Лиза Гарднер
Несчастный случай

ПЛАН А

ПРОЛОГ

Виргиния

Его губы ласкали ее шею. Ей нравились эти легкие, дразнящие прикосновения. Женщина откинула голову и хихикнула, словно от щекотки. Мужчина сжал губами мочку ее уха, и смех сменился сладостным стоном.

Господи, его ласки сводили с ума.

Он приподнял ее тяжелые волосы. Пальцы пробежали по шее, скользнули к обнаженным плечам.

– Ты такая красивая, Мэнди, – прошептал он. – Такая сексуальная.

Она хихикала. Она смеялась. А потом ощутила соль на губах и поняла, что плачет. Мужчина перевернул ее на живот. Мэнди не сопротивлялась.

Его пальцы прошлись сверху вниз и остановились на талии.

– Мне так нравится эта впадинка, – шептал он, очерчивая углубление внизу спины. – Она создана для того, чтобы пить из нее шампанское. Пусть другие ищут наслаждение в грудях и бедрах – мне нужна только вот эта впадинка. Ты позволишь, Мэнди? Подаришь ее мне?

Может быть, она сказала «да». Может, только застонала. Она уже ничего не знает и не помнит. Одну бутылку шампанского они выпили в постели. Половина другой разлилась. Во рту горело от запретного вкуса, и она постоянно повторяла себе, что все будет хорошо. Это ведь только шампанское, и у них праздник, разве нет? Он получил новую работу, БОЛЬШУЮ работу, но, – увы! – далеко отсюда. Конечно, они будут встречаться по выходным, возможно, переписываться, звонить.

Радость пополам с горем. Праздник со слезами. Прощальная встреча. Так или иначе, как ни поверни, секс под шампанское – это не то, что могут оценить милые ребята из общества «Анонимные алкоголики».

Он наклонил открытую бутылку шипучки над плечами Мэнди, и прохладная искрящаяся жидкость хлынула на ее шею, пролилась на белую атласную простыню и застыла пузырящимися лужицами. Мэнди не успевала осушать их.

– Молодец, девочка, – шептал он. – Ты молодец. Моя сладкая, моя сексуальная… Ну же, малышка, откройся. Впусти меня.

Он развел ее ноги. Мэнди выгнула спину, позабыв обо всем, не чувствуя ничего, ощущая лишь боль, которая сфокусировалась там, внизу, между ног. Теперь только он мог унять эту боль. Только он мог спасти ее.

«Будь со мной. Исцели меня».

– Прекрасная Мэнди. Такая сексуальная…

– П-п-пожалуйста…

Он вошел в нее сразу, одним движением. Она подалась ему навстречу и будто растаяла в огне наслаждения. Он получил ее всю.

«Будь со мной. Исцели меня».

Соль на щеках. Шампанское на языке. Вот только почему слезы все льются и льются? Мэнди наклонила голову к простыне и осушила лужицу шампанского. Комната завертелась, и ее едва не стошнило.

Неожиданно кровать куда-то исчезла. Они оказались на улице. В машине. На дороге. Она одета. Никаких слез. Сухие щеки. Шампанское осталось там, где они праздновали и прощались, но жажда никуда не ушла. Шесть месяцев она не позволяла себе ни капли, и сейчас ужасно хотелось выпить. Одна бутылка еще оставалась неоткрытой. Может, удастся его уговорить дать ей еще немного. Один глоток. На дорогу.

«Не уезжай…»

– Ну, как ты, малышка?

– Я в порядке, – пробормотала она.

– Может, тебе не стоило садиться за руль? Может, лучше было бы остаться на ночь…

– Я в порядке, – упрямо повторила она.

Они не могли остаться, и оба знали это. Все было прекрасно, но прекрасное не вечно. Оно приходит и уходит. Пытаться удержать его – значит сделать только хуже.

И все же он колебался. Глубокие глаза смотрели озабоченно, даже обеспокоено. В уголках собрались морщинки. Ей так это понравилось тогда… Тогда, когда они только познакомились. Мужчина посмотрел внимательно, пристально, словно увидел ее настоящую, такую, какой она была на самом деле. Потом, через долю секунды, улыбнулся, точно, найдя ее, обрел счастье.

Никогда раньше ни один мужчина не смотрел на Мэнди так. Так, как будто она особенная.

«О Боже, не уезжай…»

А потом: «…третья бутылка шампанского. Полная. За старые добрые времена. На дорогу».

Он гладил ее по щекам.

– Мэнди… – нежно шептал он. – Мэнди… впадинка на твоей спине…

Она ничего не могла ответить. Слов не было. Слезы душили ее.

– Подожди, малышка, – внезапно сказал он. – У меня идея.

Надо сосредоточиться. Нельзя отвлекаться. Дорога такая узкая и вьется, как змея. Темно. Странно, что мысли успевают, а тело реагирует с опозданием. Он сидел рядом. Хотел убедиться, что с ней ничего не случится, что она благополучно доберется до дома. Потом он возьмет такси.

Может, это ей следовало взять такси. Похоже, она не в том состоянии, чтобы вести машину. И уж если он поехал с ней, то почему она за рулем?

Мэнди так и не удалось сосредоточиться и довести мысль до конца.

– Притормози, – предупредил любовник. – Дорога здесь опасная.

Мэнди кивнула, сосредоточенно хмуря лоб.

«Какое странное колесо. Круглое, ха. Как-то странно оно себя ведет. Потому что круглое».

Нажать на тормоз. А надавила на газ. Машина прыгнула вперед.

– Извини, – пробормотала Мэнди.

Мир снова начал кружиться по спирали. Ей стало не по себе. Наверное, сейчас вырвет. Только бы не отключиться. А если все сразу?

Если бы просто закрыть глаза…

Дорога снова надвинулась на нее. Автомобиль дернулся.

Ремень безопасности. Надо пристегнуться. Мэнди пошарила по сиденью, схватила ремень, нащупала замок. Потянула. Защелка не сработала.

«Верно. Замок сломан. Надо бы починить. Как-нибудь на днях. Сегодня. Завтра. Звезды кружатся. А небо уже светлеет. Скоро солнцу вставать. Не хватает только маленькой девочки, чтобы спела: „Завтра, завтра, всегда есть завтра…“»

– Помедленнее, – снова предупредил мужчина. – Впереди крутой поворот.

Она тупо посмотрела на него. В глазах мужчины появился странный блеск. Возбуждение. Почему? Непонятно.

– Я тебя люблю, – услышала Мэнди собственный голос.

– Знаю, – ответил он и придвинулся к ней. Его рука легла на руль. – Ты такая милая, такая сексуальная. Ты никогда меня не забудешь.

Мэнди кивнула. У нее не было больше сил сдерживаться, и слезы потекли по щекам. Она лишь беспомощно всхлипнула, когда «форд-эксплорер» стало заносить. Огоньки в глазах ее спутника разгорались.

– Что ты будешь делать без меня, Мэнди? – безжалостно продолжал он. – Ты же пропадешь.

– Я знаю, знаю.

– Отец тебя бросил. И я тоже брошу тебя, Мэнди. Никаких визитов по уик-эндам. Никаких звонков. Ты останешься одна. Ночи такие долгие, когда никого нет рядом. Долгие-долгие-долгие ночи в одиночестве.

Она всхлипнула громче. Соль на щеках, шампанское на губах.

«Одиночество. Черная бездна. Одна. Одна. Одна».

– Посмотри правде в глаза, Мэнди, – мягко говорил он. – Ты не в состоянии удержать мужчину. Ты ничего собой не представляешь. Обычная пьянчужка. Господи, я собираюсь порвать с тобой, а ты думаешь только о той третьей бутылке шампанского. Это ведь так, Мэнди. Так? Ну же? Она попыталась покачать головой, но в результате согласно кивнула.

– Мэнди, – прошептал он, – добавь газу.

«Почему папа не приехал на мой день рождения? Я так жду тебя, папа!»

– Милая, милая Мэнди… «Будь со мной. Исцели меня». «Такая одинокая…»

– Тебе плохо, Мэнди. Я знаю, как тебе плохо. Но я помогу, малышка. Добавь газу.

Соль на щеках. Шампанское на губах. Нога на педали газа…

– Ты только надави чуть-чуть и уже никогда больше не будешь одинокой. Никогда не будешь скучать по мне. Нога… Где ее нога? Впереди поворот. «Так одиноко. Боже, как же мне одиноко. Как я устала».

– Ну же, Мэнди. Добавь газу.

Нога вдавливает педаль…

Она увидела его, мужчину на узкой обочине сельской дороги, в последнюю секунду. Наверное, вышел выгулять собаку и очень удивился, увидев машину в столь ранний час. Еще больше он удивился, когда понял, что машина несется прямо на него.

«Свернуть! Свернуть! Нужно свернуть!»

Аманда Джейн Куинси отчаянно дернула руль…

Но автомобиль несся прямо вперед. Ее любовник не убрал руку с руля и не позволил девушке повернуть.

Время остановилось. Ничего не понимая, Мэнди повернулась к человеку, которого успела полюбить. Увидела проносящуюся за окном тьму. Увидела ремень безопасности на широкой, сильной груди. И услышала слова любимого:

– Прощай, милая Мэнди. Когда попадешь в ад, не забудь передать от меня привет своему отцу.

Автомобиль налетел на мужчину. Глухой, тяжелый удар. Короткий оборванный вскрик. Машина сошла с дороги, однако не остановилась. И когда Мэнди уже подумала, что все в порядке, что она цела и невредима, что они целы и невредимы, из темноты выступил телеграфный столб.

Она не успела даже закричать. «Форд-эксплорер» врезался в толстый деревянный столб на скорости тридцать пять миль в час. Передний бампер ушел вниз, задний взлетел вверх. Мэнди бросило вперед, на лобовое стекло, и металлическая рама раздавила ее макушку.

У пассажира таких проблем не возникло. Широкая лента ремня безопасности стиснула грудь, вжав в спинку сиденья как раз в тот момент, когда передок «форда» превратился в лепешку. Голова пассажира дернулась вперед. Внутренние органы вскинулись вверх, на мгновение перебив дыхание. Пассажир охнул, зажмурился, но через несколько секунд давление ушло. Машина осела. Он тоже. Все было в порядке.

Пассажир расстегнул пряжку ремня. Он сделал это голыми руками, потому что хорошо подготовился и не беспокоился из-за отпечатков пальцев. Спешить тоже некуда. Сельская дорога, ранний предрассветный час. Пройдет минут десять – двадцать, а то и полчаса, прежде чем кто-то проедет мимо.

Он осмотрел прекрасную, милую, сексуальную Мэнди. Слабый пульс еще прощупывался, но теперь у нее отсутствовала едва ли не вся верхняя часть черепа. Тело еще пыталось бороться за жизнь, хотя у мозга уже никаких шансов.

Он мог поздравить себя с успехом. Полтора года планирования, тщательной подготовки не прошли даром. Аманда Джейн Куинси умерла. Умерла в страхе, умерла в сомнениях, умерла с разбитым сердцем.

Они еще не поквитались, он и Пирс Куинси, но начало положено.

1

Четырнадцать месяцев спустя Портленд, штат Орегон

Был понедельник. Частный детектив Лоррейн Коннер сидела, сгорбившись у заваленного бумагами письменного стола. Потыкав в клавиатуру старого и не всегда сговорчивого ноутбука, она угрюмо уставилась на результаты, представленные на экране монитора, потом повторила операцию, получила те же удручающие цифры и наградила их тем же мрачным взглядом. Компьютер, однако, не испугался и оставил все как есть.

Чертов файл, подумала она. Чертовы цифры. Чертова жара. И еще этот чертов вентилятор. Она купила его всего лишь на прошлой неделе, а он уже отказывался работать и приступал к исполнению обязанностей только после того, как получал пару тумаков. Лоррейн отвесила вентилятору требуемую двойную порцию и наконец-то получила в качестве вознаграждения слабый ветерок. Боже, эта погода ее доконает.

Три часа дня. Солнце светило в полную силу, столбики термометров ползли вверх, словно вознамерясь установить новый температурный рекорд июля для города Портленда, что в штате Орегон. Строго говоря, в Портленде не бывает так нелепо, абсурдно жарко, как на Восточном побережье. Теоретически здесь не должно быть так же влажно, как на юге. К несчастью, климат в наше время, похоже, не понимает таких простых вещей. Рейни уже давно сменила тенниску на белый топ, который теперь прилепился к телу, а голые локти оставляли на поверхности стола влажные пятна. Если станет жарче, придется взять ноутбук в душевую.

Конечно, можно было бы воспользоваться кондиционером, но, выполняя собственноручно разработанную «программу по затягиванию поясов», Рейни приходилось проветривать свою просторную однокомнатную квартиру на чердачном этаже по старинке, открыв все окна и включив маломощный вентилятор. К сожалению, такой пустяк, как жара, хуже всего сказывался именно на Лоррейн. Прохладнее на ее восьмом этаже не становилось, зато содержание смога в воздухе увеличилось в несколько раз.

Не лучший день для того, чтобы «затягивать пояс». Особенно в самом шикарном районе Портленда – Перле, где кофе со льдом подают практически на каждом углу, а все без исключения кафе с гордостью предлагают отведать «наивкуснейшее мороженое». Видит Бог, большинство ее тянущихся вверх соседей наверняка сидят сейчас в «Старбакс» [1], наслаждаясь кондиционированным уютом и делая нелегкий выбор между чаем со льдом и горячим шоколадом.

Но не Рейни. Нет, новая, улучшенная Рейни сидела в своей роскошной квартирке на верхнем этаже роскошного восьмиэтажного дома в роскошном квартале и пыталась решить, что важнее – деньги на стиральную машину или карбюратор для пятнадцатилетней развалюхи. С одной стороны, чистая одежда всегда производит благоприятное впечатление при знакомстве с новым клиентом. С другой – что толку брать новые дела, если у тебя нет возможности их выполнить. Мелочи, мелочи.

Она предприняла еще одну попытку договориться с компьютером по поводу бюджета, но чертова машина продемонстрировала полное отсутствие воображения, выдав прежний, пессимистический, результат. Рейни вздохнула. Она только что сдала тест на получение лицензии частного детектива. Хорошая новость – теперь она могла работать на адвокатов защиты в качестве следователя, то есть играть роль Пола Дрейка при Перри Мейсоне. Но хорошая новость не бывает без плохой – двухгодичная лицензия обошлась в семьсот баксов. Потом пришлось выложить еще сотню. И наконец, расстаться с восемьюстами баксами за страховку.

В общем, компания «Коннер инвестигейшнс» шла в гору, если не считать того, что ее бюджет потерял тысячу шестьсот долларов и это сказывалось на фирме не самым лучшим образом.

– Но мне хочется есть, – попыталась объяснить Рейни, однако файлу деловых операций не было никакого дела до ее желаний.

Прозвенел звонок. Рейни выпрямилась, удивленно мигнула и растерянно провела ладонью по волосам. На сегодня никаких клиентов не намечалось. Она заглянула в общую комнату, где стоял телевизор, настроенный на камеры наблюдения и показывавший в данный момент вид с главного входа.

Перед запертой дверью стоял хорошо одетый мужчина с припорошенными сединой волосами. В тот момент, когда Рейни посмотрела на экран, мужчина, вся поза которого выражала терпеливое ожидание, еще раз надавил кнопку звонка и, подняв голову, повернулся лицом к камере.

Рейни ничего не смогла с собой поделать. У нее перехватило дыхание. Может быть, даже остановилось сердце. Она посмотрела на него, последнего из тех, кого ожидала здесь увидеть, и внутри у нее все полетело вверх тормашками.

Рука снова потянулась к недавно подстриженным волосам. Рейни еще сама не привыкла к собственному новому облику, а ее голова с этой прической напоминала из-за жары проволочную щетку для мытья посуды. Топ тоже выглядела не лучшим образом – старый и пропахший потом.

Шорты из обрезанных джинсов, рваные, поношенные, с бахромой, никак не тянули на одежду сыщика-профессионала. Она занималась бумажной работой, не выходя из дома, и прихорашиваться было ни к чему, а то… О Боже, а побрызгалась ли она утром дезодорантом?

Старший специальный агент Пирс Куинси продолжал смотреть в объектив камеры наблюдения, и в его синих глазах ощущалось напряжение.

Носившиеся в голове Рейни разрозненные мысли замедлили ход и упорядочились. Пальцы замерли в ложбинке у горла. Она внимательно разглядывала того, кого видела в последний раз более восьми месяцев назад. Того, кто уже шесть месяцев не звонил.

Те же морщинки в уголках глаз. Те же глубокие борозды на лбу. Твердое, сухое лицо человека, которому приходится слишком часто иметь дело со смертью.

Будь она проклята, если ей все это не нравилось!

Тот же безупречно пошитый костюм. Те же непроницаемые, застывшие черты. В мире не было другого такого, как спецагент Куинси.

Он позвонил в третий раз, всем своим видом показывая, что не намерен уходить. Приняв решение, Куинси редко отступал от него. Вот только в случае с ней…

Рейни недовольно тряхнула головой. Нет, нет, не надо так думать. Они оба пытались, но у них ничего не вышло. Чего бы Куинси ни хотел от нее сейчас, это вряд ли касается ее лично. Она впустила его.

Поднявшись на восьмой этаж, Куинси постучал в дверь. Рейни хватило времени, чтобы опрыснуть себя дезодорантом, но уже ничто на свете не могло спасти волосы. Она рывком открыла дверь, уперлась рукой в обтянутое джинсой бедро и, балансируя на одной ноге, встретила гостя бодрым «Привет!».

– Здравствуй, Рейни.

Она ждала. Пауза затягивалась, и первым, к огромному удовлетворению Рейни, не выдержал Куинси.

– Я уже начал беспокоиться, что не застану тебя. Думал, может, ты на деле.

– Ну, как ты понимаешь, даже хорошие парни не могут работать все время.

Куинси поднял бровь. Его сухой тон моментально отозвался в Рейни ностальгическими воспоминаниями.

– А я и не знал.

Она невольно улыбнулась, открыла дверь немного шире и впустила его в квартиру.

Куинси не стал сразу высказывать свое мнение, а обошел ее жилище с самым небрежным видом, который, конечно, мог бы ввести в заблуждение кого-то, но не Рейни. Четыре месяца назад она потратила большую часть своих сбережений на эту вот квартиру на последнем этаже и хорошо знала, какое впечатление производит ее обитель. Одиннадцатифутовые потолки над переоборудованным складским помещением. Открытое, залитое солнцем пространство, разделенное кухонной стойкой и восемью гигантскими поддерживающими колоннами на четыре функциональные зоны: кухню, спальню, общую комнату и кабинет. Огромные окна, занимающие целую стену и сохранившие оригинальное стекло 1925 года.

Предыдущая владелица выложила вход теплым красным кирпичом и раскрасила жилое пространство грубоватыми красками земли: желтовато-коричневой и рыжевато-красной. В результате получилось то, что называется в журналах «шиком потертости», то, на что сама Рейни никогда бы не решилась. Квартира едва не привела новоиспеченного детектива к банкротству, но, едва увидев ее, Рейни поняла – это то, что надо. Модная, роскошная, красивая. И может быть, если бы новая и улучшенная Лоррейн Коннер пожила какое-то время в такой квартире, то и сама бы стала такой.

