Жюльетта Бенцони
Язон четырех морей

Царский курьер

Глава I
Застава Фонтенбло

Карета вихрем пронеслась под аркой Экских ворот и углубилась в лабиринт узких и темных улиц старого Авиньона. Заходящее солнце золотило крепостные стены, четко вычеканивая на светлом небе их зубцы и квадратные башни, и вспыхивало молниями на спокойной глади реки, неторопливо несущей свои желтоватые воды под полуразрушенными сводами древнего моста Святого Бенезета. На самой высокой башне величественного папского дворца статуя Святой Девы сверкала, как утренняя звезда. Чтобы лучше видеть, Марианна опустила запыленное стекло и с наслаждением вдыхала тепловатый воздух Прованса, напоенный ароматом тмина, розмарина и оливок.

Шел пятнадцатый день, как она покинула Лукку. Сначала ехали по побережью, затем по долине Роны, небольшими переходами и из-за того, что состояние Марианны на четвертом месяце беременности требовало некоторой осторожности, и чтобы не переутомлять лошадей. Теперь в карету были впряжены не обычные почтовые лошади, а четыре превосходных скакуна из конюшен Сант’Анна. В день проезжали не больше десяти лье и каждый вечер останавливались на ночлег в какой-нибудь гостинице или постоялом дворе.

Это путешествие дало Марианне возможность убедиться, насколько изменилось ее положение. Красота лошадей, гербы на дверцах берлины и короны над ними обеспечивали ей повсюду прием не только предупредительный, но и очень почтительный. Она открыла, что быть знатной дамой довольно приятно. Что же касается Гракха и Агаты, то их буквально распирало от гордости находиться на службе у княгини, и при любом случае они старались это показать. Стоило увидеть Гракха, когда каждое утро он входил в зал гостиницы, где они ночевали, и торжественно возглашал: «Карета ее сиятельства подана!..» Бывший рассыльный с улицы Монторгей явно считал себя без пяти минут императорским кучером.

Со своей стороны, Марианна находила в этом неторопливом путешествии особую прелесть. Возвращение в Париж не сулило ей большой радости, ибо, если перспектива вновь увидеть дорогого Аркадиуса воодушевляла, ее в столице также ждали всевозможные неприятности, среди которых угрожающая тень Франсиса Кранмера была, естественно, одной из главных, так же как и прием, безусловно, уже приготовленный Императором. Собственно, и в пути она рисковала встретиться с разбойниками, но пока, к счастью, ни одна угрожающая фигура не возникала перед ее каретой. В конце концов обсаженная кустарником дорога начала изгонять из памяти Марианны призраки и туманы виллы Сант’Анна, ибо молодая женщина изо всех сил старалась не вспоминать зловещее лицо Маттео Дамиани и фантастический силуэт всадника в белой маске, который навеки стал ее супругом. Позже она обдумает все это, позже, когда определит новую линию поведения в той жизни, которая будет ее собственной и которую она сейчас никак не могла представить себе, ибо полностью зависела от Наполеона. Он недавно открыл дорогу певице по имени Мария-Стэлла, но что должна будет делать княгиня Сант’Анна? Откровенно говоря, вышеупомянутая княгиня толком не знала, чем займется ее благородная особа. Снова она оказалась замужем… замужем, но без мужа!

Панорама Авиньона очаровала Марианну. Возможно, из-за солнца или ленивого течения реки, из-за теплой окраски старых камней или цветущей на всех балконах герани, если не из-за шелковистого шороха серебристых олив или певучего говора болтающих кумушек в пестрых юбках, но ей захотелось остаться здесь на несколько дней перед тем, как направиться наконец в Париж. Она выглянула в окошко.

– Смотри, Гракх, не попадется ли приличная гостиница. Я хочу остановиться на два-три дня. Эта местность просто очаровательна!

– Дело нехитрое. Я уже заметил там большой постоялый двор с красивой вывеской, тем более что нам все равно пора уже дать отдых лошадям…

Действительно, недалеко от Ульских ворот гостиница «Дворцовая», одна из самых старинных и комфортабельных в городе, вздымала свои высокие желтые, увитые виноградом стены под круглой римской черепицей. Здесь же была и почтовая станция, что подтверждал только что остановившийся большой запыленный дилижанс, выпустивший усталых пассажиров под звон колокольчика, крики почтальонов и радостные восклицания встречающих, южный акцент которых напоминал шум перекатываемой рекой гальки.

Стоя на крыше дилижанса, один из почтальонов раскрыл большой брезент и передавал чемоданы, ковровые мешки и другие вещи пассажиров конюху из гостиницы. Когда он покончил с багажом, он стал сбрасывать пакеты с газетами. Это были свежие номера «Монитора», которые пересекли всю страну, чтобы принести провансальцам последние парижские новости. Один пакет упал боком, веревка лопнула, и газеты рассыпались по земле.

Слуга поспешил собрать их, но при этом случайно взглянул на первую страницу и тут же закричал:

– Святая Дева! Наполеон сместил своего Фуше! Вот это да, вот это новость!

Сразу поднялся невероятный шум. Слуги из гостиницы и ее клиенты бросились к упавшим газетам, чтобы захватить их и обсудить невероятное событие.

– Фуше смещен! Но это невозможно!

– Ба, Император решил, что с него хватит!

– Дело не в этом! Император решил доставить удовольствие молодой Императрице! Для нее невыносимо ежедневно встречаться с бывшим цареубийцей, участником Революции, которая приговорила к смерти ее дядю, Людовика XVI!

– Не значит ли это, что начнут прижимать всех санкюлотов, которые стали важными персонами? Это было бы слишком хорошо!

Каждый высказывал свое мнение, и все говорили одновременно, одни с удивлением, другие с радостью. Прованс никогда не был искренним приверженцем нового режима. Он оставался глубоко роялистским, и конец Фуше больше радовал, чем пугал.

Тем временем Марианна снова позвала Гракха, который, поднявшись с сиденья, глазел на эту сцену.

– Пойди принеси мне газету! – крикнула она. – Только быстро!

– Сию минуту, сударыня, я только закажу вам номер…

– Нет, немедленно! Если эти люди не ошибаются, мы, возможно, не останемся тут.

Новость действительно была для нее очень важной. Фуше, ее старый преследователь, человек, который посмел под угрозой внедрить ее осведомительницей к Талейрану, который оказался неспособным избавить ее от лап Фаншон – Королевской Лилии или не захотел это сделать, по милости которого, наконец, Франсис Кранмер смог безнаказанно разгуливать по Парижу, шантажировать ее, похитить Аделаиду д’Ассельна, ее кузину, в конце концов бежать из Венсенна и вернуться в Англию, чтобы возобновить там свою отвратительную деятельность, вот такой человек утратил внезапно свое опасное могущество, делавшее его тайным хозяином страны! Это было слишком хорошо, в это трудно поверить…

Однако когда в ее руках оказался уже пожелтевший и запыленный после долгой дороги листок, она не могла не поверить своим глазам. «Монитор» не только сообщал о замене министра полиции, герцога Отрантского, герцогом де Ровиго Савари, но и публиковал полный текст официального письма, которое Император послал Фуше.

«Услуги, оказанные нам при различных обстоятельствах Вами, – писал Император, – позволяют доверить Вам пост посла в Риме, где власть Ваша будет определена статьей восьмой конституционного акта от 17 февраля 1810 года. Мы надеемся, что и на этом новом посту Вы явите доказательства Вашего рвения к службе и привязанности к нашей особе…»

Нервным движением Марианна скомкала газету и дала волю охватившей ее радости. Это было гораздо больше того, о чем она только могла мечтать. Изгнание! Фуше в изгнании! Ибо сомнений не было в подлинной значимости поста посла в Риме, почетного, но не более. Наполеон решил сплавить Фуше подальше от Парижа. Что же касается причины такого решения, газета, конечно, ничего не сообщала, но внутренний голос говорил Марианне, что здесь замешаны тайные переговоры с Англией…

Другая новость, впрочем, совершенно не связанная с увольнением Фуше и помещенная достаточно далеко, чтобы читателям не пришло в голову сопоставить оба события, подтвердила ее предположение. В тот же день, когда Фуше был «облагодетельствован», в салоне известной преданностью Императору блестящей парижанки арестовали за лихоимство и посягательство на безопасность государства банкира Уврара. Марианна сразу подумала о Фортюнэ, о ее угрозах в адрес любовника из-за неприличного предложения, которое он осмелился сделать Марианне. Не по ее ли наущению арестован Уврар? В таком случае не от нее ли узнал Наполеон об английском деле? Прекрасная креолка, так же преданная друзьям, как и непримиримая к врагам, вполне способна была на это…

– Что решила госпожа княгиня? – Обеспокоенный голос Гракха оторвал Марианну от ее размышлений. После подобной новости не могло быть и речи о беззаботном, неторопливом путешествии. Необходимо ехать в Париж, и побыстрей! Лишенный поддержки, Франсис не представлял опасности. Она послала юному кучеру сияющую улыбку, первую такую радостную после отъезда из Лукки.

– Вперед, Гракх! И как можно быстрей! Надо без промедления добраться до Парижа.

– Разве госпожа не помнит, что для ее кареты больше нет почтовых лошадей?.. Если мы поедем без остановок, наши падут, прежде чем мы доберемся до Лиона, а это уж, если госпожа позволит, будет очень жаль!

– Я ничуть не желаю загнать моих лошадей, но я хочу, чтобы перегоны были по возможности длинней. Итак, сегодня мы переночуем в другом месте. Вперед!

С тяжелым вздохом Гракх—Ганнибал Пьош поднялся на козлы, развернул берлину под разочарованным взглядом хозяина гостиницы, который уже подбежал к элегантному экипажу с такой хорошей упряжкой, и, щелкнув кнутом, направил карету на дорогу в Оранж. После того как лошади Марианны подтвердили их исключительное достоинство, а Гракх такое же умение, дорожная берлина, настолько покрытая пылью и грязью, что нельзя было разобрать, какого она цвета и какие на ней гербы, подъехала поздно вечером к заставе Фонтенбло. И молодая женщина не могла удержать вздох облегчения, увидев загоревшиеся над портиками созданных гением Леду благородных павильонов фонари таможни. Наконец-то она приехала!

Радость, охватившая ее в Авиньоне и заставившая мчаться во весь опор по дороге к Парижу, по мере того как она приближалась к столице, немного поубавилась, похоже, так же, как и у всех французов. Проезжая по городам и останавливаясь в гостиницах, Марианна вскоре открыла, что почти везде ссылку Фуше рассматривали как катастрофу, не столько из симпатии к его личности, сколько из-за большой антипатии к его преемнику. Слухи ходили разные, но большинство считало, что Наполеон выслал своего министра, чтобы угодить жене, и сразу же все, кто более или менее был причастен к Великой Революции, стали опасаться и за свое благополучие, и за безопасность. Наполеон, похоже, хотел позволить «племяннице Людовика XVI» подчинить себе генерала Бонапарта. И кроме того, опасались Савари, преданного слепо своему хозяину, человека ограниченного, безжалостного и бесчестного, способного неукоснительно исполнить любой приказ, каким бы чудовищным он ни был. Особенно роялисты с ужасом вспоминали о том, что Савари практически был палачом герцога Энгиенского. Одним словом, Марианна с изумлением обнаружила, что растерянные и напуганные французы были недалеки от того, чтобы присудить Фуше диплом святого или, во всяком случае, единодушно пожалеть о нем.

«Я-то уж не пожалею о нем никогда! – решила она, со злобой вспоминая обо всем, что ей пришлось вынести из-за него. – К тому же с этим Савари я никогда не имела дела, мы даже незнакомы! Следовательно, я действительно не вижу причин бояться его назначения».

Но, несмотря на эти успокаивающие мысли, она не смогла сдержать беспокойства при виде таможенников, с особой тщательностью осматривавших ее карету.

– Могу ли я узнать, что вы, собственно, ищете? – нетерпеливо бросила она. – Не думаете же вы, что я прячу под подушками бочку водки?

– Приказ есть приказ, сударыня! – ответил жандарм, только что вышедший из здания таможни. – Все приезжающие в Париж кареты должны быть осмотрены, особенно если они прибыли издалека. Откуда вы едете?

– Из Италии! – ответила Марианна. – И я клянусь, что не везу в моей карете ни контрабанды, ни заговорщиков. Я возвращаюсь домой, вот и все!

– У вас должен быть при себе паспорт, – сказал жандарм с лукавой улыбкой, открывшей великолепные белые зубы под большими пушистыми усами, – и, может быть, паспорт, который подписал господин герцог Отрантский?

Очевидно, такие паспорта вызывали подозрения, и она благословила судьбу, сделавшую ее теперь подданной великой герцогини Тосканской. Она с гордостью показала паспорт, который ей учтиво вручил через три дня после свадьбы граф Жерардеска.

– Этот носит подпись ее императорского высочества принцессы Элизы, великой герцогини Тосканы, принцессы Лукки и Пьомбино… и сестры Его Величества Императора и Короля, как вы, возможно, знаете? – добавила она с иронией, ощущая язвительное удовольствие при перечислении всех этих пышных титулов.

Но жандарм был, видимо, непроницаем для любой иронии. При свете фонаря он с трудом читал по слогам имя, написанное на официальной бумаге.

– Мари-анна, Елиза-вета д’Ассель-на де Вилленев, княгиня Сарта… нет, Сан-та Анна…

– Сант’Анна! – нетерпеливо поправила Марианна. – Могу я продолжать путь? Я сильно устала… и к тому же начинается дождь.

Действительно, большие капли, тяжелые, как монеты, начали падать, оставляя глубокие следы в покрывавшей карету пыли. Но жандарма в треуголке это, по-видимому, ничуть не обеспокоило. Он с подозрением взглянул на Марианну.

– Вы можете сесть в карету, но не двигайтесь с места! Надо кое-что проверить.

– Хотела бы я знать, что? – возмутилась Марианна, придя в ярость, увидев, что он уходит к дому с ее паспортом. – Неужели этот тупица решил, что мои документы фальшивые?

Ей ответил старый зеленщик, остановивший свою полную капусты повозку рядом с берлиной.

– Не надо волноваться, м’дам! Так делают со всеми, и эти паразиты не дают покоя ни днем ни ночью. Придираются страшно! Вот увидите, они перепотрошат всю мою капусту, шпиона будут искать какого-нибудь!

– Но что же, в конце концов, произошло? Было покушение? Сбежал преступник? Ищут бандитов?

Марианна готова была даже допустить, что Наполеон приказал подвергнуть ее обыску в виде наказания за ее замужество без высочайшего разрешения.

– Наплюйте на все, м’дам! Вся закавыка в том, что этот проклятый Савари вообразил, будто он один – верный подданный Императора! И вот тебя обшаривают, и вот тебя допрашивают. И кто его такого высидел? И откуда он такой вылупился? Все хочет он знать…

Зеленщик, безусловно, еще долго продолжал бы свои излияния, если бы не появился усатый жандарм, но на этот раз сопровождая юного лейтенанта, безусого, но подтянутого, который подошел к карете, небрежно поздоровался и, окинув Марианну наглым оценивающим взглядом, спросил:

– Судя по всему, – вы госпожа Сант’Анна? – Возмущенная тоном этого молокососа, Марианна ощутила, как в ней закипает гнев.

– Я действительно княгиня Сант’Анна, – по слогам выговорила она, – и мне следует говорить ваша светлость… или Ваше Сиятельство, лейтенант! Похоже, что в жандармерии вас не утруждают изучением правил хорошего тона?

– Для исполнения своего долга мы достаточно обучены, – заметил юноша, ничуть не смущенный высокомерным тоном молодой женщины. – И мой долг – немедленно препроводить вас к министру полиции, ваша светлость, если… вы соизволите приказать вашей горничной уступить мне место!

Прежде чем задохнувшаяся от гнева Марианна успела ответить, лейтенант открыл дверцу и забрался в карету, где Агата непроизвольно встала, чтобы освободить место рядом с хозяйкой. Но молодая женщина решительно удержала ее за руку.

– Останьтесь здесь, Агата! Я не приказывала вам встать и не привыкла позволять садиться кому попало рядом с собою. Что касается вас, сударь, то я, без сомнения, плохо поняла, о чем идет речь. Повторите, что вы хотели мне сказать.

Вынужденный стоять в неудобном положении, согнувшись, лейтенант пробурчал:

– Я сказал, что должен без промедления проводить вас к министру полиции. Ваше имя уже неделю назад сообщили на все заставы. Такой приказ…

– Чей приказ?

– А чей же может быть? Министра полиции, господина герцога де Ровиго, а следовательно, приказ Императора!

– Это еще надо проверить! – воскликнула Марианна. – Что ж, раз вы так настаиваете, едем к герцогу де Ровиго. Однако я не премину высказать ему все, что думаю о нем и его подчиненных. Но пока я остаюсь хозяйкой у себя, будьте добры отправиться на сиденье к кучеру, молодой человек! И потрудитесь указать ему дорогу! Иначе вы не заставите меня тронуться отсюда.

– Хорошо! Иду!

Разочарованный жандарм неохотно вылез и взобрался к Гракху, встретившему его насмешливой улыбкой.

– Очень любезно с вашей стороны составить мне компанию, лейтенант! Вы увидите, как здесь хорошо! Правда, немного сыровато, но зато столько воздуха, не то что внутри! И куда нам ехать?

– Давай двигай! И без фокусов, милейший, если не хочешь, чтоб тебе влетело!.. Вперед, – проворчал жандарм.

