, на следующий же день разнесся по гарнизону и приобрел статус крылатого выражения.

– Мир вашему дурдому! – в тон общему настроению донеслось вдруг от двери, где никем не замеченный возник подполковник Жилин.

– О, какая честь! Честь какая! – вскочил Михаил. – Какие настали благословенные времена! Теперь особый отдел не к себе людей тащит, а обслуживает их на дому. Так что особого произошло на фронте освобождения афганского народа от ига проклятого феодализма, товарищ подполковник?

– Ох, доболтаешься ты у меня, Михаил, – покачал годовой Жилин. – Придется все-таки сдать тебя в особый отдел.

Юмор дошел до всех, не окончательно потерявших соображение, поскольку исходил от самого начальника особого отдела.

– О меч аллаха, солнце справедливости, гроза злоумышленников! Не вели казнить! Вели слово молвить! – продолжал весело ерничать Марьясин, подходя к подполковнику с полным стаканом водки. – Выкушайте с нами, свет Семен Иванович! Чтобы на старости лет каждый из нас мог похваляться детям и как легенду рассказывать внукам, что пил с самим начальником особого отдела!

Подполковник с усмешкой посмотрел на него, взял стакан и под любопытными взглядами заметно притихших офицеров без передыху выпил.

– А особисты-то, оказывается, тоже не пальцем деланы! – крикнул кто-то из глубины комнаты.

– Теперь – анекдот, товарищ подполковник, – сказал Михаил. – Чтобы по полной программе.

– Ладно, – ответил Жилин, беря со стола ломтик сала. – Во-первых: говорят, сало есть – ума не надо. Во-вторых, – под веселый гул застолья продолжал он, – имеющий глаза да увидит, имеющий уши да развесит. В-третьих, кто ответит, что лучше: склероз или маразм?.. Не знаете? Так я вам скажу: лучше склероз. Потому что забываешь, что у тебя еще и маразм… И, в-четвертых, – переждав смех, закончил он, – не пора ли кончать ваш шабаш, товарищи офицеры?

– Что вы, Семен Иванович, – просительно произнес Михаил, – еще не вечер.

– В том-то и дело, что у вас тут уже вечер. Анекдоты – бог с ними. А до анекдотов сколько всякой хреновины успели наболтать…

– Как вы узнали? – тараща пьяные глаза, заинтересовался лейтенант-десантник.

– Окно открыто, – сказал подполковник.

Грохнул смех. Жилин нашел взглядом Кондратюка, кивнул в сторону двери:

– Ты мне нужен, капитан.

– Вот так вырывают из наших рядов лучшие кадры, – заявил лейтенант, бывший капитаном. – Как говорится, возлюби ближнего своего, но порох держи сухим.

– Правильно, – прищурившись, ответил Жилин. – А лично тебе я посоветую еще и другое: бойся данайцев, приносящих яйцев.

На улице подполковник подождал Кондратюка. Тот вышел, несколько раз глубоко вдохнул свежий воздух и направился к Жилину, не шатаясь, но шире обычного расставляя ноги.

– Пить умеешь, – одобрительно кивнул Жилин. – Но все равно приказываю протрезветь. Рано утром полетишь в Кабул. Вызывают в разведотдел армии. Теперь вот что. Это вы караван уничтожили?

– Мы. Уже кто-то доложил? – удивился Кондратюк. – Быстро.

– Не так уж и быстро, да и то случайно обнаружили. Численность людей и животных в караване?

– Животных – пятьдесят три, людей – сто десять: семьдесят погонщиков, сорок человек охраны, по нашим выводам – солдаты пакистанской армии.

– Так и есть, – сказал Жилин. – Против этого каравана готовилась серьезная войсковая операция. Теперь надо по быстрому все проверить и отменить операцию.

– Проверяйте, – пожал плечами капитан. – Теперь там безопасно. Тропы больше не существует и духам в том месте делать нечего.

– Безопасно, – передразнил подполковник. – Расхвастался.

– Так я ведь только перед вами, – улыбнулся Игорь.

– Ладно. Передо мной можно. А вообще молодцы. Лихо сработали. И никаких потерь. Ни одного раненого. Лихо воюете, – повторил Жилин.

-6-

В Кабуле вертолет, на котором Жилин отправил Кондратюка, встретил сам полковник Клементьев.