– Мило, – сказал наконец Куинси. Рейни пристально посмотрела на него, но, похоже, Куинси говорил искренне, и она хмыкнула в ответ.

– Не знал, что ты умеешь красить губкой, – заметил гость.

– Не я. Предыдущая хозяйка.

– Вот как. Что ж, отличная работа. Новая прическа?

– Пришлось пожертвовать волосами, чтобы купить этот чердак.

– Ты всегда была сообразительной. Не очень организованной, судя по письменному столу, но сообразительной.

– Зачем ты здесь?

Куинси помолчал, потом неохотно улыбнулся:

– В чем тебе не откажешь, так это в умении переходить к делу.

– А тебе в умении уходить от ответа.

– Туше.

Рейни вскинула бровь, показывая, что не удовлетворена ответом, и, усевшись на стол, стала ждать. Хорошо зная Куинси, она не сомневалась, что такая тактика принесет ей успех.

Старший специальный агент Пирс Куинси начал карьеру в профильном отделе Федерального бюро расследований в те далекие времена, когда этот отдел назывался вспомогательным подразделением, и вскоре стал одним из самых лучших. Шесть лет назад после одного особенно тяжелого дела он перешел на работу в отдел бихевиористики, где посвятил себя изучению будущих потенциальных способов убийства. Кроме того, он преподавал в Академии ФБР в Квонтико.

Рейни познакомилась с ним год назад в своем родном городке Бейкерсвилле, когда тишину и покой этого тихого местечка нарушило жестокое массовое убийство. Вместе с Куинси она побывала на месте преступления и уже тогда была поражена бесстрастием, с которым ее новый знакомый смотрел на меловые контуры тел жертв – маленьких девочек.

Поначалу ей не хватало его собранности и самообладания. Рейни обрела их в последующие дни расследования, когда дела в родном городе пошли совсем плохо и она наконец поняла, сколь многого должна бояться. Урок давался тяжело. Куинси, бывший в начале расследования союзником Рейни, стал ее якорем. А к концу дела появились намеки на что-то большее.

Потом Рейни лишилась работы в департаменте шерифа, а еще через некоторое время окружной прокурор предъявил ей обвинение в убийстве, совершенном четырнадцатью годами ранее, и она провела четыре месяца за решеткой в ожидании суда. Восемь месяцев назад обвинения против Рейни были внезапно сняты без какого-либо объяснения причин. Все закончилось.

Адвокат высказал предположение, что, возможно, дело закрыли по указанию сверху, благодаря вмешательству некоего влиятельного лица. Рейни не поднимала эту тему, но всегда подозревала, что «влиятельным лицом» был Куинси. Сейчас это обстоятельство отнюдь не способствовало сближению, а скорее даже стояло между ними.

Он был старший специальный агент Пирс Куинси, человек, поймавший Джима Беккета, человек, нашедший Генри Хокинса, человек, возможно, знавший, что случилось с Джимми Хоффой [2].

Она же была просто Лоррейн Коннер, и ей предстояло сделать еще очень и очень много, чтобы наладить собственную жизнь.

– У меня есть для тебя работа, – сказал Куинси. Рейни едва удержалась, чтобы не хмыкнуть.

– Что? Разве Бюро для тебя уже недостаточно хорошо?

– Это… – неуверенно начал он, – это личное.

– Перестань, Куинси. Бюро – твоя жизнь. Оно – все твое личное. И все, чем оно занимается, для тебя личное.

– Это дело в большей степени, чем большинство других. Ты дашь мне стакан воды?

Рейни задумчиво нахмурилась. Куинси с миссией личного характера. Сказать, что она была заинтригована, значило не сказать ничего.

Рейни сходила на кухню, налила два стакана воды, добавила побольше льда и вернулась в гостиную. Куинси уже расположился на ее чересчур пухлой, в голубую полоску, софе. Диван, старый и облезлый, был одним из немногих предметов, напоминавших о жизни в Бейкерсвилле. Там Рейни жила в крохотном домишке в стиле ранчо, окруженном высоченными соснами. Там не завывали сирены, не бывало поздних гостей. Только скорбное уханье совы да бесконечные вечера с одними и теми же воспоминаниями: мать с бутылкой, мать с поднятыми кулаками, мать с размозженной головой.

Не все перемены, случившиеся в жизни Рейни в последнее время, были плохи.

Куинси долго пил воду, потом снял пиджак и аккуратно положил его на подлокотник дивана. Плечевая кобура на фоне белой рубашки казалась темным пятном.

– Моя дочь… в прошлом месяце мы похоронили Мэнди.

– Ох, Куинси, мне так жаль, – инстинктивно откликнулась Рейни и тут же сжала пальцы в кулаки, чтобы не совершить какой-нибудь глупости, например, не положить руку ему на плечо.

Она знала об автомобильной аварии, в которую попала Мэнди, как знала и то, что последовало за этим. Год назад двадцатитрехлетняя дочь Куинси налетела на телеграфный столб, получив при столкновении тяжелое повреждение мозга. В больнице ее сразу же подсоединили к системе жизнеобеспечения, но только лишь для того, чтобы сохранить органы для трансплантации. К сожалению, получилось так, что бывшая жена Куинси, Бетти, приняла искусственное поддержание жизнедеятельности за саму жизнь и отказалась дать разрешение на отключение аппарата. Куинси и Бетти поссорились. В конце концов Куинси оставил ночные бдения у постели дочери и вернулся на работу, приняв таким образом решение, еще более отвратившее от него бывшую супругу.

– Бетти все же дала разрешение, – добавила Рейни. Куинси кивнул.

– Я и не думал… Для меня Мэнди умерла уже более года назад. Не думал, что будет так трудно.

– Она же твоя дочь. Странно, если бы такое воспринималось легко.

– Рейни…

Казалось, он собирался что-то сказать, может быть, на мгновение захваченный чувством былой близости, чувством, располагающим к несвойственной ему откровенности. Потом этот миг прошел. Куинси покачал головой.

– Я хочу воспользоваться твоими услугами.

– Почему?

– Хочу, чтобы ты занялась тем дорожным происшествием. Хочу, чтобы выяснила, был ли это только несчастный случай. – Рейни ошеломленно молчала, и Куинси, от которого не укрылось ее сомнение, твердо добавил: – Вскрылись некоторые обстоятельства. Мне нужно, чтобы ты провела расследование.

– Насколько я помню, она была пьяна, – сказала Рейни, стараясь оправиться от потрясения, вызванного необычной просьбой. – Она была пьяна и поэтому сбила человека, собаку и телеграфный столб. Все. Конец. Точка.

– Мэнди действительно была пьяна. В больнице подтвердили, что уровень алкоголя в крови в два раза превышал допустимый, но меня интересует, как случилось, что она напилась. На похоронах я разговаривал с некоторыми из ее подруг, и одна из них, Мэри Олсен, утверждает, что большую часть вечера Аманда провела у нее дома, где пила только диет-колу и играла в карты. Да, я не общался с Мэнди какое-то время. Ты… ты же знаешь, что у нас с ней не было особенно близких отношений. Но, судя по всему, за шесть месяцев до этого инцидента Мэнди стала ходить на собрания «Анонимных алкоголиков», и дела у нее складывались неплохо. Друзья гордились ее успехами. Рейни нахмурилась.

– А во время карточной игры ничего не случилось? Может, она расстроилась из-за чего-то и из-за этого завернула в бар?

– По словам Мэри Олсен, ничего такого не было. И Аманда ушла от нее только в половине третьего ночи. К этому времени все бары уже закрыты.

– Она была одна?

– Да.

– Может, приехала домой и выпила там?

– А потом снова села в машину и поехала? Куда? Рейни задумчиво пожевала нижнюю губу.

– Ладно, пусть так. А что, если спиртное было у нее в машине и она начала пить, едва сев за руль?

– Ни в машине, ни в ее квартире никаких бутылок не обнаружено. Дальше. Магазины, торгующие спиртным, были закрыты, так что купить выпивку по дороге она не могла.

– Есть другой вариант. Она взяла спиртное еще до того, как приехала к подруге, выпила в машине, а бутылку выбросила по дороге. Ну, чтобы, так сказать, замести следы.

– Аманда разбилась в пятнадцати милях от своей квартиры, на какой-то проселочной дороге, не имеющей прямого отношения ни к ее дому, ни к дому Мэри Олсен.

– То есть ей просто захотелось прокатиться…

– В пьяном состоянии, в половине шестого утра, не имея при себе спиртного, – закончил за нее Куинси. – Рейни, меня такое объяснение не устраивает.

Рейни ответила не сразу. Мысленно она перебирала факты, пытаясь сложить их в понятную картину.

– Возможно, уехав от Мэри Олсен, Аманда заглянула к кому-то еще?

– Согласен, такое возможно. По словам Мэри, за несколько месяцев до происшествия Аманда познакомилась с каким-то мужчиной. Никто из ее друзей и знакомых его не видел, но, похоже, это был очень приятный, заботливый человек. Моя дочь… Аманда призналась Мэри, что, кажется, влюбилась в него.

– Но ты этого парня не встречал?

– Нет.

Она наклонила голову и искоса посмотрела на Куинси:

– Как насчет похорон? Он ведь был на похоронах?

– Нет. На похороны этот человек не приехал. Имени его никто не знает, как никто не знает, как с ним связаться. Рейни посмотрела Куинси в глаза:

– Если он такой замечательный, то, конечно, мог бы найти тебя. Не сомневаюсь, что Мэнди упомянула о своем отце и рассказала о твоих успехах…

– Я думал об этом.

– Значит, никаких следов Мистера Совершенство?

– Нет.

И только тогда Рейни наконец поняла.

– Ты ведь не веришь, что произошел всего лишь несчастный случай, да? Считаешь, что она погибла по вине этого Мистера Совершенство. Он напоил твою дочурку, а потом позволил ей одной поехать домой.

– Я не знаю, что он сделал, – тихо и спокойно ответил Куинси, – но знаю, что Аманда непонятным образом добралась до спиртного между половиной третьего ночи и половиной шестого утра. Я знаю, что это стоило ей жизни. У нее были проблемы. Она пила… Да, мне бы хотелось услышать его версию.

– Куинси, здесь нечего расследовать. Это всего лишь одна из пяти стадий горя. Ты сам знаешь, отрицание…

Рейни старалась говорить как можно мягче, но получилось резко, и Куинси отреагировал почти незамедлительно. Губы поджались, глаза потемнели, черты лица обострились. Куинси был исследователем и воспринимал мир как огромную головоломку, поддающуюся анализу и решению. Но Куинси был также и охотником; Рейни видела и эту его сторону. Однажды – то был их последний вечер вместе – она даже прикасалась к шрамам на его груди.

– Я хочу знать, что случилось с моей дочерью в последнюю ночь ее жизни, – твердо и четко сказал он. – И прошу тебя выяснить это для меня. Я заплачу тебе. Итак, ты берешься за дело или нет?

– О Господи! – Рейни соскочила со стола, несколько раз прошлась по комнате, чтобы Куинси не видел, как разозлил ее, и, наконец уныло проговорила: – Ты же знаешь, что я тебе помогу, и знаешь, что не возьму твои проклятые деньги.

– Предстоит расследование, Рейни. Обычное расследование, и ты мне ничем не обязана.

– Чушь! Это еще одна кроха, которую ты мне подбрасываешь, и мы оба это понимаем. Ты агент ФБР. У тебя есть доступ к собственной лаборатории, у тебя контактов в сто раз больше, чем у меня.

– И всем им захочется узнать, почему я задаю вопросы. И все будут совать нос в жизнь моей семьи и скептически воспринимать мою озабоченность, даже если вслух никто ничего из вежливости и не скажет.

– Я лишь хочу объяснить…

– Я знаю, что ты хочешь мне объяснить! Да, мне трудно примириться с тем, что Аманда… мертва. Господи, я же ее отец! Конечно, я не хочу в это верить. Но помимо прочего, Рейни, я еще и следователь. Как и ты. Так вот, в этом деле что-то не так. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты со мной не согласна и что дело чистое.

Рейни остановилась и посмотрела Куинси в глаза. Дерзко и непокорно. А уже в следующий миг пожалела, что поступила столь опрометчиво. Он сидел, стиснув зубы и сжав кулаки, и, черт бы все побрал, ей нравилось видеть его таким. Пусть у всего остального мира будет собранный и сосредоточенный профессионал Пирс Куинси. Рейни же нужен вот этот мужчина. И когда-то…

– Ты попросил окружного прокурора снять с меня обвинения? – спросила она,

– Что?

– Ты попросил окружного прокурора снять с меня обвинения?

– Нет. – Куинси недоуменно покачал головой. – Рейни, это ведь я советовал тебе пройти через судебное разбирательство, чтобы навсегда оставить прошлое в прошлом. Зачем бы мне вмешиваться?

– Ладно, я берусь за твое дело.

– Что?

– Я берусь за твое дело! Четыре сотни в день плюс расходы. Имей в виду, я абсолютно ничего не знаю ни о Виргинии, ни об автомобильных авариях, так что не обвиняй меня потом в нехватке опыта. Говорю тебе прямо сейчас: у меня нет опыта, но я все равно буду брать с тебя по четыреста баксов за каждый день.

– Ты просто неотразима.

– Я быстро учусь. Мы оба знаем, что я быстро учусь. Рейни произнесла это с излишним ожесточением. Лицо Куинси едва не помягчело, но он вовремя спохватился.

– Договорились, – сухо бросил он, потом поднял пиджак, вытащил из кармана плотный конверт и положил его на стеклянный кофейный столик. – Здесь официальный рапорт о происшествии. Там есть и имя полицейского, производившего расследование. Не сомневаюсь, что тебе захочется начать с него.

– Боже мой, Куинси, тебе не следовало это читать.

– Она моя дочь, Рейни, и это единственное, что я еще могу для нее сделать. А теперь пошли, я угощаю.

– Угощаешь? Чем?

– Обедом. Здесь у тебя чертовски жарко, и, Рейни, тебе не помешало бы что-то на себя надеть.

– Раз ты так, то я в этом топе и пойду. И коль уж ты угощаешь, то пойдем мы в «Обас».

2

Район Перл, Портленд

Стоило выйти из дома, как все остальное пришло само собой, и вскоре Рейни уже чувствовала себя в прежней роли. Куинси увлек ее в город и ведет в шикарный ресторан. Впереди прекрасный обед с восхитительными блюдами: тропическими креветочными коктейлями, редким тунцом ахи, энчиладами с толченым серым калифорнийским орехом.

Куинси выпил два знаменитых «Дайкири», поданных в охлажденных стаканах для мартини. Рейни довольствовалась водой, потому что в таком месте, как «Обас», ей не хватало смелости совершить свой небольшой ритуал: заказать – но не выпить – «Будвайзер».

Говорили мало. Говорили много. Боже, как же приятно было снова видеть его!

– Ну, и как дела у частного детектива? – поинтересовался Куинси посреди десерта, когда мелкие темы были исчерпаны и они немного пообвыклись.

– Хорошо. Только что получила лицензию. Номер пятьсот двадцать один, это я.

– Частная работа?

– Немного. Познакомилась с несколькими адвокатами, они-то и убедили меня получить лицензию. Теперь могу работать на них – собираю информацию о свидетелях, занимаюсь реконструкцией мест преступлений, анализирую полицейские рапорты. Приходится, конечно, много времени просиживать за столом, но это совсем не то, что слежка за неверными мужьями и женами.

– Звучит интересно. Рейни рассмеялась:

– Интересно? Это же скукотища! Сидеть целый день в информационной сети судебного ведомства штата Орегон. А уж если удается получить доступ к уголовным досье орегонской полиции, так можно вообще считать себя счастливчиком. Немного ума, конечно, требуется, но ничего такого, чтобы разогнать кровь адреналином.

– Мне тоже приходится читать много отчетов, – словно оправдываясь, проговорил Куинси.

– Ты летаешь в разные места. Разговариваешь с людьми. Бываешь там, где кровь еще свежа.

– Тебе этого так сильно не хватает?

Рейни отвела взгляд, чтобы не отвечать на вопрос, и, пожалев о том, что так и не заказала «Будвайзер», сменила тему:

– Как дела у Кимберли?

– Не знаю. Рейни вскинула бровь:

– Мне казалось, что ей-то ты нравишься.

Куинси поморщился:

– Такт, Рейни. Такт.

– Я лишь пытаюсь быть последовательной.

– Кимберли нужно какое-то время, чтобы прийти в себя. Думаю, случившееся с сестрой ударило по ней сильнее, чем по всем остальным. Она злится, и от этого ей не по себе.

– Злится на Аманду или на тебя и Бетти?

– Честно говоря, не уверен, что знаю. Рейни кивнула.

– Мне всегда хотелось иметь брата или сестру. Казалось, это замечательно, когда у тебя есть, так сказать, генетический союзник. Тот, с кем можно поиграть. С кем можно подраться. С кем у тебя одни родители, так что он точно может сказать, действительно ли ваша мамочка сошла с катушек или тебе это только кажется. Но насколько я могу судить, Мэнди была не очень близка с Кимберли. Так получилось, что главным источником стресса в семье стала как раз она.

– Мятежная старшая сестра, привлекающая к себе все внимание, – согласился Куинси.

– Тогда как Кимберли ведет себя как примерный ребенок, прирожденный дипломат.

– Бетти страшно не нравится, когда я так говорю, но со временем из Кимберли выйдет потрясающий агент.

– Она по-прежнему занимается криминологией?

– Готовится получить степень бакалавра по социологии. – Морщины на лбу Куинси моментально разгладились. Младшая дочь была его гордостью, и он этого не скрывал. – А что нового в Бейкерсвилле?

– Полный порядок. После всего, что там было, можно сказать, лучше и не пожелаешь.

– Шеп и Сэнди?

– По-прежнему вместе. – Рейни покачала головой. – Шеп работает на одну охранную фирму в Салеме. Сэнди занялась проблемами подростковой преступности.

– Молодец. А Люк Хейз?

– Из него получился образцовый шериф. По крайней мере так он мне сам сказал. Я была там пять… нет, шесть месяцев назад. Город в хороших руках.

– Странно, что ты туда вернулась.

– У Люка было ко мне небольшое дело. Куинси с любопытством уставился на нее, и Рейни, пожав плечами, поделилась информацией:

– Он наводил справки о моей матери.

– О твоей матери? – удивился Куинси.

Мать Рейни была мертва уже пятнадцать лет, ее убили выстрелом в голову. Большинство обитателей Бейкерсвилла считали, что курок спустила Рейни. Вот что получается, когда УХОДИШЬ из дома с перепачканными кровью волосами.

– В городе появился какой-то парень. Искал мою мать. Люк решил, что мне надо быть в курсе.

– Но откуда он взялся? Столько лет прошло.

Рейни невольно усмехнулась:

– Его только-только выпустили из тюрьмы. Отсидел тридцать лет за убийство при отягчающих. Да, моя мамочка знала, кого выбирать.