Гракх, не отвечая, тронул с места и, забыв на время о достоинстве княжеского кучера, во все горло запел с акцентом гамена из предместья старый марш солдатов Аустерлица:

Пробьемся по флангу, пробьемся.
Тарам-тарарам-там-там…
И весело мы посмеемся.
Тарам-тарарам-там-там…

Посмеемся? Съежившаяся в глубине кареты Марианна не имела ни малейшего желания смеяться, но этот воинственный марш, распеваемый звонким голосом юного кучера, очень подходил к ее настроению… Она была слишком разгневана, чтобы хоть на минуту ощутить страх перед этим Савари и причинами, из-за которых он приказал всем заставам караулить ее. Когда подъехали к особняку Жюинье, Марианна заметила, что тут тоже кое-что изменилось. Шел ремонт. Повсюду виднелись леса, бочки с гипсом, банки с красками, оставленные рабочими, закончившими трудовой день. Несмотря на это и на поздний час (на колокольне Сен-Жермен-де-Пре как раз пробило десять), множество слуг в сияющих ливреях и других особ сновало во дворе и в прихожих. К тому же вместо того, чтобы проводить Марианну на второй этаж в пыльную приемную, за которой находился небольшой, скудно обставленный кабинет герцога Отрантского, лейтенант жандармерии передал ее высоченному мажордому в красной ливрее и напудренном парике, который величественным жестом открыл перед нею салон первого этажа, салон, где все объявляло об абсолютной верности вкусам хозяина. Массивная мебель красного дерева на позолоченных бронзовых львиных лапах, темно-зеленые обои, тканные золотыми пчелами, помпейская люстра и лепные военные аллегории, повторяющиеся на многочисленных панно. Завершающим штрихом был громадный бюст Императора в лавровом венке на высоком мраморном постаменте, напомнившем Марианне траурную стелу.

Посреди этого великолепия какая-то дама в сиреневом платье и украшенной малинскими кружевами лиловой накидке взволнованно ходила взад-вперед, шурша своими шелками. Это была дама среднего возраста, чье благородное лицо и высокий лоб являли смесь мягкости и строгости. Марианна знала ее, часто встречая у Талейрана: канониса де Шатеней, дама высокого ранга и высокого ума, о которой поговаривали, что она когда-то питала слабость к молодому и тощему генералу Бонапарту.

Когда Марианна вошла, она прекратила свою лихорадочную прогулку и с удивлением посмотрела на вошедшую, затем, с радостным восклицанием протянув руки, поспешила к ней:

– О, дорогая великая актриса!.. Ах, простите! Я хочу сказать: дорогая княгиня, какое счастье и какое облегчение встретить вас здесь!..

Наступила очередь Марианны удивиться. Каким образом г-жа де Шатеней могла узнать о перемене в ее положении? Канониса нервно усмехнулась и увлекла молодую женщину к стоявшему между двух неприветливых бронзовых «Побед» канапе.

– Но ведь Париж только и обсуждает ваш столь романтический брак! О нем говорят почти столько же, сколько о немилости бедного герцога Отрантского! Вы знаете, что нет больше речи о его миссии посла в Риме? Император, как говорят, был в страшном гневе на него из-за великого аутодафе, которое он совершил со всеми тайными досье и другими документами своего министерства. Он изгнан, самым настоящим образом изгнан!.. В это трудно поверить! Но… а на чем я остановилась?

– Вы сказали, что много говорят о моей свадьбе, сударыня, – проговорила ошеломленная этим потоком слов Марианна.

– Ах да! О… это так необычно! Знаете, дорогая, ведь вы самая настоящая конспираторка! Скрыть под псевдонимом одно из самых знатных имен Франции! Как романтично!.. Поверьте, однако, что я никогда не принимала это за чистую монету. Я давно догадывалась, что вы настоящая аристократка, и когда мы узнали эту новость…

– Простите, но как вы узнали? – прервала ее Марианна.

Канониса несколько мгновений помолчала, раздумывая, затем продолжала еще стремительней:

– Как это произошло? Ах, да… великая княгиня Тосканы написала об этом Императору, как о событии совершенно невероятном! И таком трогательном! Молодая, прекрасная певица соглашается выйти замуж за несчастного, настолько обиженного природой, что он никогда не смеет показаться кому бы то ни было! И самое главное, обнаруживается, что эта красавица принадлежит к старинному роду! Моя дорогая, ваша история сейчас облетает всю Европу. Госпожа де Жанлис хочет написать о вас роман, а что касается госпожи де Сталь, говорят, что она мечтает о встрече с вами.

– А… Император? Что сказал Император? – настаивала Марианна, одновременно ошеломленная и обеспокоенная всем этим шумом вокруг союза, который она надеялась сохранить в тайне, поскольку он тайно заключался.

Очевидно, у сплетников тосканского двора были очень длинные языки, если их болтовня смогла добраться уже сюда…

– Право, я не много могу вам сказать, – ответила канониса. – Я знаю только, что Его Величество разговаривал с Талейраном и издевательски насмехался над бедным князем за то, что он принял лектрисой к своей жене родную дочь маркиза д’Ассельна.

Это так похоже на Наполеона! Он должен был прийти в ярость из-за этой свадьбы и не нашел ничего лучшего, как излить свой гнев на голову Талейрана, без сомнения, в ожидании сделать то же с самой Марианной, откуда и это настоятельное приглашение нового министра полиции. Она спросила, чтобы сменить тему разговора:

– Но каким образом, сударыня, мы встретились здесь, да еще в такое позднее время?

Г-жа де Шатеней мгновенно утратила светскую оживленность, и ее вновь охватило волнение, от которого ее избавил приход Марианны.

– Ах, не говорите! Меня это ужасно беспокоит! Представьте себе, я была в Бовези у моих добрых друзей, которые имеют там очаровательное поместье и которые… Ладно! Представьте себе, что сегодня утром появляется жандарм, разыскивающий меня от имени герцога де Ровиго, срочно требующего меня к себе! И хуже всего то, что я совершенно не знаю: почему и за что! Я оставила моих бедных друзей в состоянии сильного беспокойства и проделала ужасное путешествие, непрерывно спрашивая себя, почему меня в некотором роде арестовывают. Я была так расстроена, что заехала на минутку к советнику Реалю, чтобы спросить, что он об этом думает, а он буквально вынудил меня поспешить, чтобы не опоздать, ибо опоздание может привести к неприятным последствиям! Ах, моя дорогая, я в таком состоянии… И я уверена, что с вами произошло то же самое.

Нет, это не было тем же самым. Несмотря на то что Марианна старалась сохранить полное хладнокровие, она имела достаточные основания считать, что касающийся ее приказ вызван другими причинами, хотя она и не могла себе представить, что Наполеон зайдет так далеко и арестует ее за то, что она осмелилась без его разрешения вступить в брак. Но у нее не оказалось времени, чтобы разделить свою тревогу с собеседницей. Появился величественный привратник и сообщил г-же де Шатеней, что министр ждет ее.

– Господи! – простонала канониса. – Что будет со мной? Помолитесь за меня, дорогая княгиня!

И сиреневое платье исчезло в кабинете министра, оставив Марианну в одиночестве. Было тепло в этой комнате, где окна стояли наглухо закрытыми, а пятна краски и гипса, покрывавшие стекла, ясно говорили, что для сохранности мебели лучше их не открывать, пока идет ремонт. Чтобы легче дышалось, Марианна распахнула просторный плащ, который она носила поверх легкого платья из зеленого шелка, и распустила атласные завязки шляпы. Она чувствовала себя утомленной и грязной, в состоянии, малоприятном для стычки с министром полиции. Она отдала бы что угодно за ванну… но когда у нее появится возможность выкупаться? Позволят ли ей вернуться к себе? Какие обвинения ей предъявят? У Императора вошло в привычку проявлять недобросовестность, когда он находил причины для злобы, и Марианна перебирала в памяти некоторые сцены их прошлой любви, полные жаркой страсти, но также полные и предчувствия грозы, возбуждавшей тревогу.

Дверь снова отворилась.

– Пусть госпожа изволит следовать…

Появившийся привратник широко открыл перед нею большой, богато обставленный рабочий кабинет, ни в чем не походивший на кабинет Фуше. Там, под громадным, в рост, портретом Императора, за столом красного дерева сидел приятной внешности брюнет с бархатными глазами, но немного вялыми чертами лица, работая или делая вид, что работает, над каким-то досье. При виде его Марианна вспомнила, что уже встречалась с герцогом де Ровиго, но он тогда не показался ей симпатичным. Выражение его лица, одновременно самодовольное, высокомерное и полное тайного удовлетворения, было из тех, что всегда действовали ей на нервы. То, что он даже не поднял глаз при ее появлении, еще усугубило антипатию и плохое настроение Марианны. Пусть это неучтивое поведение не предвещало ничего хорошего, но молодая женщина решила, что надо заставить его уважать если не личность, то хотя бы ее положение и имя, которое она носит. В той мере, в какой она заслуживает…

Уверенным шагом она пересекла комнату, села в стоявшее против бюро кресло и елейным голосом спросила:

– Особенно не беспокойтесь из-за меня, но… когда у вас появится свободная минутка, господин министр, может быть, вы согласитесь сообщить мне, по какому поводу я имею честь находиться здесь?

Савари вздрогнул, бросил перо и посмотрел на Марианну с изумлением, если не искренним, то делающим честь его актерскому искусству.

– Мой бог!.. Дорогая княгиня! Вы здесь!

Он вскочил с кресла, обежал бюро, схватил руку, которую ему и не думали предложить, и почтительно прижал ее к губам.

– Мои извинения! Но какая радость увидеть вас наконец вернувшейся в Париж! Вы не представляете себе, с каким нетерпением вас ждали!

– Но… наоборот, я отлично это представляю, – сказала полушутя-полусерьезно Марианна, – если принять во внимание то рвение, с каким ваши жандармы осматривали мою карету на заставе Фонтенбло! А теперь, если вам угодно, перестанем играть в кошки-мышки. Я освобождаю вас от многословной учтивости, ибо я проделала долгое путешествие и сильно устала. Итак, скажите поскорей, в какую тюрьму вы пошлете меня и, вдобавок, на каком основании!

Глаза Савари округлились, и на этот раз Марианна могла бы присягнуть, что это изумление не было притворным.

– В тюрьму? Вас?.. Дорогая княгиня, но почему же? Это очень странно, но сегодня вечером я слышу разговоры только об этом. Вот и госпожа Шатеней…

– Была уверена, что вы собираетесь упрятать ее за решетку. Еще бы! Такие мысли невольно приходят в голову, когда арестовывают!..

– Но вы не арестованы, ни она, ни вы! Просто я поручил моим агентам известить о вашем приезде и сообщить, что я непременно хотел бы видеть вас по возвращении в Париж, так же, как я выразил желание встретиться с канонисой де Шатеней… Поймите меня: покидая этот дом, мой предшественник… гм, уничтожил все досье и регистрационные карточки. Из-за этого я оказался на голом месте.

– Уничтожил? – спросила Марианна, ощущая комизм положения. – Вы хотите сказать, что он…

– Все сжег! – жалобно вымолвил Савари. – По наивности я доверился ему. Он предложил мне, что останется здесь еще на несколько дней, чтобы «навести порядок», и за три дня, целых три дня, проведенных тут взаперти, он предал огню свои тайные досье, регистрационные карточки агентов, корреспонденцию, которую он вел, все, вплоть до писем Императора! Именно это вызвало такой гнев Его Величества. И теперь господин Фуше изгнан в Экс и должен думать о том, как спасти свою голову от справедливой мести Императора. И я пытаюсь с той доставшейся мне малостью восстановить по колесику сломанную им машину. Поэтому я решил войти в контакт с теми, кто когда-либо имел связь с этим домом.

Красные пятна, гнев и стыд смешались на лице Марианны. Теперь она все поняла. Этот человек, попав в стесненные обстоятельства из-за тяжелого наследства, готов на все, что угодно, чтобы доказать своему хозяину, что он по меньшей мере равен Лису-Фуше! Но поскольку он далеко не обладал ловкостью и уменьем предшественника, он совершал оплошность за оплошностью. И он воображает, что она снова подчинится приказаниям полицейского, даже министра… Тем не менее, чтобы окончательно прояснить свое собственное положение, она осторожно спросила:

– Вы уверены, что Император не причастен к… приглашению, сделанному мне на заставе Фонтенбло?

– Никоим образом, дорогая княгиня! Единственное мое желание поближе познакомиться со знаменитой особой, о которой весь Париж говорит уже две недели, побудило меня дать распоряжение, как я вижу – неверно истолкованное, за что, я надеюсь, вы меня простите.

Он придвинул свое кресло к креслу Марианны и взял ее за руку. В то же время его бархатистые глаза подернулись сладостной истомой, не предвещавшей молодой женщине ничего хорошего. Савари, она это знала, имел большой успех у женщин, но он был не в ее вкусе. Не следовало позволять ему зайти далеко в бесплодной попытке. Осторожно освободив руку, она спросила:

– Итак, все говорят обо мне?

– Абсолютно все! Вы героиня всех салонов.

– Слишком большая честь! Следует ли понимать, что Император тоже входит в число «всех»?

Савари смущенно отодвинулся.

– О, сударыня, Его Величество никоим образом не может быть включен в их число.

– Пусть будет так! – раздраженно заметила Марианна. – Следовательно, Император ничего не говорил вам относительно меня?

– Право… нет! А вы думаете иначе? Я не поверю, что найдется в мире женщина, способная привлечь внимание Его Величества. Император бесконечно влюблен в свою молодую жену и посвящает ей каждое свободное мгновение! Никогда еще не было супружеской пары, соединенной подобной нежностью. Это действительно…

Неспособная больше выслушивать это, Марианна резко встала. Пожалуй, беседа слишком уж затянулась. И если этот тупица вызвал ее только для того, чтобы рассказать о любви императорской четы, значит, он еще глупей, чем она себе представляла. Неужели до него не доходили слухи о ней и Наполеоне? Фуше никогда не допустил бы подобную бестактность… если только это не было бы ему выгодно…

– Если вы позволите, господин министр, я уеду. Как я уже говорила вам, я ужасно устала…

– Конечно же, конечно! Это так естественно! Я усажу вас в карету! Дорогая княгиня, вы не представляете себе, какую я испытал радость…

Он рассыпался во всевозможных уверениях, очень лестных, безусловно, но только усиливших раздражение Марианны. Она сделала для себя один-единственный вывод: она больше не интересует Наполеона, иначе Савари не позволил бы себе ухаживать за нею. Она придумывала, как избежать его гнева, она считала, что он постарается ужасно отомстить ей, что он будет преследовать ее, бросит в тюрьму… и вместо этого пустота! Он удовольствовался тем, что выслушал, рассеянно, без сомнения, касающиеся ее сплетни. И ее привезли сюда, только чтобы удовлетворить любопытство нового министра, ищущего новые знакомства… или темы для разговора. Гнев и разочарование закипели в ее сердце, в ушах появился шум, сквозь который она едва слышала Савари, говорившего, что герцогиня, его жена, принимает по понедельникам и что она будет счастлива встретить княгиню Сант’Анна к обеду в ближайшее время. Ну вот, только этого не хватало.

– Я надеюсь, что вы также пригласили госпожу де Шатеней? – насмешливо спросила она, когда он предложил ей руку, чтобы помочь подняться в карету.

Министр взглянул на нее с простодушным изумлением.

– Естественно!.. Но почему вы об этом спросили?

– Так… из простого любопытства! Вы думали, что подошла и моя очередь? До скорой встречи, дорогой герцог. Я тоже была восхищена знакомством с вами.

Когда карета тронулась, Марианна распростерлась на подушках, не зная, то ли ей кричать от злости, то ли плакать, то ли смеяться. Видели ли когда-нибудь нечто более смешное? Трагедия завершилась фарсом! Она думала, что ее постигнет драматическая судьба героини романа, а… получила приглашение на обед! А разве возможен этот министр полиции, который, желая встретиться с кем-нибудь, посылал жандармов?.. И после этого уверял несчастного, ошеломленного в своей нерушимой дружбе?..

– Я так рада увидеть вас снова, госпожа, – сказала Агата рядом. – Я так боялась, когда этот жандарм привез нас сюда!..

Посмотрев на свою горничную, Марианна увидела, что ее щеки еще блестели от слез, а глаза припухли.

– И ты решила, что я выйду оттуда только между двумя жандармами, в цепях, направляясь в Венсенн? Нет, моя бедная Агата! Я не являюсь столь важной персоной! Меня заставили приехать сюда только для того, чтобы посмотреть, какая у меня фигура! Надо покориться, дорогое дитя, я больше не любимая возлюбленная Императора! Я только княгиня…

И, словно желая показать, до какой степени она унижена, Марианна залилась горючими слезами, приведя в отчаяние несчастную Агату. Она еще плакала, когда карета въехала во двор особняка д’Ассельна, но слезы мгновенно высохли перед открывшимся ее глазам зрелищем: старое жилище было иллюминовано от фундамента до благородного абриса крыши.

Свет свечей струился изо всех, большей частью открытых, окон, позволявших видеть салоны, заполненные цветами и элегантной публикой, увлеченной голосами скрипок. Звуки музыки Моцарта долетели до ошеломленной молодой женщины, которая смотрела, не понимая и спрашивая себя, не ошиблась ли она адресом. Но нет, это был действительно ее дом, ее дом, где отмечалось какое-то торжество… и это были ее лакеи в парадных ливреях, с канделябрами в руках стоявшие на крыльце.

Такой же изумленный, как и его хозяйка, Гракх остановил лошадей посреди двора и, вытаращив глаза, оглядывался, вовсе не собираясь подъехать ближе или хотя бы спуститься на землю. Но стук окованных железом колес по камням двора оказался сильнее звуков скрипок. Кто-то в доме закричал:

– Она здесь!

За несколько мгновений крыльцо и ступени усыпали женщины в вечерних туалетах и мужчины во фраках, среди которых выделялась остроконечная фигура с бородкой и сияющими черными глазами Аркадиуса де Жоливаля… Но не он первый подошел к карете. От группы мужчин отделился очень высокий человек, исключительно элегантный, из-за легкой хромоты опирающийся на трость с золотым набалдашником. На его надменном лице холодные синие глаза осветились приветливой улыбкой, и онемевшая от удивления Марианна следила, как монсеньор де Талейран, одним жестом убрав с дороги лакеев, подошел к карете, сам открыл дверцу и, протянув ей затянутую в перчатку руку, громко объявил:

– Добро пожаловать в жилище ваших предков, Марианна д’Ассельна де Вилленев! Добро пожаловать к вашим друзьям-единомышленникам! Вы вернулись из очень долгого путешествия, и мы все собрались здесь этим вечером, чтобы сказать вам, насколько глубоко мы счастливы!