– Обойдемся без рапортов, – отмахнулся он, когда капитан попытался доложить о прибытии. – Что прибыл, вижу. Этого пока достаточно. Быстро в машину!

Полковник посадил его на заднее сидение, сам устроился рядом. Когда машина тронулась, взял с переднего сидения большой кожаный саквояж, достал из него не новые, но отличной работы джинсы, слегка помятую модную рубашку, изящные туфли.

– Переодевайся, – приказал он.

Не задавая вопросов, Игорь стянул с себя форму капитана ВДВ и переоделся в гражданское. Клементьев приладил ему на голову светло-русый парик, критически осмотрел преображенного Кондратюка и удовлетворительно кивнул. Потом сложил в саквояж капитанскую форму, десантные ботинки, бросил его на переднее сидение и поинтересовался:

– Почему ни о чем не спрашиваешь?

– Раз вы ничего не объясняете, значит спрашивать не положено, – с улыбкой ответил Игорь.

– Правильно, – кивнул Клементьев и обратился к водителю. – Шорников, цепляй внутреннее зеркало заднего обзора.

Шофер прикрепил на свое место зеркало. И только теперь Кондратюк подумал, что полковник сумел провести его к машине и посадить так, что водитель не мог видеть его в капитанской форме. Но строить догадки не стал – стало быть, полковнику для чего-то нужна такая подстраховка.

Машина миновала штаб армии, где располагался разведотдел, к которому, как было известно Кондратюку, на время пребывания в Афганистане причислялся Клементьев, и остановилась у ворот посольства. Видимо, охрана хорошо знала полковника – машину пропустили беспрепятственно.

Миновав парадный вход, они обогнули здание и остановились у незаметной обшарпанной двери. Здесь охрана приветствовала полковника как знакомого, но и после того, как тот предъявил два пропуска, на себя и Игоря, их не сразу пропустили внутрь. Клементьев сказал несколько слов в переговорное устройство. Оттуда прозвучала короткая команда. Лишь тогда офицер охраны открыл перед ними отделанную под дерево тяжелую металлическую дверь.

Они прошли коротким коридором, спустились по лестнице в подземный этаж, миновали еще два коридора и три поста охраны, которая придирчиво знакомилась с их пропусками, и остановились возле незаметной, почти – сливавшейся со стеной двери. Здесь тоже было переговорное устройство. Полковник коротко доложил о себе, и дверь тут же открылась. За ней была большая ярко освещенная комната, оказавшаяся приемной. Молодой парень в штатском костюме по-военному вытянулся, но как-то по-свойски сказал:

– Вас ждут, Леонид Игнатьевич.

Клементьев кивнул Кондратюку и толкнул боковую дверь. Эта комната скорее напоминала средней руки зал заседаний, чем кабинет. Стены были забраны яркими раздвигающимися драпировками. На сверкающей поверхности необычно широкого стола аккуратными стопками лежали папки, стояли письменные принадлежности, мерцала панель телефонной связи. От стола к двери шел невысокий стройный мужчина с моложавым лицом в прекрасно сшитом сером костюме. По тому, как расправил плечи и подтянулся полковник, Игорь понял, что перед ними – начальник высокого ранга, и тоже невольно подтянулся. Мужчина пожал им руки и, словно напоминая о чем-то, взглянул на Клементьева.

– Капитан, – обратился к Кондратюку полковник, – все, что прикажет вам Виктор Николаевич, – он с явным почтением кивнул в сторону стоявшего напротив хозяина кабинета, – выполнять неукоснительно.

– Есть, – вытянулся Игорь.

– Этого не надо, – чуть заметно улыбнулся мужчина. – Здесь ценится другое. Вас, Леонид Игнатьевич, жду через тридцать минут.

Когда Клементьев вышел, хозяин кабинета пригласил Кондратюка за низенький столик в углу, жестом указал на кресло, сам устроился напротив.

– Можете обращаться ко мне по имени и отчеству или, если для вас так удобнее, – товарищ полковник.

В планы генерала Ватолина пока не входило раскрываться перед капитаном. За годы работы в разведку он вывел для себя твердое правило: подстраховка никогда не может быть лишней. Даже если она окажется действительно необходимой лишь один раз из ста. Ведь поди угадай, когда выпадет этот самый настоящий раз – в конце сотни или на первом десятке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.