– И, несомненно, умела производить впечатление, – шутливо добавил Куинси. – Подумать только, парень не забыл ее даже через тридцать лет.

– Люк проверил его по полной программе. Вроде бы ничего подозрительного. Передал информацию мне, вот и все.

На лице Куинси снова появилось странное выражение, словно он собрался что-то сказать, но потом передумал.

Официант принес счет. Куинси расплатился. И снова, как в старые времена, Рейни притворилась, что ее это не трогает.

Самым разумным было бы на этом и закончить. Куинси прилетел, поручил ей срочное дело и вывел девушку в город. Помаши ручкой, пока все хорошо. Но… На часах всего лишь семь, жара только-только начала спадать, а самолюбие требовало удовлетворения.

Рейни повела гостя по достопримечательностям района Перл. Взглянуть на роскошный антикварный салон, рядом с которым в неположенном месте припарковался шикарный «порше». Вот еще одна кафешка, вот художественная галерея, вот демонстрационный зал с эксклюзивной, ручной работы мебелью. Рейни провела Куинси мимо длинного ряда недавно реконструированных складов с преобразившимися, выкрашенными в кремово-желтые и мягкие оранжевые цвета стенами, за скромными фасадами которых скрывались полумиллионные апартаменты и роскошные пентхаусы. В аккуратных крохотных садиках, прилепившихся к фасадам домов, сидели люди. Закованные в костюмы от Джей Кру парочки прогуливали по чистеньким улицам породистых черных лабрадоров.

«Посмотри вокруг, взгляни на это все, – мысленно призывала своего спутника Рейни. – Посмотри на меня. Неплохо для девчонки из какого-то там Бейкерсвилла».

Потом в поле ее зрения попали рваные, с бахромой шорты и убогий топ, и эйфория моментально испарилась. Ей был нужен этот мир с его распрекрасными штучками. Она ненавидела этот мир с его распрекрасными штучками. Тридцать два года, а до сих пор не определилась с тем, кто она такая и чего хочет от жизни. От этого Рейни злилась, но по большей части на саму себя.

Она резко развернулась и устремилась в противоположную сторону. Слегка сбитый с толку, Куинси последовал за ней.

Ее целью было «Туше» – заведение, не претендовавшее на общегородскую известность. Оно появилось еще в те времена, когда приходивший в упадок район складов привлекал разве что бедных студентов колледжа. И будет стоять на своем месте после того, как уставшие от напоминающих пещеры апартаментов толпы устремятся к зеленеющим лужайкам на склонах холмов. Внизу располагался ресторан. Неплохой. Вверху – бильярдная. Намного лучше.

У барной стойки Рейни обменяла водительское удостоверение и несколько бумажек на бильярдные шары, два кия и два «Будвайзера». Куинси поднял бровь и снял пиджак. В тускло освещаемой комнате, заполненной парой дюжин студентов и полудюжиной байкеров, он был единственным, кто носил пиджак. Чужак, рыба на берегу, бельмо на глазу. Куинси попал не в свою стихию и знал это.

– Восемь шаров, – сказала Рейни. – Выбьешь сразу восьмой – считай себя покойником. Касание…

– Я знаю правила, – ровным голосом отозвался Куинси.

– Кто бы сомневался. – Она положила шары и протянула ему кий.

Куинси приятно удивил ее тем, что покатал кий по столу, проверяя, нет ли неровностей.

– Неплохо.

– Это приличное место. И хватит выставляться. Разбивай.

Куинси был хорош. Другого она и не ожидала. В тот промежуток времени, когда они были вместе, ей так и не удалось отыскать его слабое место, что одновременно раздражало и не давало ослабнуть интересу. Но Рейни прожила в районе Перл уже четыре месяца, а «Туше» все еще оставалось единственным местом, где она чувствовала себя как дома.

Потертые столы, затоптанный ковер, видавший виды бар. Заведение, как и сама Рейни, знавало на своем веку всякое.

Куинси выбил шесть подряд, прежде чем промахнулся. Бармен Леонард задержался у их стола, понаблюдал и отошел, с безразличным видом пожав плечами. «Туше» привлекало немало мастеров кия, так что он видывал и получше.

Настала очередь Рейни. Она начала чересчур самонадеянно, с раскачкой. В венах бушевал адреналин, в ушах приятно звенело. Она улыбалась и знала это, не заглядывая в зеркало. В глазах у Куинси разгорался огонь. Рейни ощутила жар его взгляда на своих голых руках, когда наклонилась над столом. Куинси расстегнул воротничок и закатал рукава. Мел на пальцах, голубоватое пятнышко на щеке.

Они вступили на опасную территорию. Ей это нравилось.

– В угол, – сказала Рейни, и игра началась по-настоящему.

Они сражались три часа. Куинси выиграл первую партию, когда Рейни решила показать класс и промахнулась. Он взял вторую, когда она применила агрессивную тактику и попыталась закончить партию ударом от трех бортов. И снова промазала. Потом Рейни победила в третьей, четвертой и пятой, с успехом повторив прежние попытки, что заставило ее расчетливого противника призадуматься.

– Сдаешься? – спросила она.

– Только вхожу во вкус, – ответил он. – Я только вхожу во вкус.

Рейни ухмыльнулась и вернулась к столу. В шестой партии Куинси преподнес сюрприз, уступив точность в обмен на силу. Оказывается, у него еще оставалось кое-что в запасе. Ладно, так даже интереснее.

Он взял верх в шестой, и они согласились на седьмую.

– Ты много играешь, – заметил Куинси, загоняя в лузу четвертый шар.

Тон голоса остался мягким, но лоб Куинси блестел от пота, и времени на подготовку ударов он тратил больше, чем вначале.

– Мне здесь нравится.

– Приятное местечко, – согласился Куинси. – Но если хочешь сыграть по-настоящему, надо ехать в Чикаго.

Он нацелился на восьмой шар и промахнулся. Рейни забрала у него кий.

– К черту Чикаго, – сказала она и убрала шары со стола.

– Что теперь? – спросил Куинси.

Он тяжело дышал. Рейни тоже. В бильярдной стало жарко. Час уже поздний. Рейни не была настолько наивной, чтобы не различить нюансов вопроса. Она огляделась, едва скользнув взглядом по обшарпанным стенам и неказистой обстановке. Посмотрела в окно – на улице уже горели, разливая мягкий призывный свет, фонари. Подумала о своей прекрасной и дорогушей квартире на восьмом этаже, где раньше был чердак. Вспомнила старый домишко в стиле пятидесятых и устремленные в небо сосны, по которым все еще скучала.

Она перевела взгляд на Куинси:

– Мне пора домой.

– Я так и подумал.

– С утра много работы.

– Рейни…

– Ничего ведь не изменилось, верно? Можно, конечно, попытаться обмануть себя, но ведь все осталось по-прежнему.

– Не знаю, изменилось что-нибудь или нет. Начать с того, что я вообще не понял, что тогда случилось.

– Не здесь,

– Здесь! Да, я понимаю, что произошло в ту последнюю ночь. Знаю, что вел себя не так, как следовало бы. Но я пытался попробовать начать с чистого листа. Только сначала оказалось, что ты слишком занята, чтобы встретиться со мной, когда я приехал в город, а потом у тебя не стало времени, чтобы ответить на звонок. Господи, Рейни, я знаю, как тебе нелегко. Знаю, через что проходит…

– Ну вот, ты опять о том же. Жалеешь.

– Понимание – не жалость!

– Но очень к ней близко!

Куинси закрыл глаза. Наверное, считал до десяти, чтобы не поддаться импульсу и не придушить ее. В этом была определенная ирония, потому что Рейни лучше бы поняла физическое оскорбление, и оба об этом знали.

– Мне тебя не хватает, – наконец негромко сказал он. – Прошло восемь месяцев, а я все еще скучаю по тебе. Да, вероятно, и по этой причине, помимо прочих, я прилетел сюда, чтобы предложить тебе работу и…

– Я поняла!

– Рейни, я не буду скучать по тебе вечно. Слова повисли в воздухе. Она не стала притворяться, будто не поняла. Снова вспомнились Бейкерсвилл, дом, в котором Рейни выросла, большая задняя веранда и величественные, уходящие ввысь сосны. Вспомнились тот день и та ночь. Пятнадцать лет назад. Рейни знала, что Куинси думает о том же. Однажды он сказал, что она обретет свободу, когда выйдет наружу правда того дня и той ночи.

После того как он сказал это, минул год, и Рейни уже не испытывала прежней уверенности. Сейчас она жила с этой правдой, но думала только о том, сколько же всякой ерунды накопилось за прошедшее с той поры время.

– Мне пора домой, – повторила она. И Куинси снова сказал:

– Я так и думал.

Рейни вернулась домой одна. Одна включила свет в своей похожей на пещеру квартире. Приняла прохладный душ, почистила зубы и улеглась в постель. Одна.

Ей приснился плохой сон.

Она была в пустыне, где-то в Африке. Место было знакомо по программе, которую Рейни смотрела как-то вечером на канале «Дискавери». Во сне ее сознание частично воспринимало происходящее как эпизоды из телепередачи, а частично как события, разворачивающиеся у нее на глазах в реальном времени.

Равнина. Ужасная жара. Засуха. Больная, изнуренная слониха рожает слоненка. Малыш, пошатываясь, встает на ноги, покрытые чем-то липким. Мать вздыхает и умирает. Рейни слишком далеко, чтобы помочь. Она слышит свой крик: «Беги, малыш, беги!» Еще не зная почему, она чувствует страх.

Слоненок, жизнь которого измеряется одним часом, пытается разбудить умершую мать. Потом медленно уходит.

Рейни следует за ним через пустыню. Воздух дрожит от зноя, иссушенная земля трескается под ногами. Осиротевший слоненок ищет пищу и себе подобных. Он издает звуки, похожие на стоны. Малыш натыкается на рощицу из поникших чахлых деревцев и трется спиной об их стволы.

– Новорожденное толстокожее ошибочно принимает стволы деревьев за ноги матери, – слышит Рейни голос невидимого ведущего. – Слоненок трется о них, как бы сигнализируя о своем присутствии и прося ласки. Не получив желаемого, изнуренное животное отправляется на поиски жизненно необходимой в условиях этой ужасающей засухи воды». – Беги, малыш, беги, – снова шепчет Рейни.

Слоненок бредет по пустыне. Проходят часы. Он все чаще спотыкается. Падает на обожженную, суровую землю. Неуклюже поднимается и идет дальше,

– Ему нужно отыскать воду, – уныло вещает ведущий. – В пустыне именно вода является той гранью, которая отделяет жизнь от смерти».

Неожиданно на горизонте появляется стадо слонов. Оно приближается, и Рейни уже видит, что слонята помоложе бегут рядом с матерями, держась в тени, отбрасываемой их огромными телами. Стадо ненадолго останавливается, и малыши приникают к сосцам матерей. Те поглаживают их хоботами.

Рейни облегченно вздыхает. Теперь, оказавшись среди своих, слоненок будет спасен.

Стадо приближается. Малыш спешит навстречу, радостно трубя. Вожак выступает вперед и, подцепив слоненка хоботом, отшвыривает его в сторону. Бедняжка, проживший всего девять часов, тяжело падает на твердую как камень землю. И не двигается.

Слышен голос ведущего:

«– Слоны нередко принимают в свое стадо осиротевший молодняк. Агрессивное поведение, свидетелями которого вы только что стали, объясняется особенно суровой засухой. Животным уже приходится тратить много сил на поддержание членов стада, и они не хотят дополнительной нагрузки. В этих условиях вожак воспринимает малыша как угрозу существованию остальных и действует соответственно».

Рейни хочет подбежать к лежащему слоненку. Пустыня расширяется, раздвигается, растягивается. Ей до него не добраться.

– Беги, малыш, беги!

Слоненок наконец шевелится. Трясет головой, неуверенно поднимается. Ноги у него дрожат. Рейни кажется, что он вот-вот снова упадет. Животное опускает голову, собирается с силами, и дрожь прекращается.

Прошедшее мимо стадо еще не скрылось из виду. Слоненок устремляется за ним.

Один из самцов помоложе поворачивается, останавливается и пинает малыша в голову. Слоненок опять падает. Кричит. Снова пытается приблизиться к своим. Ему навстречу поворачиваются два самца. Он бежит к ним. Они сбивают его с ног. Малыш плетется за ними и кричит, кричит, кричит. А они снова и снова отбрасывают его от стада. Потом поворачиваются и начинают угрожающе надвигаться.

– Беги, маленький, беги, – шепчет Рейни.

На глазах у нее слезы.

Кроха устало встает. На голове у него кровь. Над ним вьются насекомые. Один глаз заплыл. Девять часов жизни. Девять часов жестокой борьбы за выживание. И все же ему хочется жить.

Он делает шаг. Потом другой. Шаг за шагом слоненок медленно тащится за стадом. Он уже не подает голоса и держится на безопасном расстоянии от сородичей.

Проходит еще три часа. Солнце опускается к горизонту, а стадо находит мелкое, наполовину высохшее озерцо. Слоны поочередно подходят к воде. Ведущий сообщает, что наш герой ждет, пока они напьются, чтобы затем утолить и свою жажду.

Дышать становится легче. Похоже, теперь все в порядке. Животные нашли воду, опасность отступила, и они помогут малышу. Он проявил упорство, и отныне все хорошо. Такова жизнь. Ты вынес невыносимое. Ты заслужил хэппи-энд.

Так думала Рейни вплоть до того момента, когда из-за кустов выскочили шакалы и на глазах равнодушных взрослых набросились на малыша, методично разрывая его на куски.

Рейни проснулась. Жалобные крики погибающего слоненка еще стояли в ушах. По щекам текли слезы.

Она кое-как поднялась с кровати. Прошла по темной квартире в кухню и, налив стакан воды, долго-долго пила.

Было тихо. Ни звука. Три часа ночи. Тишина, тьма, пустота. У Рейни дрожали руки. Тело как будто принадлежало не ей, а кому-то другому.

И тогда она пожалела…

Пожалела, что рядом нет Куинси.

3

Саут-стрит, Филадельфия

Элизабет Энн Куинси выглядела очень хорошо для своего возраста.

Ее воспитывали, неустанно повторяя, что женщина должна всегда заботиться о себе. Выщипывать брови, расчесывать волосы, увлажнять лицо. Позднее – чистить зубы зубной нитью дважды в день. Ничто не старит так быстро, как живущие в деснах бактерии.

Элизабет исполняла все, что ей говорили. Выщипывала, расчесывала, увлажняла. Выходя из дома, всегда надевала платье. Никогда не носила кроссовки за пределами теннисного корта.

Элизабет гордилась тем, что всегда играла по правилам. Она выросла в богатой семье, жившей на окраине Питсбурга, и каждый уик-энд занималась конной выездкой. К восемнадцати годам Элизабет умела танцевать партии из «Лебединого озера» и могла связать чехол для чайничка. Она знала, как использовать пиво для завивки своих темно-каштановых волос и как избавиться от завитков с помощью электрического утюга. Нынешние девчонки считали ее поколение фривольным. Пусть попробуют каждое утро класть голову на гладильную доску, вот тогда и посмотрим, останутся ли они при своем мнении.

В ней была жилка упорства. Благодаря ей Элизабет оказалась в колледже вопреки желанию матери. В колледже то же самое упорство привлекло ее к человеку, весьма далекому от привычного круга знакомых, загадочному Пирсу Куинси. Он был родом из Новой Англии. Матери Элизабет это понравилось. А вдруг его предки прибыли в Америку на «Мейфлауэре»? Поддерживает ли он связь с родиной? Пирс не поддерживал связь с родиной. Его отец владел фермой в Род-Айленде, несколькими сотнями акров земли, и был скуп на слова и чувства. Куинси писал докторскую по психологии. Матери Элизабет это тоже понравилось. Академическая работа, в этом нет ничего плохого. Доктор Куинси… звучит. Обустроится, остепенится, откроет частную практику. Из помутненного рассудка, знаете, можно добыть немало денег.

Помутненные умы притягивали Куинси. Вообще-то именно служба в чикагской полиции и убедила его в необходимости заняться как криминологией, так и психологией. Криминальный склад ума увлекал его гораздо сильнее, чем такие неотъемлемые атрибуты полицейской работы, как пистолеты и тестостерон. Кого можно назвать человеком с отклонениями? Когда такой человек впервые идет на убийство? Как его остановить?

Элизабет с Пирсом часто и подолгу обсуждали эти темы. Ее завораживала ясность его мыслей, страсть в голосе. Элизабет поражала способность этого спокойного и образованного человека влезать в шкуру преступника и идти по уже проделанному им пути.

Мрачный аспект его работы приятно щекотал нервы. Смотреть на руки Пирса, когда он говорил о психопатах и садистах, представлять, как его пальцы сжимают пистолет… ее это возбуждало. Пирс был мыслителем, но также и человеком дела, и Элизабет нравилось такое сочетание. Она действительно любила его.

Поначалу Элизабет еще верила, что они поженятся, обживутся и заживут нормальной жизнью. Поначалу, то есть до того, как она поняла, что для такого человека, как Пирс, не существует понятия «нормальная жизнь», не существует вообще ничего нормального. Он не мог без работы, он дышал ею, а жене и их двум маленьким дочерям не находилось места в его мире.

В своей семье Элизабет стала первой, кто получил развод, первой матерью-одиночкой. Ее матери это не понравилось, она призывала дочь потерпеть, но Элизабет снова проявила упорство. Следовало думать о дочерях, Аманда и Кимберли нуждались в стабильности и покое, а о каком покое можно говорить, если их отца выдергивают с футбольного матча, чтобы посмотреть на свежий труп! Особенно страдала из-за этого Аманда. Девочка никак не могла понять, почему она видит папочку только тогда, когда у маньяков заканчивается рабочий день.

Элизабет поступила правильно. В интересах детей. В последнее время она говорила себе это все чаще и чаще. Она заботилась о детях.

Даже когда согласилась отключить аппарат? В свои сорок семь Элизабет была красивой женщиной.

Ухоженной, утонченной и одинокой.

В этот понедельник она шла по Саут-стрит, стараясь не обращать внимания на веселых, смеющихся прохожих, разглядывающих витрины заведений, представляющих собой причудливую смесь модных бутиков и секс-шопов. Элизабет прошла мимо трех разукрашенных татуировками подростков, обогнула длинный черный лимузин. На улице было много конных экипажей, так что к привычным для Саут-стрит ароматам человеческого пота и пережаренной пищи добавлялся отчетливый запах навоза.

Стойко игнорируя запах, Бетти намеренно избегала взглядов земляков-филадельфийцев. Ей хотелось поскорее вернуться в свой городской дом на Сосайети-Хилл и укрыться в уютной раковине со стенами цвета небеленого полотна и обтянутыми шелком диванчиками. Впереди еще один одинокий вечер с кабельным каналом. Вечер, когда стараешься не смотреть на телефон. Вечер, когда отчаянно ждешь, чтобы он зазвонил.

Она столкнулась с ним совершенно неожиданно. Мужчина вышел из гастронома как раз тогда, когда Бетти проходила мимо, и толкнул ее в плечо. Она и опомниться не успела, как полетела на тротуар.