Внезапно побледнев, с блуждающим от волнения взглядом, Марианна смотрела на стоявшее перед нею блестящее общество. В первом ряду она увидела Фортюнэ Гамелен, которая смеялась и плакала, она увидела также Доротею де Перигор в белом и г-жу де Шатеней в уже знакомом сиреневом платье, делавшую приветственные знаки, она увидела еще лица многих других, до сих пор не состоявших в числе ее близких, носивших самые знаменитые имена Франции: Шуазель-Гуфье, Жокур, Ламарк, Лаваль, Монморанси, Бофремон, Латур дю Пин, Куаньи, всех тех, кого она часто встречала на улице Варенн, когда была простой лектрисой у княгини Беневентской. Она мгновенно сообразила, что их увлек сюда Талейран, и не только для того, чтобы поприветствовать ее, но чтобы вернуть ей наконец то место, которое принадлежало Марианне по праву рождения и которое только по несчастью было утрачено.

Вид ярких нарядных платьев, блеск драгоценностей привели ее в замешательство. Марианна вложила в предложенную руку внезапно задрожавшие пальцы и, спустившись, тяжело оперлась на нее.

– А теперь, – воскликнул Талейран, – дорогу, друзья мои, дорогу ее светлейшему сиятельству княгине Сант’Анна, которой от вашего имени и от моего я передаю самые горячие пожелания счастья!

Прежде чем склониться к ее руке, он под аплодисменты всего общества расцеловал Марианну в обе щеки.

– Я был уверен, что вы вернетесь к нам! – прошептал он у нее над ухом. – Вы помните, что я сказал вам в Тюильри в тот бурный день? Вы одна из наших, и вы никогда не сможете ничего изменить.

– Вы считаете, что Император думает так же, как и вы?

Император! Всегда Император! Вопреки собственной воле Марианне не удавалось избавиться от неотвязных мыслей о человеке, любить которого никогда и ничто не сможет помешать ей.

Талейран сделал гримасу.

– Может быть, что у вас будут некоторые неприятности с этой стороны, однако надо идти, вас ждут! Мы поговорим позже.

С видом триумфатора он подвел молодую женщину к ее друзьям. Мгновенно она была окружена, осыпана поцелуями и поздравлениями, из обильно надушенных розой рук Фортюнэ Гамелен перешла в пахнущие табаком и ирисом руки Аркадиуса де Жоливаля, затем в чьи-то другие. Она безвольно подчинялась, не способная ни о чем думать. Все это оказалось слишком внезапным, слишком неожиданным, и Марианне трудно было собраться с мыслями. В то время как в большом салоне Талейран провозглашал тост в честь ее приезда, она отвела Аркадиуса в сторону.

– Все это очень трогательно, очень приятно, друг мой, но я хотела бы понять: как вы узнали о моем приезде? Ведь все приготовлено так, словно вы ждали меня?

– А я и ждал вас. Я убедился, что вы вернетесь сегодня, когда принесли это…

«Этим» оказался большой лист бумаги, скрепленный печатью, вид которой заставил быстрее биться сердце Марианны. Печать Императора! Но в очень сухом тексте не было ничего утешительного. «По приказу Его Величества Императора и Короля княгиня Сант’Анна должна явиться для представления в среду 20 июня в четыре часа пополудни во дворец Сен-Клу. Подписано: Дюрок, герцог Фриульский, главный дворцовый маршал».

– Среда будет завтра, – заметил Жоливаль, – и вас не стали бы вызывать, если бы не знали точно, что в это время вы будете у себя. Следовательно, вы должны вернуться сегодня… К тому же госпожа де Шатеней примчалась сюда прямо от герцога де Ровиго.

– Но откуда она могла знать, что меня не задержат?

– Очень просто, она спросила об этом у Савари… Однако пойдем, дорогая Марианна. Я не имею права так долго задерживать вас. Ваши гости требуют вас. Вы и представить себе не можете, до какой степени вы стали знамениты после сообщения из Флоренции о вашей свадьбе…

– Я знаю… но, друг мой, я бы так хотела остаться наедине с вами сегодня вечером. Мне так много надо вам рассказать!

– А я бы с таким интересом послушал, – отозвался Аркадиус, нежно пожимая ей кончики пальцев. – Но господин де Талейран просил предупредить его, если я узнаю хоть что-нибудь. Он намеревается придать вашему возвращению триумфальную окраску.

– И таким образом заставить меня чуть ли не силой войти в его клан, не так ли? Но ему следует знать, что во мне ничто не изменилось. Трудно перестроиться так быстро.

Задумавшись, она смотрела на императорский приказ, пытаясь сообразить, что скрывается за его словами, такими официальными, почти угрожающими. Она слегка потрясла им перед лицом Жоливаля.

– Что вы подумали, когда получили его?

– Откровенно говоря – ничего! Никогда нельзя знать, что на уме у Императора. Но я готов поспорить, что он недоволен.

– Не спорьте, вы выиграете, – вздохнула Марианна. – Я, безусловно, должна готовиться пережить довольно неприятные минуты. А сейчас будьте любезны, Аркадиус, займитесь гостями, пока я схожу освежиться и переодеться. После чего я обязана в первый раз достойно сыграть роль хозяйки дома. Я должна это сделать ради них.

Она направилась к лестнице, но внезапно остановилась.

– Скажите, Аркадиус, есть ли какие-нибудь новости об Аделаиде?

– Никаких, – пожав плечами, ответил Жоливаль. – Театр пигмеев в настоящий момент закрыт, и я могу только сказать, что он перебрался… на воды Экс-Ляшапель. Я предполагаю, что она там.

– Какая глупость! Хотя это ее дело! А…

Марианна слегка заколебалась, затем продолжала:

– …а Язон?

– Еще меньше новостей, – невозмутимо ответил Аркадиус. – Он должен был отправиться в Америку, и ваше письмо, без сомнения, еще ожидает его в Нанте.

– Ах, так!..

Это было как легкий вздох, неуловимое восклицание, настолько краткое, что невозможно было определить в нем какое-то чувство, однако оно шло из самого стесненного сердца. Конечно, оставленное у Паттерсона письмо теперь не имело никакого значения, конечно, жребий брошен, и ставок больше нет, и к прошлому нет возврата, но недели несбывшихся надежд не прошли без следа. Марианна обнаружила, что море необъятно, а корабль в нем – всего лишь пылинка, что ее крик о помощи ушел в бесконечность, а в бесконечности нет эха. Язон больше ничего не может сделать для нее… и, однако, медленно поднимаясь к своей комнате, Марианна ощутила прежнее желание вновь увидеть его. Может быть, потому, что завтра ей придется встретиться с гневом Наполеона, выдержать лицом к лицу с ним одну из тех изнуряющих баталий, в которых любовь делала ее такой уязвимой… Да, ей предстоит перенести тяжелое испытание. Однако это ее не особенно волновало. Ее мысли упорно возвращались к морю, вслед за кораблем, так и не зашедшим в Нант. Удивительной была та настойчивость, с которой память вызывала образ моряка! Словно сама юность Марианны, наполненная безрассудными мечтами и неистребимой жаждой приключений, слилась с ним, бесшабашным авантюристом, чтобы отвергнуть настоящее и начать жизнь заново.

Однако время приключений прошло. Слушая покрывавший все звуки арии Моцарта и доносившийся через открытые окна шум голосов, новоиспеченная княгиня подумала, что это прелюдия к совершенно иной жизни, жизни взрослой женщины, полной спокойствия, достойной того, чтобы ребенок смог ее разделить. Когда завтра она закончит объяснения с Императором, останется только предоставить дням течь своим чередом… и жить, как живут все! Увы!.. Если только, невзирая на свой брак, Наполеон не сохранит к ней достаточно любви, если только он снова не вынудит мать своего ребенка вернуться к беспросветной жизни, о которой она не могла думать без содрогания, если только Марианна не будет достаточно сильна, чтобы отказаться от человека, которого любила…

Глава II
Первая трещина

Четыре часа пробило на часах, вделанных в центральный фронтон дворца Сен-Клу, когда Марианна поднялась по построенной в прошлом веке парадной лестнице. Она чувствовала себя не в своей тарелке не столько из-за преследовавших ее любопытных взглядов придворных, сколько при мысли о том, что ее ожидает в этом незнакомом ей месте. Два с половиной месяца пролетело после драматической сцены в Тюильри, и сейчас она впервые с тех пор увидит «его». Этого было достаточно, чтобы вызвать дрожь в сердце.

В кратком примечании, присовокупленном к императорскому приглашению, указывалось, что при дворе, носящем в настоящее время траур по шведскому принцу, пышные наряды нежелательны и что ей надлежит появиться в «прямом платье» и «прическе фантази». Поэтому она выбрала платье из белого атласа, без шлейфа, с отделкой на широких рукавах, украшенное аграфом из золота с жемчугом, который подчеркивал ее тонкую талию. Ток из того ж материала с черными и белыми страусовыми перьями, спускавшимися вдоль шеи, прикрывал пышную темную шевелюру, а большой шарф из черного с золотом кашемира накрывал одно плечо и спускался по спине ниже поясницы. Серьги с жемчугом и золотые браслеты на белых перчатках завершали туалет, на который все женщины смотрели с восхищением и завистью. В этой части, впрочем, у Марианны не было причин для беспокойства. Она продумала каждую деталь, начиная с намеренной простоты платья, которая воздавала должное линиям ее ног, до отсутствия драгоценностей вокруг высокой гибкой шеи, чтобы не нарушать сочетание ее округлости с гармонией плеч. Вплоть до белоснежной оторочки платья и смелого декольте, позволяющего беспрепятственно любоваться золотистой кожей с теплым оттенком, к которому – Марианна хорошо это знала – Наполеон всегда был чувствителен. В плане физическом ее успех был полным, а красота безупречной. Оставался план духовный.

Из-за неожиданной близости этой встречи она почти не спала прошедшей ночью и имела достаточно времени подумать о своем поведении. В конце концов она пришла к выводу, что представиться в положении виновной было бы последней глупостью. Наполеон мог упрекнуть ее только за то, что она без его ведома постаралась обеспечить будущее их ребенка. И это будущее обеспечено с надлежащей роскошью. Она действовала с уверенностью в своей власти возлюбленной, решившей вернуть своего любимого, ибо ей надоели россказни о милующихся, как голубки, Наполеоне и Марии-Луизе. И так продолжалось до того момента, когда прошлой ночью Талейран с улыбкой старого распутника нашептал ей, что Император проводит большую часть своего времени если не в постели жены, то взаперти с нею.

– Каждое утро он присутствует при ее туалете, выбирает платья, драгоценности. Ему все кажется, что она недостаточно великолепно украшена! Увы, Марс превратился в Амура.

Марианна непоколебимо решила дать этой любовной войне другой оборот. Она слишком много вытерпела с тех пор, как брак был официально объявлен, слишком большие опустошения произвела в ней почти животная ревность, когда она представляла «их» ночи, в то время как «ее» тянулись бесконечно. Она чувствовала себя красивой, более красивой, чем «другая», и способной заставить потерять голову любого мужчину. Сегодня она решила победить. Это не Император, к кому она идет, это мужчина, которого она любой ценой хочет удержать. И может быть, из-за этого сердце ее билось так тяжело, когда она вошла в приемную второго этажа, где по традиции постоянно находились префект дворца и четыре придворные дамы Императрицы, когда Их Величество принимали.

Марианна знала, что сегодня встретит здесь г-жу де Монморанси и графиню де Перигор, которые накануне сказали ей об этом.

– Протокол требует, – добавила Доротея, – чтобы одна из фрейлин представила вас статс-даме и префекту дворца, прежде чем вас проводят в зал для представления. Префект, маркиз де Боссе, очаровательный человек, но статс-дама, герцогиня де Монтебелло, по моему мнению, ужасная ведьма. К несчастью, Императрица видит только ее, любит только ее и доверяет только ей, может быть, чтобы утешить ее за то злосчастное австрийское ядро, которое убило бедного Ланна. Я буду представлять вас ей, и при мне госпожа де Монтебелло станет поделикатней.

Марианна охотно в это поверила, зная характер юной графини, который, конечно, никогда не позволит г-же Ланн забыть, что она родилась принцессой Курляндской. Потому-то она с такой непринужденной улыбкой направилась к своей подруге. Но молодые женщины едва успели поздороваться, как вмешался новый персонаж.

– А вот и привидение! – раздался радостный голос Дюрока. – И какое привидение! Моя дорогая, вот это подарок – снова увидеть вас! И какая красота! Какое изящество! Вы такая… да нет, я не найду слов!

– Скажите «царственная», и вы будете недалеки от истины, – сказала Доротея своим немного напоминавшим мужской голосом, в то время как Дюрок склонился к руке Марианны. – И надо признать, – добавила она, слегка понизив тон, – что наша дорогая властительница не годится ей в подметки! Впрочем, я всегда придерживалась мнения, что платья Леруа не созданы для того, чтобы их носил кто угодно!

– О! – запротестовал главный маршал. – Кто угодно? Одна из Габсбургов? Госпожа графиня, ваш легкомысленный язык может сыграть с вами дурную шутку!..

– Скорее мое несовершенное знание французского, – отразила удар Доротея с внезапным взрывом смеха. – Я хотела сказать, что они подходят не ко всем фигурам. Надо быть худощавой и гибкой, с длинными ногами, – добавила она, бросив испытующий взгляд на свое отражение в ближайшем зеркале, – а Ее Величество слишком любит пирожные.

Г-жа де Перигор тоже была превосходно сложена, и накануне Марианна поразилась происшедшей в ней перемене: девочка с большими глазами, которую кое-кто считал некрасивой и слишком худой, расцвела, превратившись в настоящую красавицу. Даже Марианна не носила с большим изяществом многотрудные творения Леруа. Платье из чередующихся полос плотных белых кружев и черного бархата, которое графиня выбрала на сегодня, могло бы показаться безвкусным на менее породистом теле, чем ее. Она ласково просунула руку под локоть Марианны.

– Как чудесно, что вы снова стали сама собой. И в самом деле, как далеки теперь и мадемуазель Малерусс, и синьорина Мария-Стэлла!..

Несмотря на все ее самообладание, Марианна почувствовала, что краснеет.

– Очевидно, я кажусь вам чем-то вроде хамелеона, – вздохнула она. – И меня беспокоит, как будут судить об этом простые смертные.

Красивые черные брови г-жи де Перигор поползли вверх.

– Простые смертные не позволят себе судить вас, дорогая! Что же касается нашей знати, скажем прямо, что они еще и не такое видели! Известно ли вам, что мой дед был конюхом у царицы Екатерины, прежде чем стать ее любовником и жениться на герцогине Курляндской? Это ничуть не мешает мне гордиться им… Именно его я предпочитаю всем моим предкам!.. А что касается некоторых из наших эмигрантов, я знаю таких, которые занимались ремеслом куда менее почетным, чем служба лектрисы у княгини или выступление в концертах! Перестаньте волноваться, и пойдем представиться нашему церберу.

– Минутку! – сказала Марианна, оборачиваясь к Дюроку. – Не могли бы вы, господин герцог, дать мне объяснения относительно присланного вами приказа? Зачем я вызвана сюда?

Круглое, с немного неопределенными чертами лицо главного маршала дворца расплылось в широкой улыбке.

– Но… чтобы быть представленной Их Величествам, ничего больше… таков порядок! Обычно это делается на балу, но поскольку мы в трауре…

– Ничего больше? – недоверчиво спросила Марианна. – Вы в этом уверены? Вы уверены, что Его Величество не приготовил для меня какую-нибудь пакость в его вкусе?

– Конечно! Император приказал мне вызвать вас, и я от его имени пригласил вас на представление. Впрочем, – вынимая часы, добавил он, – уже пора войти в зал, а госпожа де Монтебелло еще не появилась. Очевидно, она задержалась у Императрицы… Но это не имеет значения. Я имею такое же право представлять новичков. Прошу вас, сударыня.

Двое слуг в зеленых с золотом ливреях отворили двойную дверь в соседний зал, и приглашенные неторопливо вошли, располагаясь вдоль стен: женщины впереди, мужчины сзади. Дюрок один остался рядом с Марианной, которая остановилась немного в стороне от остальных, недалеко от двери, из которой должна была появиться императорская чета. Людей собралось много, но молодая женщина, охваченная одновременно беспокойством и желанием поскорей увидеть человека, которого она все так же любила, даже не взглянула на остальных приглашенных. Они представляли для нее безликую массу платьев и сверкающих мундиров, французских и иностранных. Она ограничилась тем, что на ходу проверила в одном из высоких зеркал, в порядке ли туалет и весь ее внешний вид. Единственная мысль билась в ее мозгу: как он ее примет?

Сначала она считала, что будет иметь дело с ним одним, что он прикажет отвести ее в свой кабинет, чтобы поговорить без свидетелей. Поэтому она испытывала жестокое разочарование. Это выглядело так, словно Наполеон предупреждал, что она для него не больше, чем любая другая женщина! Неужели он до такой степени влюблен в эту толстую австриячку? И затем, склонность к враждебным выходкам и сомнительным комплиментам, которыми Наполеон публично награждал некоторых женщин, была ей слишком хорошо известна, чтобы она не опасалась момента, когда окажется лицом к лицу с ним перед всеми этими жадно настороженными ушами и устремленными на нее взглядами.

– Их Величества Император и Императрица! – громко возвестил церемониймейстер.

Марианна вздрогнула. Ее нервы натянулись до предела. Высокие двери раскрылись, и сердце молодой женщины забилось с перебоями. Своим привычным быстрым шагом, с руками за спиной, вышел Наполеон.

Немного сзади Марианна увидела неторопливо выплывавшую Марию-Луизу, более румяную, чем прежде, в белом платье, украшенном такими же розами и серебряным сутажом.

«Она потолстела», – подумала Марианна с мстительной радостью.

За ними проследовала группа приближенных и остановилась в глубине зала, в то время как Император и Императрица пошли дальше, заставляя шелковые платья склоняться в нескончаемых реверансах. Теперь Марианна узнала очаровательную принцессу Полину, сестру Наполеона, и герцога Вюрцбургского, дядю Марии-Луизы. В ряду приглашенных она была третьей после двух дам важного вида и значительно старше ее, но спустя две-три минуты она уже была не способна назвать имена своих соседок или повторить то, что сказал им Наполеон, ибо ее уши затянуло гулким туманом. Только громкому голосу Дюрока удалось его прорвать.

– Ваше Величество, соблаговолите позволить мне представить, как было приказано, ее светлейшее сиятельство княгиню Коррадо Сант’Анна, маркизу д’Ассельна де Вилленев, графиню Каппанори, Галлено и…

Длинный перечень титулов, приобретенный ее замужеством, свалился на Марианну грузом приговора. В то же время ее колени согнулись для глубокого реверанса, требующего невероятной грации, гибкости и чувства равновесия. С глухими ударами в висках Марианна слушала свои последние титулы, растерянно глядя на затянутые в белый шелк ноги в лакированных туфлях с серебряными пряжками. Затем наступила тишина. Император был так близко к ней, что она слышала его дыхание, но, внезапно повергнутая в трепет, она не смела поднять глаза… Что скажет он?

Вдруг хорошо знакомая рука протянулась к ней, чтобы помочь подняться, и Наполеон спокойным голосом заявил:

– Встаньте, сударыня! Как мне кажется, мы довольно долго ждали, когда вы появитесь.

Тогда она решилась посмотреть на него, встретить взгляд серо-голубых глаз, в которых прочла не гнев, а скорее некую игривость, и внезапно она спросила себя, уж не насмехается ли он над нею? Слишком веселой была адресованная ей улыбка…

– Мы также очень рады поздравить вас со вступлением в брак и засвидетельствовать, что вы не изменились. Вы остались такой же прекрасной!

Вряд ли это был комплимент. Просто констатация! Однако его быстрый взгляд пробежал по восхитительному покрасневшему лицу, по плечам и открытой груди, трепетавшей так близко от него, но внезапно отрезвевшая Марианна не смогла ничего прочесть в этом взгляде. К тому же он уже повернулся к Марии-Луизе, чтобы представить ей молодую женщину, ей волей-неволей пришлось повторить реверанс перед той, кого она так ненавидела. Но перед тем, как склониться, она успела заметить недовольно отвисшую губу, знаменитую губу Габсбургов.

– Бонжур! – раздался неприятный голос Императрицы.

Ничего больше! Узнала ли она ту, которая на второй день их свадьбы учинила в Тюильри тот ужасный скандал, ту, которую застала рыдающей у ног Императора и которую назвала «упрямая женщина»? Марианна готова была в этом поклясться… Поднявшись, она не могла отказать себе в удовольствии окинуть Марию-Луизу полным дикой радости взглядом. Между ними пронеслись невидимые токи, которые Марианна физически ощутила. Австриячка ненавидит ее, она в этом уверена, и это принесло ей опьяняющую радость триумфа. Ненависть, тем более неистовая, была ощутимой, витала между двумя женщинами, как разогретый воздух в грозовой день, ненависть, которая была, возможно, мерилом страха, ее вызвавшего? Вокруг себя Марианна ощущала затаившееся дыхание, томительное ожидание. Придется ли им увидеть, как при первой встрече сойдутся в поединке новая супруга и последняя любовница?

Но нет. Кивнув головой, Мария-Луиза отошла и присоединилась к Наполеону, успевшему за эти напряженные мгновения пройти половину зала.

– Ну-ну! – прошептал над ее ухом низкий голос Дюрока. – Все прошло лучше, чем я надеялся. После того как это закончится, вы пойдете со мной.

– И зачем?

– Видите ли… потому что теперь вы будете приняты на частной аудиенции. Император велел мне проводить вас в его рабочий кабинет после приема. Не думаете же вы, что он ограничится несколькими учтивыми словами?

Сердце Марианны заколотилось от радости. Одного! Она увидит его одного! Все, что произошло, только требование этикета, необходимая церемония, к которой обязывает ее новое положение, но теперь она окажется наедине с ним, и, может быть, еще не все потеряно, как она подумала, слушая его иронические слова приветствия.

Повеселевший Дюрок был награжден взглядом, в котором сияли тысячи звезд. Он рассмеялся.

– Я прекрасно знаю, что это вам понравится больше, но тем не менее не питайте особых надежд. Имя, которое вы носите, укрывает вас от публичного скандала. Хотя это не значит, что в частной беседе вам будут говорить только нежности.

– Что заставляет вас так думать?

Дюрок вытащил табакерку, сделал понюшку, затем стряхнул со своего великолепного мундира из вышитого серебром фиолетового бархата табачные крошки. Сделав это, он усмехнулся.

– Лучше всего ответить на ваш вопрос, моя дорогая, могли бы осколки одной из самых красивых севрских ваз этого дворца, которая была уничтожена августейшей рукой Его Величества в тот день, когда он узнал о вашей свадьбе.

– И вы думаете меня этим испугать? – сказала Марианна. – Наоборот, вы не представляете себе, до какой степени вы меня обрадовали. Ничто, кажется, не могло принести мне большую радость. Я испытывала… да, страх, но только до ваших слов…

И это было действительно так. Страх перед его напускной учтивостью, перед его дежурной улыбкой, перед его безразличием… Лучше любой гнев, но только не это! Безразличие – единственная вещь, перед которой Марианна чувствовала себя беззащитной.

Кабинет Императора в Сен-Клу выходил на большую, засаженную розами и пеларгониумом террасу. Висевшие на окнах полосатые занавеси и ветви старых лип над ними оставляли его в приятной тени, контрастирующей с купающимися в солнечном свете просторными газонами. И хотя на первый взгляд обстановка была такой же, как и в Тюильри, рабочая атмосфера здесь сильно смягчалась благоуханием лета и прелестью зеленых садов, созданных для радостей жизни.

Опустив свой шарф на подлокотник кресла, Марианна направилась к одному из окон-дверей, чтобы отвлечься созерцанием природы от, как она полагала, долгого ожидания. Но едва она успела дойти до порога, как донеслись звуки быстрых шагов Императора по плиткам наружной галереи. Дверь отворилась, хлопнула… Марианна снова склонилась в реверансе…

– Никто не делает реверанс подобно тебе, – заметил Наполеон.

Он остался стоять у двери, по привычке заложив руки за спину, и смотрел на нее. Но он не улыбался. Как и недавно, он только констатировал факт, не произнося комплимент, который доставил бы ей удовольствие. К тому же, прежде чем Марианна собралась ответить, он пересек комнату, сел за бюро и указал на кресло.

– Садись, – отрывисто бросил он, – и рассказывай!

Переведя дыхание, Марианна машинально села, тогда как он, словно забыв о ее присутствии, принялся рыться в груде бумаг и карт, загромождавших его рабочий стол. Вглядевшись получше, молодая женщина нашла его пополневшим и усталым. Его матово-бледная кожа пожелтела той желтизной, которую приобретает, старея, слоновая кость. Щеки сильней подчеркивали синеву под глазами и усталые складки у рта.

«Видно, кавалькада с большим шумом по провинциям Севера дает себя знать», – подумала Марианна, решительно отметая инсинуации Талейрана относительно основной деятельности императорской супружеской пары. Наполеон взглянул на нее.

– Ну?.. Я жду…

– Рассказывать… но что? – мягко спросила она.

– Да все… об этом сногсшибательном браке! Можешь не объяснять причину, я знаю ее.

– Ваше Величество знает причину?

– Конечно. Оказалось, что Констан питает слабость к тебе. Когда я узнал об этом… браке, он мне все рассказал, только чтобы ты избежала моего самого величайшего гнева!

Было ли это следствием тлевшего до сих пор под пеплом безразличия того самого гнева, но внезапно кулак Наполеона с силой обрушился на бюро.

– Почему ты мне ничего не сказала? Я имел право, мне кажется, быть предупрежденным… и немедленно.

– Без сомнения! Но, сир, могу ли я спросить у Вашего Величества, что бы это изменило?

– Изменило… в чем?

– Скажем… в дальнейшем развитии событий. И затем, я действительно не видела возможности, после того что произошло в тот вечер, снова просить аудиенции у Вашего Величества, чтобы сообщить новость. Я опасалась оказаться слишком не к месту среди торжества вашей свадьбы. Лучше было исчезнуть и найти выход из положения своими собственными возможностями.

– Грандиозные возможности, как оказалось, – съязвил он. – Сант’Анна! Черт возьми! Недурная находка для простой…

– Остановитесь, сир! – сухо оборвала его Марианна. – Ваше Величество готовы забыть, что имя Мария-Стэлла было лишь маской, карнавальным костюмом. Замуж за князя Сант’Анна вышла не она, а дочь маркиза д’Ассельна. В рамках нашего сословия такой союз вполне естествен! Ваше Величество, кажется, единственный, кого он удивляет, судя по тем откликам, которые мне пришлось слышать после возвращения. Высший парижский свет нашел гораздо более удивительным…

Снова кулак обрушился на бюро.

– Довольно, сударыня! Вы здесь не для того, чтобы сообщать мне, как и на что реагирует Сен-Жермен. Я знаю это лучше вас! Что я хочу услышать, это каким образом вам удалось стать женой человека, которого никто никогда не видел, живущего безвыходно в своих владениях, скрывающегося даже от своих слуг? Я полагаю, что не он же приезжал сюда, чтобы найти вас?

Марианна ощутила, как в ней закипает гнев. Она вскинула голову и крепко сжала руки в перчатках, как привыкла делать в трудную минуту. Настолько же спокойная внешне, насколько в действительности взволнованная, она ответила:

– Один из моих родственников устроил этот брак… во имя спасения чести семьи.

– Один из ваших родственников? Но я считал… А, понял! Держу пари, что речь идет о кардинале Сан Лоренцо, этом наглеце, которому дурачок Клари, желая вам понравиться, отдал свою карету, несмотря на мой приказ. Интриган, как и все ему подобные!

Марианна позволила себе улыбнуться. Готье де Шазей был вне пределов досягаемости императорского гнева. Ему ничуть не повредит ее признание.

– Заключайте пари, сир, вы выиграете! Это действительно мой крестный, поскольку он теперь глава нашей семьи, сделал для меня такой выбор. Что было тоже вполне естественным.

– Только не для меня!

Внезапно Наполеон вскочил и стал метаться по комнате одному ему свойственной нервной походкой.

– Совершенно не для меня, – повторил он. – Это мне, отцу, надлежало позаботиться о будущем моего ребенка. Если только, – добавил он безжалостно, – я не заблуждаюсь относительно моего отцовства?

Марианна резко поднялась и обратила к нему лицо с пылающими щеками и сверкающими глазами.

– Я никогда не давала вам повода сомневаться во мне, тем более оскорблять! И я хотела бы теперь узнать, какого рода могли быть действия Вашего Величества относительно этого ребенка, кроме принудительного брака матери с кем угодно?

Воцарилась тишина. Император кашлянул и отвел глаза от прикованного к нему дерзостно-вопрошающего взгляда.

– Разумеется! Иначе и не могло быть, раз мне, к несчастью, невозможно признать ребенка. По крайней мере, я доверил бы вас, тебя и его, одному из моих верных, кому-либо, кого я хорошо знаю, в ком я был бы уверен… уверен!..

– Кому-либо, кто согласился бы с закрытыми глазами взять возлюбленную Цезаря… и богатое приданое. Ибо вы щедро одарили бы меня, не так ли, сир?

– Конечно.

– Другими словами: муж – ширма? Как вы не можете понять, – страстно воскликнула Марианна, – что это именно то, чего я никогда бы не вынесла: быть отданной… точней сказать, проданной вами одному из ваших слуг! Быть обязанной принять мужа из ваших рук!

– Ваша аристократическая кровь, без сомнения, возмутилась бы, – проворчал он, – при одной мысли отдать руку одному из взлетевших на гребне славы, одному из моих придворных, всему обязанному своим мужеством, пролитой кровью…

– …и вашей щедростью! Нет, сир, Марианна д’Ассельна не постыдилась бы выйти замуж за одного из этих людей, но я скорей предпочла бы умереть, чем согласилась быть отданной вами… вами, кого я так любила, другому… Подчинившись кардиналу, я только следовала обычаям дворянства, которые требуют, чтобы девушка слепо соглашалась с избранным старшими супругом. Так я меньше страдала.

– Вот какие у вас доводы! – с холодной улыбкой сказал Наполеон. – Объясните же теперь, какие были основания для брака у вашего… супруга! Что могло побудить Сант’Анна жениться на женщине, забеременевшей от другого?

Сознательно оставив без внимания умышленную грубость, Марианна четко ответила:

– То, что другим оказались вы! Вот так, сир, без вашего ведома вы наградили меня приданым. Князь Коррадо женился ради ребенка с кровью Бонапарта.

– Я понимаю все меньше и меньше.

– Однако это так просто, сир! Князь, как говорят, поражен какой-то тяжелой болезнью, которую ни за что в мире не согласился бы передать по наследству. Таким образом, он был вынужден видеть, как угасает с ним древнее славное имя, пока кардинал Сан Лоренцо не рассказал ему обо мне. Из-за кастовой гордыни князь и думать не мог о случайном усыновлении, но эта гордыня смирилась, когда он узнал, что дело идет о вас. Ваш сын достоин носить имя Сант’Анна и обеспечит его продолжение.

Снова молчание. Марианна неторопливо направилась к открытому окну. Вызвав в памяти Коррадо Сант’Анна, она вдруг ощутила удушье, охваченная странными чувствами из-за вынужденной лжи. Больной человек, которого она видела мчавшимся на неистовом Ильдериме? Это невозможно! Но как объяснить самой себе? Это добровольное заточение, эта белая кожаная маска, которую он носил во время своих ночных поездок? Ей вдруг почудилась в глубине залитого солнцем императорского парка высокая мощная фигура в просторном, хлопающем на ветру плаще. Больной?.. Нет! Просто тайна. А Наполеону нельзя доверить тайну.

Он прервал молчание.

– Пусть будет так, – сказал он. – Я принимаю ваши доводы, они достойны уважения, и я могу их понять. Кроме того, мы никогда не могли ни в чем упрекнуть князя, который после нашего прихода к власти всегда вел себя, как подобает верноподданному. Однако… вы сейчас произнесли одну странную фразу…

– Какую?

– Вот: князь, как говорят, поражен какой-то тяжелой болезнью. Так это «как говорят» позволяет предположить, что вы… не видели его?

– Совершенно верно. Я видела, сир, только его затянутую в перчатку руку, протянутую из-за черного бархатного занавеса к моей во время церковного освящения брака.

– Вы никогда не видели князя Сант’Анна? – недоверчиво воскликнул Наполеон.

– Никогда, – подтвердила Марианна, чувствуя, что она опять попадает в паутину лжи.

Но она ни за что не хотела, чтобы он узнал о том, что произошло на вилле. К чему говорить ему о всаднике-призраке и особенно о ее странном пробуждении в конце дьявольской ночи на усыпанной цветами жасмина постели?.. К тому же она была немедленно вознаграждена за свою ложь, ибо Наполеон наконец заулыбался. Он медленно подошел к ней почти вплотную и впился взглядом в глаза молодой женщины.

– Тогда, выходит, – сказал он низким задушевным голосом, – что он не прикасался к тебе?

– Нет, сир… Он не прикасался ко мне.

Сердце Марианны трепетало. В императорском взгляде внезапно появившаяся нежность сменила недавний беспощадный холод. Она наконец вновь нашла в нем то выражение, которое было во времена Трианона и которое она так мечтала снова увидеть, это невыразимое очарование, так умело проявляемое, когда он желал ее, эта манера ласкать взглядом, всегда предшествовавшая любви. Сколько дней… сколько ночей она мечтала об этом взгляде! Почему же в эту минуту она больше не испытывала радости? Наполеон вдруг рассмеялся.

– Не смотри на меня так! Право, можно подумать, что я внушаю тебе страх! Успокойся, тебе нечего бояться. По здравом размышлении, этот брак превосходен, и тебе удалось сделать великолепный ход! Я бы и сам не сделал лучше! Замечательный брак… и особенно то, что он фиктивный! Известно ли тебе, что я страдал из-за тебя?

– Страдали? Вы?

– Я! Разве я мог не ревновать ту, кого люблю? Я представлял себе тогда такие картины…

«А я, – подумала Марианна, со злобой вспомнив ту адскую ночь в Компьене, – я, едва не потерявшая рассудок, узнав, что он не мог потерпеть несколько часов, прежде чем положить австриячку в свою постель, я, без сомнения, ничего не представляла?»

Этот внезапный приступ злобы был таким яростным и всепоглощающим, что она не сразу осознала, что оказалась в его объятиях и совсем близко раздавался его голос, низкий и страстный.

– Ты, моя зеленоглазая колдунья, моя загадочная сирена, в руках другого!.. Твое тело отдано чужим ласкам, чужим поцелуям… Я почти ненавидел тебя, представляя себе это, когда сейчас вновь нашел тебя такой прекрасной! Более прекрасной, чем в моих воспоминаниях… У меня… появилось непреодолимое желание…

Поцелуй заглушил слова. Поцелуй жадный, властный, почти грубый, полный эгоистичного пыла, ласка хозяина, одарившего покорную рабыню, но это не уменьшило возбуждение молодой женщины. Одно прикосновение этого человека, к которому стремились все ее помыслы, все ее желание, всегда действовало на ее чувства с неумолимой требовательностью тирана. Сейчас, в объятиях Наполеона, Марианна полностью теряла волю, как и памятной ночью в Бютаре…

Однако он отпустил ее, отошел и позвал:

– Рустан!

Показался великолепный грузин в тюрбане, невозмутимый и безмолвный, всегда готовый к действию.

– Никого не пропускать сюда, пока не позову тебя! Отвечаешь жизнью!

Мамелюк сделал знак, что он понял, и исчез. Тогда Наполеон схватил Марианну за руку.

– Идем! – сказал он только.