Мужчина схватил ее за руку прежде, чем Бетти оказалась на асфальте рядом с кучей конского навоза.

– Простите. Пожалуйста, простите. Какой же я неловкий. Вот так. Вот вы и на ногах. Ничего страшного. Вы не ушиблись? Я бы себе не простил, если бы что-то случилось.

Еще не придя в себя, Элизабет покачала головой. Она уже начала что-то говорить, какие-то ничего не значащие слова вроде «все в порядке», когда по-настоящему увидела того, с кем столкнулась, и слова замерли в горле. Лицо… Выразительные европейские черты, живые голубые глаза, темные волосы, щедро посеребренные на висках. Немолодой, сорок с лишним или за пятьдесят. Не бедный. Отличная льняная рубашка с расстегнутым воротником, высокая шея, вьющиеся волоски на груди. Хорошо пошитые светло-коричневые слаксы, ремень от Гуччи, мокасины от Армани. Незнакомец выглядел… Он выглядел роскошно.

Только тогда Элизабет заметила, что он все еще держит ее за руку. И смущенно заговорила:

– Я не смотрела… задумалась… ушла в свой мирок… сама виновата. Вы здесь ни при чем, так что не извиняйтесь.

– Элизабет! Элизабет Куинси.

– Что?

Бетти еще раз посмотрела на него, чувствуя непонятное волнение, которое мешало ей быть самой собой. Незнакомец был высок, очень высок, широкоплеч, красив. Но она совсем его не знала. Абсолютно.

– Извините, – тут же сказал он. – Ну вот, опять. Всегда у меня все невпопад. Я знаю вас, но вы не знаете меня.

– Я действительно вас не знаю, – честно призналась Бетти. Ее взгляд упал на руку мужчины, которая все еще лежала на ее локте. Незнакомец с опозданием отпустил ее и, как ни удивительно, покраснел.

– Как неловко, – запинаясь произнес он, явно смущенный и расстроенный, что только добавляло ему обаяния. – Даже не знаю, что сказать. Наверное, мне не стоило произносить ваше имя, говорить, что я вас знаю. Но как говорится, кто сказал «А»… Понимаете, я уже видел вас раньше. Мне вас показали. Это было в прошлом месяце. В Виргинии. В больнице.

Ей не понадобилось много времени, чтобы сопоставить факты. И когда Бетти это сделала… Она как будто застыла. Напряглась. Побледнела. Сомкнула руки на талии, словно защищаясь. Если он был в больнице, если ему на нее указали… Бетти уже знала, что все это означает, и внутри у нее похолодело. Она закрыла глаза. Натужно сглотнула. И выговорила:

– Может… может, вы назовете свое имя?

– Тристан. Тристан Шендлинг.

– И откуда же вы меня знаете, мистер Шендлинг?

Ответ был тот, которого она и боялась. Мужчина не произнес ни слова. Просто вытащил край рубашки из-под пояса слаксов и повернулся к ней правым боком.

Шрам был небольшой, всего несколько дюймов. Еще не заживший полностью, воспаленный, красный, почти свежий. Месяц-другой, опухоль спадет, и от него почти ничего не останется. Только белая полоска на подтянутом мускулистом теле.

Не понимая, что делает, Бетти протянула дрожащую руку и прикоснулась к послеоперационному рубцу.

Она резко вздохнула и опомнилась. Моргнула. И только тогда сообразила, что все еще держит руку на животе незнакомого мужчины, что тот стоит, вытащив из брюк рубашку, а вокруг уже собираются люди.

И еще Бетти поняла, что плачет. Она не заметила, как это случилось, но сейчас на щеках у нее были слезы.

– Ваша дочь спасла мне жизнь, – тихо произнес Тристан Шендлинг.

Элизабет Куинси не выдержала. Она обхватила его за талию. Она прижалась к тому, кто жил с почкой ее дочери Мэнди. Она обнимала его так крепко, как когда-то обнимала своего ребенка, так крепко, как будто встреча с ним могла вернуть ей Мэнди. Так не должно быть. Нельзя, чтобы мать хоронила свое дитя. Она отключила дочь от аппарата. О Боже, Боже! Она дала разрешение, и у нее забрали дочь…

Тристан Шендлинг обнял женщину. Стоя посреди заполненной людьми Саут-стрит, он погладил ее по плечу, сначала неловко, потом более уверенно. Он дал ей выплакаться. И только повторял:

– Ш-ш-ш… ш-ш-ш, все хорошо. Теперь я здесь, Бетти. Я позабочусь о вас. Обещаю.

4

Район Перл, Портленд

Рейни вылезла из постели в пять утра вторника и, утоляя голод сидящего в ней мазохиста, предприняла забег на шесть миль при влажности в девяносто процентов. Самое интересное, что она даже не умерла.

Вернувшись домой через сорок минут, Рейни приняла ледяной душ, думая о том, что ждет ее в Виргинии.

Никогда прежде Рейни не покидала пределов штата Орегон. Время от времени она подумывала о том, чтобы съездить в Сиэтл, но так и не выбралась, и вот теперь, в возрасте тридцати двух лет, ей предстояло впервые познакомиться с Большими Соединенными Штатами Америки.

Впрочем, Рейни не была единственным такого рода жителем Орегона. Орегон – крупный штат. Он может предложить вам песчаные пляжи, горы, пустыни, озера, современные города и небольшие пограничные городишки. Здесь вы можете играть в азартные игры, заниматься виндсерфингом, скалолазанием, кататься на лыжах, ходить в пешие походы, загорать, делать покупки, играть в гольф, плавать под парусом, удить рыбу, скакать на лошадях, спускаться на плоту по бурной реке и участвовать в мотогонках, причем иногда почти все это удается делать на одном и том же курорте. Можно, конечно, нанести визит и в другие штаты, но зачем?

Выйдя из-под душа, Рейни растерлась полотенцем, выбрала для путешествия свободную одежду и официально приступила к выполнению данного ей поручения, выложив две тысячи долларов за перелет через всю страну. Еще веселее было договариваться с агентством по прокату автомобилей, с которым она расплатилась по кредитной карточке. Слава Богу, на свете есть «Американ экспресс».

Следующим шагом было перевести дело из одного штата в другой. Строго говоря, частный детектив не ограничен в вопросах юрисдикции. Однако при запросах на получение информации почти все ведомства требуют предоставить лицензионный номер и косо смотрят на чужаков. Так что если частный детектив пожелает получить доступ к протоколам Управления автомобильным транспортом, провести расследование и вообще сделать что-то в другом штате, он скорее всего наткнется на глухую стену. Разумеется, проблема эта не нова, а потому частные сыщики давно нашли способ ее решения.

Рейни взяла с полки «Дайджест частного детектива», отыскала адрес коллеги в Виргинии и набрала его номер. Через пятнадцать минут, назвав собрату по профессии номер своей орегонской лицензии и объяснив суть задания, она обзавелась псевдонапарником. Теперь оставалось только передать свои запросы некоему Филу де Бирсу, который взялся подготовить нужную информацию к ее приезду за номинальную плату. Шестнадцать сотен долларов, в которые обошлось получение лицензии, начали давать отдачу.

С собой Рейни взяла одежды на три дня и, учитывая опыт последней работы с Куинси, недавно купленный «глок». Она оглядела квартиру и направилась к двери.

Три часа спустя, уже в воздухе, немного успокоившись, оторвав пальцы от подлокотников и даже рискнув выглянуть в иллюминатор, Рейни приступила к чтению официального отчета о смерти Аманды Джейн Куинси.

Первым полицейским, оказавшимся на месте происшествия, был патрульный, прибывший по звонку с мобильного телефона. Звонок, зарегистрированный в 5,52 утра, сделал водитель проезжавшего мимо грузовика. Явно потрясенный, он сообщил, что обнаружил неподалеку от дороги тело. Остановившись и выйдя из машины, парень сначала увидел пожилого мужчину, показавшегося ему мертвым, затем собачонку, в чьей смерти у него сомнений не возникло, и, наконец, дальше, в кустах, «форд-эксплорер», врезавшийся в телеграфный столб. Из-под смятого в лепешку капота еще шел пар. Водитель сказал, что пытался привлечь внимание пострадавшей, но безуспешно. Трогать ее он не стал, зная, что в таких случаях любое неосторожное движение может привести к еще более тяжелым травмам.

Водитель грузовика еще был на месте, когда туда прибыл патрульный. Сначала они подошли к пешеходу, который действительно оказался мертв. Потом свидетель отвел полицейского к «форду». Патрульный сумел открыть дверцу со стороны водителя и проверил пульс находившейся за рулем молодой женщины. Обнаружив признаки жизни, он позвонил в диспетчерскую, тогда как водитель, в полной мере оценивший степень повреждения головы женщины, отвернулся, и его вырвало.

Хорошо было только то, что в рапорте содержалось множество деталей, отмеченных тем самым патрульным, который по удачному стечению обстоятельств опередил прибывшую на место происшествия чуть позднее «скорую помощь». Из своего опыта Рейни знала, что никто так быстро не уничтожает следы, как медики, за исключением разве что пожарных.

Она изучила сделанные «Полароидом» фотографии и небольшую диаграмму с указанием положения пешехода, собачки и автомобиля. В рапорте также указывалось, что зеленый «форд-эксплорер» 1994 года выпуска был зарегистрирован на имя Аманды Джейн Куинси, которая купила его тремя годами раньше. Данная модель не имела каких-то наворотов, в ней не было автоматической коробки передач и, к несчастью для Мэнди, воздушного мешка безопасности.

Кроме того, в момент удара водитель не был пристегнут ремнем. В рапорте указывалось, что патрульный обнаружил этот самый ремень в «нерабочем состоянии». Что это означает, Рейни не поняла и, пролистав страницы рапорта, не обнаружила на сей счет никаких дополнительных сведений.

Следователя, занимающегося дорожными происшествиями, не вызывали, что до некоторой степени огорчило Рейни. Полиция штата Орегон имела особое подразделение, специализирующееся на анализе и реконструкции транспортных аварий. Вероятно, в Виргинии такого подразделения не было, либо же дело представлялось ясным, и привлечение дополнительных сил сочли нецелесообразным. Что ж, патрульный по крайней мере зафиксировал основное. Никаких следов торможения на дороге. Никаких следов краски или вмятин на задней и боковых сторонах «форда-эксплорера», которые указывали бы на вовлеченность в инцидент другой машины. Никаких отпечатков протектора или каких-либо других следов на месте происшествия. Вывод патрульного был однозначен: авария с участием одного транспортного средства произошла по вине водителя, который потерял контроль над управлением. Проверить на наркотики и алкоголь.

Уже на станции «Скорой помощи» полицейский сделал приписку: анализ показал, что уровень содержания алкоголя в крови пострадавшей вдвое превышает норму. Обширная травма головы несовместима с жизнью.

Больше в досье ничего не было. Пострадавшая так и не пришла в сознание, так что и обвинений ей предъявлено не было. Год спустя она умерла. Все. Дело закрыто.

Рейни поежилась.

Она отложила рапорт, оставив в руках фотографии. Вот несчастный, вышедший прогулять собачку. Вот сам бедняга фокстерьер. Жаль, поводок оказался недостаточно длинный. Вот разбитая машина, сплющившаяся от удара о телеграфный столб.

Прибывшая на место происшествия «скорая помощь» сразу увезла Мэнди в больницу, так что ее фотографий в папке не было. Патрульный, однако, успел сделать несколько снимков автомобиля, и на одном из них запечатлелось то, что было лицом Аманды Куинси. Пустые глаза смотрели на Рейни через разбитое переднее стекло.

Куинси видел эти фотографии. Рассматривал их. Изучал. Сколько времени прошло, прежде чем он отвел глаза?

Рейни вздохнула. Судя по рапорту, надеяться особенно не на что. Никаких свидетельств того, что к аварии причастна какая-то другая машина. Факт отсутствия тормозного следа, который мог бы смутить неопытного следователя, вполне вписывался в общую картину происшествия. И никаких указаний на другое лицо. Патрульный составил вполне ясный отчет и пришел к определенному выводу. У Рейни не было оснований не соглашаться с ним.

Но оставался без ответа один вопрос: как случилось, что Мэнди оказалась пьяна в половине шестого утра, если за три часа до трагедии друзья видели ее трезвой? И еще одно обстоятельство. Ремень безопасности. Почему он не был пристегнут? Что означает «нерабочее состояние»? Возможно, будь он в «рабочем состоянии», происшествие не привело бы к трагедии. Мэнди не пострадала бы так сильно. И, наконец, таинственный мужчина. Тот, в кого Мэнди, по ее словам, вроде бы влюбилась. Тот, кого никто не видел.

– И все же этого мало, – пробормотала Рейни. Тем не менее «эффект Куинси», похоже, сказывался, потому что в ее голосе уже не было прежней уверенности.

Район Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк

Кимберли Августа Куинси переживала один из своих приступов. Она стояла на углу Вашингтон-сквер в самом центре кампуса Нью-йоркского университета. Ярко светило солнце. Над головой простиралось необъятное голубое небо. Трава вокруг арки была темно-темно-зеленая. Мимо проходили люди в стильных одеждах и круглых очках а-ля Джон Леннон. Студенты в рваных джинсовых шортах и мятых безрукавках лежали на травке, делая вид, что учат уроки. Половина из них мирно спала.

Приятный июльский день. Милое, спокойное и безопасное место, даже по стандартам Нью-Йорка.

Кимберли тяжело, с натугой дышала. Пальцы мертвой хваткой вцепились в сумку, еще недавно беззаботно висевшую на плече. Она куда-то шла. Но куда? По лицу струился пот.

Рядом по тротуару энергично протопал какой-то мужчина в деловом костюме. Взглянув ненароком на девушку, он остановился и посмотрел на нее уже внимательнее.

– С вами все в порядке?

– Да… уходите.

– Мисс…

– Уходите!

Мужчина поспешил прочь, качая головой и, вероятно, коря себя за проявленное человеколюбие. Всем известно, что в этом городе полным-полно чокнутых, так что добрые дела лучше совершать где-нибудь еще.

Кимберли не была чокнутой. По крайней мере пока. Это хорошо понимала логическая часть ее мозга, которая прошла курс психологии и кое в чем разбиралась. У нее просто приступ беспокойства. Причем не первый. Это началось несколько месяцев назад.

Иногда проходили дни и даже недели, когда Кимберли ничто не беспокоило, когда все было нормально. Только что закончился ее первый год в университете, но еще оставались два летних курса и интернатура у профессора криминологии. Кроме того, Кимберли занималась волонтерской работой в приюте для бездомных. В общем, дел хватало. Она уходила из дома без четверти семь утра и редко возвращалась раньше десяти вечера. Ей нравилась такая жизнь.

Потом…

Сначала какое-то странное ощущение. Как будто мурашки бегут по спине. Легкое покалывание у основания шеи. Внезапно она останавливается, иногда прямо посредине улицы. Или резко оборачивается в переполненном вагоне метро. Высматривает, ищет… Кого или что? Кимберли не знала. У нее лишь возникало острое ощущение, что кто-то смотрит ей в спину. Следит за ней. Кто-то, кого она не видит.

Потом странное ощущение так же быстро проходит. Пульс успокаивается, дыхание восстанавливается. Она снова в порядке. На несколько дней, несколько недель, а затем…

Хуже стало после похорон. Иногда приступы настигали Кимберли ежечасно, потом отпускали на два-три дня, словно давая передышку, прежде чем обрушиться снова, и вот уже она спускается в метро, и мир опять обступает ее со всех сторон.

С точки зрения логики происходящее имело смысл. Кимберли потеряла сестру, у нее возникли трения с матерью, а что там с отцом – то одному только Богу известно. Кимберли проконсультировалась со своим профессором криминологии, доктором Маркусом Эндрюсом, и тот сказал, что, вероятно, проблема связана с отсроченным стрессом.

– Вам нужно немного расслабиться, – посоветовал профессор. – Найдите время для отдыха. То, что вы не успеете выполнить в двадцать лет, всегда можно выполнить в двадцать один.

Однако они оба знали, что расслабляться и отдыхать Кимберли не будет. Не ее стиль. Как любила повторять мать, Кимберли слишком походила на своего отца. И во многих отношениях это только осложняло проблему с приступами беспокойства, потому что, подобно отцу, Кимберли ничего не боялась.

Ей было лет, наверное, восемь, когда отец взял ее и Мэнди на какой-то местный праздник. Они так радовались. Целых полдня с папочкой плюс сладкая вата и аттракционы. Девочек буквально распирало от восторга.

Они катались на «пауке», карусели и колесе обозрения. Ели печеные яблоки, воздушную кукурузу и пили холодную колу. А потом, когда в ушах уже звенело от сахара и кофеина, просто потребовали от папочки продолжения приключений.

Только вот папочка уже не обращал на них внимания. Он наблюдал за каким-то мужчиной, стоявшим неподалеку от детских аттракционов. На незнакомце было длинное неопрятное пальто, и Кимберли до сих пор ясно помнила, как Мэнди наморщила нос и сказала: «Фу, как воняет!»

Отец обернулся и приложил палец к губам. Девочки увидели, как напряглось его лицо, и не посмели ослушаться.

На шее у неприятного мужчины висел фотоаппарат. Пока они смотрели на него, мужчина сделал несколько снимков, фотографируя детишек на карусели.

– Это педофил, – сказал отец. – Так они начинают. С фотографий. Он фотографирует то, что хочет, но не может получить. Этот человек еще борется с собой, иначе дома у него уже был бы запас порноснимков и его не тянуло бы к одетым объектам. Да, он сопротивляется, но проигрывает. Сейчас этот человек как бы подготавливает себя к будущему преступлению. Посещает места, где много детей. Потом, когда порок возьмет верх, он скажет, что они виноваты сами. Что это дети заставили его преступить закон.

Стоявшая рядом с Кимберли Мэнди задрожала. Бросив еще один взгляд на незнакомца, старшая сестра резко отвернулась. Кимберли видела, что у нее дрожат губы.

Отец продолжал:

– Если вы, девочки, когда-нибудь увидите такого человека, доверьтесь страху и сразу уходите. Всегда полагайтесь на свои инстинкты. Идите прямиком к ближайшему полицейскому или, если его нет рядом, к какой-нибудь женщине с детьми. Он решит, что она ваша мать, и не станет вас преследовать.

– Что ты собираешься делать? – затаив дыхание, спросила Кимберли.

– Передам его описание в службу безопасности. Вернусь сюда завтра, потом послезавтра и послепослезавтра. Если он не перестанет появляться здесь, мы найдем какой-нибудь повод, чтобы арестовать его. По крайней мере у него будет пауза.

– Я хочу домой! – расплакалась Мэнди.

Кимберли недоуменно посмотрела на старшую сестру. Потом повернулась к отцу, огорченному тем, что он снова расстроил бедняжку Мэнди. Кимми не винила его. Мэнди всегда расстраивалась. Манди всегда плакала. Но не Кимберли.

Она гордилась отцом и в сентябре. Когда новый учитель стал расспрашивать детей о том, чем их родители зарабатывают на жизнь, она уверенно заявила, что ее папа Супермен. Дети дразнили ее еще несколько месяцев. Кимберли упрямо стояла на своем.

Ее отец защищал детей от нехороших, страшных людей. Кимберли решила делать то же самое, когда вырастет.

Но только не сейчас, когда ей хотелось лишь одного: чтобы сердце не колотилось так сильно, чтобы дышать стало легче и перед глазами не прыгали яркие круги. Доктор Эндрюс посоветовал применять прием обратной биологической связи. Этим Кимберли сейчас и занималась, стараясь сфокусировать внимание на руках и представить, как они теплеют, теплеют, теплеют…

Мир начал постепенно приходить в норму. Небо снова стало голубым, трава зеленой, улицы ожили. Мурашки больше не бегали по спине. На лбу остывал пот.

Кимберли немного разжала побелевшие пальцы и медленно обвела взглядом вокруг.

– Вот видишь, – пробормотала она себе под нос. – Все занимаются своими делами. Обычный чудесный день. Никто за тобой не следит, так что бояться нечего. Это все у тебя в голове, Кимми. Все у тебя в голове.

Девушка пошла дальше, но на перекрестке что-то заставило ее замедлить шаг. Она остановилась. Обернулась. Тот же неприятный холодок. И это несмотря на то, что день такой жаркий. И тогда, хотя она и была умной, рациональной и сильной представительницей семьи Куинси, Кимберли побежала и не останавливалась еще очень и очень долго.

5

Квонтико, штат Виргиния

Проехав через Квонтико, Куинси оказался у караульного поста Академии ФБР и притормозил. Подождал, пока грозного вида постовой проверит прикрепленный к ветровому стеклу идентификационный талон, и кивнул, когда тот сделал знак проезжать. Лицо молодого человека осталось таким же суровым, но Куинси не принял это на свой счет. У караульного такая служба – он должен внушать страх. С другой стороны, интересное начало для рабочего дня.

Не будучи лежебокой, Куинси поднялся в три часа ночи, чтобы успеть в Сиэтл к прямому рейсу до округа Колумбия. Он летал по стране уже много лет и не переносил любого рода задержки, а потому делал все, чтобы добираться до места назначения по возможности быстрее. Больше всего ему нравилось путешествовать на автомобиле, причем обязательно вести машину самому. Одно время Куинси думал, что смерть Мэнди заставит его изменить этой привычке. Но нет.

Подъехав к автостоянке, расположенной рядом со стрелковым тиром, Куинси припарковал машину и пересек улицу, направляясь к заднему входу. Там он провел карточкой-пропуском по электронному ридеру и был благосклонно допущен внутрь.

Спускаясь по лестнице к офисам отдела бихевиористики (ОБ), Куинси прошел мимо одного из коллег и приветственно кивнул. Специальный агент Дикон кивнул в ответ, намеренно избегая его взгляда. В последние четыре недели это стало привычным делом. Трагическая гибель дочери коллеги всегда создает в коллективе довольно-таки щекотливую ситуацию, а ведь в данном случае речь шла о людях, которые зарабатывали на жизнь, пытаясь предотвратить преждевременную смерть. Куинси сейчас стал для них напоминанием о том, что беда может прийти даже в их дом, что на снимках с места преступления не всегда запечатлены чужие дети. Куинси нарушил правила приличия и внес смятение в их тщательно поделенные на ячейки мирки. Некоторые даже ворчали, что он поступил неправильно, вернувшись на работу прямо с похорон Мэнди. Что же это за отец? Как можно быть таким бессердечным?

Куинси не стал утруждать себя ответами на реплики недовольных. Когда умрут их дети, пусть решают сами, что делать с собой.

Куинси открыл металлическую пожарную дверь и вошел в отдел.

В отличие от того, что показывает Голливуд, офисы Академии Федерального бюро расследований чисто функциональны, а к кабинетам ОБ это относится в еще большей степени. Стены отдела, расположенного на втором подуровне, ниже внутреннего тира, сложены из шлакобетонных блоков, выкрашенных в весьма подходящий им серо-белый цвет. Так как отдел расположен глубоко под землей, то окон в кабинетах, разумеется, нет.

Кабинет специальных агентов находится в середине, остальные кабинеты образуют вокруг него квадратный периметр. Такая планировка напоминала Куинси тюрьму строгого режима – центральный контрольный пункт в окружении камер для заключенных. Возможно, власти предержащие полагали, что подобная окружающая обстановка помогает агентам проникать в души и умы преступных элементов.

Впрочем, ОБ мог похвастать тем, чего не было у других. Оборудованный в соответствии с самыми современными технологиями кабинет, сильно напоминавший телестудию, позволял агентам проводить телеконференции и устраивать презентации с такой помпой, о которой простые фэбээровцы могли только мечтать. Куинси всегда забавляло это несоответствие между рабочим пространством и пространством, так сказать, речи. Одно унылое и серое, другое – блестящее и яркое. Показательно в смысле приоритетов Бюро.

Куинси не всегда работал в ОБ. Он стал одним из тех редких агентов, которые пересекли незримую разделительную линию, когда перешел из отдела, занимавшегося похищениями детей и серийными убийцами, в отдел бихевиористики. После этого перехода в обоих мирках на него стали смотреть как на некую диковинку. Чтобы перспективный исследователь, ученый стал заниматься реальным делом, составляя профили уголовников… Чтобы прекрасный оперативник вернулся к академической работе…

Оба мирка использовали результаты работы Куинси и оба не знали, как его понимать. Куинси пока не сказал никому, даже Рейни, что собирается «раскачать лодку» еще раз. Месяц назад ему сделали предложение перейти в так называемый Национальный центр по анализу насильственных преступлений. В пятьдесят лет перед ним возникла перспектива снова заниматься свежими делами и вернуться к оперативной работе.

Откровенно говоря, он скучал по ней.

Много лет назад поступив на службу в Бюро, Куинси сказал себе, что будет работать во имя общего блага. До этого он два года, занимался частной практикой, и хотя деньги были хорошие (что волновало Бетти), а работа интересная (что волновало его самого), в Куинси зрело чувство неудовлетворенности и душевного беспокойства. Он ушел из полиции, чтобы получить ученую степень, потому что чувствовал: его главный интерес – психология. Теперь Куинси обнаружил, что не может жить без детективной работы. Азарт охоты, полицейское братство, приятная тяжесть пистолета. В общем, когда с ним связался один приятель из Бюро, Куинси колебался недолго.

Он не успел опомниться, как на него свалилась куча дел. Их число доходило до ста в год. За пять дней Куинси приходилось посещать в среднем четыре города. Он носил с собой портфель, набитый фотографиями, сделанными на местах совершения самых ужасных преступлений. Давал советы, которые помогали спасать людям жизнь. Иногда пропускал мимо внимания то, что стоило людям жизни.

Тем временем дочери выросли. И брак распался. А человек, некогда выступавший в суде в качестве эксперта и оказавшийся внезапно по колено в трупах, последним понял, что происходит в его жизни.

К тому времени, когда Джим Беккет сбежал из массачусетсской тюрьмы, убив двух охранников, Куинси уже превратился в ходячую рекламу физического и нервного истощения. Когда дело было завершено и он похоронил своих товарищей, людей, которых знал и уважал, Куинси стало ясно, что пришла пора менять профиль работы.

Куинси перевелся в отдел бихевиористики, где все было упорядочено и где он мог отдавать больше времени дочерям. Ему было очень жаль, что их детство безвозвратно прошло. Теперь Куинси с опозданием наверстывал упущенное. Он планировал и преподавал, успевая смотреть футбол и школьные пьесы. Занимался разбором старых дел, включая дело печально знаменитого убийцы детей Рассела Ли Холмса. Посетил выпускной, когда Мэнди окончила среднюю школу. Залезал в архивы, изучая дела так и не пойманных серийных убийц. Куинси помог Кимберли определиться с выбором колледжа. Составил руководство по идентификации потенциальных серийных убийц. Ему позвонили и попросили приехать в больницу, где Куинси смотрел, как умирает его старшая дочь.

Время принесло ему сожаление и горе. Оно же научило его честности. Куинси понял, что делает то, что делает, не ради общего блага и спасения мира. Он работал агентом по той же причине, по которой другие работали бухгалтерами, адвокатами и корпоративными клерками. Потому что у него это хорошо получалось. Потому что ему нравилось принимать вызовы. Потому что после удачного выполнения работы он чувствовал удовлетворение.

Из Куинси не получилось того супруга, каким он хотел быть. Он не стал отцом, каким надеялся стать. Однако год назад Куинси связал воедино три убийства, которые местные власти считали отдельными случаями.

Куинси был чертовски хорошим агентом. И год за годом работал над собой, чтобы стать хорошим человеком. Он действительно пытался связаться с Мэнди незадолго до трагедии. Определенно пытался делать все, чтобы поддерживать связь с Кимберли, хотя последняя, кажется, намеренно игнорировала его звонки. В прошлом месяце Куинси даже съездил в Род-Айленд и навестил находящегося в доме для престарелых отца. Пораженный болезнью Альцгеймера, старик не узнал сына и начал с того, что приказал ему убираться. Куинси остался. В конце концов Абрахам Куинси перестал кричать. Потом они сидели и молчали, а Куинси вспоминал те другие немногие моменты, когда они были вместе. Отец ничего уже не помнил.

Куинси на своей шкуре усвоил некоторые простые истины: что уединение не дает защиты; что сколько бы смертей ты ни видел, они не смогут подготовить тебя к смерти собственного ребенка; что сколько бы ночей ни прошло, засыпать в одиночку от этого не легче.

Рейни как-то обвинила Куинси в излишней вежливости. Он ответил – вполне серьезно, – что в мире и без него предостаточно грубости и безобразия.

Он действительно любил Мэнди.

И ему было очень жаль, что она так и не узнала об этом.

Виргиния

Когда самолет совершил посадку в Национальном аэропорту Рональда Рейгана, у Рейни слегка кружилась голова. Она сняла с полки сумку, получила в багажном отделении чемоданчик с «глоком» и сразу отправилась в бюро по прокату автомобилей, где без проблем арендовала самую экономичную в мире легковушку. Совсем неплохо для первого дня путешествия – вот тебе Грязный Гарри, лопни от зависти.

В животе урчало; Рейни с недоверием отнеслась к загадочному мясному блюду, которое ей пытались скормить в самолете. Однако часы уже показывали четыре, близился час пик, и ей вовсе не хотелось опаздывать к пересменке в полицейском участке. Так что обед пришлось отложить.

Рейни сразу же выехала в Виргинию, надеясь, что удача будет на ее стороне.

Через полтора часа, прокляв все на свете и исчерпав запас крепких выражений, она отыскала патрульного Винса Эмити, который как раз бодро шагал к выходу.

– Офицер Эмити? – позвала Рейни, поблагодарив дежурного сержанта, который, неопределенно кивнув в сторону интересующего ее человека, погрузился в чтение «Бюллетеня ФБР».

Патрульный оглянулся и, увидев, что ему машет симпатичная молодая женщина, остановился. В глазах его появился далекий от профессионального интерес.

Пользуясь предоставленной случаем возможностью, Рейни премило улыбнулась. Большой практики в применении этого средства у нее не было, но, очевидно, вышло не так уж и плохо, потому что полицейский направился к ней. В свои шестьдесят пять Вин Эмити оставался таким же, как раньше, крупным парнем с широкими плечами, могучей шеей и челюстью, которая могла бы прийтись по вкусу разве что Джею Лино [3]. Предки-шведы и футбол, предположила Рейни. Много-много футбола.

– Чем могу помочь, мэм? – осведомился великан. В его речи явственно ощущался южный акцент, и, черт возьми, ей это нравилось. Однако прежде чем их зарождающиеся отношения стали теплыми и дружескими, Рейни помахала перед ним своей лицензией. Винс Эмити сразу помрачнел. Еще один многообещающий роман, которому не суждено иметь продолжение.

– У меня к вам несколько вопросов относительно дорожного происшествия со смертельным исходом, – начала Рейни. – Дело, которым вы занимались примерно год назад.

Молчание.

– Дело сейчас закрыто, водитель умер в больнице, но я уточняю кое-какие детали по поручению семьи.

– Извините, но мне надо работать, – сказал патрульный Эмити.

– Отлично, я с вами.

– Нет, мэм. Гражданским не разрешается сопровождать полицейских во время патрулирования. Слишком большая ответственность.

– Я не стану подавать на вас жалобу.

– Мэм…

– Послушайте, я прилетела из Портленда, через всю страну, чтобы получить ответы на свои вопросы. Чем скорее вы начнете говорить, тем быстрее мы разойдемся и займемся другими делами.

Патрульный Эмити сердито нахмурился. Получилось весьма устрашающе. Рейни подумала, что, наверное, когда он выходит из патрульной машины, все находящиеся поблизости преступники послушно падают на тротуар и сами предлагают надеть на них наручники. Женщине о таком преимуществе нечего и мечтать. Ей всегда приходится сражаться со своими противниками.

Полицейский продолжал хмуриться. Рейни сложила руки на груди. Она ждала. Ждала. Великан вздохнул и сдался.

– Хорошо. Только отмечусь в диспетчерской. Подождите за моим столом.

Рейни кивнула, но, не будучи простофилей, последовала за патрульным в диспетчерскую – кто же не знает, что в полицейских участках обязательно есть черный ход. Через пять минут они сидели друг против друга за знававшим лучшие времена столом, и перед каждым стояла чашка кофе.

– Двадцать восьмое апреля прошлого года, – сказала Рейни. – Дорожное происшествие с участием одного автомобиля. «Форд-эксплорер» против пешехода, собаки и телеграфного столба. Машина сбила мужчину и фокстерьера. Телеграфный столб оказался тверже «форда». Камень, ножницы, бумага.

– Водитель – женщина?

– Да, Аманда Джейн Куинси. После аварии она оказалась в коме. В прошлом месяце родители дали согласие на отключение дочери от аппарата жизнеобеспечения. У меня с собой копия полицейского рапорта. Патрульный Эмити закрыл глаза.

– Ее отец ведь федерал, верно?

– Точно.

– Так я и знал, – пробормотал он и снова вздохнул – звук получился глубокий и раскатистый.

Потом выдвинул ящик стола, вытащил блокнот и начал перелистывать страницы.

Рейни дала Эмити возможность освежить память, затем напомнила о себе:

– Вы были единственным полицейским на месте происшествия?

– Да, мэм.

– Почему?

– Все были в общем-то мертвы. С этим ничего не поделаешь.

– Но женщина была еще жива. Кроме того, имелись основания полагать, что водитель, та же самая женщина, находился в состоянии алкогольного опьянения. У нас, в Орегоне, в случаях непредумышленного убийства – а случившееся можно было трактовать и таким образом – обязательно вызывают дорожную следственную бригаду.

Патрульный покачал головой:

– Мэм, при всем уважении, хочу напомнить, что она не пристегнулась. Ударилась о край рамы, и ей снесло полголовы. Да, может быть, она и не была мертва по прибытии патруля, но даже я понимал, что это вопрос времени. Не знаю, как там у вас в Орегоне, но у нас в Виргинии не заводят дело, если в живых никого не осталось и обвинение предъявить некому.

Рейни посмотрела на Эмити и понимающе кивнула:

– Экономия бюджета.

Ее собеседник удивленно мигнул, потом медленно покачал головой и изучающе посмотрел на Рейни. В большинстве штатов в случае с дорожными происшествиями, повлекшими человеческие жертвы, особенно если погиб пешеход, на место вызывается следственная группа, причем независимо от состояния водителя.

Но в том чудесном мире, в котором мы живем, именно следственные бригады, занимающиеся дорожными происшествиями, первыми испытывают на себе последствия сокращения бюджетных ассигнований, хотя большую часть своего времени полицейские тратят на автомобильные аварии, а не на убийства. Очевидно, обществу намного труднее смириться со смертью человека от рук другого человека, чем от машины. Это к вопросу о стоимости жизни в наше время.

Рейни переменила тему:

– Расскажите о ремне безопасности.

– Она не пристегнулась.

– В рапорте сказано, что ремень был в «нерабочем состоянии». Что это означает?

Эмити наморщил лоб, почесал затылок и снова заглянул в блокнот.

– Когда я проверял пульс, то задел ремень локтем, и он просто съехал на пол. Защелка не сработала.

– Хотите сказать, что ремень был с дефектом?

– Он был в нерабочем состоянии.

– Обойдемся без шуток. – В голосе Рейни впервые прозвучали жесткие нотки. – Почему ремень был в нерабочем состоянии?

– Не имею ни малейшего понятия, – спокойно протянул Эмитй.

– Вы осмотрели его? Разобрали? Ну же, смелее. Вы ведь понимаете, что если бы он был в порядке, то, возможно; сохранил бы ей жизнь. Не сомневаюсь, что вас заинтересовало это обстоятельство.

– Неисправный ремень безопасности – не уголовное, а гражданское правонарушение. Конечно, нам, копам, при нашем «неограниченном» бюджете, работы всегда «не хватает», поэтому мы с удовольствием занимались бы всякими штучками, которые не попадают под нашу юрисдикцию, но ведь существует стандартная процедура расследования. На нее-то не наплюешь.

Рейни мигнула и, различив наконец сарказм, прикрытый южной тягучестью речи, нахмурилась. Она не впервые сталкивалась с формальной и неформальной практикой в полицейской работе. Случись ей быть полицейским небольшого городка, оказавшимся на месте аварии, подобной той, о которой они говорили, Рейни обязательно проверила бы ремень безопасности. Но в департаменте шерифа работают люди, которые не всегда строго исполняют требования стандартной процедуры расследования. Черт возьми, да половина этих любителей не в силах правильно произнести такие слова, как «стандартная процедура».

– Я позвонил, – сказал вдруг патрульный.

Его лицо осталось бесстрастным, но голос упал, как будто он собирался признаться Рейни в прегрешении.

– Насчет ремня?

Рейни тоже понизила голос и подалась вперед, словно они были заговорщиками.

– Мне не понравилось, что молодая женщина погибла из-за неисправности ремня безопасности. Так вот, выяснилось, что в ремне сломался замок. Поэтому я позвонил в гараж, где обслуживали этот «форд-эксплорер». Они там даже не удивились. Замок, как оказалось, сломался давно, еще за месяц до аварии. Женщина обращалась к ним с просьбой заменить его. Они даже договорились о времени. Но она так и не приехала.

– На какой день они договорились?

– Не помню точно, но за неделю до несчастья.

– В гараже не знали, почему она не приехала?

– Мисс Куинси позвонила, объяснила, что изменились обстоятельства, и обещала перезвонить и договориться о другой дате. – Патрульный пожал плечами. – Получается, что мы имеем водителя, разъезжавшего по городу без ремня безопасности целых четыре недели. А потом она еще и полезла пьяная за руль. Не знаю, как на ваш взгляд, мэм, но, по-моему, глупее не придумаешь.

Рейни задумчиво пожевала губу.

– И все-таки не нравится мне этот ремень со сломанным замком.

– Папочка нервничает? – угадал патрульный Эмити.