Почти бегом он увлек ее к скрытой за одним из настенных панно двери, открывшей узкую винтовую лестницу, по которой он заставил ее взбираться полным ходом. Лестница привела в комнату, небольшую, но обставленную с тонким вкусом, всегда сопутствующим подобным помещениям, созданным для любви. Господствующими цветами здесь были светло-желтый и бледно-голубой. Но Марианна не успела рассмотреть окружающую обстановку, не успела подумать о своих предшественницах в этом тайном убежище. С проворством умелой горничной Наполеон уже отколол булавки, удерживавшие атласный ток, расстегнул платье, соскользнувшее на пол, и за ним с невероятной быстротой отправил и нижнюю юбку, и рубашку. В этот раз и речи не было о медленных и нежных приготовлениях, об умелом сладострастном раздевании, сделавшем тогда в Бютаре из Марианны более чем согласную жертву всепоглощающего желания и которое во время Трианона придавало столько очарования их любовным прелюдиям. За считаные секунды светлейшая княгиня Сант’Анна, оставшись в одних чулках, оказалась брошенной на стеганое желтое одеяло, борясь с кем-то вроде спешащего солдафона, который без единого слова овладел ею, покрывая ее губы исступленными поцелуями.

Это было так грубо и торопливо, что на этот раз удивительное очарование не успело заявить о себе. Через несколько минут все закончилось. И в виде заключения Его Величество поцеловал ей кончик носа и похлопал по щеке.

– Моя милая маленькая Марианна! – сказал он с неким умилением. – Решительно, ты наиболее очаровательная из всех женщин, которых я когда-либо встречал. Я серьезно опасаюсь, что ты заставишь меня всю жизнь делать глупости. Ты сводишь меня с ума!

Но эти хорошие слова были бессильны утешить «милую маленькую Марианну», обманутую в своих надеждах и соответственно сердитую, к тому же испытывавшую неприятное ощущение, что она выглядит немного смешно. Она с гневом обнаружила, что в тот момент, когда она поверила, что действительно вновь обретает своего возлюбленного, снова их свяжет драгоценная и опьяняющая нить прежней любви, она только удовлетворила внезапное неистовое желание женатого мужчины, который, быть может, боялся, что жена застанет его врасплох, и который, без сомнения, уже жалел, что потерял голову. Вне себя она сорвала с постели одеяло, чтобы прикрыть наготу, и встала. Распустившиеся волосы заструились по бедрам, окутывая ее черным блестящим покрывалом.

– Я бесконечно польщена, Ваше Величество, сделав приятное, – сказала она холодно. – Могу ли я надеяться, что вы сохраните ко мне благосклонность?

Он нахмурил брови, сделал гримасу и, в свою очередь, встал.

– Вот еще! Теперь ты начинаешь дуться? Пойми, Марианна, я хорошо знаю, что не уделил тебе столько же времени, как и раньше, но ты, я думаю, достаточно рассудительна, чтобы понять: все изменилось здесь, и я не могу больше вести себя с тобой, как…

– Как холостяк! Я знаю! – сказала Марианна, решительно повернувшись к нему спиной, чтобы пойти к зеркалу у камина и привести в порядок свою прическу.

Он последовал за нею, обнял, прижался губами к ее обнаженному плечу, затем громко рассмеялся.

– Ты стала очень гордой! Ты единственная женщина, способная заставить меня забыть о своем долге перед Императрицей, – сказал он с неловкостью, только ухудшившей дело.

– Да… я горжусь, сир, – степенно проговорила она. – И только сожалею, что заставила вас забыть о нем на такое короткое время.

– Что ж ты хочешь, долг есть долг…

– И хлопоты о скорейшем получении наследника! – закончила она, думая уязвить его.

Но ничего не произошло. Наполеон адресовал ей сияющую улыбку.

– А я надеюсь, он не заставит себя долго ждать! Я хочу сына! Само собой разумеется. И я надеюсь, что ты тоже принесешь мне толстенького мальчугана. Если ты хочешь, мы назовем его Шарлем, как моего отца.

– И как некоего господина Дени! – пустила стрелу изумленная Марианна.

Вот как он заговорил теперь о ребенке? И так естественно, словно они уже давно женаты. Ее охватило непреодолимое желание досадить ему.

– А может быть, это будет девочка! – сказала она, впервые предполагая такую возможность, ибо до сих пор, один Бог знает почему, она была уверена, что будущий ребенок будет мальчик.

Но все ее попытки вывести его из себя оказывались сегодня бесплодными. С радостным видом он заявил:

– Я буду очень счастлив, если родится девочка. У меня уже есть два мальчика, ты знаешь?

– Два?

– Ну да, маленький Леон, родившийся несколько лет назад, и крошка Александр, в прошлом месяце увидевший свет в Польше.

На этот раз побежденная Марианна умолкла, уязвленная больше, чем могла себе представить. Она еще не знала о рождении сына у Марии Валевской, и ее особенно задело то, что она попадала в один ряд с другими любовницами Императора и ее ребенок, хочет она этого или нет, станет одним из внебрачных императорских детей.

– Мои поздравления! – сказала она, почти не шевеля губами.

– Если у тебя будет девочка, – продолжал Наполеон, – мы дадим ей корсиканское имя, красивое! Летиция, как моя мать, или Ванина… я люблю эти имена. Теперь поспеши одеться… Кончится тем, что продолжительность этого свидания вызовет подозрения.

А теперь он беспокоится о том, что могут сказать? Ах, действительно, он так изменился. Он полностью вошел в роль солидного женатого человека! С раздражением, но от этого не менее быстро Марианна вернула на место свою одежду. Он оставил ее одну, может быть, щадя ее стыдливость, но, скорей всего, торопясь вернуться в кабинет, сказав, чтобы она спустилась к нему, когда будет готова. Впрочем, Марианну охватила такая же торопливость: теперь она спешила покинуть этот дворец, где ее великая любовь – она это чувствовала – готова была получить опасную трещину. Она с трудом могла простить ему такую торопливую любовную интермедию, от которой за лье несло мещанином!

Когда она вошла в кабинет, Наполеон ждал ее с шарфом в руке. Он галантно укрыл ее плечи и неожиданно ласково, словно ребенок, который просит прощения за содеянную глупость, сказал:

– Ты по-прежнему любишь меня?

Вместо ответа она удовольствовалась пожатием плеч и чуть грустной улыбкой.

– Тогда попроси меня что-нибудь! Я хочу сделать тебе приятное.

Она готова была отказаться, но внезапно вспомнила о том, что накануне ей рассказывала Фортюнэ и что так беспокоило ее подругу. Сейчас или никогда есть возможность оказать ей услугу и немного досадить Императору. Глядя ему прямо в лицо, она одарила его сияющей улыбкой.

– Во всяком случае, есть некто, кому вы через меня смогли бы доставить радость.

– Кто же это?

– Госпожа Гамелен. Оказывается, когда у нее арестовали банкира Уврара, одновременно был арестован и генерал Фурнье-Сарловез, который находился там совершенно случайно.

Если Марианна собиралась досадить Наполеону, это ей полностью удалось. Мгновенно приветливая улыбка скрылась под маской Цезаря. Он повернулся к своему бюро и, не глядя на нее, сухо заявил:

– Генералу Фурнье нечего было делать в Париже без разрешения. Его резиденция – Сарла! Пусть он там и сидит.

– Как будто Ваше Величество, – продолжала Марианна, – не знает, какие нежные узы соединяют его с Фортюнэ. Они обожают друг друга и…

– Вздор! Фурнье обожает всех женщин, а госпожа Гамелен без ума от всех мужчин. Они прекрасно могут обойтись друг без друга. Если он был у нее, то, безусловно, по другой причине.

– Конечно, – не смущаясь, согласилась Марианна. – Он страстно желает вновь получить свое место в рядах Великой Армии, и… Ваше Величество это прекрасно знает!

– Особенно я знаю, кто он такой: смутьян, буян, сорвиголова, который ненавидит меня и не может простить мне мою корону!

– Но который восхищается вашей славой! – нежно проворковала Марианна, сама удивляясь тому, что находит аргументы, чтобы защитить человека, вызывающего у нее неприязнь. – И Фортюнэ будет так счастлива!

Наполеон с внезапным подозрением взглянул на нее.

– Этот человек… а откуда, собственно, вы знаете его?

Дьявольское искушение охватило Марианну. Как бы прореагировал он, если бы она сказала ему, что Фурнье пытался в ночь его августейшей свадьбы изнасиловать ее под дверью какого-то сада? Безусловно, пришел бы в ярость! И эта ярость была бы для нее отличной местью за все, но Фурнье могла стоить жизни или вечной немилости, а он не заслужил этого, хотя и был несносным и наглым!

– Знать его – это слишком сильно сказано! Просто я видела его однажды вечером у госпожи Гамелен. Он приехал из своего Перигора и умолял ее походатайствовать за него. А я не стала задерживаться. Мне показалось, что генерал и моя подруга очень хотят остаться в одиночестве!

Взрыв императорского смеха свидетельствовал о ее удаче. Наполеон подошел к ней, взял руку, поцеловал и, не отпуская ее, повел к двери.

– Хорошо! Ты выиграла! Скажи этой распутнице Фортюнэ, что она скоро снова увидит своего деревенского петушка! Я выпущу его из тюрьмы, и к осени он вернется на свой пост. Теперь убегай поскорей. Мне надо работать.

Они попрощались у порога: он – легким поклоном, она – традиционным реверансом, таким торжественным, таким чопорным, словно они за этой закрытой дверью вели только салонную беседу. На галерее Аполлона Марианна встретила Дюрока, который ждал ее, чтобы проводить к карете, и предложил ей руку.

– Ну, как? Довольны?

– Очень, – едва проговорила Марианна. – Император был… очень мил!

– Это настоящий успех, – согласился главный маршал. – Теперь вы полностью вошли в милость! И вы еще не знаете, до какой степени! Но я могу сказать вам это, ибо вы, безусловно, вскоре получите уведомление о вашем назначении.

– О моем назначении? Какого рода назначении?

– Придворной дамой, вот так! Император решил, что, как итальянская княгиня, вы присоединитесь к другим иностранным фрейлинам, которые в этом ранге причислены отныне к особе Императрицы: герцогиня де Дальбер, госпожа де Перигор, княгиня Альдобрандини, княгиня Шижи, графиня Бнакорси… Это вам принадлежит по праву.

– Но я не хочу! – вскричала взволнованная Марианна. – Как он посмел это сделать? Причислить меня к его жене, обязать меня служить ей, поддерживать ей компанию? Он сошел с ума!

– Пожалуйста, тише! – торопливо проговорил Дюрок, с беспокойством оглядываясь вокруг. – Не слишком подражайте госпоже де Перигор в ее оценках. И главное, не теряйте самообладание. С назначением решено, но прежде всего декрет еще не подписан, хотя графиня Доротея уже приступила к исполнению своих обязанностей; затем, насколько я знаю нетерпеливый и нетерпимый характер герцогини де Монтебелло, это бремя не займет у вас слишком много времени. За исключением больших приемов, на которых вы обязаны присутствовать, вам не придется приближаться к Императрице, входить в ее комнату, разговаривать с нею, сопровождать ее в карете… Короче говоря, это просто почетная должность, но она имеет то преимущество, что заставит замолчать злые языки!

– Если так необходимо, чтобы у меня была должность при дворе, разве нельзя было определить меня к кому-нибудь другому из императорской семьи? К принцессе Полине, например? Или, еще лучше, к матери Императора?

На этот раз главный маршал рассмеялся от всей души.

– Моя дорогая княгиня, вы сами не знаете, что говорите! Вы чересчур красивы для очаровательной шальной Полины, что касается госпожи Матери, если вы хотите быстро погибнуть от скуки, присоединяйтесь к батальону мрачных и благочестивых дам, составляющих ее окружение. Когда герцогиня д’Абрантэ вернется из Португалии, спросите у нее, как она, с детства знакомая с госпожой Летицией, выносит атмосферу отеля де Бриенн и бесконечное переливание из пустого в порожнее, являющееся там главным развлечением.

– Ну, хорошо, – смиряясь, вздохнула Марианна, – снова я вынуждена сдаться! Итак, я буду придворной дамой! Но во имя неба не спешите, дорогой герцог, с подписанием этого знаменательного декрета! Чем позже он появится…

– О, если повезет, я смогу протянуть до августа, а может быть, даже до сентября!

Сентября? Марианна сразу же заулыбалась. В сентябре ее состояние будет достаточно заметным, чтобы избавить ее от появления при дворе, ибо, по ее предварительным расчетам, ребенок должен был родиться в первых числах декабря.

Она вышла на крыльцо и непроизвольно протянула руку для поцелуя Дюроку.

– Вы сама любовь, дорогой герцог! И, что гораздо дороже, настоящий друг!

– Я предпочел бы ваше первое определение, – проговорил он с комичной гримасой, – но я удовлетворюсь и дружбой. До скорой встречи, милая дама!

День уходил в оранжевом неистовстве заката за холмами Сен-Клу, где легкий бриз неторопливо вращал крылья ветряных мельниц. На променаде Лоншана было очень людно, целый сверкающий мир блестящих красивых всадников, светлых туалетов и разноцветных мундиров. Здесь можно было увидеть только пышные перья, кружева, драгоценности и позолоту в этот предвечерний час, когда хорошим тоном считалось показаться в бесконечных вереницах экипажей, которые шагом поднимались или спускались, часто часов до одиннадцати вечера, по длинной аллее, как вошло в моду у старинных богатых посетительниц аббатства Лоншан, смазливых кокеток и певичек в царствование Людовика XVI, и пользовалось не меньшей популярностью у «щеголих» Директории после революционных мук.

Вечер был такой приятный, что Марианна решила продлить удовольствие и возвращаться домой не спеша. Она сегодня обновила сюрприз Аркадиуса к ее возвращению: новый экипаж – открытую коляску, заказанную им у каретника Келлера. С ее зелеными бархатными подушками и сверкающей медью коляска выглядела роскошной и оказалась очень удобной. Многие поглядывали на великолепный экипаж и ту, кто его занимал: женщины с любопытством, мужчины с видимым восхищением, вызванным как полулежавшей на подушках очаровательной молодой женщиной, так и четверкой белоснежных липицанов, которыми уверенно управлял надутый от гордости, в новой, черной с золотом ливрее, Гракх. Некоторые гуляющие, узнав Марианну, адресовали ей поклоны или улыбки. Среди них были м-м Рекамье, баронесса де Жокур, графиня Кильманзег и княгиня де Талейран, которая, встретив ее карету, бурно приветствовала ее с видом собственницы. Очевидно, сиятельная дама считала себя в какой-то мере первооткрывательницей этой новой звезды высшего парижского общества. Некоторые мужчины подъезжали, чтобы, сняв шляпу, поцеловать ей руку, в то время как их лошади шли вплотную к коляске, но у Марианны не было желания вести праздные разговоры, и она ограничивалась улыбкой, приветливым словом и не удерживала их, даже красавца князя Понятовского, готового повернуть обратно, чтобы сопровождать ее, несмотря на то что он ехал в Сен-Клу, где его ждал Император. Она предпочла отдаться убаюкивающему покачиванию коляски, вдыхая тепловатый воздух, напоенный сладким ароматом цветущих акаций и каштанов. Ее равнодушный взгляд скользил по пестрому потоку, оживляясь, увидев знакомое лицо.

Однако, когда движение было приостановлено людьми князя де Камбасерес, сияющего в своем обычном раззолоченном одеянии, над которым возвышались тройной подбородок старого бонвивана и напудренный парик 1780 года, чтобы сделать проход для их хозяина, внимание Марианны остановилось на одном всаднике, который резко выделялся среди всей этой блестящей толпы. Не столько, впрочем, костюмом, сколько характерной примечательностью лица и всего его облика. Он приближался по боковой аллее, уверенно управляя красивым золотистым гнедым, приветствуя улыбавшихся ему многочисленных женщин, и образовавшийся затор, похоже, ничуть его не беспокоил.

По обтягивавшему торс темно-зеленому мундиру с красными нашивками, по украшавшему высокий воротник кресту Святого Александра и особой форме большой черной треуголки с султаном из перьев Марианна догадалась, несмотря на алевший на его груди крест Почетного легиона, что это русский офицер. Без сомнения, это был один из атташе царского посла, старого князя Куракина, которого она часто встречала у Талейрана. Но этого офицера она никогда не видела, тогда как лица других, таких, как Нессельроде или Румянцев, были ей уже знакомы. Это же лицо запоминалось с первого взгляда.

Прежде всего он был превосходным кавалеристом. Это чувствовалось по той легкости, с какой он сидел в седле, своеобразному изяществу, не исключавшему, однако, силы, и по совершенным линиям мускулистых ног, обтянутых белой кожей лосин. Фигура его также была весьма примечательной: очень широкие плечи и узкая девичья талия. Но самым необычным казалось его лицо блондина с тонкими бакенбардами, торчавшими на щеках, словно золотые стружки, со строгими чертами греческой статуи, но с чуть раскосыми, дикими, ярко-зелеными глазами, выдававшими азиатскую кровь. Было что-то татарское в этом человеке, который по мере приближения к коляске все больше замедлял ход своего коня.

Он кончил тем, что полностью остановился в нескольких шагах от Марианны, но… только для того, чтобы уделить внимание ее лошадям. Он внимательно осмотрел каждую в отдельности от ушей до хвоста, немного отступил, чтобы полюбоваться всей упряжкой, снова приблизился… Марианна подумала, что он даже спешится, чтобы поближе рассмотреть их, когда его взгляд упал на молодую женщину. И снова начались «смотрины».

Словно влитый в седло, метрах в двух от Марианны, офицер стал разглядывать ее с вниманием энтомолога, открывшего редкое насекомое. Его дерзкий оценивающий взгляд перешел с густых темных волос к лицу, уже окрасившемуся негодованием, затем к гибкой колонне шеи, к плечам и груди, немедленно закрытой черно-золотым кашемиром. Возмущенная, с неприятным ощущением выставленной на продажу рабыни, она испепелила взглядом грубияна, но, погруженный в созерцание, он, похоже, и не заметил этого. Более того, он достал из кармана монокль и вставил его в глаз, чтобы восхищаться с большим удобством.

Марианна быстро нагнулась вперед и кончиком зонтика коснулась плеча Гракха.

– Делай что хочешь, – сказала она ему, – но уедем отсюда! Видимо, этот субъект решил торчать здесь до Страшного Суда.

Юный кучер бросил взгляд на незнакомца и рассмеялся.

– Видать, у вашего светлейшего сиятельства появился новый поклонник! Посмотрим, что я смогу сделать. Впрочем, похоже, что мы сейчас поедем.