– Что-то вроде того. Расскажите о пешеходе, том старике с собакой.

– Оливер Дженкинс. Жил примерно в миле от места аварии. По словам жены, всегда прогуливался вдоль дороги, и она не раз предупреждала его, что это опасно.

– Может, он как-то причастен к тому, что произошло?

– Мистер Дженкинс – отставной ветеран корейской войны. Жил на крохотную пенсию, которую платил ему штат, и любил мороженое с ореховым маслом. Не думаю, что он заслужил смерть под колесами «форда». А вот собачонка – совсем другое дело. За ней долгий след тянется. Сгрызла не одну пару ботинок.

Выражение лица патрульного не изменилось, и Рейни снова почти пропустила сарказм. Неужели все южане такие обаятельные ребята, или мистер Эмити специально для нее так старается?

– Никаких следов торможения?

Она спросила только для того, чтобы проверить все.

– Не встречал ни одного пьяного, который вспомнил бы о тормозах.

– Может, зацепил другой автомобиль? – без всякой надежды предположила Рейни.

– На «форде» не обнаружено ни свежих царапин, ни вмятин, ни следов краски. Никаких следов от покрышек второй машины. Посмотрите на фотографии, мэм.

Рейни скорчила гримасу. Компетентный полицейский может стать настоящей занозой в заднице.

– Как насчет присутствия в машине кого-то еще? Пассажира?

– Я никого не видел.

– А вы смотрели?

– Я посмотрел на соседнее с водительским сиденье. Там никого не было.

– Снимали отпечатки пальцев? Эмити закатил глаза:

– А на кой черт? Что бы это мне дало? Во-первых, на приборной панели, как и на боковых поверхностях, отпечатков не остается, потому что они слишком грубы. Во-вторых, гладкие поверхности, на которых что-то могло бы сохраниться – например, пряжки ремня безопасности, рулевое колесо или дверные ручки, – обычно так захватаны, что никаких ясных следов на них не найдешь. И опять-таки, возвращаясь к стандартной процедуре расследования…

– Понятно. Вы – величайший из когда-либо живших полицейских, а на месте происшествия никаких указаний на присутствие второго лица.

– Вот именно, мэм, наконец-то мы с вами достигли полного согласия.

Рейни сухо улыбнулась и подалась вперед.

– А вы, случайно, не попробовали снять отпечатки с правой передней дверцы?

Эмити прищурился. Рейни видела, что патрульный начинает понимать логику ее мысли, потому что он закивал:

– Вообще-то…

– Дверца ведь была в порядке, не так ли?

– Да, мэм.

– И вы проверили отпечатки?

– Я же говорю, там кругом кусты. Никаких следов.

– Но вы все же осматривались. Вы что-то искали? Почему?

Патрульный Эмити помолчал, потом вздохнул и наконец буркнул:

– Не знаю.

– Не для протокола. Вы довели дело до конца, хотя и знали, что водитель умирает. Дел у вас, простых ребят из полиции штата, и без того хватает, так что вы не стали бы заниматься отпечатками, если бы вас что-то не обеспокоило. И это что-то не дает вам покоя до сих пор. Я даже готова побиться об заклад, что вы не очень-то удивлены моему приезду.

Патрульный продолжал молчать, но когда Рейни уже решила было, что он так и будет изображать из себя крутого парня, Эмити вдруг проговорил:

– Мне показалось, что я был там не один.

– Что?

Он поджал губы и тут же торопливо продолжил:

– Я стоял возле машины, смотрел на эту несчастную девчонку и на бедолагу Дженкинса, и мне показалось… да нет, я могу поклясться, что слышал чей-то смех.

– Что?

– Может, мне все просто почудилось. Солнце еще только вставало, а на этих сельских дорогах так пустынно, что становится немного не по себе. Кругом деревья да кусты, и последние лет пятьдесят их и не расчищали-то как следует. Там мог спрятаться кто угодно. Я огляделся, проверил. Ничего не обнаружил. Может, мне только почудилось.

– Я хочу взглянуть на машину.

– Желаю удачи.

– Перестаньте, всего-то и надо, что заглянуть на стоянку, куда свозят побитые машины. Эмити покачал головой:

– Прошло четырнадцать месяцев. Да, верно, машина была на нашей стоянке, но только до тех пор, пока страховая компания не урегулировала все проблемы. Они ее и забрали. Думаю, увезли куда-нибудь, где ее уже давно разобрали на запчасти.

– Черт! – пробормотала Рейни и снова прикусила нижнюю губу. Этого она не ожидала и теперь пыталась придумать какой-то другой вариант. – Насколько я помню, было какое-то правило насчет того, что ремни безопасности с разбившихся машин нельзя продавать в качестве запасных частей. После первой аварии на них уже не распространяется гарантия.

– Да, мэм.

– Значит, теоретически ремень безопасности мог остаться на автокладбище.

Эмити пожал плечами:

– Если только его не выбросили с прочим мусором.

– Я все же проверю. Как называется это автокладбище?

– Думаете, я знаю? Этими делами занимается страховая компания.

– Мистер Эмити…

Рейни посмотрела ему в глаза. Патрульный тяжело вздохнул:

– Ладно, попробую позвонить в одно местечко… Рейни позволила себе одарить патрульного еще одной милой улыбкой. Эмити, однако, оказался понятливым парнем и на этот раз лишь хмыкнул и покачал головой:

– Знаете, надо было с этого и начинать.

– С чего?

– С того, что вы были копом.

– Недолго. Удивительно, что вы определили.

– Уж в этом-то я разбираюсь, – спокойно сказал он. Она хмуро кивнула:

– Вот этого-то я и боюсь.

6

Сосайети-Хилл, Филадельфия

Бетти нервничала. Наверное, не следовало этого делать. Ей нравился одинокий образ жизни, она привыкла проводить вечера одна и не испытывала из-за этого каких-то неудобств. И о чем только она думает? Идут ли сережки к платью? Не слишком ли они хороши? И не слишком ли нарядно само платье? О Боже, ну не начинать же все сначала – она и без того опаздывает на пять минут.

Бетти сменила маленькое черное платье на черную ниже колен юбку и атласную блузку цвета «электрик». Получилось более закрыто, и это ей нравилось. Но туфли остались те же, на высоком каблуке, с ремешком. Бетти гордилась своими икрами и считала, что щегольнуть ими совсем не вредно. Видит Бог, несколько лишних фунтов все же прятались в других местах, не говоря уже о том, что сила тяжести сделала с ягодицами.

Для своего возраста Бетти выглядела очень даже неплохо, но, собираясь на первое за последние два года свидание, не могла не испытывать горечи. Как жестоко время! И почему так получается, что мужчины с возрастом раздаются, а женщины оседают?

«Сережки. Какую пару надеть? Перестань, Бетти, это всего лишь свидание». Она нацепила первую попавшую под руку пару, твердо сказала себе, что серьги самые лучшие, и направилась к двери.

Вообще-то Бетти не думала, что дело дойдет до обеда. Все началось с того, что накануне мистер Шендлинг пригласил ее выпить кофе. Он так огорчился из-за того, что расстроил ее, а Бетти, смешавшись, не смогла отказать. Шендлинг отвел ее в одно из уютных кафе на Саут-стрит, угостил капуччино и рассказывал всякие истории до тех пор, пока слезы на щеках Бетти не высохли и она не начала смеяться.

Она перестала посматривать на Шендлинга и стала внимательнее прислушиваться к тому, что он говорит. К рассказам о путешествиях по Ирландии, Англии и Австрии. О плавании с аквалангом у коралловых рифов Австралии, о покупке драгоценных камней в Гонконге. У него был прекрасный голос, глубокий баритон, наилучшим образом подходящий для таких вот чудесных повествований, и в конце концов Бетти поймала себя на том, что если и не уверена в полной правдивости описанных им событий, то это вовсе не причина не слушать его. Ей просто нравилось, как он говорит. Нравилось наблюдать за тем, как появляется морщинка у края глаза каждый раз, когда он улыбается. Нравилось, как Шендлинг смотрит на нее: словно главная цель всей его жизни состоит в том, чтобы сделать ее счастливой.

И тогда он пригласил Бетти пообедать. Она смутилась и не смогла ответить ничего вразумительного. Все шло так быстро, что у нее просто не было времени…

Оказалось, что он приехал в их город всего на неделю. Конечно, один обед еще ничего не значит. Был вторник, самый обычный, самый заурядный день в отличие, например, от пятницы с ее долгим, порой невыносимо одиноким вечером. В общем, Бетти уступила и согласилась. Он выбрал «Занзибар блюз», известный в городе джаз-клуб и один из любимых ресторанов Бетти. Она пообещала, что придет.

Нельзя сказать, что Бетти совсем ничего не знала о том, как вести себя на первом свидании, и была полным новичком в этом вопросе. Конечно, нет, ведь она читала «Космо». В первый раз всегда приходи одна, с тем чтобы уйти в любое удобное тебе время. Не выдавай слишком много информации о себе, не называй, например, свой домашний адрес. Постарайся сначала получше узнать своего нового знакомого. Тот факт, что мужчина хорошо одет и умеет произвести впечатление, еще не означает, что он не опасен. Ее бывший супруг, Пирс, мог бы многое порассказать на этот счет.

Бетти поймала такси и быстро доехала до «Занзибара».

Тристан Шендлинг уже ждал ее возле клуба. На сей раз он был в черных слаксах, рубашке сливового цвета и совершенно ошеломительном серебристо-бирюзовом галстуке. Отсутствие пиджака выглядело единственной уступкой жаркой влажной погоде. Шендлинг стоял в небрежной позе – руки в карманах, нога за ногу – и выглядел абсолютно неопасным. Бетти бросила на него всего один взгляд и тут же пожалела, что отказалась от маленького черного платья. Ожидавший ее мужчина не может встречаться с какой-то немолодой мамашей. Ему больше подошла бы упругая кукольная блондинка.

Она вышла из машины, неосознанно поправив неуклюжую юбку. Тристан повернулся, заметил ее и тут же просиял:

– Элизабет! Как я рад, что вы пришли!

Бетти растерялась и даже не нашлась что сказать. Она стояла, как идиотка, прижимая к груди маленькую черную сумочку, глядя в улыбающиеся глаза с разбегающимися от уголков лучиками морщинок и словно не замечая протянутой руки. У нее даже перехватило дыхание.

Шендлинг улыбался, и в его ясных голубых глазах светились терпение и доброта. Знает, поняла вдруг Бетти. Знает, что она нервничает, а потому и улыбается, стараясь помочь избавиться от напряжения.

– Извините за опоздание, – пробормотала Бетти.

Он отмахнулся от извинений, предложил ей руку и погладил по холодным как лед пальцам.

– Джаз – моя любимая музыка, – доверчиво сообщил Тристан, открывая двери в зал, из которого доносились жалобно-пронзительные звуки духовых. – Надеюсь, вы не против.

– Я тоже люблю джаз, – призналась Бетти. – Так что это и моя любимая музыка.

– Неужели? Дэвис или Колтрейн?

– Дэвис.

– «Около полуночи» или «Немного блюза»?

– Конечно, «Около полуночи».

– А я сразу, едва увидев вас, понял, что вы – женщина безупречного вкуса. Правда, потом вы согласились пообедать со мной и тем самым поставили мою теорию под сомнение.

Шендлинг лукаво подмигнул.

Бетти наконец-то улыбнулась.

– Насколько мне известно, не существует правила, которое запрещало бы получать удовольствие от вина, наслаждаясь и водой, – почти в тон ему ответила она.

– Боже, похоже, меня оскорбили?

– Не знаю. Все зависит от того, кем вы себя считаете; водой или вином. Надеюсь, у меня еще будет время выяснить это.

– Элизабет, – сказал Шендлинг, глядя ей в глаза, – у нас впереди потрясающий вечер.

– Честно говоря, очень бы хотелось, – ответила Бетти, впервые за последние месяцы вкладывая в эти слова искреннее чувство.

Позднее, когда на столе стояли тарелки с горячими мидиями и вегетарианскими спагетти и бутылка отличного бордо, Бетти задала вопрос, который все время вертелся у нее в голове:

– Больно?

Ее взгляд скользнул к правому боку Шендлинга, и других пояснений не понадобилось. Он медленно кивнул:

– Да, хотя сейчас уже не так сильно, как вначале. По крайней мере не дергает.

– Но вы чувствуете себя лучше? Он улыбнулся:

– Я родился с двумя больными почками. Первая отказала, когда мне было восемнадцать. Вторая начала капризничать в прошлом году. Долгих шестнадцать месяцев на диализе. Вот тогда мне действительно было плохо.

– Существует ли вероятность отторжения?

– Отторжение возможно везде и случается не только с пересаженными органами. Но я, как послушный мальчик, принимаю пригоршнями лекарства и молюсь перед сном. Уж и не знаю, почему Господь дает второй шанс таким старым мошенникам, но сейчас жаловаться не приходится.

– Какое, должно быть, облегчение для семьи. Шендлинг снова улыбнулся, но на сей раз немного грустно:

– Семья у меня не такая уж большая. Только старший брат. Он уехал давным-давно, и с тех пор я его не видел. Была в моей жизни женщина. Однажды она сказала, что ждет от меня ребенка. Наверное, я был слишком молод и, боюсь, воспринял известие не слишком хорошо. Когда сказали, что мне нужна почка… Впрочем, об этом лучше не вспоминать. Ненадежный отец еще хуже ненадежного друга.

– Извините, – сочувственно проговорила Бетти. – Мне очень жаль, что заставила вас вспомнить не самые приятные времена.

– Не волнуйтесь. Мы все совершаем ошибки, но что было, то прошло, а я по-прежнему считаю, что достоинства спокойной жизни сильно преувеличены. Надеюсь, смерть настигнет меня не в постели. – Он состроил гримасу. – Разве что придется снова проходить диализ.

– Не говорите так. Вы проделали такой долгий путь. Кроме того, у вас впереди еще много дел. Например, поиски вашего ребенка.

– Вы полагаете, я собираюсь его искать?

– Да.

– Почему?

– Вы упомянули о нем в разговоре с едва знакомой женщиной, а это означает, что вы думаете о том, как найти его.

Шендлинг замолчал, постукивая пальцами по бокалу с вином, потом серьезно произнес:

– Вы на редкость проницательная женщина, Элизабет Куинси.

– Нет, я всего лишь мать.

– Не знаю… – Шендлинг поднял бокал и, поднеся к губам, сделал глоток, как бы подводя черту под не совсем приятной для него темой. – Я даже не знаю, мальчик это или девочка, не говоря о том, мой ли ребенок вообще. Кроме того, возраст совсем не мешает мне путешествовать по миру, так что большую часть времени я провожу вне дома. Вряд ли подходяще для образцового отца.

– Чем вы занимаетесь?

– Специализируюсь на всяких мелочах.

– Как это? Он усмехнулся:

– А вот так. Езжу по миру, отыскивая разные хитрые, занимательные, интересные, а самое главное, дешевые вещицы. Деревянные шкатулки из Таиланда. Лакированные штучки из Сингапура. Бумажные змеи из Китая. Вы приходите в магазин подарков и влюбляетесь в какую-нибудь резную безделушку топорной работы и по беззастенчиво завышенной цене. Так вот, Бетти, это я. Я нашел ее специально для вас. Разумеется, со стопроцентной накруткой.

Она недоверчиво покачала головой:

– Только не говорите, что так можно зарабатывать на жизнь.

– Я зарабатываю на очень хорошую жизнь. В таком деле самое главное – объемы. Я закупаю безделушки контейнерами.

– У вас, должно быть, наметанный глаз.

– Нет, я всего лишь импульсивный покупатель с огромным опытом. – Шендлинг усмехнулся. – А вы? Чем занимаетесь вы?

Совсем невинный вопрос. Вполне естественный после всего, что он рассказал о себе. Тем не менее Бетти вздрогнула, и в тот же миг улыбка слетела с его лица.

– Извините. Мне так жаль, Бетти. Дурацкая привычка сначала говорить, а уж потом думать. Поверьте, я лишь хотел уйти от этой темы и…

– Нет-нет, все в порядке. Вы задали вполне уместный вопрос и столько рассказали о себе…

– Но вы ведь совсем в ином положении. Вам-то куда труднее, и мне следовало принять это во внимание.

– Нет, – пробормотала она, – дело в другом. Шендлинг кивнул, как бы приглашая ее продолжать, показывая, что готов слушать, и его сияющие голубые глаза наполнились искренним сочувствием.

– Меня воспитывали для роли жены, – начала Бетти. – Жены человека из высшего общества. Предполагалось, что я должна буду заниматься обустройством дома, принимать гостей и всегда улыбаться, когда рядом муж. И конечно, буду хорошей матерью. Чтобы воспитывать следующее поколение таких же жен.

Тристан понимающе кивнул.

– А потом… потом я решила развестись. Смешно, но я даже не заметила, как это случилось. Приходилось заботиться об Аманде и Кимберли. Им было нелегко. Девочкам требовалось внимание. А от меня требовалось дать им это внимание. Если раньше я была дополнением к мужу, то затем превратилась в дополнение к дочерям. Тогда это казалось совершенно естественным.

– Вот только маленькие девочки рано или поздно вырастают, – вставил Тристан.

– Три года назад Кимберли поступила в колледж, – тихо сказала Бетти. – И с тех пор изменилось все.

Она опустила взгляд. Не смогла справиться с нахлынувшими чувствами. Музыканты играли блюз, и какая-то немолодая уже певица с болезненным надрывом повторяла:

«Вот и пришла любовь… так поздно…»

Бетти чувствовала, как ее заполняет меланхолия.

Ее прекрасный и пустой городской дом из темно-красного кирпича. Молчаливые комнаты. Четыре отдельных и так редко звонящих телефона. Фотографии на стенах – все, что осталось от людей, которых она когда-то любила.

Бетти вспомнила, как всего месяц назад стояла на холме перед свежевырытой черной могилой.

Прах к праху, пыль к пыли…

Ей было сорок семь, и Бетти больше не знала, для чего живет. Она перестала быть женой, перестала быть матерью Мэнди и уже не понимала, где ее место.

Тристан протянул руку, дотронулся до ее плеча. Бетти подняла голову и увидела, что он больше не улыбается. Теперь на его лице было несколько мрачное выражение, сходное в чем-то с ее собственным. В какой-то момент ей представилось, как он приходит в себя после операции по трансплантации и обнаруживает, что рядом никого нет. Ни жены, ни детей. Никого, кто протянул бы руку. Он знает, что такое одиночество. Да, знает.

Бетти сжала пальцы мужчины. Певица продолжала выводить «Вот и пришла любовь…», и время словно остановилось.

– Бетти, – мягко сказал Шендлинг, – давайте прогуляемся.

На выходе из ресторана их встретил тяжелый жаркий воздух, но солнце уже садилось, а Бетти всегда нравилось это время дня. Мир стал приглушенным и бархатистым, утратив резкую пронзительность цвета, но вместе с тем и жесткость линий. В таком мире она чувствовала себя уютнее.

Они шли молча, не определив для себя никакой конкретной цели, но направляясь по взаимному молчаливому согласию к Риттенхаус-сквер.