Действительно, длинная шеренга карет пришла в движение. Гракх стронул лошадей, но русский офицер остался на месте. Он только повернулся слегка в седле, не спуская глаз с кареты и ее хозяйки. Тогда разъяренная Марианна бросила ему:

– Наглец!

– Не надо сердиться, госпожа княгиня! – заметил Гракх. – Это русский, и всем известно, что русские не знают правил. Они дикари! Этот, наверно, не свяжет трех слов по-французски. И он просто не может показать иначе, как вы ему понравились.

Марианна ничего не ответила. Офицер, безусловно, говорил по-французски. Изучение этого языка было обязательной частью воспитания для русского дворянства, а он явно родился не в дымной избе. В нем чувствовалась порода, хотя его поведение не делало чести его воспитанию. В конце концов, главное заключалось в том, чтобы избавиться от него. Хорошо еще, что он ехал в противоположном направлении.

Но когда ее коляска проехала под шедевром Кусту – трехарочной решеткой, представлявшей ворота Майо и открывавшей ограду Булонского леса, она услышала голос Гракха, спокойно объявившего, что русский офицер по-прежнему здесь.

– Как? Он следует за нами? Но ведь он направлялся в Сен-Клу…

– Может, он и ехал туда, но теперь уж не едет, раз он сзади нас.

Марианна обернулась. Гракх был прав. Русский так спокойно следовал за ними в нескольких метрах, словно это было его законное место. Увидев, что молодая женщина смотрит на него, он даже адресовал ей широкую улыбку.

– О! – воскликнула она. – Это уж слишком! Подстегни лошадей, Гракх! И в галоп!

– В галоп? – растерялся юноша. – Но я могу кого-нибудь опрокинуть!

– Ты достаточно ловок, чтобы избежать этого. Я сказала: в галоп! Надо показать, что могут сделать такие животные и такой кучер, как ты!

Гракх знал, что бесполезно спорить с хозяйкой, когда она говорит таким тоном. Экипаж рванулся вперед и помчался по дороге из Нейи, пересек площадь Звезды, по-прежнему украшенную нелепой Триумфальной аркой из раскрашенного полотна, и вылетел на Елисейские Поля. Стоя на сиденье, подобно греческим возницам, разгоряченный Гракх во всю силу легких горланил «берегись!» при виде малейшего препятствия или случайных пешеходов. Те, впрочем, останавливались, ошеломленные при виде элегантной коляски, увлекаемой со скоростью ветра четверкой белоснежных лошадей… и преследовавшего ее всадника, мчавшегося во весь опор. Ибо спокойная трусца русского сменилась бешеной скачкой. Увидев, что коляска помчалась галопом, офицер дал шпоры своему коню и пустился в погоню с жаром, ясно доказывавшим, какое удовольствие он испытывает. Его треуголка слетела, но он даже не обратил на это внимания. Ветер развевал его светлые волосы, а он понукал свою лошадь дикими криками, перекликавшимися с возгласами Гракха. Трудно было им остаться незамеченными, и многочисленные зеваки с изумлением провожали глазами этот живой смерч.

С громовым грохотом коляска пронеслась по мосту Согласия, обогнула стены Законодательного корпуса. Русский догонял, и Марианна была вне себя.

– Мы так и не смогли избавиться от него до возвращения домой! – прокричала она. – Мы уже почти приехали.

– Надейтесь! – ответил Гракх. – Вот и помощь!

Действительно, другой всадник бросился вслед за ними. Им оказался капитан польских улан, который, видя явно преследуемую русским офицером изящную коляску, счел нужным вмешаться. Марианна с радостью увидела, как он перерезал дорогу русскому, который волей-неволей вынужден был остановиться, чтобы не вылететь из седла. Гракх инстинктивно натянул поводья. Коляска замедлила ход.

– Благодарю, сударь! – крикнула Марианна, в то время как оба всадника укрощали своих лошадей.

– К вашим услугам, сударыня! – ответил тот радостно, прикладывая к красной с синим конфедератке затянутую в перчатку руку, которую затем припечатал к щеке русского офицера.

– Ого, дело пахнет небольшой дуэлью! – заметил Гракх. – Удар шпаги за улыбку… ничего себе!

– Ну что ты вмешиваешься во все, что только увидишь? – рассердилась Марианна, которая была не в состоянии выслушивать болтовню Гракха. – Быстро отвези меня и возвращайся посмотреть, чем кончится дело! И обязательно узнай, кто эти господа! Я посмотрю, что смогу сделать, чтобы помешать поединку.

Вскоре она ступила на землю во дворе своего особняка и отправила Гракха на место происшествия. Но когда он через несколько минут вернулся, юный кучер не смог сообщить ей ничего нового. Оба противника уже исчезли, и собравшаяся небольшая толпа разошлась. Сильно раздосадованная этим инцидентом, ибо она опасалась, что он получит большую огласку, чем заслуживает, и о нем узнает Император, она сделала то, что применяла всегда в подобной ситуации: стала ждать возвращения Аркадиуса, чтобы обговорить с ним эту проблему.

Со вчерашнего дня положение виконта де Жоливаля в доме Марианны претерпело некоторые изменения. После долгой беседы, во время которой он был введен в курс последних событий в Италии, импресарио певицы Жоливаль был повышен в чине и занял две должности сразу: управляющего и секретаря новой княгини, положение, безусловно, соответствующее его разностороннему уму, равно как и глубокой привязанности к молодой женщине. Отныне в его руках были все домашние дела, особенно дела финансовые и все, связанное с Луккой. С ним Марианна могла больше не бояться коварных козней Маттео Дамиани, если допустить, что Коррадо Сант’Анна проявил слабость и оставил его секретарем. А может быть, все-таки другой занял это место?..

– Не вызывает сомнений, – заключил Аркадиус в конце разговора, – что вы должны поставить свой дом на более широкую ногу, чем это могла сделать Мария-Стэлла. Среди прочего вам необходима дама-компаньонка или хотя бы лектриса…

– Я знаю, – прервала его Марианна, – но я этого не сделаю. Кроме того, что я не люблю, когда мне читают, я совершенно не нуждаюсь в даме для сопровождения, особенно если наша дорогая Аделаида вдруг оставит свои безумства и вспомнит о нашем существовании…

На этом дебаты были прерваны, и как начало своей деятельности Аркадиус получил доверительную миссию: попытаться помешать бессмысленной дуэли между офицерами, миссию, которую он с довольной улыбкой согласился выполнить, не преминув спросить у Марианны, кого из соперников она предпочтет.

– Что за вопрос! – воскликнула она. – Конечно, поляка! Ведь он спас меня от наглеца, да еще поставил свою жизнь под угрозу!

– Моя дорогая, – не смущаясь, сказал Аркадиус, – опыт научил меня, что в случаях с женщинами не всегда спасители имеют право на признательность. Все зависит от того, кого спасали. Возьмите вашу подругу, Фортюнэ Гамелен. Я готов дать руку на отсечение, что она ни за что в мире не только не хотела бы быть «спасенной» от вашего преследователя, но и занесла бы в число своих смертельных врагов того опрометчивого, который вмешался.

Марианна пожала плечами.

– О, я знаю, Фортюнэ обожает мужчин вообще, а тех, кто носит мундир, – в частности. Русский показался бы ей достойной добычей!

– Может быть, не все русские, но уж этот – обязательно!

– Право слово, можно подумать, что вы его знаете! – сказала Марианна, с удивлением взглянув на него. – Однако вас там не было и вы не видели его.

– Нет, – дружелюбно согласился Жоливаль, – но если ваше описание точно, я знаю, кто он. Тем более что русские офицеры с крестом Почетного легиона на улице не валяются.

– Тогда кто же он?

– Граф Александр Иванович Чернышов, казачий полковник русской Императорской гвардии, адъютант Его Величества царя Александра I и его связник с Францией. Он один из лучших кавалеристов мира и самый закоренелый ловелас с обоих полушарий. Женщины от него без ума!

– Да? Только не я! – воскликнула Марианна, возмущенная ощущавшейся снисходительностью, с которой Жоливаль представлял ее неистового преследователя из Лоншана. – И если эта дуэль состоится, я надеюсь, что поляк продырявит вашего казака так же легко, как какого-нибудь галантерейщика с улицы Сен-Дени!.. Соблазнительный или нет, для меня он просто грубиян!

– Вообще-то впервые о нем так говорит красивая женщина. Интересно было бы узнать, не изменится ли это мнение в дальнейшем! Хорошо, хорошо! Не сердитесь, – добавил он, увидев искорки гнева в глазах своей подруги. – Я посмотрю, смогу ли я предотвратить кровопролитие. Но и сомневаюсь…

– Почему же?

– Потому что никогда поляк и русский не откажутся от такого удобного случая уничтожить друг друга. Взаимная, причем постоянная, ненависть – их нормальное состояние!

В самом деле, на следующее утро Аркадиус, уехавший верхом до зари, вернулся около десяти часов сообщить прогуливавшейся в саду Марианне, что сегодня на рассвете в Пре-Катлян состоялась дуэль на саблях и что противники, отказавшись от примирения, разошлись вничью: один – Чернышов – с пробитой рукой, другой – барон Козетульский – с раненым плечом.

– Особенно не оплакивайте его, – добавил Жоливаль, увидев огорчение на лице Марианны, – рана довольно легкая и позволит ему избежать поездки в Испанию, куда Император не преминул бы выслать его. Я сообщу вам, если будут какие-нибудь новости о нем, будьте спокойны. Что касается другого…

– Другой меня не интересует! – сухо отрезала Марианна.

Ласково-ироническая улыбка, которой Жоливаль одарил ее, задела Марианну, и она, не добавив ни слова, повернулась к нему спиной и продолжила прогулку. Уж не насмехается над нею случайно ее старый друг? Какие задние мысли прятал он за своей чуть скептической улыбкой? Думал ли он, что она не была искренна, утверждая, что этот русский ее не интересует, что она может быть подобной всем тем женщинам, которых красавец казак легко покорял? Или же это одиночество сердца уже подготовило ее стать жертвой легких интрижек, в которых столько женщин ищут любви, но находят, увы, только ее призрак?

Она сделала несколько шагов по мелкому песку одной из аллей, ведущих к бассейну, где журчал фонтан. Сад был невелик и состоял из нескольких лип и массы благоухающих под летним солнцем роз. В бассейне бронзовый дельфин нес амура с загадочной улыбкой. Никакого сравнения с чудесами виллы Сант’Анна, с ее большими шумящими водопадами и высоко бьющими фонтанами, с благородными газонами и лужайками, где гордо прохаживались священные белые павлины, где над всем царствовал сказочный единорог. Здесь же земля не содрогалась под ударами копыт бешено мчавшихся красавцев, призрачный всадник не будил ночную тишину одинокой скачкой, унося с собой до рассвета тягостную тайну, а может быть, безысходное отчаяние… Здесь было изнеженное, учтивое, соответствующее хорошему воспитанию спокойствие небольшого парижского садика: именно то, что необходимо для меланхолических грез оставшейся в одиночестве женщины.

Амур на дельфине улыбался под прозрачными струйками, и в его улыбке Марианне тоже почудилась ирония: «Ты смеешься надо мною, – подумала она, – но почему?.. Что сделала тебе я, так верившая в тебя и кого ты так разочаровал? Ты улыбался мне, только чтобы обрести свой прежний облик! Мне, вступившей в брак, как постригаются в монахини. Ты не хотел, чтобы брак стал для меня чем-то другим, кроме насмешки. И тем не менее сейчас я вышла замуж во второй раз… Но все так же одинока! Первый муж оказался негодяем, второй – только призраком, а человек, которого я люблю, стал мужем другой! Неужели ты никогда не сжалишься надо мною?»

Но амур молчал, и его улыбка оставалась неизменной. Марианна со вздохом отвернулась и присела на обросшую мхом каменную скамью, где алел куст вьющейся розы. Она ощутила пустоту в сердце. Оно словно превратилось в одну из тех пустынь, которые смерч создает за одну ночь, унося в яростных вихрях все до последнего обломка, все, вплоть до памяти о том, что было прежде. И когда, чтобы раздуть в себе медленно потухающий огонь, она вызывала в памяти любовное безумие, исступленную радость, слепое отчаяние, которые недавно возбуждали в ней одно имя, один образ ее возлюбленного, удрученная Марианна заметила, что она не ощущает больше отклика на свои собственные переживания. Это было… да, это было похоже на рассказанную ей историю, героиней которой была другая.

Издалека, словно из глубины анфилады громадных пустых залов, ей почудился убеждающий голос Талейрана: «Такая любовь долго не просуществует…» Возможно, он был прав, он «уже» был прав? Может быть, действительно ее… великая любовь к Наполеону умирала, превращаясь только в нежность и восхищение, эту мелкую монету, которая остается, когда отхлынет поток кипящего золота больших страстей.

Глава III
Роковой бал

Вечером 1 июля нескончаемая вереница экипажей протянулась вдоль улицы Монблан, заполняя прилегающие переулки, даже вторгаясь во дворы больших частных особняков, чьи двойные ворота оставались открытыми, чтобы дать немного больше свободного пространства и по возможности избежать заторов. Бал у австрийского посла, князя Шварценберга, обещал иметь большой успех. Ожидали Императора и особенно Императрицу, в честь которой давалось это торжество, и для почти тысячи двухсот приглашенных это можно было считать большой привилегией, в то время как добрым двум-трем тысячам забытых пришлось остаться в безутешном отчаянии.

Шагом, одна за другой, кареты втягивались в короткую тополиную аллею, ведущую к входной колоннаде посольства, освещенной по такому случаю большими античными факелами, чье пламя весело трепетало в ночи. Особняк, прежде принадлежавший м-м де Монтесон, морганатической супруге герцога Орлеанского, не отличался величиной и не мог сравниться в роскоши с его богатым соседом, русским посольством, помещенным Наполеоном в нынешний особняк Телюсон, который он выкупил у Мюрата за миллион, однако он был великолепно украшен и за ним расстилался громадный парк, где находились даже маленькая ферма и храм Аполлона.

Этот парк подал послу интересную идею, и, чтобы иметь возможность принять у себя всех, кого он хотел пригласить, несмотря на ограниченные возможности его салонов, он распорядился построить огромный временный бальный зал из тонких досок, крытый вощеным полотном и соединенный легкой галереей с салонами для приема. И уже с неделю весь Париж только и говорил о сказочном убранстве этого зала.

Сидя в карете Талейрана, который считал, что он должен сопровождать ее на этот вечер, ибо он в некотором роде олицетворял ее официальное появление в высшем парижском обществе, Марианна, как и все остальные, довольно долго ожидала, застряв между домом банкира Перго и посольством, прежде чем получить возможность ступить на громадные красные ковры, устилавшие перистиль.

– Престижно прибыть за секунду до Императора, э? – заметил князь Беневентский, в высшей степени сдержанный и, по своему обыкновению, в высшей степени элегантный в черном фраке, расцвеченном только австрийскими орденами и лентами, среди которых самый почетный – Золотое Руно – скромно прятался в белоснежных складках его галстука. – Большинство всегда приезжают слишком рано, чтобы быть замеченными. А сегодня, я в этом не сомневаюсь, смотреть будут только на вас.

Марианна и в самом деле выглядела этой ночью такой красавицей, что дух захватывало. Светло-золотистый материал для ее платья выбрал после долгих колебаний сам Леруа в превосходном соответствии с янтарным оттенком ее кожи и оправой драгоценностей: гигантских, сказочных изумрудов Люсинды-колдуньи, из которых чудесным рукам ювелира Нило удалось сделать украшение точно к этому вечеру. Они зажгли зеленые молнии, когда молодая женщина оставила мрак кареты ради световой феерии салонов. Они зажгли также изумление и зависть в глазах женщин и даже их кавалеров. Но вожделенные взгляды мужчин адресовались в равной мере и хозяйке великолепных драгоценностей. Она выглядела как необыкновенная золотая статуя, и все мужчины, глядевшие на ее неторопливое приближение под легкий шорох длинного шлейфа, не знали, чем им больше восхищаться: совершенством ее точеного лица, безупречностью груди, на которой трепетали сверкающие зеленые слезы, блеском глаз или глубоко волнующим нежным изгибом улыбающихся губ. Тем не менее ни один из них не осмелился бы явно выразить вызываемое ею инстинктивное желание, не столько, впрочем, потому, что она была императорской привилегией, сколько из-за величественной осанки этой ослепительной молодой женщины.

Любая дочь Евы надулась бы от гордости, надев на себя эти бесценные драгоценности. Пожалуй, одна г-жа Меттерних, недавно ставшая княгиней, могла похвастаться каменьями подобной шлифовки. Однако княгиня Сант’Анна носила их с безразличием, граничившим с грустью. Под этими украшениями, перекликавшимися своей игрой с редким оттенком ее больших глаз, она казалась отсутствующей.

Сдержанный шум поднимался при прохождении необычной, но впечатляющей пары, которую составляла она со старым «Хромым Дьяволом» и в которой суровость и возраст одного подчеркивали красоту и блеск другой. Талейран не сомневался в произведенном фуроре и прятал улыбку под маской безразличия дипломата. Он узнал среди приглашенных красавиц, помимо наиболее известных и элегантных женщин Империи, таких, как герцогиня де Рагюз, носившая бриллианты, подаренные ее отцом, банкиром Перго, или жена маршала Нея с сапфирами, среди которых, как поговаривали, некоторые принадлежали Марии-Антуанетте, и очень знатных австрийских дам: графиню Зичи и ее знаменитые рубины и княгиню Эстергази, чье собрание драгоценностей считалось самым значительным во всей Империи Габсбургов. Однако ни одной из них не удалось затмить идущую об руку с ним молодую женщину, которую он не мог не считать своим собственным творением. Даже старый князь Куракин, имевший вид утопающего в бриллиантовой реке, даже благородные русские дамы, чьи драгоценные камни варварской величины, похоже, добытые прямо в сказочной Голконде, не являли большего блеска и королевского изящества, чем его молодая спутница. Марианне сопутствовал триумфальный успех, который радовал его, как артиста.

Но Марианна ничего не видела, ничего не слышала. Машинальная улыбка, словно маска, приклеилась к ее лицу. Ее охватило странное ощущение, что только лежавшая на локте князя Беневентского ее затянутая в перчатку рука была действительно живой. Все остальное казалось пустым, инертным. Нечто вроде пышного фасада, за которым никто не живет.