– Моя очередь спрашивать, – сказал вдруг Тристан. Уступая жаре и влажности, он ослабил узел галстука и закатал рукава, но при этом почти не проиграл в элегантности, и Бетти видела, что прохожие поглядывают на них.

– Спрашивайте, – согласилась она и, заметив, что Тристан смотрит на нее с некоторой нерешительностью, ободряюще кивнула.

– Обещаете, что не обидитесь?

– Вам придется сильно постараться, чтобы обидеть женщину, выпившую два бокала вина.

Тристан остановился перед Бетти и повернулся так, что они оказались лицом к лицу.

– Дело ведь не только в почке, верно?

– Что?

– Я хочу сказать, дело ведь не только в том, что мне пересадили почку вашей дочери, верно? Понимаю, что вопрос звучит грубо, и не хочу вас обижать, но вечер получился еще лучше, чем я себе представлял, и мне надо знать. Некоторые считают, что, получая чей-то орган, получаешь как бы и частичку чужой души. Вы ведь согласились встретиться со мной именно поэтому? Я для вас в какой-то степени заменитель дочери, так? – Наверное, он заметил ее удивленный взгляд, потому что поспешно добавил: – Я это к тому, что мне хочется поцеловать вас, Элизабет Куинси, но вряд ли стоит идти на такой шаг, если вы воспринимаете меня как некий заменитель вашей дочери…

Такое признание ошеломило ее. Пальцы вспорхнули к вороту блузки и замерли там.

– Не знаю… Нет, конечно, нет! Это… это ерунда. Бабушкины сказки. Глупый предрассудок…

Тристан удовлетворенно кивнул и уже повернулся, чтобы пойти дальше, когда Бетти, подорвав доверие к собственному аргументу, спросила:

– А вы? Вы не чувствуете себя по-другому?

– Извините?

– Мы встретились совершенно случайно, – торопливо заговорила она, – можно сказать, наткнулись друг на друга, но тем не менее вы сразу узнали меня, с первого взгляда, хотя до того видели меня лишь однажды. Немного странно, вам не кажется? Мне надо увидеть человека три или четыре раза, прежде чем я запомню его в лицо.

– Вы спасли мне жизнь. Это не совсем то же самое, что очередное суаре, на котором все на одно лицо.

– Есть и еще кое-что.

– Что?

Теперь Тристан выглядел по-настоящему озабоченным. Вечер выдался таким чудесным, и необходимость сказать то, что Бетти собиралась сказать, доставляла ей почти физическую боль.

– Вы знаете мое уменьшительное имя.

– Какое уменьшительное имя?

– Бетти. Вы называете меня Бетти. Не Лиз, не Бет. Всегда Бетти. Я не говорила вам, Тристан, что знакомые называют меня Бетти. А теперь подумайте, много ли вы знаете Элизабет, которых называют Бетти.

Кровь отхлынула от его лица. Глаза расширились, как у человека, пораженного ужасом, и Бетти даже пожалела, что произнесла вслух то, объяснения чему пришли бы сами собой. Их взгляды одновременно скользнули туда, где под лиловой рубашкой скрывался еще не зарубцевавшийся шрам.

– Что б мне провалиться! – прошептал Тристан. Ей вдруг стало не по себе. Вечер был тихий, жаркий и удушающе влажный, но она потерла руки, словно хотела согреться.

– Неудачная была идея, – резко сказала Бетти.

– Нет…

– Да!

– Черт возьми, нет! – Он снова взял ее за руку, решительно, но не грубо. – Я не ваша дочь.

– Знаю.

– Мне пятьдесят два года, Бетти… Элизабет. Я люблю стейк, мой любимый напиток – виски «Гленфидик» без содовой. У меня собственный бизнес. Мне нравятся скоростные машины и быстрые катера. Должен признаться, я питаю глубокую и непреходящую любовь к «Плейбою», причем привлекают меня не только статьи. Как по-вашему, это отвечает вкусам двадцатитрехлетней девушки?

– Откуда вы знаете, сколько лет было Аманде?

– Потому что я спрашивал у врачей!

– Вы расспрашивали их о моей дочери?

– Бетти, дорогая, разумеется, я задавал им самые разные вопросы. Ведь чтобы я жил, кто-то должен был умереть. Конечно, я думал об этом. О чем еще мне было думать долгими ночами? Нет, я не ваша дочь и даже не ее призрак, а всего лишь благодарный вам и ей человек.

Бетти молчала. Нужно было многое обдумать. Потом она кивнула:

– Что ж, возможно, кто-то назвал меня при вас Бетти и это имя отложилось у вас в памяти. Я говорю о больнице. Тристан разжал пальцы.

– Да, такое могло случиться.

Но теперь ей хотелось знать больше.

– Вам рассказывали об аварии?

– Мне сказали, что она была пьяна, если вы это имеете в виду.

– Все шло так хорошо, – тихо сказала Бетти. – За шесть месяцев до этого несчастья она вступила в общество «Анонимные алкоголики». Я так надеялась…

Тристан промолчал, но выражение его лица смягчилось. Он убрал ей за ухо выбившуюся прядь волос, на мгновение задержав пальцы на теплой щеке.

– Она была такая чуткая и ранимая, – прошептала Бетти. – Даже в детстве. Ничто не могло испугать или расстроить мою Кимберли, а вот с Мэнди дело всегда обстояло иначе. Робкая. Застенчивая. Она боялась жуков. Ее пугали – после фильма Хичкока – птицы. Она целый год не решалась съезжать с горки на школьном дворе. Мы так и не узнали почему. До двенадцати лет она спала с включенным ночником.

– Вы, должно быть, беспокоились о ней.

– Я хотела, чтобы Мэнди чувствовала себя в безопасности. Я хотела, чтобы она чувствовала себя сильной, независимой и способной справиться с любой проблемой. Хотела, чтобы ее мечты не были такими мелкими, как у меня.

– В том, что произошло с ней, нет вашей вины, – сказал Тристан.

– Именно в этом я и пытаюсь убедить себя, – невесело улыбнулась Бетти. – Обвиняю во всем мужа.

– Почему?

– Из-за его работы. Когда девочки были еще маленькими, он поступил на работу в Федеральное бюро расследований, став специалистом по серийным убийцам, и, можно сказать, исчез из их жизни. Допускаю, что это очень важное дело, но я всегда относилась к нему с предубеждением, считая, что дети все же важнее. Как глупо. – Услышав в своем голосе эхо былой горечи, Бетти устало вздохнула. – Извините. Вам совсем не обязательно все это слушать.

– Слушать – что?

Она снова улыбнулась, хотя в улыбке уже не было веселости начала вечера.

– Вы очень добры.

– Ах, Бетти, я повторю то, что говорил раньше. Для меня сегодняшний вечер самый чудесный за последние годы. Знаете, плохое нередко порождает хорошее. Чтобы узнать это, мне понадобились пятьдесят с лишним лет жизни и одна чрезвычайно опасная хирургическая операция.

– Вы действительно здесь только на неделю?

– В этот раз – да, но думаю, что еще смогу вернуться.

– По делам?

– Если хотите, можно назвать это и так.

Бетти опустила голову, чувствуя, как медленно растекается по щекам волна румянца. Тристан оказался вдруг совсем рядом, и она ощущала тепло, исходившее от его тела. Их взгляды встретились, и Бетти поняла, что он собирается поцеловать ее.

Она подалась вперед.

– Бетти, – прошептал Тристан за мгновение до того, как их губы встретились. – Бетти, позвольте мне прокатить, вас.

7

Дом Кучней, Виргиния

Куинси вернулся в свой темный и тихий дом в начале одиннадцатого вечера. Возясь с ключами, он ловко жонглировал черным кожаным чемоданчиком с ноутбуком, картонной коробкой с файлами и сотовым телефоном. Когда дверь открылась, охранная система напомнила о себе громким предупреждающим сигналом.

Куинси быстро переступил порог и привычно, не глядя на кнопки пульта, набрал входной код. Через минуту, когда дверь снова закрылась, он включил внешние сенсоры и отключил внутренние детекторы движения. Добро пожаловать домой.

Куинси ценил свою охранную систему. В его доме это была, пожалуй, единственная вещь, действительно стоившая потраченных на нее денег.

Пройдя в кухню, он поставил на стол чемоданчик с ноутбуком и коробку с файлами и открыл дверцу холодильника, хотя и знал, что искать там нечего. Холодильник был так же пуст, как и тогда, когда Куинси проверял его в последний раз; чуда не произошло, и ничего съестного за время отсутствия хозяина там так и не появилось. Он закрыл дверцу, налил стакан воды из-под крана и прислонился к барной стойке.

Кухня была по-современному большая. Пол из твердой древесины, массивная плита из нержавеющей стали, внушительных размеров вытяжной шкаф из того же материала. Стальной холодильник промышленного размера. Шкафчики из вишневого дерева, столешница из модного черного гранита. Пять лет назад агент по недвижимости уверял его, что такая кухня идеально подходит для любых целей. Теперь Куинси смотрел на зияющие окна и пустой угол, где должен был стоять так и не купленный кухонный стол.

Он часто бывал в разъездах и редко дома – это чувствовалось.

Куинси оттолкнулся от стойки и бесцельно прошелся по квартире. Позади еще один долгий день. Впереди… что?

Может, стоит завести какое-нибудь животное. Рыбок, длиннохвостого попугая, кошку. Кого-нибудь, какое-то живое существо, которое не требовало бы особого внимания, но по крайней мере встречало бы хозяина по возвращении домой дружеским мурлыканьем, писком или даже воем. Сам Куинси был человеком, не испытывающим потребности в уюте, и легко переносил недостаток мебели или отсутствие предметов искусства. Его мать умерла, когда он был еще ребенком, и большую часть жизни Куинси обходился без ласки и нежных прикосновений. Но тишина… Тишина все еще действовала на него угнетающе.

Как часто они с отцом сходились вечерами за обедом, садились друг против друга за обшарпанным сосновым столом, ели простую, незатейливую пищу и молчали. Никогда не обменивались ни словом. Ферма отбирала много физических сил. Абрахам вставал на рассвете и почти сразу же уходил. Возвращался обычно к сумеркам. Они обедали. Недолго смотрели телевизор. Читали. Каждый вечер два отгородившихся один от другого человека, каждый в своей кровати, открывали свой роман.

Куинси покачал головой. Сорок семь лет – слишком долгий срок, чтобы таить обиду. Отец растил единственного ребенка так, как считал нужным. Абрахам много работал, так что они не голодали, а еще привил сыну тягу и уважение к печатному слову. Со временем Куинси оценил это. В общем, он был всем доволен. По крайней мере до прошлого месяца. Горе способно сыграть с человеческим мозгом самые отвратительные шутки, и даже Куинси не знал, какие демоны могут выскочить из его подсознания в следующую минуту.

Последние дни выбили его из колеи. Никто не догадывался, сколько раз, уходя на ленч, он садился в машину и ехал в Арлингтон, где стоял над могилой дочери, терзаемый сомнениями, измученный неделями работы с людьми, которые избегали смотреть на него.

Куинси не привык чувствовать себя так, словно мир стал вдруг небезопасным и ненадежным местом, где двигаться приходится на ощупь, осторожно, рискуя погрузиться в неведомую бездну. Иногда он просыпался среди ночи с колотящимся сердцем, испытывая необъяснимую, безумную потребность позвать Кимберли и убедиться, что с ней все в порядке, что у него осталась еще одна дочь.

Странно, но порой его одолевало желание позвонить Бетти, потому что, хотя бывшая супруга и ненавидела его всей душой, она была человеком, который тоже любил Мэнди. Одной из тех нитей, что соединяли его с дочерью и с каждым днем этих нитей становилось все меньше.

Куинси не думал, что будет так тяжело. Он был ученым, доктором философии, изучавшим пять стадий горя и следующий за ними физический и эмоциональный упадок. Надо есть побольше свежих фруктов и овощей, найти себе какое-нибудь требующее больших затрат энергии занятие и избегать алкоголя – он не помогает никогда. Куинси был профессионалом, агентом ФБР, много раз лично присутствовавшим при том, как кому-то сообщали, что его (или ее) жена (или муж), брат или сестра, сын или дочь уже никогда не вернутся домой. Надо сконцентрироваться, еще раз, как можно объективнее, пересмотреть последние дни жизни любимого человека и избегать истерик – они не помогают никогда.

Он был, наконец, мужчиной, самоуверенным отцом, полагавшим, что трагедия может поразить чужой дом, но никогда его собственный. Куинси не увлекался свежими овощами и фруктами. Не мог объективно изучать последние дни жизни Мэнди. Бывали дни, когда ему жутко хотелось выпить. Бывали ночи, когда он едва не срывался в истерику.

Специальный агент Куинси. Знаменитый Пирс Куинси. Лучший из лучших Квонтико. Как же низко падают великие, размышлял он и с тревогой ловил себя на эгоцентризме, проявляющемся даже в случае смерти его собственной дочери.

Куинси с огорчением обнаружил, что Рейни так и не позвонила. По его представлению, она уже должна была подать весточку, и факт ее молчания беспокоил. Куинси устало потер виски, чувствуя медленную пульсацию боли, которая практически и не проходила в последние дни. Словно получив его мысленный посыл, в кухне зазвонил телефон.

– Наконец-то, – пробормотал Куинси, поднимая трубку. – Алло.

Молчание. Только странные фоновые звуки, вроде лязга металла, ударяющегося о металл.

– Ну, ну, ну, – сказал наконец незнакомый голос. – Да это же он сам.

Куинси нахмурился. Голос отзывался неясными, смутными воспоминаниями, хранившимися где-то в глубине памяти.

– Кто это?

– Не помнишь? Ты меня не помнишь? Как жаль, а я-то считал себя твоим loco simpatico. Вы, федералы, разбиваете мне сердце.

В голове у Куинси что-то щелкнуло, и голос обрел имя.

– Как ты узнал этот номер? – твердо спросил он, чувствуя, как влажнеют ладони, и бросая поспешный взгляд на пульт охранной системы.

– Хочешь сказать, что ты еще не знаешь?

– Как ты узнал этот номер?

– Расслабься, амиго. Я всего лишь желаю поговорить. Вспомнить старые добрые времена. Тот чудесный вечер. Это ведь случилось во вторник?

– Пошел ты! – не думая, бросил Куинси. Он никогда не ругался и на этот раз пожалел о вырвавшихся словах почти сразу после того, как произнес их, потому что звонивший рассмеялся:

– Ах, Куинси, амиго, ты даже ругаешься как неживой. Мы же закоренелые преступники, так что и тебе бы надо выражаться покрепче. Придумай что-нибудь с мамочкой. Оттрахай кого-нибудь в зад. Вот это было бы неплохо. Или… – голос стал бархатным, – может быть, стоит трахнуть твою мертвую дочурку, а? Прямо в ее гребаной могиле. Засунуть ей тот белый крест. Да, я бы с удовольствием.

Куинси сжал трубку – слова били безжалостно, и вслед за ними уже катила первая волна ярости. В какой-то момент он едва удержался от того, чтобы не расколотить проклятую трубку об пол из твердой древесины или о столешницу из черного гранита. Он бы бил, и бил, и бил эту чертову трубку, а потом полетел бы в Калифорнию и вышиб дерьмо из этой мрази Мигеля Санчеса, тридцатичетырехлетнего подонка, уже приговоренного к смертной казни. Никогда в жизни Куинси не испытывал такой ярости – она кипела в нем, стучала в виски, а тело напряглось и застыло, словно собирая силы перед ударом.

И тут его взгляд упал на автоответчик. Красный индикатор настойчиво мигал, показывая, что есть и другие сообщения, а на красноватом цифровом дисплее мерцало число принятых звонков – 56. Пятьдесят шесть сообщений, поступивших на незарегистрированный номер.

Он сам подивился собственному голосу, прозвучавшему сдержанно и спокойно:

– Мне достаточно сделать один звонок, Санчес, и тебя отправят в карцер. Не забывай, я-то знаю, как ты не любишь одиночество.

– Так, значит, Куинси, ты не желаешь говорить о своей дочурке? Такая милая девочка, а? Как приятно, что ты дал ей мое любимое имя.

– Несколько недель в яме. Там не перед кем показать себя, не перед кем раздуть щеки, там даже некого будет изнасиловать, когда поймешь, что уже никогда в жизни не дотронешься до женщины.

– Окажи мне услугу, коп. В следующий раз, когда станешь слушать мою пленку, нарисуй для меня личико своей дочки. И да, поцелуй от меня свою вторую. Потому что когда-нибудь я выберусь отсюда, и тогда для меня будет счастьем знать, что у тебя осталась еще одна девочка.

– Спрашиваю в последний раз, – сдержанно повторил Куинси, не сводя глаз с помигивающего пульта охранной системы, – откуда у тебя мой незарегистрированный номер?

– Незарегистрированный? – протянул Санчес. – Как бы не так.

Едва Куинси положил трубку, как телефон зазвонил снова.

– Что? – резко бросил он в микрофон. Неуверенное молчание, затем осторожный голос бывшей жены:

– Пирс?

Куинси закрыл глаза. Нельзя выдавать свои чувства. Нельзя позволить себе раскисать.

– Элизабет?

– Я подумала… Не мог бы ты оказать мне небольшую услугу, – нерешительно пробормотала Бетти. – Ничего особенного. Обычная проверка. Вроде той, что ты делал в прошлый раз.

– У твоего отца новые подрядчики?

Куинси постарался немного разжать стиснувшие трубку пальцы и перевел дыхание. В прошлом году его тесть делал пристройку к дому и заставил свою единственную дочь позвонить бывшему супругу и попросить его навести справки обо всей бригаде. При этом отец Бетти заявил, что это самое меньшее из того, что может сделать Куинси.

– Его имя Шендлинг. Тристан Шендлинг. Куинси нашел листок бумаги и записал имя. Сердце понемногу успокоилось, тьма перед глазами рассеялась. Он чувствовал себя почти как всегда, самим собой, а не бьющимся в цепях зверем. На красном дисплее автоответчика по-прежнему высвечивались цифры 5 и 6. Пятьдесят шесть сообщений. Что-то случилось. Что-то пошло не так. Ничего, он справится. Он решит эту проблему, как решал раньше и другие. Всему свое время.

– Сколько у меня времени? – спросил он.

– М-м-м, спешить некуда. Но постарайся не затягивать. По-моему, он живет где-то в Виргинии, если тебе это поможет.

– Хорошо, Бетти, дай мне пару дней.

– Спасибо, Пирс, – сказала она, и на этот раз, похоже, с искренним чувством.

Куинси не стал вешать трубку. Бетти тоже не спешила с этим.

– Ты… Кимберли давно тебе звонила? – спросил наконец он.

– Нет, – откровенно удивилась Бетти. – Я думала, она звонила тебе.

– Значит, она сторонится нас обоих.

– Может быть, она пыталась дозвониться, пока тебя не было… – Бетти не договорила, спохватившись, что выразилась не совсем удачно, и тут же поспешно добавила: – Я пыталась дозвониться до тебя в начале недели, но не смогла, а оставлять сообщение не стала.

– Я летал в Портленд, навещал кое-кого. Одного старого друга.

Куинси сам не знал, для чего упомянул об этом, и, едва сказав, тут же пожалел о сказанном. Какой еще старый друг? Кого он пытается обмануть? Однако когда Бетти заговорила снова, в ее голосе не было ни раздражения, ни злости, что стало для Куинси сюрпризом.

– Может, мне стоит навестить ее, – задумчиво проговорила Бетти. – Всего час езды. Я могла бы сказать, что была в том районе и заехала по пути. Ведь прошел уже целый месяц.

Куинси едва удержался от того, чтобы не произнести твердое «нет». Однажды Кимберли обвинила его в том, что он распространяет принципы своей работы на сферы, не имеющие к ней никакого отношения. Даже на личную жизнь: объявился, высказал мнение эксперта и исчез.

– Возможно, Кимберли просто нужно немного побыть одной, – заметил он нейтральным тоном.

– Я этого не понимаю. Мы все, что у нее осталось. Откровенно говоря, я полагала, что она постарается быть поближе, а не станет отдаляться.

Куинси потер виски.

– Бетти, я знаю, что тебе горько. Мне тоже.

– Пожалуйста, не говори со мной как с пятилетней девочкой.

– Мы так старались. Знаю, не всегда сходились на том, какую роль должен играть каждый как родитель, но мы оба любили Мэнди. Мы оба желали ей самого лучшего. Мы… мы отдали бы ей весь мир, если бы это было возможно. А она напилась, села за руль автомобиля и убила двоих. Я люблю ее. Я скучаю по ней. А иногда… иногда я так злюсь.

Он снова подумал о звонке Санчеса, о том, как напряглось тело, как сжали трубку пальцы. Злость еще не прошла. Ярость обосновалась в тех местах, в той глубине, где добраться до нее совсем непросто, и Куинси знал, что понадобятся годы, прежде чем он сможет выполоть ее и снова чувствовать себя нормальным человеком.

– Бетти, не злись, ладно?

Она ответила не сразу, а когда заговорила, голос ее прозвучал тихо и как-то странно:

– Пирс, тебе не кажется, что при трансплантации органа происходит пересадка не только ткани. Может быть… может быть, при этом сохраняется и какая-то часть души умершего?

– Трансплантация органа – чисто медицинская процедура и ничего больше.

– Я так и думала, что ты ничего другого не скажешь.

– Что касается Кимберли…

– Она злится, и ей нужно какое-то время побыть одной. Я поняла. Пирс. Я не такая тупая, как ты думаешь.

– Бетти…

Она не стала слушать и повесила трубку.

Куинси тоже положил свою беспроводную трубку на подставку, закончив таким образом самый спокойный разговор этого долгого дня.

Еще через пять минут Куинси сел к барной стойке. Листок с именем Тристана Шендлинга оказался отодвинутым в сторону. Он положил перед собой чистый и три ручки с черными чернилами. Потом нажал кнопку автоответчика.

И начал составлять список всех тех милых уголовников, которые дозвонились по незарегистрированному номеру, чтобы всего-навсего пожелать ему сдохнуть как можно скорее.

Ровный свет на панели свидетельствовал о том, что охранная система включена и полностью функционирует. Куинси долго смотрел на нее, думая о Кимберли, вспоминая Мэнди.

Потом перешел в комнату, которую использовал как кабинет, покопался в картонных коробках с надписью «Криминология: основные теории» и после долгих поисков нашел аудиокассету, помеченную ярлычком «Мигель Санчес. Жертва восемь». Оригинал пленки находился в Калифорнии, в сейфе для хранения вещественных доказательств. Пленка в картонной коробке была личной копией самого Куинси, используемой им на занятиях.

Он вставил кассету в старый магнитофон. Нажал кнопку «Воспроизведение». И еще долго сидел в темной комнате, слушая умоляющие вопли молоденькой девчушки.

Аманда Джонсон, пятнадцати лет, за восемь часов до смерти.

«– Неееееееееееееет! – стонала она. – О Господи, неееееееет!»

Куинси обхватил голову руками. Он знал, что у него серьезные проблемы, потому что даже сейчас, через месяц после похорон дочери, не мог плакать.

8

Мотель номер 6, Виргиния

– Кто такой Мигель Санчес? – спросила час спустя Рейни.

Она полулежала, прислонившись к изголовью грязно-бурой кровати, приходя в себя после позднего обеда с оладьями под голубичным соусом в расположенном напротив кафе. Мотель номер 6 был хорошо виден с дороги и показался ей вполне подходящим для ночлега заведением. Кроме того, Рейни заплатила за ночь пятьдесят долларов, зная, что никто не потребует у нее отчета о расходах.

Она нашла мотель. Нашла расположенное по соседству кафе. Поужинала оладьями под голубичным соусом, думая о том, что увидел патрульный Эмити на месте аварии, и ежась от неприятного холодка. Потом просидела еще десять минут, наблюдая за другими посетителями – кряжистыми парнями, развлекавшими походом в кафе своих девушек. За некоторыми столиками расположились целые семьи. Рейни была в трех тысячах миль от дома. Странно, что все оказалось таким привычным.

Потом Рейни вернулась в мотель, зная, что должна позвонить Куинси и доложить о проделанной за день работе. Однако вместо этого включила телевизор, с изумлением обнаружив целых пятьдесят семь каналов, смотреть на которых было абсолютно нечего. Рейни сказала себе, что докладывать в общем-то не о чем. Кроме того, ей хотелось доказать себе самой, что она не горит желанием слышать голос Куинси. Ей поручено дело, и она занимается им так же, как занималась бы любым другим делом. Куинси всего лишь клиент.

Ничего хорошего по телевизору не было. Рейни провела целый день в штате, где жил Куинси, и ей хотелось услышать его голос. Рейни позвонила. Ей понадобилась ровно одна секунда, чтобы понять – позвонить следовало раньше. Голос Куинси звучал устало, почти безжизненно, как будто у него не осталось никаких эмоций. Таким Рейни не слышала его ни разу.

– Мигель Санчес – мое первое дело, – говорил Куинси. – Это было в Калифорнии в середине восьмидесятых. Он работал вместе с двоюродным братом, Ричи Миллосом. Специализировались на садистских убийствах с изнасилованиями молоденьких проституток. Всего восемь жертв. Санчес любил записывать свою работу на пленку.

– Милый парень, – прокомментировала Рейни, выключая телевизор и откладывая в сторону пульт дистанционного управления. – Значит, ты принимал участие в поимке Санчеса?

– Я разработал стратегию, которая помогла полиции арестовать преступника. Один свидетель рассказал, что видел, как двое мужчин затаскивали восьмую жертву в белый фургон за двадцать четыре часа до того, как ее обезображенный труп был обнаружен у дороги 1-5. К тому времени мы уже знали, что имеем дело с организованным убийцей. Я объяснил лос-анджелесским полицейским, что у психопатов редко бывают напарники, но в тех редких случаях, когда такое все же случается, напарником всегда оказывается более слабая личность, человек, исполняющий при психопате функцию зрителя. Мой совет состоял в том, чтобы в случае обнаружения двух подозреваемых сосредоточить внимание на слабейшем члене преступной пары. Так и получилось. Ричи выдал Мигеля, который и был настоящим зачинщиком и представлял реальную угрозу.

– Полагаю, на деле все было не так легко, как на словах.

– Верно. Ричи преклонялся перед двоюродным братом. И ужасно боялся его. Надо сказать, не без причин. Через шесть месяцев после того, как Ричи сдал кузена в обмен на сокращение срока, его нашли в тюремном душе. Кто-то отрезал бедняге член и засунул ему в рот. Мигель не отличался изысканностью манер.

– Ага. И вот этот-то замечательный образчик человеческой породы и позвонил тебе на незарегистрированный телефон.

– Он и еще сорок семь таких же ненормальных. Было еще восемь звонков от тюремных начальников, которые сочли своим долгом сообщить, что номер моего незарегистрированного телефона стал всеобщим достоянием, что он написан везде, где только можно, от валяющегося во дворе клочка бумаги до пачки из-под сигарет. А в одном месте его написали на стене тюремного душа.

– Куинси…

– По моим подсчетам, сорок восемь заключенных представляют двадцать одно исправительное учреждение, так что утром можно ожидать продолжения.

– Куинси…

– Но не волнуйся. – Теперь его голос звучал уже не бесстрастно, в нем появились резкие нотки, и они набирали силу. – В большинстве такого рода заведений власти имеют право прослушивать звонки заключенных, поэтому, уверен, новые члены моего фан-клуба будут должным образом наказаны. У администрации есть для этого все возможности. Знаешь, наказание вполне достаточная мера, чтобы отбить у кучки психопатов желание повеселиться за счет федерального агента.

– Смени номер.

– Пока еще не хочу.

– Не будь ослом!

– Я не осел, и это не упрямство, а терпение. Рейни замолчала и тут поняла.

– Ты хочешь, чтобы звонки продолжались, и надеешься заманить одного из звонящих в ловушку. Рассчитываешь, что сумеешь заставить его проговориться, раскрыть источник, из которого и поступила информация с номером твоего телефона.

– Утром я доложу обо всем своему начальству. В Бюро очень серьезно подходят к вопросу охраны агентов. Не сомневаюсь, что мою линию моментально возьмут под контроль. Наведут справки в тюрьмах, откуда поступили звонки. Возможно, кто-то даже лично навестит Мигеля Санчеса. Мне бы этого особенно хотелось.

– У тебя есть рабочая версия? Кто мог это сделать? Этот человек должен знать тебя.

– Возможно. Но не исключено, что во всем виноват какой-нибудь бездельник из колледжа. Взломал со скуки защитные коды телефонной компании, нашел мой номер и решил немного повеселиться.

– Но ты же так не думаешь.

– Нет. По-моему, тут что-то личное. И на мой взгляд, таинственный шутник выдал не только номер телефона. Подумай о том, что сказал Мигель Санчес. Что он хотел бы оттрахать мою дочь в этой гребаной могиле. Помнишь про белый крест? Откуда он взялся? Что первое приходит в голову, когда ты думаешь о белом кресте?

Рейни закрыла глаза. Она представила белый крест, и ей стало нехорошо. Нельзя оставаться в этом дурацком мотеле. Нельзя валяться на кровати, притворяясь, что бизнес есть бизнес. Нужно ехать к Куинси. Она должна помочь ему, как он когда-то помог ей. Должна заткнуть ему уши и не дать слушать все те мерзости, которые летели из телефона. Теперь было уже поздно, и Рейни знала, что он сейчас скажет. Куинси всегда был слишком умен.

– Арлингтон, – безжалостно продолжал он. – Этот человек не только сообщил мой номер телефона. Он рассказал по крайней мере одному садисту, где и как найти могилу моей дочери. Сукин сын. – Голос у него наконец сломался. – Он выдал Мэнди.

Рейни ждала. Дыхание в трубке постепенно успокаивалось. Она чувствовала, как Куинси берет себя в руки, становясь снова невозмутимым, собранным федеральным агентом, таким, каким всегда хотел быть, таким, каким был. Ему нужна была маска, точно так же, как маска нужна была и ей. Удивительно, что столь простое открытие причинило боль. Рейни почему-то вспомнился слоненок из сна, его отчаянная борьба за жизнь, его путь через пустыню. Сколько раз он падал и сколько поднимался, но все равно в конце его разорвали шакалы.

– Полагаешь, они связаны? – спросила Рейни.

– Что?

– Телефонные звонки. И происшествие с Мэнди. Интересное совпадение: стоило тебе нанять детектива для расследования смерти Мэнди, как тут же начинаются звонки с угрозами.

– Не знаю, Рейни. Нельзя исключать возможность простого совпадения. В мире полно людей, которым нечего больше делать, кроме как ненавидеть меня. Может, они узнали о похоронах моей дочери и решили, что сейчас самый подходящий момент, чтобы повеселиться. У нас и раньше были случаи с разглашением частной информации, касающейся тех или иных агентов. Ничего особенного, но, с другой стороны, мы ведь теперь живем в век компьютеров.

– Мне это не нравится, – сказала Рейни. – Плюс то, что Санчес помянул Мэнди. Тебе не кажется, что намек достаточно ясен?

– Я… я не знаю. – Куинси снова заговорил устало. – Мне кажется, что связь есть. Потом кажется, что я просто параноик. Потом… Знаешь, я сейчас сам не свой.

Рейни молчала. Наверное, надо сказать что-то утешающее, но ей не довелось вырасти в доме, где звучали утешительные слова. Странно, но в тридцать два года она не умела еще очень многого.

– Я разговаривала с полицейским, который проводил расследование. – Рейни слегка скорректировала тему разговора, но не отошла от нее, потому что, как и Куинси, лучше справлялась с тем, что имело прямое отношение к делу. – Он хорошо поработал на месте происшествия и на мой взгляд, ничего не упустил.

– Что с ремнем безопасности?

– Водитель… – Рейни запнулась, шокированная тем, как спокойно и легко употребила это обезличенное слово в применении к дочери Куинси.

Он ничего не сказал, и молчание встало между ними огромной черной пропастью. Ничего не получится, с отчаянием подумала Рейни. Даже если они оба очень постараются, у них все равно ничего не получится.

– За неделю до происшествия Мэнди обратилась в мастерскую по поводу испорченного замка ремня безопасности, – снова начала она, робко и едва слышно, униженная допущенной ошибкой. – Они договорились о ее приезде в сервисный пункт и назначили дату, но в последний момент она перенесла визит на более поздний срок.

– Получается, что она целый месяц ездила без ремня?

– Получается, что так.

– Почему же ее никто не остановил? По-моему, в этом штате есть законы насчет ремней безопасности?

Рейни не стала отвечать на этот всплеск эмоций, понимая, что Куинси и не ждет от нее никакой реакции.

– Что случилось с ремнем? – спросил Куинси, слегка меняя направление вопросов. – Как он сломался?

– Пока не знаем. Патрульный Эмити помогает мне в поисках машины, но дело это нелегкое, ведь как-никак прошло четырнадцать месяцев. Вероятнее всего, «эксплорер» уже разобрали на запчасти в какой-нибудь мастерской.

– Я хочу знать, что случилось с этим ремнем.

– Я найду его, Куинси.

– Есть ли что-то о мужчине, том, с которым она встречалась?

– Завтра утром я собираюсь встретиться с Мэри Олсен. Надеюсь, она укажет нужное направление. Хочу также поговорить с теми, кто знал Мэнди по обществу «Анонимные алкоголики». Не исключаю, что они знают кое-что о ее личной жизни.

– Общество «Анонимные алкоголики» не слишком охотно предоставляет информацию о своих членах.

– Что ж, придется снова пустить в ход женское обаяние.

– Рейни…

– Я справлюсь с делом, Куинси. Что-то уже началось, и тебе нужны ответы. Я их добуду.

Он молчал, но теперь это было уже другое молчание, более спокойное, словно мягкая обволакивающая тишина, захватившая их обоих, разделенных не столько расстоянием, как чем-то иным. Наверное, сидит в темной комнате, подумала Рейни. Снова обошелся без обеда, а может, и без ленча и без завтрака. И сколько еще долгих беспокойных часов проведет, расхаживая по комнате, прежде чем забудется тяжелым, не приносящим облегчения сном. Странно, что, узнав друг друга так хорошо, они не стали ближе.

– Мне надо идти, – сказал Куинси. – Хочу утром поговорить с Эвереттом.

– С Эвереттом?

– Начальником отдела. Нужно рассказать ему об этих телефонных звонках, если он, конечно, еще не знает. И отпечатать список имен.

Рейни посмотрела на часы – уже за полночь.

– Куинси…

– Все хорошо.

– Не забывай, что я почти рядом. Дай мне один час, и я у твоей двери.

– И что потом? Все сразу наладится? Только потому, что теперь ты меня облагодетельствовала?

– Эй, послушай, все совсем не так!

– Да? А что, по-твоему, я пытался тебе сказать? Понимание – не жалость. Впрочем, извини, в твоем мире это именно так.

– Куинси…

– Спасибо за информацию, детектив Коннер. Спокойной ночи.

В трубке щелкнуло, и щелчок только подчеркнул резкость последних слов. Рейни поджала губы, покачала головой и медленно опустила трубку на рычаг.

– В моем случае многое было иначе, – пробормотала она.

Комната промолчала. И Рейни посчитала это вполне подходящим ответом.

Звонок будильника прозвучал через шесть часов, и Рейни неохотно выбралась из постели. Разница во времени – куда от нее денешься. Двенадцать унций колы, проглоченных на завтрак, оживили девушку только наполовину.

Рейни вышла на улицу и в течение получаса бегала по бетонному лабиринту кажущейся бесконечной аллеи. Мотель поспешно покидали немолодые мужчины в помятых костюмах. У въезда в «Макдоналдс» выстроилась очередь из нетерпеливо сигналящих автомобилей.

Рейни пробегала мимо сменяющих друг друга стоянок, рискованно лавирующих машин и пешеходов, уже сытых по горло утренним броском на работу. Вдали приветливо покачивались высокие тополя и темные магнолии. Упрямая жимолость цеплялась за бетонные парапеты автостоянок, как будто предъявляя свои права на городские джунгли.

Поперхнувшись бензиновыми парами, Рейни повернула назад, к мотелю номер 6. Зеленый пейзаж невольно направлял мысли к Бейкерсвиллу, пробуждая тоску по соленому океанскому воздуху.

Она приняла пятиминутный душ, высушила волосы полотенцем и причесалась. Предвидя еще один долгий день, натянула поношенные джинсы и чистую белую тенниску – официальную униформу подающего надежды частного детектива и, завязывая шнурки, проверила сообщения, поступившие на домашний автоответчик. День уже обещал нечеловеческую жару. Чего бы только она не отдала за возможность надеть шорты и сандалии!

Сообщений было шесть, и они быстро вытеснили мысли о шортах и сандалиях. Рейни схватила ручку и листок бумаги.

Первые два сообщения поступили от ждущих последней информации клиентов. Их следовало поставить в известность о том, что ситуация немного изменилась. Следующие три звонка, последовавшие друг за другом с часовым интервалом, не принесли никаких сообщений. Звонивший просто вешал трубку. Что ж, если неизвестный не побеспокоился оставить устное сообщение, то и ей нет смысла забивать голову мыслями о том, кто бы это мог быть. Последнее сообщение поступило от какого-то адвоката, о котором Рейни никогда не слышала. Он просил предоставить так называемый базовый информационный пакет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Присечания

1

«Старбакс» (англ. Starbucks) – американская кофейная компания, торгующая качественными кофейными зернами и владеющая сетью ресторанов и кафе. – Здесь и далее примеч. пер

Вернуться

2

Джимми Хоффа – председатель влиятельного профсоюза, обвинявшийся в сотрудничестве с мафией. В 1967 году попал в тюрьму за финансовые преступления. В 1971-м вышел на свободу, но в 1975-м бесследно исчез. Многие полагали, что он был убит, хотя тело так и не нашли.

Вернуться

3

Джей Лино – американский комедийный актер и телеведущий.

Вернуться