Она никак не могла сообразить, зачем она находится здесь, в этом иностранном посольстве, среди незнакомых лиц, в которых она угадывала злобное любопытство, алчность. Что она пришла искать, кроме жалкого светского успеха среди всех этих людей, которые должны были досыта позлословить о ее истории и теперь, без сомнения, пытались проникнуть в окружающую ее тайну, тайну дочери знатного рода, из любви к Императору опустившейся до подмостков театра, но вознесенной выше, чем когда-либо, вступив в брак более необычайный и загадочный, чем вся ее остальная жизнь?

Она с горечью подумала о том, как бы они злорадствовали, если бы смогли догадаться, что эта вызывающая зависть женщина чувствовала себя несчастной и одинокой, ибо в ее груди онемевшее сердце давило, как груда застывшей лавы. Нет больше любви! Нет огня! Нет жизни! Ничего больше нет! Ее женственность, совершенная красота, очарование, все это в ней, что требовало жизни и горячей любви, вылилось в надменную холодность и одиночество. И она с грустью следила за развертывавшейся перед нею небольшой сценой: с возгласом радости молодой гусарский лейтенант спешил к совсем юной девушке, входившей в сопровождении внушительной, украшенной перьями и бриллиантами матери. Миниатюрная девица не блистала красотой: болезненный цвет лица, слишком круглого, невероятно робкий вид. Она была в платье из розового газа, очень жесткого, из-за чего ее походка сильно страдала, но глаза гусара сверкали, как звезды, глядя на нее, тогда как ни Марианна, ни другие красивые женщины не были удостоены его внимания. Для него эта маленькая девушка, незначительная и нескладная, была самой красивой из женщин, потому что он любил ее, и Марианна от всего сердца позавидовала этой девочке, у которой не было ничего из того, чем обладала она, и которая тем не менее была настолько богаче!

Юная пара углубилась в толпу, и Марианна со вздохом потеряла их из вида. Впрочем, пришло время и для нее приветствовать хозяев, встречавших гостей в дверях большого зала, откуда начиналась галерея, ведущая к бальному помещению.

Посол, князь Карл-Филиш фон Шварценберг, был мужчина лет под сорок, коренастый брюнет, до того затянутый в белый мундир, что, казалось, он вот-вот лопнет под его мускулами борца. Он оставлял ощущение силы и настойчивости. Рядом с ним его невестка, принцесса Полина, являла облик хрупкого изящества, несмотря на беременность в последней стадии, которую она искусно скрывала под своего рода пеплумом и громадной золотистой шалью. Марианна с удивлением и восхищением смотрела на эту мать восьмерых детей, имевшую вид юной девушки, дышавшей радостью жизни. И снова, приветствуя мужа этой очаровательной женщины, принца Иосифа, Марианна сказала себе, что любовь очень удивительное чувство.

Улетев в мыслях далеко, она смогла все-таки непринужденно ответить на восторженные приветствия австрийцев и покорно позволила Талейрану подвести ее к галерее, ведущей в бальный зал, всеми силами пытаясь бороться против поглощавшего ее разум оцепенения, этого удивительного ощущения небытия. Необходимо любой ценой найти здесь что-нибудь, что заинтересовало бы ее, необходимо хотя бы сделать вид, что она получает удовольствие на этом празднике, и этим обрадовать ее друга Талейрана, который совсем тихо называл ей знакомых ему иностранных представителей. Но все эти люди были ей так безразличны!

Зычный голос пронзил опасный туман, в котором Марианна блуждала наудачу, голос, заявивший с сильным русским акцентом:

– Я требую первый вальс, дорогой князь! Она мне должна! Я ей уже заплатил ценой крови и готов заплатить еще вдвое дороже!

Это был низкий бас, в котором перекатывались камни Урала, но ему удалось наконец вернуть Марианну на твердую землю. Она увидела, что обладателем этого голоса являлся не кто иной, как ее неистовый преследователь из Булонского леса, тот, кого сама она уже прозвала казаком. Да, перед нею стоял этот противный Чернышов!

С вызывающим видом он преградил ей дорогу, и, хотя он обращался к Талейрану, его дерзкий взгляд монгола впился в лицо Марианны. Молодая женщина незаметно пожала плечами, но не скрыла презрения в улыбке.

– Я должна вам? Да я даже не знаю вас.

– Если вы меня не знаете, почему, когда заметили, нахмурили брови, как делают при виде надоедливого знакомого? Скажите, что я вам не нравлюсь, сударыня, но не говорите, что не знаете меня!

Молния гнева зажгла зеленые звезды под ресницами Марианны.

– Вы просто невыносимы, сударь, вы становитесь дерзким. Вы явно делаете успехи! Должна ли я выразиться более ясно?

– Пожалуйста, попытайтесь, этим вы ничего не достигнете! В моей стране, где люди самые упрямые в мире, моя настойчивость вошла в поговорку.

– На здоровье! Но сейчас вы убедитесь, что моя не меньше.

Раздраженно помахивая веером, она хотела пройти дальше, когда Талейран, с веселой улыбкой молча следивший за этой стычкой, осторожно удержал ее.

– Если я в это не вмешаюсь, может произойти дипломатический инцидент, э? – игриво сказал он. – А я, я слишком люблю моих друзей, чтобы позволить им безрассудно завязнуть в зыбкой почве недоразумений.

Марианна обратила к нему изумленный взгляд, который был подлинным шедевром снисходительного высокомерия.

– Господин ваш друг? О, князь!.. Я знала, что вы знакомы со всем миром, но я не надеялась найти у вас отсутствие вкуса в выборе друзей!

– Полноте, дорогая княгиня, – засмеялся Талейран, – усмирите немного свою гордыню, чтобы доставить мне удовольствие. Я охотно признаю, что граф Чернышов применяет воинственную галантность, которая может показаться слишком прямолинейной изысканному вкусу красивой женщины. Что поделаешь? Это одновременно достойный мужчина и… дикая душа!

– И я горжусь этим! – крикнул русский, устремив на молодую женщину недвусмысленный взгляд. – Одни дикари умеют говорить правду и не стыдятся своих желаний. Самое пылкое мое желание – добиться танца с самой прекрасной дамой из всех, кого я видел в жизни, и, если возможно, улыбки! Я готов просить об этом на коленях, здесь и немедленно, если так надо.

На этот раз гнев Марианны слегка смягчился неожиданностью. Она ни минуты не сомневалась, что этот странный человек готов немедленно привести в исполнение свой замысел и упасть перед нею на колени в разгар бала, не стесняясь учинить этим новый скандал. Она угадывала в нем одну из тех бешеных натур, непредсказуемых и своенравных, которых она всегда инстинктивно опасалась. Со своей стороны, Талейран должен был ощущать то же самое, раз он снова поспешил вмешаться. Не переставая улыбаться, он чуть покрепче сжал руку Марианны.

– Вы получите ваш танец, дорогой граф. По меньшей мере, я надеюсь на это, если княгиня Сант’Анна соизволит простить ваши татарские штучки, но не торопитесь и оставьте ее еще немного со мной. Здесь есть много желающих поздороваться с княгиней, прежде чем она отдастся танцам.

Чернышов тотчас отступил с дороги и согнулся вдвое в приветствии, которое Марианна сочла несколько угрожающим.

– Я согласен, – сказал он кратко, – но я вернусь. До скорого свидания, сударыня.

Продолжив наконец свой путь к бальному залу, Марианна позволила себе легкий вздох облегчения и подарила своему кавалеру полную признательности улыбку.

– Благодарю вас за избавление, князь! Этот русский чересчур навязчивый!

– Именно так утверждает большинство женщин. Правда, говорят они это со вздохами и совсем другим тоном. Может быть, и вы когда-нибудь вздохнете, вы тоже! В нем много очарования, э?

– Не рассчитывайте на это. Я имею слабость предпочитать цивилизованных людей.

Он окинул ее полным искреннего удивления взглядом.

– Ах! – сказал он только. – Я не думал…

Замечательный бальный зал, сооруженный только для одной ночи, был подлинным чудом изящного искусства. Хрупкие стены из синего полотна покрывали волны сверкающего газа с гирляндами разнообразных цветов из тюля и тонкого шелка. Изобилие деревянных позолоченных люстр с бесчисленными свечами создавало сказочное освещение. Ведущая к нему галерея была украшена таким же образом. В открытом пролете высокой арки виднелся иллюминованный парк. Снаружи этот зал, возведенный, кстати, на дне большого высохшего бассейна, освещался масляными фонариками в оригинальных торшерах.

Когда Марианна вошла туда об руку с Талейраном, многочисленные пары двигались под звуки венского оркестра, смешивая сверкающие платья и мундиры в волшебном вихре вальса, чья популярность за несколько лет покорила Европу.

– Я не приглашу вас танцевать, ибо для такого упражнения я не пригоден, – сказал Талейран, – но я думаю, что у вас не будет недостатка в кавалерах.

В самом деле, несколько молодых офицеров, толкая друг друга, устремились к молодой женщине, охваченные жаждой увлечь ее в ритм, так благоприятствующий попыткам обольщения. Она всем вежливо отказала, опасаясь скандала, который способен был учинить русский, чей упорный взгляд она все время ощущала на себе. Она заметила свою подругу, Доротею де Перигор, между графиней Зичи и герцогиней Дальберг, и хотела присоединиться к ней, когда объявление о прибытии Их Величеств заставило ее застыть на месте, оркестр умолкнуть, а танцующих покорно выстроиться по обеим сторонам зала.

– Мы приехали как раз вовремя, – смеясь, заметил Талейран. – Чуть позже Император оказался бы перед нами. Не думаю, что это ему понравилось бы, э?

Но Марианна не слушала его. Ее внимание внезапно приковалось к одному мужчине, чья голова возвышалась над другими в толпе приглашенных, сгрудившихся с другой стороны широкого пустого пространства, оставленного для прохода державной четы. На мгновение ей показалось, что она стала жертвой невероятного сходства, галлюцинации, рожденной желанием, может быть, так глубоко скрытым в тайниках ее сердца, что она этого даже не сознавала. Но нет… этот острый профиль, это чуть дерзкое худощавое лицо с отпечатком отваги, загоревшее, темное, как у араба, эти сверкающие, глубоко запавшие глаза, волевые, немного насмешливые складки у рта, резко очерченные губы, густые черные волосы в слегка беспорядочной прическе, всегда казавшиеся вышедшими из бури, наконец, эти широкие плечи под темной одеждой, носимой с такой непринужденностью… может ли существовать на земле человек, так похожий на этого? И совершенно неожиданно, прежде чем колеблющиеся губы решились произнести его имя, само охваченное трепетом сердце Марианны воскликнуло:

– Язон!

– Э, а ведь верно! – раздался рядом с нею спокойный голос Талейрана. – Вот и наш друг Бофор! Я знал, что он должен приехать, но не думал увидеть его здесь.

На мгновение Марианна отвела глаза от американца и с удивлением посмотрела на старого дипломата.

– Вы знали?

– А разве есть что-нибудь, чего не знаю я? Я слышал, что некий посланец, впрочем, более официозный, чем официальный, должен на этих днях прибыть в Париж под предлогом передачи пожеланий счастья от правительства Соединенных Штатов, и я узнал, кто это будет.

– Язон посол? В это трудно поверить!

– Я же не сказал – посол, я сказал – посланец, и добавил: более официозный, чем официальный. Суть дела легко понять. С тех пор как брат его стал королем Испании, Император желает присвоить себе испанские колонии в Америке и ведет там усиленную агитацию, на что с надеждой посматривает президент Медисон. Прежде всего он не питает никакого уважения к свергнутому королю, слабоумному Фердинанду VII, а с другой стороны, считает, что благоразумный нейтралитет сможет принести ему в виде компенсации Флориду, испанское владение, которое, по логике, должно стать американским, поскольку в 1803 году Бонапарт уже продал Луизиану американцам. Но тихо! Вот Император…

Действительно, появился Наполеон в своем любимом зеленом мундире гвардейских егерей, ведя за руку Марию-Луизу в розовом, усыпанном бриллиантами атласном платье. Его сопровождала блестящая свита, в которой, помимо сестер Императора и его военачальников, находились вице-король Италии, очаровательный принц Евгений и его жена, принцесса Августа Баварская, герцог Вюрцбургский, королева Испании и вся плеяда сановников.

Как и другие, Марианна склонилась в реверансе, но не могла удержаться, чтобы не повернуть голову. Взгляд ее зеленых глаз упорно не отрывался от лица Язона, который тоже склонил свой высокий стан. Он не видел ее. Он не смотрел в эту сторону. Все его внимание было устремлено к дверям, откуда появилась императорская пара, затем к Императору. Его прямой взгляд приковался к бледному лицу корсиканского Цезаря с необычной настойчивостью. Он словно искал ответ на что-то, вглядываясь в эту римскую маску.

Но Наполеон, улыбавшийся то молодой жене, то хозяину, князю Шварценбергу, проходил, не говоря никому ни слова, довольствуясь приветливыми, но торопливыми кивками то одному, то другому из приглашенных. Казалось, что он спешит выйти в парк, где был приготовлен большой фейерверк. Возможно, к этому его вынуждала с каждой минутой все более давящая жара, царившая под вощеной крышей, несмотря на многочисленные фонтаны, бившие повсюду в парке. Он даже не взглянул на приготовленный для него трон.

За императорской парой и ее свитой толпа гостей смыкалась, как Красное море за израильтянами, со стремительностью, которая выдавала низкопоклонническое желание по возможности приблизиться к властителям и более естественную потребность ничего не пропустить из интересного зрелища. В одно мгновение Марианна утонула в потоке кружев и шелка, который разлучил ее со спутником, и оказалась в центре кудахчущего и стрекочущего птичника, неумолимо увлекавшего ее наружу. Язон исчез в сутолоке, и все попытки снова увидеть его оказались бесплодными. Что касается Талейрана, то она о нем просто забыла. Очевидно, он тоже затерялся в толпе.

Она испытывала странное лихорадочное возбуждение, нетерпеливую неприязнь ко всем этим людям, которые вторглись между ними, когда она собралась бежать к своему другу. И только позже она сообразила, что с полным безразличием наблюдала за проходом Императора, человека, еще недавно заполнявшего все ее помыслы, и удивилась этому. Даже присутствие Марии-Луизы, оглядывавшей собрание полным удовлетворенного тщеславия взглядом тусклых глаз, не произвело обычного раздражающего впечатления. Фактически она почти не видела августейших новобрачных, настолько ее сознание и сердце были наполнены радостью, столь неожиданной и удивительно живительной: вновь увидеть Язона, Язона, которого она напрасно ожидала столько дней! Она даже не испытывала гнева при мысли, что он тут, но тем не менее не примчался к ней, что он, безусловно, получил ее письмо, однако не пришел. Она бессознательно и легко находила для него всевозможные извинения. Она уже давно узнала, что Язон Бофор живет и действует не так, как все!

И только когда первая ракета рассыпала в черном небе сноп розовых искр, тихо опускавшихся к цветникам, где драгоценности женщин зажгли другой Млечный Путь, когда под этим сверкающим дождем каждая мелочь, каждая фигура внезапно возникли среди цветущих картин, Марианна снова увидела Язона. Он стоял в группе мужчин, несколько поодаль, возле балюстрады террасы, ведущей в мягко освещенный грот, внутри которого переливались перламутровые отблески. Сложив руки на груди, моряк смотрел на сияющие вверху свечи, чье изготовление потребовало огромного труда братьев Руджиери, с таким же спокойствием, словно он находился на палубе своего корабля, наблюдая движение звезд. Быстрым движением набросив синий шлейф своего платья на руку, Марианна, проскальзывая между группами, направилась к нему.

Это было нелегко. Толпа гостей сгрудилась вокруг устланной коврами террасы, где в креслах сидели Наполеон и Мария-Луиза, преграждая путь к Язону. Ей пришлось изрядно потолкаться среди тех, кто, задрав нос вверх, не обращал на нее никакого внимания, наслаждаясь бесспорно удавшимся спектаклем. Но, не отдавая себе толком отчета почему, она переживала такое ощущение, как изнеможенный пловец, внезапно коснувшийся кончиком ноги прибрежного песка. Она хотела добраться до Язона, и добраться немедленно! Может быть, потому что она слишком долго ждала его!..

Когда она наконец взошла на ведущие к гроту ступени, небо запылало от множества ракет, окружив Марианну таким ярким ореолом, что все находившиеся на маленькой террасе невольно опустили глаза к этой настолько красивой женщине, что казалось, будто она сконцентрировала в своем платье и сказочных драгоценностях все сияние праздника.

Язон Бофор, который стоял немного в стороне и мечтал, опершись на огромную вазу с цветами, тоже увидел ее. В одно мгновение по его бесстрастному лицу прошла целая гамма чувств: удивление, недоверие, восхищение, радость… Но это было подобно сейчас же потухшей молнии. И когда он подошел к молодой женщине и учтиво поклонился, он был уже абсолютно спокоен.

– Добрый вечер, сударыня! Должен признаться, что, возвращаясь в Париж, я надеялся испытать радость встречи с вами, но никак не думал, что это произойдет здесь. Примите мои искренние пожелания! Вы восхитительны сегодня!

– Но ведь я…

Сбитая с толку, Марианна смотрела на него, ничего не понимая. Этот холодный тон, церемонный, почти официальный, тогда как она шла к нему с протянутыми руками, с сердцем, полным радости, почти готовая броситься в его объятия… Но что могло произойти, чтобы до такой степени изменить Язона, ее друга, единственного человека, кроме Жоливаля, которому она доверяла в этом низменном мире? Как же так! Он даже не улыбнулся? Ничего, кроме полагающихся банальных слов?

Ценой мучительного усилия, ибо ее гордость возмутилась, ей удалось побороть разочарование и встретить лицом к лицу эту внезапную гримасу судьбы. Подняв голову и начав быстро обмахиваться веером, чтобы скрыть дрожь пальцев, она смогла вооружить лицо улыбкой, а голос – обязательной светской легкостью.

– Благодарю, – сказала она мягко, – но для меня ваше присутствие здесь – полная неожиданность, – добавила она, сделав ударение на слове «ваше». – Вы давно в Париже?

– Два дня.

– Ах, вот как!

Пустые слова, обычные фразы, которыми обмениваются малознакомые люди… Неожиданно Марианне захотелось плакать от бессилия понять, что произошло с ее другом. Было ли что-нибудь общее у этого изысканного, вежливого, холодного иностранца с человеком, который в павильоне особняка Матиньон умолял ее уехать с ним в Америку, освободил ее из каменоломен Шайо, наконец, поклялся никогда не забывать ее и обязал Гракха заботиться о ней…

В то время как она тщетно искала подходящую тему для разговора, Марианну не покидало ощущение скрупулезного осмотра, которому подверг ее американец, и это угнетало ее. Находясь такое короткое время в Париже, он, пожалуй, еще не мог услышать о ее новом браке и, без сомнения, считал, что это Наполеон содержит в такой роскоши свою возлюбленную. Его блестящие глаза перебегали с изумрудов на золото платья и обратно… беспощадные, обвиняющие…

Его молчание становилось тягостным, несмотря на треск фейерверка. Марианна не решалась поднять глаза на Язона из боязни, что он увидит в них слезы. С горечью подумав, что им больше нечего сказать друг другу, она медленно повернулась, чтобы возвратиться в зал, когда он остановил ее:

– Вы не позволите мне, сударыня?..

– Да? – откликнулась она, охваченная невольной надеждой, внушенной этими пятью остановившими ее краткими словами.

– Я хотел бы представить вам мою жену.

– Вашу…

Марианна запнулась. Внезапно силы полностью оставили ее. Она почувствовала себя слабой, растерянной, безвольной и лихорадочно искала что-нибудь, чтобы обуздать свое волнение. Ее руки непроизвольно сложили веер и с такой силой сжали его, что тонкие пластинки слоновой кости затрещали. Однако Язон, не замечая ее состояния, протянул руку, приглашая женщину, чье присутствие в тени американца Марианна в своем смятении не заметила. С таким ужасом, словно дело шло о призраке, она увидела возникшую из этой тени молодую женщину, невысокую и худощавую, в серебристом платье с черными кружевами. По испанской моде ее темные волосы были заколоты сзади высоким гребнем, с которого спускалась мантилья из таких же кружев, что и на платье, а бледная роза над гребнем и несколько роз в вырезе декольте завершали ее туалет. Под мантильей перед Марианной предстало юное серьезное лицо с чеканными чертами, с тонкими изящными губами, отмеченными странной у существа такого возраста печалью, с большими темными задумчивыми глазами и четко прочерченными на светлой коже бровями. Все вместе оставляло впечатление физической слабости, хрупкости, но выражение лица обнаруживало гордость и упорство.

Была ли она красива, эта женщина, возникшая внезапно летней ночью, чтобы лишить радости Марианну? Даже под угрозой смерти она не способна была сказать это. Ее душу, сердце, глаза захватило жестокое разочарование, начавшее мало-помалу причинять ей боль. Это напоминало будничное серое ноябрьское утро при пробуждении от полного тепла, радости и света сна, и у Марианны мгновенно возникло желание закрыть глаза, уснуть и вновь оказаться среди грез… Словно из густого тумана доносились обращенные к незнакомке слова Язона, и, несмотря на ее смятение, она отметила, что он говорит по-испански.

– Я хочу познакомить вас с одним старым другом. Вы не возражаете?

– Конечно, если только это настоящий друг!

Ее тон, заметно пренебрежительный и недоверчивый, возмутил Марианну. Внезапный гнев прогнал боль и вернул ей самообладание. С насмешливой улыбкой, которая ответила презрением на пренебрежение, она спросила на чистейшем кастильском:

– Почему я не могу быть «настоящим» другом?

Красивые брови дугой поползли вверх, но она ответила очень серьезно:

– Потому что мне кажется, что в этой стране в слово «дружба» не вкладывают такой глубокий смысл, как у нас.

– У вас?.. Вы испанка, без сомнения?

С инстинктивной способностью людей моря предугадывать приближение малейшей бури Язон взял руку жены и крепко сжал ее.

– Пилар родом из Флориды, – сказал он мягко. – Ее отец, дон Агостино Эрнандец де Кинтана, владел обширными землями возле Фернандины у нашей границы. Хотя город и небольшой, но страна громадная и более чем наполовину дикая. Пилар в первый раз видит Европу.

Испанка бросила на него недовольный взгляд.

– И последний, надеюсь! Я не собираюсь снова приезжать сюда, а тем более остаться, потому что мне здесь не нравится. Только Испания привлекает меня, но, увы, не может быть и речи о возвращении туда из-за ужасной войны, которая ее опустошает! А теперь, друг мой, вы назовете мне имя этой дамы?

«Дикарка! – внутренне взорвалась Марианна. – Примитивная, погрязшая в религии и чванстве! И враг Императора, готова поклясться! Неужели мне суждено встречать сегодня вечером только дикарей? После монгола эта… девка!»

Она дошла до исступления и едва удерживала гнев, заставляющий трепетать все фибры ее души. И когда Язон собрался представить ее и, не зная о ее браке, понес бы несусветную чепуху, она сухо предварила его:

– Не утруждайте себя. Судя по вашим собственным словам, миссис Бофор заслуживает извинения за незнание света. Примиритесь с тем, что я осведомлю ее сама. Я – княгиня Сант’Анна, сударыня, и, если я снова буду иметь удовольствие видеть вас, знайте же, что я имею право на обращение: «Светлейшее сиятельство»!

Удовлетворившись вспыхнувшим в синих глазах Язона изумлением, она слегка поклонилась и решительно повернулась к ним спиной, чтобы удалиться и, возможно, найти Талейрана. К тому же под гром аплодисментов фейерверк уже заканчивался пышной многоцветной аллегорией, изображавшей двух орлов, французского и австрийского, соединенных волшебством господ Руджиери. Но это примечательное творение пиротехники удостоилось лишь презрительного взгляда Марианны.

«Нелепо, – подумала она, – нелепо и напыщенно! Так же, как и то, как я вывалила свой титул на голову этой простушке! Но это только ее вина. Как бы я хотела, чтобы она провалилась сквозь землю!.. Мертвой бы ее увидеть, мертвой! Подумать только, она его жена, его жена!»

Три буквы притяжательного местоимения, отныне связывавшего Язона с Пилар, причиняли Марианне мучительное раздражение, как укусы пчел. Ее охватило знакомое желание бежать куда глаза глядят. Это примитивная потребность, пришедшая, возможно, из глубины веков от каких-то предков-кочевников, овладевавшая ею всякий раз, когда страдание поражало ее сердце, но не от трусости или боязни противостоять, а из-за необходимости скрыть от чужих глаз собственные чувства и обрести в отдалении и одиночестве необходимое спокойствие.

Она машинально последовала за толпой к бальному залу, где снова запели скрипки в ожидании начала ужина, с единственной целью – продолжить свой путь к карете, к спокойствию своего дома и комнаты. Это посольство и все заполнявшие его люди вызывали у нее теперь отвращение. Даже присутствие Наполеона, сидящего на красном с золотом троне, установленном для него и Марии-Луизы в глубине зала, не могло остановить Марианну. Она хотела уйти. Но вдруг она увидела направляющуюся к ней группу дам с Доротеей и графиней Кильманзег во главе, и это зрелище вызвало у нее возглас недовольства. Теперь она должна будет болтать о пустяках, обмениваться никчемными фразами, когда ей так необходима тишина, чтобы услышать странные крики, которые испускало ее сердце, и попытаться хоть что-нибудь понять. Нет, это невозможно, она не сможет вынести…

Почти одновременно она увидела рядом с собою Чернышова и, не раздумывая больше, повернулась к нему.

– Вы просили у меня танец, граф. Этот – ваш, если вы желаете.

– Как жестоко, сударыня! У верующего не спрашивают, хочет ли он прикоснуться к божеству!..

Она холодно взглянула в глаза русскому.

– Я хочу только протанцевать этот вальс, и не вздумайте ухаживать за мною, – решительно отрезала она.

На этот раз он ничего не ответил, удовольствовавшись поклоном и улыбкой. На краю танцевального круга Марианна бросила сломанный веер, накинула на руку длинный шлейф и вверила свою талию руке кавалера. Он схватил ее, как хищник добычу, увлекая почти в самую середину танцующих с пылом, вызвавшим у нее меланхолическую улыбку.

Русский был ей неприятен, но он откровенно желал ее, и в состоянии замешательства, в котором находилась Марианна, нельзя было не признать утешительной встречу с существом, испытывающим хоть какое-то чувство, пусть даже такого порядка! Он танцевал превосходно, с удивительным чувством музыки, и у Марианны, вихрем закружившейся в его руках, явилось ощущение, что она летит по воздуху. Вальс освободил ее от тяжести собственного тела. Почему же он не хочет освободить также и ее душу от смятения?

Пересекая в танце просторный зал, она заметила Императора, сидевшего на троне рядом с Императрицей и тихо разговаривавшего с нею, но ее взгляд не задержался на них. Эти двое ее больше не интересовали. А Чернышов уже увлек ее дальше. Она также увидела Язона, танцевавшего со своей женой. Их взгляды встретились, но Марианна с раздражением отвела свой, затем, внезапно побуждаемая чисто женским демоном кокетства, этой присущей любой задетой женщине внутренней потребностью ответить ударом на удар, болью на боль, она адресовала русскому ослепительную улыбку.

– Почему вы так молчаливы, дорогой граф? – спросила она достаточно громко, чтобы американская пара услышала ее. – Неужели радость сделала вас немым?

– Вы запретили мне ухаживать за вами, княгиня, и поэтому я не смею дать волю словам, чтобы выразить то, что я испытываю…

– Плохо же вы знаете женщин, если понимаете в буквальном смысле их запрещения! Вы разве не знаете, что иногда мы любим, когда нам противоречат, при условии, что это делается любезно?

Зеленые глаза русского потемнели почти до черноты. Он прижал ее к себе с жадностью, не оставлявшей сомнений в полученном удовольствии от неожиданного сближения. Он был вне себя от радости, от ее внезапной приветливости, и Марианне показалось, что он сейчас начнет испускать дикие победные крики. Но он сдержался и удовольствовался тем, что припал щекой к виску молодой женщины и обжигал горячим дыханием ее шею. У крепко прижатой к нему Марианны появилось ощущение, что она танцует с хорошо отрегулированным автоматом, настолько тверды были его мускулы.

– Особенно не подталкивайте меня на непослушание, – шептал он пылко у нее над ухом. – Я смогу попросить больше, чем вы согласитесь, а когда я чего-нибудь прошу, я не остановлюсь, пока не добьюсь желаемого.

– Но… мне кажется, вы уже добились того, чего желали? Разве мы не танцуем вместе? И я даже улыбнулась вам.

– Точно! У такой женщины, как вы, надо всегда просить только больше, всегда немного больше.

– Что же, например? – спросила молодая женщина с вызывающей улыбкой.

Но так уж, видно, было предначертано, чтобы она не узнала, как далеко сегодня вечером зайдет Чернышов по дороге ее благосклонности. С нечленораздельным криком, заставившим вздрогнуть и остановиться рядом танцующих, он так внезапно отпустил Марианну, что она каким-то чудом удержала равновесие и не упала. Затем, не успев возмутиться, она увидела, как русский офицер помчался сквозь танцующие пары, расталкивая их и сбивая с ног, бросился к одной из стен зала и, не страшась ожогов, схватил обеими руками гирлянду искусственных роз из легкой тафты, загоревшуюся от прогнувшейся свечи. Но было уже слишком поздно… Пламя достигло драпировавшего полотно серебристого газа и стремительно распространялось. В одно мгновение вся стена запылала.

С отчаянными криками танцевавшие отхлынули к другой стороне зала, где находился трон. Подхваченная волной бегущих, Марианна оказалась совсем близко от Наполеона, которому принц Евгений старался проложить проход. Она видела, как юный вице-король что-то шептал на ухо Императору, а тот повернулся и схватил за руку Марию-Луизу.

– Идите! – сказал он. – Пламя приближается, надо уезжать.

Но молодая Императрица, словно зачарованная огнем, оставалась на месте с прикованными к горящей стене глазами.

– Да идите же, Луиза! – приказал Император, почти стаскивая ее с сиденья.

Он с трудом повлек ее к галерее. Марианна хотела броситься следом за ними, но обезумевшая толпа увлекла ее к выходящим в парк дверям. Ничто уже не могло остановить эту панику. Но вот загорелся потолок. Огонь с ужасающей быстротой пробежал вдоль другой стены. С пылающего потолка одна за другой стали обрываться позолоченные люстры с грузом горящих свечей и обрушиваться на обезумевшую толпу, кого-то убивая, на ком-то воспламеняя одежду. На одной молодой женщине разом вспыхнуло платье из голубого тюля. Превращенная в живой факел, несчастная с отчаянными криками вслепую бросилась в людской поток, где ей не только не помогли, а старались держаться от нее подальше. Однако один из офицеров, сбросив свой мундир, попытался им потушить огонь, и они исчезли среди бегущих.

Очень быстро все выходы, начиная с галереи и кончая прорезанными в полотне ложными окнами, охватило огнем. К тому же загорелась, в свою очередь, и галерея, и к салонам посольства понеслась настоящая огненная колесница. Единственным возможным путем спасения остались выходящие в парк высокие стеклянные двери, и толпа устремилась туда с неистовством прорвавшей плотину воды. Удушающий густой черный дым заполнил горящий зал, разъедая глаза и легкие.

Чтобы избавиться от него, мужчины и женщины яростно пробивались к выходу, пустив в ход локти и кулаки, спасая свою жизнь в обнаженном отчаянии первобытного инстинкта самосохранения. Женщины падали и тотчас оказывались под ногами тех, может быть, кто совсем недавно склонялся над пальчиками, которые теперь безжалостно растаптывались в единственном стремлении получить бесценный дар: свежий воздух.

Подхваченная отчаянной схваткой за жизнь, задыхаясь от дыма и натиска всех этих тварей, с оторванным шлейфом, потрясенная Марианна видела вокруг себя только вытаращенные глаза, вопящие, искаженные ужасом лица. От невыносимой жары и заполнившего зал дыма ей казалось, что ее легкие вот-вот разорвутся. Неожиданно она узнала Савари, похожего на неуправляемый корабль в бурном море. Министр Полиции, такой же зеленый, как и его мундир, выкрикивал что-то малопонятное, безуспешно пытаясь навести порядок.

Выходящая в парк дверь была тут, совсем близко, но обрамлявшая ее драпировка начала гореть, и давка стала ужасной, ибо каждый старался пересечь порог, пока его не охватил огонь. Образовалась пробка. Застряв, гости не могли больше двинуться ни взад ни вперед. Свалка стала неистовой. Кто-то уперся локтем в грудь Марианне, чьи-то руки вцепились ей в волосы. К счастью для нее, немного сзади появился гигантский мужчина, косматый, как медведь, на широченных плечах которого сверкал мундир царского конногвардейца. Он буквально неистовствовал, толкая всех перед собой могучими руками. Упавшая люстра подожгла его волосы. Он издал дикое проклятие и с такой силой толкнул людскую пробку, что она вылетела с клубами дыма наружу. С ноющей грудью, но спасенная, Марианна оказалась на ведущих в парк ступенях. Но едва она успела наполнить легкие менее горячим воздухом, как у нее вырвался крик боли. Рядом застонала другая женщина, затем еще одна зашлась криком: масло из плошек, так весело обрамлявших стены бального зала, пылая, лилось на декольтированные плечи, причиняя ужасную боль. Марианна бросилась вперед, к алеющей воде бассейна, к которому сбежались слуги с ведрами и мисками. Она вовремя успела вырваться. Дверь бального зала охватило пламя!

Марианна увидела, как на спускающегося по лестнице князя Куракина упала горящая балка. Страдающий от подагры русский посол рухнул с рычанием раненого медведя, но сейчас же один французский генерал ринулся к нему на помощь.

Прислонившись к каменной статуе, приятно освежавшей ее обнаженную спину, Марианна расширившимися глазами смотрела на парк, застыв от ужаса перед зрелищем разорения и смерти, грубо сменившим очарование праздника, и пыталась отдышаться. Ее грудь сильно болела, плечи, где кожа вздулась от ожогов, тоже. Смешанный с дымом и копотью воздух был малопригоден для дыхания. Бальный зал, теперь полностью охваченный огнем, представлял собой гигантский костер, из которого языки пламени взлетали к черному небу в поисках другой добычи. Неясные фигуры вырывались еще из этого ада в горящей одежде и с воплями катались по земле, пытаясь избавиться от огненных укусов.

Повсюду раненые, умирающие, охваченные паникой люди, не дающие себе отчет, куда они бегут. Марианна заметила князя Меттерниха, бросившегося с ведром воды к пожару. Она увидела также бегущего мужчину с женщиной в серебристом платье на руках и узнала Язона. Забыв все, что не касалось его жены, он уносил Пилар от опасности.

«Я больше не существую для него, – взволнованно подумала Марианна. – У него только она на уме!.. Он даже не попытался узнать, осталась ли я в живых…»

Она вдруг почувствовала себя такой слабой и одинокой, не находя никого, кто бы думал о ней, что обняла статую Цереры и горько заплакала.

Душераздирающий крик раздался рядом:

– Антония!.. Антония!..

Оторвавшись от горестных переживаний, Марианна увидела около себя женщину с распущенными по муслиновым лохмотьям волосами, отчаянно бегущую, несмотря на беременность, с протянутыми руками к пожару. Она с ужасом узнала в ней невестку посла и, бросившись за нею, удержала.

– Сударыня!.. Куда вы? Ради бога…

Молодая женщина устремила на нее до того расширенные страхом и тоской глаза, что вряд ли она видела что-нибудь.

– Моя девочка! – пробормотала она. – Моя Антония!.. Она там!

Внезапно она вырвалась из рук Марианны и возобновила свой бег. Продолжая кричать, она приблизилась к пожару. Раздался страшный треск, потолок бального зала обрушился, и Марианна увидела, как в этой огненной бездне мгновенно исчезла фигура несчастной матери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания