# Покахонтас

Сюзан Доннел

Захватывающая сага о дочери индейского вождя, своей любовью связавшей Старый и Новый Свет.

## Предисловие

Впервые история Покахонтас увлекла мое воображение, когда мне было десять лет. Мы с моим родным и двоюродными братьями разыгрывали всевозможные вариации ее истории, и всегда на самом краю опасности она спасала Джона Смита.

Существует два мнения относительно того, были или нет Покахонтас и Джон Смит любовниками. Я сердцем чувствую, что должны были быть. История свидетельствует, что Покахонтас была настолько захвачена чувством, когда встретилась со Смитом в Англии после нескольких лет разлуки, что они не могли остаться просто друзьями. Более того, в те первые дни в Виргинии она не стала бы рисковать жизнью и совершать подвиги ради Смита и его друзей, которые были чужеземцами, если бы не испытывала к нему очень сильной привязанности.

В ту эпоху жизнь была жестокой, быстротечной и насыщенной приключениями. Мой издатель не раз говорил: «У вас события громоздятся одно на другое, так не бывает!» Но я настояла на своем, потому что эти события – исторические факты.

При работе над книгой меня заинтересовало отношение англичан к индейцам. Они обращались с ними, как с несхожими, но равными себе людьми. Паухэтаны занимались земледелием, были искусны в нем, чему научили и англичан. Они жили в грубых домах в своих поселках, придерживались строгих правил общежития, качество их пищи было гораздо лучше, чем у англичан. Поклоняясь своим богам, паухэтаны совершали обязательное ежедневное омовение. Они одевались в меха, перья и оленьи шкуры. Их вождь Паухэтан, которого англичане назвали великим королем или императором, правил твердой рукой и в каждом из своих многочисленных поселков держал дом для себя и своей семьи. А его любимую дочь Покахонтас звали принцессой. Они были необыкновенно здоровыми людьми, близкими той прекрасной природе, что окружала их. Между двумя народами не существовало предубеждений, которые возникли позже, после долгих лет военного противостояния.

Я на много лет забыла о Покахонтас, занятая устройством своей жизни и путешествиями по миру. Затем сгорел и по многим причинам не мог быть восстановлен мой горячо любимый фамильный дом в Виргинии. Наша семья жила на этой земле в течение двухсот пятидесяти лет. Сама я жила в Англии, но у меня вдруг возникло ощущение, будто мне нанесли тяжелую рану. Я почувствовала немедленную потребность укрепить свои тылы – восстановить нашу семейную историю, что и планирую осуществить в нескольких книгах. Вот так я села и написала первые слова о знаменитой паухэтанской принцессе, чьим прямым потомком в четырнадцатом колене я являюсь.

## Глава 1

Лондон, июнь 1616 года

– Джон, смотри! Здесь, наверное, у каждой семьи есть своя церковь. Я и не представляла, что их может быть так много.

Покахонтас стояла на палубе корабля, медленно двигавшегося по Темзе – мимо Грейвсенда по направлению к портовым докам Лондона. Отплыв из Виргинии, корабль его величества «Трежер» пересек океан и прибыл в Плимут накануне утром. Там на борт поднялись сэр Эдвин Сэндис и несколько человек из Виргинской компании, чтобы сопровождать свою протеже – индейскую принцессу, Джона Ролфа – ее мужа и их юного сына. К путешественникам присоединилась и свита, необходимая для торжественной церемонии встречи в Лондоне.

Сэр Эдвин первым поднялся на корабль в Плимуте, и Покахонтас, утомленную длительным плаванием из Джеймстауна, сразу же пленили его энергичная, открытая манера держаться и прямодушие. Она почувствовала, что в его присутствии все пойдет хорошо. Покахонтас была возбуждена и вдохновлена идеей использовать приглашение Виргинской компании, чтобы вызвать интерес к своей любимой земле и привлечь туда денежные вложения. Сэр Эдвин разместился рядом с ней и Джоном Ролфом и рассказал им о предстоящем пути, заметив между делом, что ее старый друг и наставник Джон Смит находится сейчас в Шотландии, но ожидают, что вскоре он вернется в Лондон. При упоминании этого имени она ощутила, как привычно упало сердце, но еще в начале путешествия она решила, что, если заговорят о Смите, от беседы она уклоняться не станет. Ее удивило, что она и в самом деле почувствовала себя не так стесненно, но звук его имени по-прежнему действовал на нее, словно удар.

Корабль оставил позади «Ворота изменников», и Покахонтас нахмурилась, взглянув на Тауэр. Она знала, что граф Нортумберлендский – брат ее друга Джорджа Перси – долгие годы томился здесь за железными зубчатыми воротами в мрачной темнице. Какое варварство, подумала она. Пленников следует или убивать или отпускать, как делает ее отец. Она задумалась, достойна ли такая мысль христианки. Она, пожалуй, спросит об этом.

Она сжала руку сына. Томас был одет на английский манер. Его наряд являл собой миниатюрную копию атласного камзола отца и его украшенной пером шляпы. «Я взволнована точно так же, как он», – подумала она. Томоко, муж ее сестры, посадил на плечо своего двухлетнего сынишку, чтобы тот мог хорошенько все разглядеть. Покахонтас смотрела на кипевший жизнью берег реки, к которому повсюду приставали корабли. Грузчики, бродячие актеры, пассажиры деловито сновали, сходя на сушу и поднимаясь на борт. У нее никак не укладывалось в голове, что на земле может существовать такое количество людей. Когда они покидали Виргинию, Томоко намеревался отмечать каждого десятого встреченного человека зарубкой на своей палке, но он уже давно оставил эту затею.

Лица толпившихся в ожидании необычного зрелища людей повернулись к кораблю. Покахонтас была одета в английское платье, но все остальные паухэтаны облачились в полные церемониальные одежды: мужчины украсили себя перьями и переплетенными лисьими шкурами, на женщинах были платья из оленьей кожи и накидки, отделанные перьями, – яркий всплеск красного, желтого и зеленого на фоне серого английского дня. Из толпы зевак послышались возгласы удивления и приветствия. Сэр Эдвин предупреждал, что Лондон ждет их с распростертыми объятиями.

Он указал ей, и Покахонтас увидела ожидавшего на пристани графа Дорсета. Представитель короля вместе со своим сопровождением держался особняком. Его короткая бородка была подстрижена клинышком по испанской моде, принятой при дворе. Подле него стоял дородный мужчина в церковном облачении, несомненно прибывший для того, чтобы приветствовать ее от лица его преосвященства епископа Лондонского. Занятые беседой, тут же стояли человек десять купцов, ее покровители, о чьем богатстве свидетельствовали шелк и атлас их нарядов.

Дружелюбная толпа, обтекавшая сановных особ, мешала движению, поэтому гостям и их свите числом в двадцать человек – женщинам в портшезах и пешим мужчинам – потребовалось вдвое больше времени, чтобы добраться до гостиницы «Белль соваж» на Ладгейт-хилл.

Хотя сэр Эдвин и предупредил Покахонтас, что люди готовы давиться, чтобы посмотреть на нее и даже дотронуться, путь до гостиницы был для нее суровым испытанием, а сверх того – запах, запах! Покахонтас заметила, что ее сестра Мехта, сидевшая сзади в том же портшезе, почти потеряла сознание. И это несмотря на то, что им обеим сунули в руки по апельсину, утыканному гвоздикой, чтобы они могли держать их у носа. Трудно было сказать, какое из чувств подвергалось большему оскорблению – слух или обоняние. Шум города, возгласы любопытных, проталкивавшихся поближе, крики уличных торговцев ранили барабанные перепонки, привыкшие к едва уловимым звукам леса.

Сэндис устроил так, что гостиница была целиком предоставлена в распоряжение виргинцев на все время их пребывания в Лондоне. Но не прошло и часа после их прибытия, как еще не слишком уверенно державшиеся на ногах после морского путешествия привередливые паухэтаны развили бурную деятельность. Они потребовали принести метлы, тряпки, воду, и сопровождавшие их слуги вымыли весь дом снизу доверху, оттерев скопившуюся за многие годы грязь. Сэр Эдвин завел взбудораженного хозяина гостиницы в соседнюю лавку, как следует угостил вином и дал золотой, объяснив, что следует терпеливо сносить все причуды гостей.

У дверей гостиницы собрались пажи и подмастерья, доставившие корзины с весенними цветами, подарки и написанные на толстой веленевой бумаге приглашения на многочисленные празднества и приемы. К ночи голова Покахонтас гудела от обилия впечатлений. Она задавалась вопросом, сможет ли выдержать такой напряженный распорядок, и молилась, чтобы у нее было время собраться с мыслями перед завтрашним днем. Хотя она знала, что Смит в Шотландии, но ничего не могла с собой поделать и замирала от каждого стука в дверь.

Наутро возникло новое затруднение. В гостинице не оказалось достаточного числа лоханей, чтобы все паухэтаны смогли совершить ритуальное омовение. Томоко с четырьмя слугами-мужчинами поспешил к реке, но вокруг собралась такая толпа, что было совершенно невозможно вознести молитву Ахонэ – богине реки. А ведь им и так приходилось в продолжение всего путешествия воздерживаться от жертвоприношений. Им объяснили, что у англичан это не принято и может даже напугать их. Но совершить омовение нужно было непременно. На помощь мужчинам пришел Джон Ролф, отведя их в турецкие бани – жалкая замена на то время, пока у соседей наберут побольше деревянных лоханей.

Во время отдыха к Покахонтас прибыл портной с двумя дюжинами нарядов. Она пришла в восторг от чудесной одежды всевозможных цветов, очень ей шедших: персикового и бледно-лилового, светло-зеленого и темно-зеленого, красного и белого и различных тонов желтого и голубого. Очарованная цветовой гаммой, она даже не подозревала, что одежда может быть таких разнообразных оттенков. Сэр Эдвин объяснил, что англичане целый год готовились к ее визиту, а письма, пересекавшие Атлантику, в мельчайших подробностях описали ее внешность. Она засомневалась, что сможет пройти в дверь в юбках с такими широкими фижмами (эта мода еще не достигла Джеймстауна), и потратила остаток дня, учась в них двигаться.

Когда Покахонтас устроилась и привыкла к новой обстановке, сэр Эдвин организовал первое появление принцессы в обществе – на званом обеде у сэра Томаса Смита, одного из богатейших лондонских купцов и основателя Виргинской компании. Небольшой тихий прием, объяснил Джону Ролфу Сэндис, а Покахонтас сможет составить представление о том, что ее ожидает.

К тому моменту, когда Покахонтас управилась с первой переменой продолжительной трапезы в доме сэра Томаса, она поняла, насколько прост по сравнению с Лондоном Джеймстаун. Джон Ролф пытался заранее описать ей великолепие вещей, которые она увидела в Лондоне, – серебряную и золотую посуду и приборы, шелковистую скатерть, сверкающие бокалы, из которых они пили, богатые гобелены на стенах, прекрасное дерево, гладкое, как атлас. Но никакие рассказы не смогли подготовить ее к встрече с подобной роскошью. Только угощение оказалось не слишком хорошим. Ему недоставало свежести, цвета, своеобразия и вкуса привычной ей пищи.

Ее также предостерегали в отношении лондонцев. Ролф советовал поменьше говорить – пусть другие ведут беседу, пока она не освоится и не почувствует себя уверенно. Но сидевший за столом справа от нее член парламента удивил Покахонтас, забросав вопросами о ее народе, а в особенности об ее отце. Мастерски перемежая разговор комплиментами, он стремился выяснить размеры богатства могущественного короля и его возможные нужды – не захочет ли он что-нибудь купить. «Он так же умен, как и лучшие торговцы моего отца», – подумала Покахонтас.

– Не принимайте этого человека всерьез, дорогая принцесса, – сказал хозяин дома, оказавшийся с другой стороны от нее. – Парламентарии постоянно чем-то заняты. Им необходима деятельность.

Однако член парламента ей понравился. Его интерес подкупил ее своей честностью.

Знакомясь в продолжение всего вечера с разными людьми, которых ей представляли, Покахонтас старалась быть особенно любезной с женщинами. Сэр Эдвин объяснил ей их негласную, но большую влиятельность, и советовал приложить усилия, чтобы подружиться с ними, тем более что они готовы к этому, несмотря на ее иноземное происхождение. Сэндис улыбался, рассказывая ей на следующее утро, что она выдержала первое испытание с огромным успехом. Когда принцесса покинула прием, все сошлись во мнении, что она держала себя как истинная дочь короля.

Приободренная Покахонтас с нетерпением ожидала продолжения организованной для нее программы. Сэндис сказал, что аристократы, окружавшие ее в Джеймстауне, сейчас в немилости у двора, и потому он попросил Джона Смита написать от ее имени королю и королеве, испрашивая позволения предстать перед ними. Монаршья чета ответила, что с нетерпением ждет встречи с принцессой Ребеккой, как ее называли в христианском мире. Она должна будет присоединиться ко двору в Хэмптон-корте в середине лета. У Покахонтас от волнения подогнулись колени, когда она поняла, чем обязана Джону Смиту.

На приеме в Ламбетском дворце, устроенном в полдень в ее честь епископом Лондонским, Покахонтас впервые познакомилась с ритуальной пышностью Англии. Ее белоснежное платье, украшенное круглым плоеным воротником белого кружева, и белая шляпа с белым пером как нельзя лучше сочетались с убранством (белые с золотом подушки) барки епископа, доставившей их по Темзе к его дворцу. И пока торжественная вереница барок, в которых разместились паухэтаны в ярких красно-желто-зеленых туземных одеждах и епископская стража, одетая лишь немногим менее красочно, медленно двигалась через реку, торговцы и выехавшие отдохнуть горожане махали им с многочисленных лодок руками и хлопали в ладоши. Никто не мог припомнить, чтобы какую-либо другую женщину, исключая старую королеву, принимали в Ламбетском дворце с такой пышностью. Но великолепие дворца и тепло встречи не доставили Покахонтас и малой доли того удовольствия, которое она ощутила, увидев росшие в дворцовом саду виргинскую жимолость, тюльпанное дерево и дикий зеленый виноград. Ей хотелось обнять молодое деревце, усыпанное белыми цветами, и спросить, каким образом оно оказалось здесь – через океан от своих родных мест.

– Это плоды трудов отца и сына Традескантов – ботаников-исследователей, – объяснил придворный. Покахонтас припомнила, что с отцом она мельком встречалась в Джеймстауне.

Она могла бы еще долго любоваться деревьями и цветами, бережно доставленными на корабле из таких дальних краев, как Индия и Китай, но ее ждали званый обед, епископ и проголодавшиеся гости.

Для своего первого бала – тем же вечером, она остановила выбор на платье, голубой оттенок которого напоминал цвет яиц малиновки. Шелк для него был специально выкрашен в Китае. Одна из высокородных дам, назначенная королевой сопровождать и направлять Покахонтас, – леди Делавэр, жена первого губернатора Виргинии, вложившего большие средства в Виргинскую компанию, – предоставила в ее распоряжение бриллианты, которые засверкали на шее и в волосах принцессы. Леди объяснила, что следует носить бриллианты именно этого голубоватого оттенка и что она может оставить их у себя, пока ее муж не купит ей собственные украшения.

О, танцы и вино! Покахонтас пришла в восторг от гостеприимства графа Дорсета. Его светлость прислал за ней свой собственный портшез, богато расшитый изнутри шелками и сильно надушенный аравийским мускусом, чтобы отбить запахи улиц. На ступенях лестницы его городского дома стояли, держа ярко горящие факелы, лакеи в алых ливреях. Внутри дом был обставлен на французский манер. Покахонтас порадовалась, что они с Джоном Ролфом потратили в Джеймстауне немало часов, совершенствуясь в танцевальных фигурах, а их было такое множество. Казалось, что все присутствующие мужчины хотят танцевать с чужеземной принцессой, которая так грациозно выступала в гальярде, бранле и куранте под нежные звуки лютни и клавесина. И Покахонтас хотелось закутаться в этот день и вечер, словно в шелковый плащ, и не снимать его.

Последние дни июня промелькнули калейдоскопом событий, вихрем закруживших Покахонтас. Король Яков был заинтригован и сгорал от нетерпения увидеть женщину, покорившую Лондон. Он приказал сэру Эдвину доставить ее и ее мужа в Хэмптон-корт на неделю раньше, чем предполагалось. Он стремился увидеть эту необычную принцессу, дочь заморского короля, возможную соперницу его интересам в Виргинии.

Окружение Покахонтас решило плыть до Хэмптон-корта по реке, ибо путешествие по дороге сулило пыль и толпы народа. Маленький Томас с удовольствием наблюдал за речной жизнью: мимо проходили суда, везущие товары или людей, плавали обитавшие на Темзе лебеди, утки и гуси. Покахонтас покинула гостиницу с облегчением. Она знала, что Джон Смит может вернуться в любое время, и пребывание в Хэмптон-корте послужит кратковременной передышкой в ее напряженном ожидании стука в дверь в течение этих нескольких недель. Она была глубоко взволнована оказанным ей в Лондоне приемом и подолгу и с удовольствием рассказывала о достоинствах Виргинии каждому, кого это интересовало. Ее обязательство как можно лучше представить Новый Свет ничуть не обременяло ее. И она была бы вполне довольна, если бы не страх нечаянно встретиться со Смитом, который она отгоняла от себя, еще больше развивая свою деятельность.

В первый вечер их пребывания в Хэмптон-корте Ролфы получили приглашение на ужин к королю и королеве. Покахонтас надела розовое платье и убрала волосы розами, перевитыми жемчугом. Увидев короля, она сжала руку Джона Ролфа. Она была готова увидеть человека, во всех отношениях странного, но вид этого мужчины с иссохшими ногами, длинными руками и отвислыми губами потряс ее. Тем не менее она была полна решимости расположить его к себе, поскольку Сэндис внушил ей, как важно завоевать доверие короля. Королева оказалась женщиной полной и немолодой, но ее лицо с красными прожилками было приветливо и все еще миловидно, она часто улыбалась. Покахонтас почувствовала, что перед ней добрая женщина.

В последующие дни, прошедшие в пикниках, теннисе, неторопливых прогулка в садах и вечерних развлечениях король не раз оставлял свою свиту красивых молодых людей, и несколько минут, а иногда и дольше, беседовал с Покахонтас. Ее сопровождали сэр Дэвид, приставленный к ней придворный, и несколько живописно одетых паухэтанов. Она пускала в ход все свое женское обаяние и использовала экзотический вид своих земляков, чтобы покорить короля, а заодно и весь этот ищущий развлечений двор. Позже король сказал довольному сэру Эдвину:

– Она обезоруживающе мила, у нее тонкий ум, это королевская дочь до кончиков ногтей, но вопреки твоим словам она не представляет для меня опасности в колонии.

Утром того дня, когда устраивали грандиозный бал середины лета, Покахонтас совершала свою ежедневную прогулку, беседуя с гостями. Они приехали из Лондона, специально послушать ее советов касательно Виргинии. Неожиданно она остановилась у широкого каменного проема, ведущего на теннисный корт, откуда летний ветерок доносил до нее голоса игроков.

– Я слышала, что скоро прибудет Джон Смит.

– Да, возможно даже сегодня вечером.

Сердце ее, казалось, остановилось, а затем забилось так сильно, что она едва смогла соблюсти этикет и попрощаться с визитерами. Руки у нее дрожали, и она, отвернувшись сразу же, как только позволили приличия, удалилась в отведенные ей во дворце покои.

Ранним вечером того же дня принцесса прошла в туалетную комнату, примыкавшую к ее спальне. Она подошла к камину и прижалась лбом к прохладному мрамору, коснулась щекой его гладкой, успокаивающей поверхности. Она не стала звать камеристок – не сейчас; она оденется для бала позже. Какая это редкость во дворце – побыть в одиночестве. Она так и не привыкла к тому, что вокруг нее все время столько людей. Она потянулась к крючкам на спине и расстегнула их, позволив громоздкому наряду с мягким шумом упасть на пол. Быстро выбралась из платья, двух сорочек и панталон. Освободившись от одежды, она выгнулась, широко раскинув руки, потом подошла к узкому, длинному окну, прорубленному в тяжелой стене. Легкая дымка рассеялась, начинало смеркаться.

Она стояла, опустив руки и наслаждаясь прохладным воздухом, овевавшим тело. Она чувствовала себя свободной, ничем не скованной, не ощущала раздвоенности. Сильный огонь, горевший в камине, грел ей спину. Смешанное чувство охватило ее – страстное желание и тоска по родным местам. И снова она воздела руки в напрасном томлении. Погрузившись в полузабытье, она тихо и монотонно запела. Потом ее голос возвысился мягкой жалобой и снова упал. С ее губ слетали слова, которые она давно уже не произносила:

– Ахонэ, Ахонэ!

И опять продолжилась молитва. Вдруг она оборвалась.

– Нет, нет, – простонала Покахонтас.

Она упала на колени и закрыла лицо руками. Лихорадочно перекрестилась и быстро прочла христианскую молитву покаяния. Через несколько минут она, скрестив ноги, села поближе к огню, по-прежнему обратив лицо в сторону окна. Она долго оставалась неподвижной, но в ее мозгу возникали уже почти неразличимые воспоминания.

«Ни слова, – думала она, – ни одного слова почти за шесть лет. Я так долго считала его умершим. Как он мог уехать и не подать о себе весточки? Он был моим господином, моей любовью. Он может появиться на сегодняшнем торжестве. Выдержу ли я встречу с ним?» В глубине души она не чувствовала себя готовой к этому. Затем одним гибким движением она поднялась и взяла одну из сорочек. Подошла к камину и потянула за шнур звонка, вызывая камеристок.

## Глава 2

Виргиния, 30 апреля 1607 года

Земля была теплой от весеннего солнца. Она любила ее прикосновение к обнаженной спине. Даже больше беличьих и лисьих шкур на своей постели. Привычное покалывание веточек и камешков, пуховая мягкость мха, щекотание травы заставляли ее чувствовать себя единым целым с землей и с богом земли. Она часами лежала на спине, глядя поверх высоких сосен в небо, на облака. Братья дразнили ее, называя мечтательницей, но как еще можно узнать, какие послания приготовили боги, думала она, если не справиться об этом у бога неба и бога облаков?

Покахонтас повернулась на живот, и ее сшитая из оленьей, кожи юбка с бахромой прилипла к земле. Накануне ночью прошел дождь, и земля была расцвечена лужицами чистой воды. Покахонтас склонилась над одной из них, чтобы поглядеть на свое отражение. То, что она увидела, понравилось ей. Она повернула голову в сторону, потом в другую, чтобы разглядеть себя получше. Красивая линия скул, решительный подбородок. Нос, возможно, чуть длинноват, но зато прямой. Широко посаженные большие карие глаза искрятся озорством. Эти глаза часто зажигались от очередной выдумки, за что ей и дали имя Покахонтас, что значило «Маленькая озорница» или «Маленькая резвушка». Она, однако, не была маленькой, а руки и ноги у нее были длинные, красивые. Ее тугая, гладкая кожа была цвета песка на речном дне. Покахонтас знала, по что своим видом доставляет им удовольствие, и это давало ей ощущение власти. Многие говорили, что она похожа на свою мать, но Покахонтас никогда ее не видела. Как только она родилась, мать отдали одному из военных вождей ее отца на реке Раппаханнок. Он всегда так поступал. Только ее отец мог иметь столько жен, сколько хотел.

Он оставил подле себя несколько любимых детей. Они воспитывались в поселке, у добрых женщин. Только у Покахонтас была собственная кормилица. Вовока оберегала Покахонтас так, как дикая кошка охраняет своих котят. А смотреть за будущей вероанскво – главой племени – было совсем не легкой задачей. Вовока постоянно сражалась с Покахонтас, стремясь превратить ее в воспитанную должным образом девушку-паухэтанку. Благодаря своей смышлености и сильному духу она была любимой дочерью великого вождя. Со временем она должна была вступить в подобающий союз с сыном вождя соседнего племени.

Покахонтас снова повернулась на спину и устремила свой взор в небо. Оно постепенно синело, и день обещал стать жарким, когда солнце поднимется повыше. Она заговорила с богом неба. Из всех богов он был у нее самым любимым и давал наибольшее утешение. Он дарил ей гармонию.

А в это утро она нуждалась в гармонии. Покахонтас чувствовала, что ее голова готова лопнуть от любопытства и волнений из-за новостей, подслушанных ночью. Если бы только удалось послушать подольше, но охранник отца поймал ее, сильно ударил по плечу и отправил своей дорогой. Научится ли она когда-нибудь подслушивать так, чтобы отец об этом не знал? – подумала она.

Через узкую щель в стене подсматривать было трудно, но она много раз бывала в доме, где собирался совет, так что с легкостью представляла его изнутри: тусклый свет, еще больше затуманенный клубами табачного дыма, поднимающегося под потолок, стены из древесной коры, на них развешаны сплетенные из тростника циновки и разноцветные птичьи перья, ярко раскрашенные циновки лежат на утоптанном земляном полу. Она услышала знакомый низкий голос своего дяди Вовинчо. Что он здесь делает? Его деревня на расстоянии дня пути отсюда. Он, должно быть, приехал тайно. Обычно из его поселка прибегали гонцы и объявляли о прибытии вождя, и Паухэтан посылал своих людей ему навстречу. Удивление и любопытство и привели ее прямиком к трещине в стене. Ее отец, великий вождь, сидел на небольшом возвышении, покрытом мехами. Если бы он был там один со своими женами, она вошла бы пожелать им спокойной ночи, но в тот вечер вокруг ее отца сидели его старшие военные вожди и оживленно беседовали. Волны напряжения докатывались до нее сквозь кору стен. И не было жрецов, раскрашенных черной краской. Напрягшись, она смогла расслышать обрывки слов дяди.

«Злые духи, издающие странные звуки… снова эти грязные воины… волосатые… огромные каноэ!»

Покахонтас была озадачена. О чем это они говорят? «Воины» и «злые духи», сказал Вовинчо. Какое-то племя собирается воевать с ними?

Покахонтас разглядела лицо отца, мрачное и угрожающее. Он, казалось, был раздражен рассказом Вовинчо, но озабоченности в нем она не почувствовала. Правда, она никогда и не видела, чтобы отец был охвачен страхом. Он был полновластным правителем своих земель, а кое-кто говорил, что и таким же могущественным, как сами боги. Слово Паухэтана являлось абсолютным и непререкаемым. Покахонтас привыкла видеть, как трепещут в присутствии ее отца и даже лишаются чувств поклоняющиеся ему, но одновременно страшащиеся его гнева подданные.

И сейчас она ощущала не страх. Тот разговор был слишком странным, не похожим ни на что, когда-либо слышанное ею.

Облако, легкое, как паутинка, застлало солнце, и Покахонтас вздрогнула. Ей придется дожидаться, пока они вознамерятся говорить об этом. Она знала, что это окажется нелегким делом. И так уж полночи она провела без сна, пытаясь удовлетворить свое любопытство. В свои двенадцать лет Покахонтас уже знала, что ожидание очень тяжелое дело.

Возможно, ей следует принести жертву – птицу, белку или, может, кролика. Это умилостивит богов и отведет наказание, которое грозит ей от отца за подслушивание.

Некоторое время Покахонтас лежала на теплой земле, обдумывая свои действия. Она приложила ухо к земле. Для нее это было так же естественно, как дышать. Важно знать, что может двигаться поблизости. Она не была так искусна в распознавании звуков, как некоторые старшие мужчины, но знала уже многое не хуже, а может быть и лучше, чем ее сверстники. Но услышала ли она слабый, глухой звук? Она не была уверена. Иногда оказывалось, что она придумывает звуки. Она пробежала пальцами по острому лезвию висевшего у нее на поясе кремневого ножа – последнего подарка отца. Затем снова приложила ухо к земле. Она ничего не услышала, не почувствовала движения животных. Подтянув ноги, она поднялась одним грациозным движением. Мгновенье постояла, глядя на лес, – прямая, стройная фигурка, глаза прищурены из-за яркого солнечного света, длинные черные волосы свисают между лопаток. Она направилась к лесу, в том направлении, куда садится солнце.

Лес начинался сразу за лугом и простирался так далеко, что еще ни один воин из поселка не доходил до его края. Была пора цветения, и кизил стоял весь покрытый цветами, а лес был расцвечен белым и бледно-розовым. С некоторых деревьев свисали огромные кисти глициний, они перемежались азалиями, сверкавшими ярко-розовым и красным. Есть где укрыться, и погода ясная. Великолепный день для охоты.

Когда Покахонтас дошла до первых деревьев, она опять прислушалась. И, пройдя несколько шагов вглубь, снова. Теперь она ощутила это – едва уловимый запах, принесенный ветерком, намек на стук копыт, переданный землей. Это было слабым и трудно различимым, но она знала, что это там, в лесу, вдали от поселка, в той стороне, где заходит солнце.

Она стала продвигаться вперед, скользя от дерева к дереву, босые ноги двигались легко, перед каждым шагом проверяя землю, чтобы не хрустнула ни одна веточка. Мысли ее работали четко, все чувства были обострены. Она охотилась так часто, что сейчас действовала инстинктивно – короткие остановки, чтобы проверить направление ветра, неглубокие вдохи, приносившие с собой запах сосны, цветов кизила, оленя. Оленя…

Запах был явственный. Она притаилась за толстым стволом старой сосны и замерла. Вот она – самка оленя, молоденькая, светлая, на расстоянии выстрела из лука, но ее оружием был нож, а не стрела. Ну почему ей не разрешают носить лук! Это была их с отцом давняя междоусобица.

«Я не могу сейчас думать об этом, – пронеслось у нее в голове. – Я просто должна добыть ее с помощью ножа».

Она знала, что ей предстоит самая трудная схватка из всех, в которые она вступала. Она знала, что никто из мужчин даже и не станет пытаться обмануть оленя, не надев традиционную накидку из шкуры оленя и оленьи рога. Ей придется дождаться, пока олениха подойдет ближе, еще ближе, а потом внезапно напасть. Пожалуй, лучше всего прыгнуть с дерева. Она найдет ветку пониже и заберется на нее.

Не поворачивая головы, она взглядом обежала соседние деревья. В пяти-шести шагах от нее рос клен с низко склоненной веткой, которая, возможно, выдержит ее. Она огляделась и начала осторожно двигаться, переводя глаза с оленихи на землю и на дерево. Животное отвернулось, и Покахонтас использовала этот момент, чтобы пробежать последние два шага, уцепиться за ветку и подтянуться вверх.

Ее движения были уверенными и ловкими, но несмотря на это она все же произвела легкий шум. Покахонтас затаила дыхание. Теперь она не видела олениху и не могла слышать ее, а пока дыханье не успокоится, не почувствует даже ее запаха. Но это было хорошо, потому что если бы она встревожила животное, то услышала бы треск и шум его отступления.

Она как следует выждала. Левая нога неловко подогнулась, но она не смела шевельнуть ею. Усилием воли она прогнала пронзительную боль в бедре. Каким блаженством было бы устроиться поудобнее.

Ее чувства сосредоточились на оленихе. Она все время передвигалась, но ни разу не прошла под веткой. Как она сможет поймать ее, если та упорно не желает подойти к ее дереву? Покахонтас начала думать, что переоценила свои возможности. И даже если она поймает олениху, разве сможет одна дотащить ее, такую тяжелую, в поселок?

Покахонтас уже почти решила оставить свою затею, как вдруг кожу словно закололо иголочками. Звук, движение, а может, просто ощущение сказало ей, что поблизости находится еще одно живое существо помимо оленихи.

Та тоже его почувствовала. Раздался треск, потом стук оленьих копыт. Животное, теперь уже по-настоящему встревоженное, побежало прочь от пришельца и прямо к Покахонтас и ее дереву.

У Покахонтас была секунда на раздумье. Шорох внизу – и в то же мгновенье она прыгнула. Она содрогнулась, когда приземлилась на спину оленихи, но быстро собралась и схватила животное за шею. Неудобно сидя верхом – одна нога волочилась по земле, – она с трудом достала нож и дотянулась до горла оленихи. Нашла нужное место, всадила нож и вытащила его. Олениха упала сразу же, и вместе с ней Покахонтас. Судорога, и животное неподвижно вытянулось у ее ног.

Покахонтас выпустила дыхание медленным, глубоким выдохом. Первое тихое чувство торжества шевельнулось внутри нее. Однако мозг ее был настороже. Инстинкт заставил ее прыгнуть на олениху, инстинкт, выработанный поколениями охотников. Но он также подсказывал, что она не одна в лесу. Поблизости был человек. Другое животное не напугало бы так оленя. Она повернула голову и прислушалась.

Перекрывая все шумы леса, прозвучала резкая, четкая трель виргинской куропатки, дополненная одним лишним звуком. По этому сигналу ее братья и сестры узнавали друг друга. Вздох облегчения вырвался у нее. Она ответила таким же свистом.

Он подходил медленно, потому что это было у них в крови – передвигаться по лесу в молчании и как можно дольше скрытно. Но из-за его высокого роста она увидела его, когда он был шагах в двадцати. Это был Памоуик.

Брат и сестра стояли над оленихой и радостно улыбались друг другу. Хотя леса изобиловали дичью, но ритуал добычи зверя имел особое значение. Он уходил корнями в глубь веков. Ее разум и навыки сразились с хитрым миром животных и победили.

– То что надо для сегодняшнего праздника, – сказал Памоуик.

Для праздника? Но она выследила олениху, чтобы принести жертву богу неба и тем самым загладить свою вину – она подслушивала! Покахонтас усиленно размышляла, прислонившись к стволу дерева, пока Памоуик связывал олениху.

Опасно признаваться брату, что ей нужна такая большая жертва. Тогда придется рассказать и о подслушивании.

Памоуику она сказала:

– Да, олениха будет кстати.

Столько усилий – и остаться ни с чем!

Вдвоем они вытащили свою ношу из леса, пронесли через луг, мимо лоскутков аккуратных полей с зелеными всходами кукурузы, длинных табачных плантаций, делянок с ростками и первыми листочками. Здесь к осени вырастут тыква, помидоры, земляные орехи и кабачки. Пара старых воинов, утративших физическую силу, но не силу духа, ревностно охраняли поля от вторжения мелких животных, птиц, а особенно детей, время от времени с воинственными кличами потрясая копьями. Но сейчас вокруг было пустынно. Почти все находились в поселке, готовясь к празднику.

С внутреннего поля была видна река, широкая синяя гладь, такая широка, что никто не мог добросить камень до противоположного берега. На ее берегу и располагался поселок Веровокомоко, откуда великий Паухэтан управлял своими владениями.

Это было большое поселение, обнесенное деревянной оградой. По обе стороны широкой пыльной улицы тянулись опрятные дома. Они были длинные, от двадцати до шестидесяти футов в длину, и серые. Своей формой напоминали буханки хлеба, скругленные крыши были сделаны из коры и тростника. На многих домах крыши были сдвинуты, чтобы впустить свежий весенний воздух и приветствовать бога солнца.

Войдя в ограду, брат и сестра расстались. Памоуик занялся оленихой, а Покахонтас медленно направилась к дому отца, самому большому в поселке. Она хотела по возможности избежать встречи с Вовокой, по крайней мере пока не переоденет грязную юбку, иначе придется выслушать длинную речь о том, что она пропала в праздничный день, как раз в разгар дел. Вовока неодобрительно относилась к охоте, даже в обычные дни. Она считала, что это занятие недостойно дочери великого вождя Паухэтана.

В настоящее время Покахонтас под неусыпным оком Вовоки постигала искусство сбора дани. Поскольку, замечала Вовока, если, став женщиной, она не выйдет замуж в первые же несколько месяцев, отец вышлет ее за пределы своих владений. Покахонтас ничуть не огорчалась. Она будет путешествовать в сопровождении свиты, представляя могущество отца, и в других поселках в ее честь станут устраивать праздники и танцы. Торжество будет следовать за торжеством. На земле ее отца таким образом отмечали рождения, смерти, свадьбы, жертвоприношения и пытки, приход весны, лета, зимы и осени, а кроме того военные победы и проводы на войну. О поражениях Покахонтас никогда не слышала.

Когда она добралась до помещения для сна, которое в доме отца делила со своими незамужними сестрами, она застала там не только двух своих сестер, но и последнюю молодую жену отца по имени Сача. Женщины были заняты весьма серьезным делом – они одевались для праздника. Сача была миловидная веселая девушка. Сейчас она готовила перья, чтобы украсить церемониальный наряд. «Интересно, сколько она пробудет у Паухэтана?» – подумала Покахонтас. Она не склонна была заводить дружбу с женами отца – они потом уезжали и никогда больше не возвращались. Это случалось часто. Но не любить Сачу было невозможно. И Покахонтас надеялась, что ей удастся уговорить отца оставить ее в поселке. С некоторыми из его жен уже так случалось, и они выходили замуж за избранных воинов. Бывшая жена великого вождя ценилась очень высоко.

Сача перебирала перья и бусины и смеялась. Двум сестрам – Мехте и Квимке – стоило больших усилий заставить ее стоять спокойно, пока они пальцами и заостренными перышками наносили на ее тело полный праздничный узор. У каждой линии было свое место и значение. Зеленая, чтобы отметить приход весны. Красные линии вдоль рук говорили о том, что Сача – одна из жен Паухэтана. Черные завитки и кружочки передавали ее имя, а синие подчеркивали ее высокое положение.

Покахонтас смотрела на них и думала: «К следующей весне я тоже буду женщиной, и на мое тело нанесут узор. Я буду прекрасна, возможно, прекраснее всех. Мое тайное имя – Белоснежное Перышко. Я нарисую перья на руках и на груди, нежные завитки листьев папоротника обнимут меня, танцуя на моем теле. Я попрошу Памоуика, чтобы он принес мне перьев белой цапли для ожерелья и для украшения волос».

– Покахонтас, ты не слушаешь. Я уже дважды позвала тебя. Ты что, не слышишь?

Мехта повернула возбужденное лицо к сестре. Она была полная, рыхлая и не очень умная, но послушная и веселая.

– Вчера вечером у реки наши воины взяли в плен монакана. С ним был большой отряд, но остальные скрылись.

Взят в плен. Любой воин предпочтет умереть в бою, чем сдаться в плен. Монакана, должно быть, захватили врасплох. Покахонтас села на чистый тростник, который днем разбрасывали в комнате. Значит во время праздника прихода весны будет жертвоприношение. За свою недолгую жизнь она много раз видела этот ритуал. Он служил наказанием воину, позволившему взять себя в плен живым. А для него это была возможность показать свое мужество и умереть с честью. Жертвоприношение было интересно, потому что раскрывало истинный характер индейского воина. Покахонтас не могла припомнить, чтобы видела у столба женщину.

День был прекрасный для весеннего празднества, теплый, сухой. Место, отведенное для праздников, было совсем недалеко от поселка. Это была большая площадка, где собирались воины и приносились жертвы. Вдоль одного края площадки Покахонтас увидела ровно горящие костры, над которыми на вертелах жарились олень, опоссум и бобр. Дикие индейки и другая птица готовились на особом костре, сооруженном в яме. Запахи пищи противостояли сладкому острому запаху жимолости и затмили его, когда она подошла поближе.

Здесь были кучи копченых крабов с мягким панцирем, огромные плетеные корзины, полные устриц из залива, горы кукурузного хлеба, ряды нанизанных на небольшой вертел маленьких серебристых рыбешек, дожидавшихся своей очереди над костром. Тут же лежали лук, зелень, кабачки и самые разные ягоды. Листья табака прошлогоднего урожая, высушенные на солнце, ждали, когда их раскурят в глиняных трубках.

На другой стороне площадки стояли воины в яркой праздничной раскраске, их натертые маслом тела блестели на солнце. Ягодицы были раскрашены красным, синим и зеленым, а длинные косы, свисавшие с невыбритой части головы, терялись среди нагрудных украшений из меха и перьев. За спиной у них висели луки, у пояса – колчаны, полные оперенных стрел. Покахонтас увидела Памоуика, такого высокого, что он выделялся из толпы, а рядом с ним Секотина, другого брата.

Несколько мальчиков, которые когда-то охотились вместе с Покахонтас, тоже были здесь. Теперь они уже прошли обряд посвящения и присоединились к мужчинам. Они ей очень нравились, но она знала, что никогда не сможет выйти за кого-то из них замуж. Ее замужество возможно лишь с сыном другого вождя. Паухэтан выберет для нее воина, который станет ему сильным союзником и с которым она согласится разделить ложе. Она испытывала возбуждение, глядя на быстрых, крепких и сильных воинов и думая о том, как приятно было бы коснуться или лечь в постель с некоторыми из них. Ее тело наполнилось теплом желания, но она знала, что это невозможно.

На другом конце площадки сиденье для Паухэтана ожидало прибытия великого вождя. На длинной широкой скамье громоздились горы подушек из крашеной оленьей кожи и кучи мягких шкурок серой белки, золотисто-коричневой выдры, серебристой, черно-бурой и рыжей лис, куницы, норки, енота – с полосатыми хвостами – и мерцающий черный мех крота. За сиденьем великого вождя, на фоне белых и розовых гроздьев цветущего кизила, Покахонтас различила темные очертания его трофеев – ряд за рядом чернели скальпы. Некоторые из жен Паухэтана уже сидели на скамье – молодые, с которыми он спал, но которые еще не родили ему детей. Узоры на коже и украшения из перьев, цветов, ракушек и камешков у каждой женщины были свои. Их гибкие, округлые тела, расписанные всеми оттенками цветов – от бледно-золотого до темно-красного – были в сущности спрятаны под дикой причудливой раскраской. Они двигались с кошачьей грацией и украдкой посматривали на воинов.

Около трона вождя было место, специально оставленное для Покахонтас. Она всегда сидела к нему ближе всех, как она понимала, чтобы учиться у него. Когда она была маленькой, обряд жертвоприношения казался ей непонятным и утомительным. Теперь же к этому зрелищу она относилась с интересом. И не было времени, чтобы заскучать – ее отец был куда великодушнее других вождей. Некоторые любили растянуть церемонию на несколько дней, но Паухэтан предпочитал покончить с ней побыстрее. Для него время было драгоценным – так много неотложных дел возникало во всех его далеко разбросанных землях.

Покахонтас пересекла площадку и села на свою циновку. И несколько секунд спустя пронесшийся ропот возвестил о появлении Паухэтана. Все глаза следили за ее отцом, с достоинством шествовавшим к месту великого вождя. Она наслаждалась этим зрелищем. Он выглядел великолепно: широкие, прямые плечи, лицо, самое суровое из когда-либо виденных ею, острый и в то же время надменный взгляд. Высоко вздымался его головной убор из оленьих рогов, на шее висели нити жемчуга и отшлифованных камешков. С плеч ниспадала накидка из мягчайшей белой шкуры оленя, расшитая крупным и мелким жемчугом, украшенная перьями и камнями. Ее край волочился за ним по земле. Узор на теле изображал все его земли: Веровокомоко и еще пять, которые он унаследовал, восемнадцать земель, им покоренных, а также пять рек, называвшиеся – Аппоматокс, Чикахомини, Памманки, Маттапони и Раппаханнок. Узор сообщал его имя государя и его тайное имя. Все узоры были вытатуированы.

Паухэтан величественно приблизился к своему месту, а сопровождавшие его воины и знахари рассеялись. Великий вождь поднял руку, показывая, что собирается говорить.

– Мой народ, – провозгласил он низким, властным голосом, – сегодня мы празднуем приход весны. Мы воздаем почести богам весны и богам войны. Сегодня мы приносим в их честь особую жертву.

Он указал на край площадки ближе к лесу. Там стояла группа воинов. Восемь из них были с ног до головы покрыты черной краской, кроме щек, горевших ярко-красными полосами. Двое держали большой узел. Затянув песню церемонии жертвоприношения, они двинулись вперед. В полном молчании, наполненном особым спокойствием ожидания, все смотрели на пересекавших пустое пространство мужчин. Они остановились в нескольких шагах от великого вождя и бросили узел на землю. Потом они подошли к Паухэтану и упали перед ним на колени.

Один из воинов поднялся и принес толстый церемониальный столб, немного длиннее человеческого роста, разрисованный зубчатыми полосами зеленого, красного и черного цвета и увенчанный оскалившейся резной головой. Он воткнул его в углубление перед сиденьем Паухэтана. Раздалась глухая дробь барабанов, и люди Веровокомоко поднялись на ноги.

– Идем, – позвала Мехта, потянув Покахонтас за руку. – Сначала мы должны танцевать.

Покахонтас, поглощенная своими мыслями, покачала головой:

– Сегодня я не буду танцевать.

Вступил еще один барабан, потом другой. Звуки были глубокими и отдавались эхом, ритм учащался. Жители поселка, извиваясь в танце вокруг столба, подхватывали ритм и отбивали его ногами, удары эти отдавались в теле Покахонтас.

Жертву! – требовали барабаны. Затрещали погремушки, инструменты сияли на солнце. Флейтисты вступили и превратили ритмичную дробь в пронзительную, повторяющуюся мелодию. Жертву!

Музыка становилась все громче и громче. Похоже, танцевали все, кроме Покахонтас и Паухэтана, бесстрастно сидевшего рядом с ней. Земля содрогалась и стонала. Настойчивый бой барабанов тронул струнку глубоко внутри Покахонтас, и ее тело отозвалось на что-то извечное, на ритм, тысячелетиями переходивший в ее народе от поколения к поколению.

Внезапно последовал знак – великий вождь резко кивнул. Музыка оборвалась на середине, мгновением позже остановились танцевавшие. Все упали на колени и простерли вперед руки. Негромкий звук тяжелого дыхания заполнил воздух. Великий вождь махнул рукой, и все мужчины, женщины и дети бесшумно вернулись туда, где стояли раньше, – на край площадки для празднеств.

С мрачной торжественностью воины-индейцы подтащили узел почти к ногам Паухэтана. Теперь Покахонтас различала очертания под черно-красным одеялом. Она смотрела, как верховный жрец подходит, берет за край одеяло и срывает его.

Мужчина под одеялом сначала не двинулся, даже не заслонил глаза от солнечного света. Жрец ударил его в бок. Он вздрогнул, вытянулся и встал на ноги одним странным текучим движением. Он стоял перед великим вождем, выпрямившись, как стрела. Он был высок, и в его осанке чувствовалась гордость. Нагота делала его уязвимым по сравнению с празднично раскрашенной и богато украшенной толпой. На боку у него была длинная царапина с запекшейся кровью, никаких других отметин на его стройном теле не было.

Кто-то вздохнул. Покахонтас оглянулась. Это она вздохнула или Мехта? Или все они разом откликнулись на красоту и стать молодого монакана? Что-то в уверенном развороте его плеч, поднятом подбородке, твердой линии губ обещало, что умрет он достойно.

Он не смотрел ни на Паухэтана, ни на воинов, принесших его в одеяле. Его глаза были, казалось, устремлены в какую-то далекую точку за горизонтом. Он молится, подумала Покахонтас, и ее глаза расширились. Он, как и я, молится богу неба.

Паухэтан приподнял руку. Подошли две женщины и взяли монакана за предплечья. На секунду его взгляд дрогнул и оторвался от горизонта. Глаза скользнули вокруг, избегая безразличного взора Паухэтана и задержавшись на поднятом кверху лице Покахонтас. Их взгляды встретились. Всего лишь секунда, миг полного, совершенного узнавания. Но Покахонтас он показался вечностью. Она узнала его, она распознала в нем нечто сущее. И он узнал ее.

Связующая их нить оборвалась. Монакана подвели к столбу с перекладиной на краю площадки. Покахонтас, не отрываясь, смотрела на него, пока женщины привязывали его за руки к перекладине, но он больше не взглянул на нее.

Они снова запели – покрытые черной краской воины, жрецы, жители поселка соединились в молитве богу войны. Великий вождь, казалось, скучал. Он столько раз уже видел это и был раздражен, что не удается заключить мир с монаканами.

Но для Покахонтас эта церемония вдруг перестала быть просто очередным жертвоприношением. Ей стало небезразлично, что произойдет с этим монаканом. Ее пронзила внезапная боль, настолько все это было прекрасно: линии тела монакана, распятого на кресте, медный отсвет его кожи в послеполуденном свете, яркие пятна праздничной раскраски вокруг него – красные, зеленые, желтые. Она могла вообразить, что он видит: бога неба, такого голубого в этот день, – но бог бесчувствен к человеческим событиям, буйную зеленую растительность, окаймляющую площадку, и сотни лиц вокруг, раскрашенные во враждебные ему цвета, полные неприязни взгляды.

Он сохранит эту красоту, подумала она. Он удержит ее в себе чистой и строгой. Великолепие весеннего дня поможет ему продержаться, пока его не поглотит мрак.

Один из воинов отделился от группы и подошел к пленнику. Он несколько раз ударил монакана в грудь. Пение продолжалось тихо и неотступно. Воин вернулся назад, уступая место жрецу, который с силой провел по телу монакана своим магическим жезлом.

Воин снова подошел, неся орудия – веревку из перекрученных полос кожи, прикрепленную к медной игле, и острую раковину. Раковиной он рассек кожу на груди пленника и всадил иглу. Затем потянул за веревку, чтоб убедиться, что она сидит прочно. Держа оба конца, воин повернулся к монакану спиной и пошел вперед размеренным обрядовым шагом, пока веревка не натянулась. Пение, нарастая, сопровождало его путь, и достигло предела, когда покрытый черной краской воин напрягся всем телом и совершил высокий прыжок вверх и вперед.

Теперь свою иглу втыкал второй воин, делал он это медленно, потому что стекавшая по груди пленника кровь мешала ему. Пение перешло в тихую погребальную песнь, монотонную и настойчивую. Лицо монакана было бесстрастно. Ни единый звук не слетел с его губ.

Воин повернулся, отошел, совершил прыжок. Судорога вырываемой плоти и кожи, казалось пронзила тело Покахонтас. Думай о голубизне, говорила она, ты должен думать о голубизне. Ты должен видеть небо. Она поняла, что рядом с ней едва держатся на ногах Мехта и Квимка.

Еще один воин, потом еще. Все это были специально отобранные мужчины, самые быстрые и сильные в племени. Монакан держался прямо и молчал. Его голова была поднята к небу. Его грудь была теперь одной огромной красной раной. Кровь ручьем текла по ногам, собираясь в лужу в пыли у его ног.

Песнь зазвучала громко, заполняя пространство. Воины снова и снова выступали вперед, ища в кровавом месиве место для своих игл.

Толпа отвечала им. Барабаны забили чаще, а люди запели еще громче, поддаваясь жесткому и неумолимому ритму жертвы и смерти.

Теперь вперед выступил верховный жрец, и последний воин удалился. Пение и барабаны стихли до негромкого дыхания. Рука жреца двигалась в такт ритму, высоко взлетал нож. Отсечены пальцы одной, потом другой руки. Каждый раз, когда он поднимал трофеи, толпа откликалась ревом. Отсечена рука – последовал громкий вопль. Чтобы отсечь ногу потребовалось много ударов. Последний крик ликования, потом тишина. За спиной Покахонтас поднял руку Паухэтан.

Кровь, казалось, прилила к голове Покахонтас. Крики, удары барабанов все еще отдавались в ней. То, что было прикреплено к кресту, больше уже не было человеком. Туда уже начали садиться мухи.

– Хорошая смерть, – прошептала ей на ухо Мехта.

Покахонтас кивнула, ее глаза остекленели.

– Идем, на этот раз ты должна танцевать, – сказала сестра.

Это был праздничный танец. Танец принесенной и принятой жертвы. Засвистели флейты, отозвались погремушки, барабаны выбивали другой, волнообразный ритм. Все были на ногах. Покахонтас последовала за Мехтой. Поначалу ноги, вялые и тяжелые, не слушались ее, но внезапно знакомый перелив мелодии пронзил ее напряженное тело, и Покахонтас с облегчением бросилась в неистовство танца. Отец увидел ее и улыбнулся.

Наконец она устала и ускользнула в сгущавшуюся темноту, подальше от ищущих глаз мужчин и юношей. Оживленные пары, чья страсть воспламенилась от мрачного представления, разбредались по лесу. Ей же хотелось побыть одной. Быстро нашла она свое любимое местечко у реки и опустилась на прохладный песок. Она погрузила ноги в умиротворяющую воду, окунула туда ладони и прижала их к вискам. Ей вдруг стало больно дышать. По лицу заструились слезы. Из воды выпрыгнула рыба – серебряная дуга в сумеречном свете – и тут же исчезла. Покахонтас не скоро вернулась на праздник.

Напряжение дня спало; все успокоились. Женщины сидели над оставшейся едой и сплетничали. В одном углу праздничной площадки группа молодых воинов танцевала военные танцы, образовав небольшой круг, а другие играли в мяч. Вдоль улиц поселка носились вместе со своими собаками дети, играя и распевая военные песни. Паухэтан уединился в дом для советов. Но прошел слух, что великий вождь еще будет говорить с ними этим вечером. У него были важные новости.

Покахонтас вернулась на свое место рядом с отцовским до того, как собрались остальные жители деревни, отдохнувшие после забравшего много сил обряда жертвоприношения. Она сидела одна и вспоминала прошедший день. Состоялся праздник, почти такой же, как другие, но она чувствовала, что произошло что-то, от чего она стала больше женщиной, чем была в начале этого дня. Она добыла оленя. Она выдержала обряд жертвоприношения и не показала отцу, что расстроена. Она уверена, что бог неба наградит ее за это. Но не это заставляло ее испытывать новые ощущения. Это было связано с жертвоприношением, с той секундой всепоглощающего единения, когда ее глаза встретились с глазами другого человека. И она поняла, что детство навсегда осталось позади.

Она смотрела, как приближается со своей свитой отец. Она ничего не могла прочесть по его лицу – он весьма искусно умел скрывать свои чувства. Все жители деревни собрались и терпеливо ждали. Наконец Паухэтан повернулся к толпе и заговорил.

– Мой народ, – начал он, – народ Пяти Рек! Мы уже давно слышим о новой, неизвестной угрозе нашим берегам, об огромных каноэ, приносящих в эти земли людей, которых мы называем тассентассы – грязные люди.

Покахонтас села прямо, навострив уши, чтобы не проронить ни слова.

– Тассентассы приходили раньше, и мы принесли жертвы нашим богам, и боги услышали нас. Грязные люди умерли, все до единого. Но мой брат Вовинчо прибыл вчера с вестями, принесенными его воинами. Два дня назад тассентассы снова приплыли к нашим берегам.

Над площадкой для празднеств пронесся вздох, и голос Паухэтана зазвучал громче.

– Мы уже однажды наказали пришельцев. Мы призвали бога зла Океуса и с его помощью поразили их. Мы снова поразим их. Мы должны быть готовы к битве, к долгой войне, если понадобится. Мы должны быть готовы приносить нашим богам жертвы. Мы должны избавиться от этих людей. Они несут болезни. Они говорят на непонятном языке. У них отвратительные обычаи. Они отнимают наши земли.

Покахонтас слушала, потрясенная. Она помнила какие-то рассказы о чужих людях у их берегов. Ей казалось, что то были легенды или сны. Но сейчас они были на самом деле, они были здесь. Любопытство переполняло ее. Ей хотелось увидеть этих чужих. Эта мысль вытеснила все остальные. Она каким-то образом должна помочь отцу в его борьбе.

По окончании речи Паухэтана вперед выступили жрецы – от их раскрашенных черным тел исходило ощущение надменности и силы. Верховный жрец встал у подножия трона Паухэтана и посовещался со своим правителем. Толпа заволновалась в ожидании, люди возбужденно перешептывались.

Паухэтан поднял руку, и толпа смолкла.

– Мои жрецы сказали мне, что бог зла Океус должен быть ублажен, тогда мы одолеем тассентассов. У нас есть несколько лун, чтобы изгнать их. Но если мы не сделаем этого быстро, то должны будем принести особую жертву – наших сыновей.

Толпа застонала, и несколько женщин заплакали. Это самое худшее, что может случиться, подумала Покахонтас. Особую жертву приносят по требованию жрецов. Обычная ежегодная жертва и без того была невероятно болезненной. Все знали, что необходимо охранить народ от изнурительных болезней, потери урожая и опустошительных ураганов. Но отдать еще несколько мальчиков – это почти невыносимо.

Могли забрать любого ребенка из любой деревни. Никто – от деревенского вождя до простого земледельца – не был свободен от страха, что его сын окажется среди них. Жертвы выбирались жрецами: цели их были скрыты, и предугадать выбор было невозможно.

Это не должно случиться, подумала Покахонтас. Она найдет способ помочь отцу и заставить тассентассов уйти, прежде чем жрецы назначат время жертвоприношения.

Ее отец покидал площадку, толпа расходилась. Вся радость весеннего праздника исчезла. Сердце Покахонтас подернулось чернотой, подобно ночному небу. Утро было таким многообещающим, но сейчас она чувствовала, что прибытие тассентассов изменит ее жизнь, изменит всю их жизнь.

## Глава 3

Новый Свет, апрель 1607 года

Джон Смит тяжело упал на дно баркаса под толчками и пинками разозленных мужчин. Он едва сдерживал ярость и проклинал схвативших его матросов.

Лодка со всплеском шлепнулась на воду, осела, выправилась и под ударами весел направилась в бухту. Три скрипучих деревянных корабля, неуклюжих, как корыта, с убранными парусами стояли на якоре у Доминики, отдыхая на пути в Виргинию. «Сьюзн Констант» и «Годспид» были торговыми судами, а вот «Дискавери» представлял из себя всего лишь полубаркас, больше пригодный для плавания по реке, чем для передвижения по океану. На каждом корабле было по небольшой пушке. Словно громадные утки, суда покачивались на тихой глади тропического залива. Они были домом для членов Виргинской компании уже четыре долгих месяца, с тех пор как те покинули Англию и взяли курс на Новый Свет. К невзгодам, подвергшим жестокому испытанию людей, добавилась тропическая жара. Баркас подгреб к «Годспиду». Джон Смит совсем отчаялся, когда на палубе два человека схватили его за руки и потащили вниз, в помещение для арестантов. Там жара была просто непереносимой. «Но, по крайней мере, – подумал Смит, – капитан корабля мой друг».

Прошел час, прежде чем он услышал, как поворачивается в замке ключ. Дверь отворилась, и он смог различить в полумраке светловолосую голову Бартоломью Госнолда.

– Что, черт возьми, случилось, Джон?

Капитан Госнолд сел, не зажигая лампы, которую держал в руках. Жар от нее превратил бы каморку в камеру пыток.

– Команда бросилась на меня и попыталась удавить. Уингфилд приказал повесить меня. Если бы не вмешательство Ньюпорта, я бы уже болтался на рее.

Эдвард Мария Уингфилд был главой экспедиции, а Кристофер Ньюпорт – адмиралом флота. Он отдавал приказы, пока они находились в море до прибытия в Виргинию. Перед отплытием из Англии король Яков и его лорд-канцлер написали инструкции и поместили три копии в одинаковые опечатанные ларцы, по одному для каждого корабля. Король четко представлял себе, чего он хочет от своих колоний, кто должен возглавить это предприятие и кто из джентльменов войдет в руководящий совет. До высадки в Виргинии и изучения секретных инструкций все находились в напряжении и соперничали друг с другом. И сводящая с ума жара, которую они застали на Доминике, не способствовала усмирению легковоспламеняющихся страстей.

– В чем твоя вина?

Открытое квадратное лицо Госнолда было лишено всякого выражения. Он изучал юриспруденцию в «Иннер темпл» до тех пор, пока его не поманило каперство, там он и научился скрывать свои чувства.

– Это тупой ублюдок Уингфилд считает, что я соперничаю с ним за право управлять экспедицией. Мы, конечно, не знаем, кто будет президентом, пока не ознакомимся с приказами короля, но возглавить совет следует мне. Уингфилд для этого не годится.

При тусклом свете Госнолд посмотрел на своего друга. Вся беда в том, подумал он, что Джон Смит – это лев, лев среди множества овец, и к тому же молодой мужчина: ему, кажется, только двадцать семь. Тяжелые испытания не отразились на его внешности. Это была личность, полная кипучей энергии и жажды до всего, что только может предложить жизнь. Эти светло-рыжие усы и острая бородка могли бы принадлежать денди. Но в нем не было ничего от щеголя. Волевое лицо и крепкое, мускулистое, как у боксера, тело, противоречили этой породе. Нет, сказал себе Госнолд, никто никогда не считал Джона Смита обманщиком, хотя порой и шептались, что в некоторые из подвигов Смита поверить трудно. Он говорил о похождениях во Франции, о сражениях в Венгрии. Рассказывал о пленении и рабстве в Турции, о захватывающем дух побеге и бешеной скачке через степи России. Преследователи гнались за ним, а на шее у него еще оставался обрывок цепи. Многие полагали, что Смит преувеличивает ради доброго рассказа. Но Госнолд подробно расспрашивал Смита и внимательно слушал, пытаясь уловить намек на ложь или недомолвки, и ничего не обнаруживал.

Госнолд задумчиво пожевал губу. Сомнений не было, Смит не нравился очень многим. Он мог прихвастнуть, ввязаться в отчаянный спор и не терпел тех, кого считал бездельниками и трусами. Он был слишком умудрен жизненным опытом, чтобы сносить глупцов. Тем не менее за долгое путешествие он приобрел много друзей. Но у него были и могущественные враги, которые были бы рады увидеть его вздернутым на рее.

– Я должен подчиняться приказам Ньюпорта, – сказал Госнолд, – и держать тебя под арестом до прибытия в Виргинию. Когда мы достигнем земли и прочтем королевские инструкции, я ожидаю, что должность примет Уингфилд. Он, возможно, захочет заковать тебя в кандалы. Но я думаю, что к тому времени положение изменится.

Госнолд положил руку на плечо друга.

– Успокойся, Джон, на этом корабле ты среди друзей. Мы запасемся провизией и свежей водой, а когда выйдем в море, поднимайся на палубу. На заливе гнездится большая стая фламинго, а пальмы и зелень ты увидишь еще не скоро.

Не прошло и часа, как Смит стоял на палубе и смотрел на буйную растительность удалявшегося тропического острова. Зной давил по-прежнему, и предвечернее солнце было все еще горячим. Напрягая зрение, Смит мог разглядеть то место на берегу, где для него соорудили виселицу. Да, он был на волосок от гибели, а причина частично и в том, подумал Смит, что все они носят неудобную одежду. Он единственный из всех в убийственную жару ходил в тонкой полотняной сорочке. Остальные же в своих тяжелых камзолах, коже, бархате и кружевах сходили с ума во влажном климате. Их раздражение усиливалось сыпью и жестоким зудом, вызванными незнакомыми фруктами, которые они ели. От любого пустяка они вспыхивали, как порох, а уж зависть и возмущение Смитом заставляли их чувства полыхать пламенем. Смит в очередной раз оказал Уингфилду неповиновение, тот приказал повесить его. Только своевременное вмешательство Ньюпорта, услышавшего шум скандала на «Сьюзн Констант», спасло Смита. Он не выказал и тени страха – или облегчения, коль на то пошло, – когда Ньюпорт приказал вернуть его на корабль. Джон Смит был грозным противником. Мало кто дерзал испытать его храбрость.

Непрерывный шум плывущего корабля усилился под посвежевшим ветром. Смит не слишком любил корабли. Он предпочитал рискованные предприятия на суше, где мог регулярно мыться в чистой воде – привычка, перенятая им у турок. Но когда на корабле ставили паруса, это зрелище захватывало его.

– Говорят, что мы будем в Виргинии уже через несколько дней, особенно если ветер будет нам благоприятствовать.

Рядом с ним стоял Джордж Перси, как и Смит, наблюдавший за действиями команды.

– Не слишком скоро для меня, – отозвался Смит. – Чертовски неприятное путешествие.

Ему нравился Перси, младший брат впавшего в немилость графа Нортумберлендского, заточенного в лондонский Тауэр. За время пути Перси показал себя надежным товарищем.

Перси, стройный, темноволосый молодой человек, улыбнулся:

– Ты не очень-то жалуешь большую часть наших спутников, а?

– Не то чтобы они мне не нравились. Но нас здесь человек сто или около того, и половина непригодна ни для какой работы и ничего не смыслит в ремеслах.

Джон Смит говорил с убежденностью человека, прорвавшегося через жесткую структуру общества и прошедшего путь от крестьянина до джентльмена – искателя приключений. Правда, не все считали его джентльменом.

– Но они акционеры Виргинской компании, как ты и я. Плохие или хорошие, – они вложили деньги в это предприятие, – ответил Перси.

Смит состроил гримасу.

– На Доминике они вели себя, как сброд – беспорядочный, невежественный. Им нужен предводитель, а Уингфилд не тот человек.

Перси вздохнул:

– То, что в стычке ты одержал над ним верх и хотел чуть не вышвырнуть его за борт, не помогло тебе. Согласись, что ты беспрестанно выводил его из себя в течение всего путешествия!

– Уингфилд заявил, что я изменил королю и пытался узурпировать командование экспедицией.

Бесполезно было объяснять Перси, аристократу, что Уингфилд пошел еще дальше и пытается опекать и его.

– Мы вынуждены терпеть его, по крайней мере пока не прибудем в Виргинию и не откроем ларцы с инструкциями.

– Эти проклятые инструкции! – прорычал Смит. – Они, вероятно, дают подробные предписания на все случаи жизни, даже как справлять малую и большую нужду.

– Во всяком случае это было бы полезнее, чем сидеть над отверстием в борту!

Мужчины рассмеялись. Морская жизнь была мучительно тяжела.

В последующие несколько дней три суденышка пробивались вперед, борясь с сильным ветром. Корабли выдержали жестокую непогоду, пересекая Атлантику на пути в Вест-Индию, но она не шла ни в какое сравнение с яростными местными ветрами. Для Смита было пыткой сидеть по щиколотку в воде взаперти в чреве корабля. Но наконец шторм утих. С первыми проблесками бледного рассвета впередсмотрящие обратили свои взгляды на запад. Напрягая глаза, они рассмотрели слабое грязно-серое пятнышко.

«Земля!» – раздался ликующий крик.

Это была земля. Не Вест-Индия, жаркая и влажная, кишащая игуанами и черепахами, с ее неизвестными фруктами и растениями, не обжитые территории Испанской Америки, а Виргиния – их земля, названная в честь их королевы-девственницы полвека назад. Она была еще мало и плохо обжита – за все прошедшие годы такая попытка предпринималась лишь раз. И вот теперь заново сформированная, хорошо финансированная и снабженная хартией короля Якова Виргинская компания восполнит этот пробел. Хартия, подкрепленная списком акционеров и тремя кораблями с полностью укомплектованными экипажами, превратит Виргинию в английскую колонию не только на бумаге, но и на деле. А еще это предприятие было первым, в котором могли участвовать люди любого сословия, если у них был капитал в Лондоне. Деньги простых и благородных людей были вместе поставлены на кон. Акционеры питали большие надежды на то, что колонисты обнаружат сырье для Англии, рабочие места для множества безработных перенаселенной Англии и, что важнее всего, золото, серебро и сухопутный проход в Ост-Индию, а значит, доступ к еще большим богатствам.

Корабли вошли в обширную бухту. Люди, накануне вечером близкие к отчаянию, преисполнились надежд. Заключенный на корабле, Джон Смит смотрел, как они нетерпеливо садятся за весла и направляют баркасы к берегу.

Едва люди ступили на твердую землю, их долго сдерживаемые чувства взорвались радостными криками. Они нарушили величественную тишину. Перевозчики и чайки тревожно взмыли с дюн и рассеялись в небе, хлопая крыльями и издавая хриплые крики. Мужчины дурачились и прыгали, как дети. Чувство облегчения сделало их беззаботными, и они с гиканьем скакали и что-то выкрикивали. Их ослабевшие ноги вязли в мягком песке, они спотыкались, но даже не оглядывались на лодки, не думая об опасности или необходимости быстро ретироваться. Глаза радовались весенним цветам на зеленой траве – розовым, белым и желтым – и не заметили ни фигуру, перебегавшую от одной высокой сосны к другой, ни стрелу, вытащенную из колчана из оленьей кожи, ни натянутого лука. Ни малейшего ощущения опасности.

Стрела не совершила свой полет. Вместо этого фигура ушла в глубь леса, под его покров. День шел к концу. Первые англичане подошли к крайним соснам и закричали, что видят среди деревьев ручей и собираются пойти вдоль него. Слышались восклицания: кто-то увидел неизвестную птицу, кто-то обнаружил незнакомое дотоле дерево. Они пытались постичь разумом дикую, незнакомую природу. Англичане, спотыкаясь и сбиваясь с дороги, бродили по лесу недалеко от опушки, любуясь чудесами новой земли. А за ними наблюдали невидимые глаза, обменивались жестами руки, строились планы.

Солнце закатилось, и красное сияние заполонило небо. Уставшие и веселые, англичане в конце концов снова собрались на берегу. Один только мальчик, поставленный на часах у лодок, хотел вернуться на корабль. Он чувствовал угрозу открытого пространства и тишины. Он был городским ребенком. Кристофер Ньюпорт, однорукий капер, адмирал флотилии, капитан «Сьюзн Констант» и глаза экспедиции до конца пути, собрал людей вокруг себя. Помня данные ему приказы, он начал говорить:

– Именем короля Якова я заявляю права на эту землю. И называю ее в честь могущественнейшего и славнейшего принца Генри Фредерика, законного наследника трона Великобритании, Франции, Ирландии и Виргинии. Да будет название ему мыс Генри!

– Мыс Генри! – закричали вразнобой человек тридцать. Многих захватило происходящее, и они подбросили в воздух свои шляпы.

Габриэл Арчер случайно глянул в сторону дюн. Увиденное потрясло его. Сначала он подумал, что это медведи, но почти сразу же понял, что это люди, передвигающиеся, как медведи, на четырех конечностях. Их обнаженные тела отливали красным в закатном свете. Во рту каждый держал лук. Арчер резко ткнул капитана Госнолда в бок.

– Дикари! – воскликнул изумленный Госнолд.

В этот момент один из туземцев встал на ноги, вынул лук изо рта и стрелу из колчана, одним молниеносным движением вложил стрелу, прицелился и выстрелил.

Стрела не долетела до цели. Но вторая, пущенная мгновение спустя, долетела и поразила Арчера в руку, и его крик, резкий, как мушкетный выстрел, разнесся в неподвижном воздухе.

– Приготовиться к стрельбе! – прокричал Ньюпорт. – Открыть ответный огонь!

Повиновались от силы двое. Большинство моментально развернулись, спасаясь бегством. С дракой и воплями люди тянули маленькие лодки по песку к спасительной воде.

– Дорогу! – крикнул Госнолд. – Дорогу капитану Арчеру! Очистить место для раненого!

Дрожащими пальцами мушкетеры забивали заряды. Первый выстрел прокатился над берегом, когда стрелы летели уже тучей. Новый крик дал понять, что ранен еще один человек. Но первая лодка была уже на воде и стремительно неслась вперед.

Гребцы работали неистово, направляя баркасы под прикрытие «Сьюзн Констант» и двух других судов.

В сумерках береговая линия казалась мирной. Джон Смит сидел на капитанском мостике неосвещенного «Годспида» и глядел на воду. Госнолду удалось вызволить его из цепей, но он по-прежнему был узником на корабле. Ограничения раздражали его, и он клял моряков. Ему не пришлось в числе первых высадиться на берег Виргинии! Вот что больше всего выводило его из себя. Небо темнело, и все мрачнее становились его мысли. Он смотрел на свет свечей в иллюминаторах «Сьюзн Констант», покачивавшейся на воде на расстоянии пятидесяти футов. Они все были там – капитаны и акционеры, готовились открыть ларцы с инструкциями Лондона. Там не было только его. Это было уже совершенно непереносимо.

Перед ним возникла капитанская каюта «Сьюзн Констант» – он пересек океан на этом корабле и хорошо знал его. Каюта будет полна людей, – акционеров, облеченных правом основать первую колонию Виргинской компании в Новом Свете. На длинном дубовом столе поставят три окованных железом ларца, рядом с ними встанут капитаны: Кристофер Ньюпорт со «Сьюзн Констант», Бартоломью Госнолд с «Годспида» и Джон Рэтклиф с «Дискавери». Первым своей уцелевшей правой рукой откроет ларец Ньюпорт. Ему придется трудно. Ларцы наверняка разбухли от сырости, а замки слегка проржавели. Но он справится один, думал Смит.

Больше всего Смита заботило, кто окажется в руководящем совете. И кто будет президентом? Станут известны пожелания руководителей Виргинской компании и воля короля. Нет смысла гадать, что еще произойдет на «Сьюзн Констант». Ему придется дождаться возвращения на «Годспид» Госнолда.

Время тянулось, и Смит поднял глаза к звездам. Его думы вернулись к последним ночам в Лондоне. Обычно он не позволял себе думать о женщинах, занимавших какое-то место в его жизни. Это расслабляет мужчину. Кроме того, во время его длительных путешествий по Европе и Западной Азии перед ним всегда открывались новые возможности, чередой проходили новые лица. Но сейчас, на другом конце света, в заключении он был в отчаянии, и ему было необходимо выпустить на волю те из своих мыслей, что могли бы отвлечь его.

Интересно, думал он, есть ли у дикарей такие же хорошенькие женщины, как Энни из таверны «Голова вепря»? И так ли мягки у них губы и пышны и округлы груди, как у нее? Но что важнее всего, окажутся ли они покладистыми? Смит полагал, что может обойтись без женщины, но он не был пуританином. Когда впереди такое напряженное и опасное предприятие, он был совсем не прочь завести интрижку с молоденькой женщиной.

Голоса! Тихая весенняя ночь вдруг оживилась голосами, разнесшимися над водой со стороны «Сьюзн Констант». Со всплеском спустили лодку, и она двинулась в сторону «Годспида». Смит следил за ней, и к нему возвращалась его ярость. Когда Госнолд взобрался по трапу и прошел по палубе, Смит, стоя подбоченясь, у грот-мачты без всяких предисловий крикнул:

– Ну что?

– Мы оба с тобой определены Лондоном в члены совета, но и Уингфилд тоже. Он назначен еще и президентом. И пытается исключить тебя из совета.

– К черту Уингфилда! – выругался Смит. Бешенство переполняло его настолько, что он чувствовал во рту его привкус. – Кто еще в совете?

– Рэтклиф, Мартин и Кэндалл.

– Значит, Перси не назвали?

– Нет, и я уверен, он ужасно разочарован. То же, без сомнения, чувствует Арчер и некоторые другие.

Смит не ответил. Эдвард Мария Уингфилд был старый солдат из аристократической католической семьи, богатый и с большими связями. Его положение обеспечивало ему место. Госнолд был весьма популярен. Молодой и добродушный, он исследовал побережье Нового Света несколькими годами ранее, и во многом благодаря его усилиям большинство из здесь присутствующих вошли в Виргинскую компанию. Капитан Джон Мартин происходил из семьи золотых дел мастеров. Ожидалось, что он возглавит поиск полезных ископаемых в этих новых землях. Причины выбора Джона Рэтклифа и Джорджа Кэндалла были не столь очевидны, но оба они были надежными капитанами. Да помимо Джорджа Перси разочарованных, должно быть, предостаточно.

– Каким образом Уингфилд пытался сорвать мое назначение? – сдержанно спросил Смит.

– Он полагает, что ты подстрекал к бунту. Он собирается написать в Лондон.

– Его кто-нибудь поддерживает?

– Мартин – человек Уингфилда. – Госнолд помедлил. – Думаю, Кэндалл тоже.

– А Рэтклиф? Куда он склоняется?

– Ты можешь рассчитывать только на два голоса, Джон, на свой и мой.

– Проклятье, если бы только Перси был в совете.

– Или Арчер, или любые другие. Ты должен осознать, Джон: власть в руках Уингфилда.

– Я на месяцы останусь под замком. – Голос Смита был хриплым от разочарования. – В то самое время, когда я должен быть с тобой и разрабатывать план защиты от дикарей и держать в узде мародеров. Какого черта!

С проблесками зари подняли якоря. Грохот с удвоенной силой разносился в тишине раннего утра.

После нападения дикарей и Смит, и Ньюпорт решили, что Ньюпорт отплывет немедленно, но вместо этого капитан «Сьюзн Констант» настоял на том, чтобы спустить шлюп, парусник с небольшой осадкой, и исследовать реки Виргинии. Отправившиеся в шлюпе в конце концов нашли достаточно глубокий вход в реку. Капитаны согласились пойти по реке, которая вела в глубь материка.

Со своего удобного наблюдательного пункта на палубе Смит видел голубые небеса и глубокие реки, высокие деревья, прозрачные ручьи, пышно цветущие весенние луга и леса, окутанные облаками белых цветов. Красота Виргинии оправдывала его надежды, но в сердце у него радости не было. Четыре месяца люди провели в тесных каютах, сносили постоянную качку, сон их нарушали крики матросов, топот их ног, стоны больных и завывание ветра. Им пришлось питаться одной солониной, носить сырую одежду, отчего они страдали от непрекращающейся простуды, а более всего – от зловония, такого сильного, что оно казалось осязаемым. Все это почти подорвало здоровье колонистов. И вот теперь, когда они хотят только одного – осесть на земле, построить жилье, поохотиться и как следует выспаться в нормальной постели на чистом, свежем воздухе, перед ними встали новые трудности.

И дикари – не самая главная из них, думал Смит, несмотря на то, что они ранили Арчера и убили матроса. Эти воины-индейцы были, похоже, подданными великого короля Паухэтана. Рэли рассказывал, что в королевстве Паухэтана есть племена дружелюбные, а есть воинственные. Передвигайтесь с осторожностью, советовал он. Разберитесь в племенах и натравите их друг на друга. Но долгое путешествие истощило их припасы, и им придется покупать еду, пока они не расчистят участки и не вырастят себе пропитание.

Смит был уверен, что для выживания Виргинской компании им всем придется трудиться сообща, невзирая на звания и высокородное происхождение, и вместе стараться наладить дружеские отношения с дикарями.

Уингфилд же, похоже, совершенно не знал, что такое работать совместно с кем-то. Он думал только о своем превосходстве. Он показал себя как опытный воин в Ирландии и Голландии, но никогда не высаживался в чужих землях за пределами Европы. Ему были необходимы советы таких людей, как Ньюпорт и Госнолд, знавших Вест-Индию и побережье Нового Света, таких, как Смит, у которого за плечами были годы жизни среди варваров. Он представления не имел, какая нужна железная хватка, чтобы в этих неимоверно трудных условиях поддерживать дисциплину. Он был аристократом, а Джон Смит – сыном скромного крестьянина. Уингфилд никогда не давал Смиту забыть об этом, потому что, воспитанный своим временем, был одержим предрассудками.

Во время своих похождений в Европе и Западной Азии Джон Смит был советником у джентри и мелких дворян. Он яростно сражался бок о бок с ними и делил их женщин и вино. Он был честолюбивым человеком и пустился в авантюры и путешествия, чтобы развить ум и добиться положения в жизни. Он стремился сломать нерушимые законы, которые охраняли привилегии, полученные высоким рождением и богатством. И он спасет колонию.

– Мы высадимся сегодня, сэр?

Смит обернулся и увидел молоденького юнгу, Томаса Сейведжа.

– Пока рано говорить, парень, – сказал Смит. – Но надежда все же есть.

– Я слышал, что мы высадимся в месте, которое называется мыс Комфорт.

– Не рассчитывай на это, Томас. Капитаны должны осмотреть место, на этот раз они не станут рисковать. Мы высадимся, только если рядом с берегом не будет деревьев, и мы сможем стать на якорь на расстоянии пушечного выстрела до берега. Дикари больше не застанут нас врасплох.

Смит внимательно посмотрел на берег. Все бухты выглядели привлекательно, но кое-где лес подступал слишком близко, а у берега было слишком мелко, чтобы бросить якорь, или местность была болотистой.

Где-то тут живут дикари, думал Смит, и их, видимо, очень много. Ходившие на разведку люди Ньюпорта обнаружили покинутые хижины и каноэ – огромный, выдолбленный изнутри ствол дерева длиной сорок футов – вытащенное на берег. Были и другие неприметные знаки: таявший на водной глади кильватерный след от каноэ, слабый звук ударявших по воде весел, мелькавшие и исчезавшие в лесу фигуры. Дикари были поблизости и, вне всякого сомнения, каждую минуту незаметно следили за продвижением огромных деревянных кораблей по заливу. Смит оторвался от берега и встретился с озадаченным взглядом юнги.

– Но мы не станем их убивать, – добавил он, – даже если могли бы.

– Они ранили капитана Арчера, – воинственно заметил Томас.

– Это правда, но мы приплыли сюда, чтобы торговать, парень, а не воевать.

Сейведж состроил кислую физиономию.

– Мы не можем с ними торговать. Они голые и невежественные.

Смит неодобрительно фыркнул.

– В свое время, мой мальчик, я насмотрелся на разных людей во всевозможных одеждах и вовсе без оных, но никого из них я не могу назвать глупыми. Они могут быть невежественными, но они хитры и смелы. Если ты полагаешь, что они ниже тебя, ты никогда не достигнешь их уровня.

– Как вы думаете, сэр, у них есть золото? А серебро и драгоценные камни, как те, что нашли испанцы?

– Думаю, да, мальчик, – сказал Смит.

Золото и серебро. Сердце Смита забилось быстрее. Вот за этим они и прибыли в Виргинию, но уже до того, как отправиться в плавание, они знали, что дикари, которых обнаружил здесь сэр Уолтер Рэли, совсем не те, что покорены испанцами далеко на юге.

Испанцы встретились с цивилизацией дикой, но необычайно развитой: там были каменные здания и хранилища, полные золота и серебра. Люди на мысе Генри выглядели гораздо примитивнее. И хотя предыдущие путешественники доносили, что эти дикари опытные земледельцы и воины, никто из европейцев не нашел еще ни одного хранилища драгоценностей.

Рэли и еще несколько человек, оставшихся в живых после экспедиций, рассказывали о могущественном и безжалостном короле Паухэтане и предостерегали новых колонистов, чтобы они относились к нему с осторожностью и почтением. Как же они были правы, думал Смит, вспоминая мыс Генри. Но колонисты приехали торговать не пулями. Какими бы безнадежными ни казались поначалу отношения с дикарями, следовало склонить их к дружеским связям и торговле. И вновь приплывшим пришлось везти с собой товары, годные для обмена. Им обязательно нужно было найти золото, просто необходимо, иначе все труды и деньги, затраченные на Виргинскую компанию, пропадут впустую.

Задул попутный ветер, корабли отдали швартовы и, покачиваясь, направились в глубокий проход, куда их вел Ньюпорт. Не успели якоря коснуться дна залива, как они увидели дикарей. Первыми их заметил впередсмотрящий Ньюпорта: пятеро бежали вдоль берега. Он закричал, и скоро на палубу «Сьюзн Констант» высыпали разбираемые любопытством колонисты. Здесь они чувствовали себя уверенно, сознавая, что находятся вне досягаемости стрел.

Их примеру последовали пассажиры «Годспида». Смит остался на носу корабля, не заботясь о том, видит его Уингфилд или нет. Он слишком долго просидел в трюме, и ничто теперь не удержит его от решительных действий.

Он видел, что это были высокие люди, на несколько дюймов, а иногда и на голову выше англичан, хорошо сложенные, с длинными волосами на одной половине головы – вторая была выбрита, двигались они с гибкой грацией. Он вспомнил об инструкциях, которые три дня назад показал ему Госнолд. «Судите о том, хорош ли воздух, по внешнему виду людей, – предупреждали сэр Эдвин и его люди. – Если у них мутные глаза и вздутые животы, примите это как предостережение и двигайтесь дальше. Если они сильные и здоровые, примите это как знак, говорящий о доброй земле, и ищите место для своего поселка». Эти дикари были сильные и чистые.

По всей видимости, Кристофер Ньюпорт думал точно так же, ибо группа мужчин уже спускала шлюп. Смит вытянул шею. Нужно быть отважным человеком, чтобы после всего идти на риск встречи с дикарями, подумал он. Рана Габриэла Арчера еще не зажила, и у дикарей явно видны луки и стрелы. В шлюп сели Ньюпорт, Джордж Перси, Джон Мартин со своим сыном Джоном, плотник, с полдюжины рабочих и пара матросов. Двадцать человек, но Эдварда Марии Уингфилда среди них не было.

Смит стал вглядываться в берег, чтобы получше рассмотреть дикарей, но они исчезли. Шлюп был близко, и берег опустел. Он внимательно оглядел край леса, и уловил редкие промельки их теней за кустами и деревьями.

Ньюпорт первым ступил на берег, следом в нескольких шагах шел Перси. Капитан подождал, пока все соберутся позади него, и крикнул. Когда звук достиг палубы «Годспида», он превратился не более чем в слабое эхо, но тишина стояла такая, что Джон Смит скорее догадывался, чем слышал. Он видел, как Ньюпорт сделал несколько шагов вперед, остановился, затем поднял высоко вверх руки так, что пустой рукав опал на обрубке его руки. Он помахал, как бы показывая, что оружия у него нет, и наконец понятным всем жестом приложил правую руку к сердцу.

Листва на дереве явно шевельнулась. Ньюпорт крикнул снова. На кораблях все затаили дыхание. Отчаянная храбрость Ньюпорта завораживала и пугала. Поразит ли его стрела, вылетев из кустов? Или дикари повернутся и убегут?

Проклятье, как мне хочется быть там, на берегу, кипел от злости Смит. Приятно видеть смелость Ньюпорта, но на его месте следует быть ему.

Тишина повисла в воздухе. Низкорослые деревья зашелестели, и из них вышел дикарь. Высокий, гордый, он стоял на фоне зеленого леса. Он сделал два шага вперед, наклонился и осторожно положил перед собой на землю свой лук.

Показались остальные дикари, и скоро все пятеро стояли на берегу. Они не спеша ступали по песку, пока не подошли к англичанам совсем близко.

Для Джона Смита было пыткой оказаться лишь простым зрителем, а не участником этой сцены. Хотя он не мог слышать слов Ньюпорта, он различал жесты капитана и догадался, что они означали. Движения дикарей были непривычны, но по мере того как он наблюдал, они стали приобретать для него смысл. Они не собираются брать в плен, думал он, или запугивать пришельцев.

Ньюпорт продолжал жестами говорить о своей дружбе, словно не понимал ответа дикарей. Он в самом деле был не в состоянии разобраться в их движениях? Или нарочно прикидывается туповатым? От нетерпения сердце билось у Смита в горле. Он много раз вступал в переговоры с людьми, чьи наречия были непонятны другим. И у него всегда получалось лучше, чем у всех остальных.

В конце концов Ньюпорт, похоже, понял. Он повернулся и переговорил с Перси и остальными. Они, казалось, о чем-то поспорили. Затем два человека остались охранять шлюп, а остальные с оружием на плечах двинулись за дикарями по тропинке, ведущей в лес.

Они скрылись из виду за несколько секунд. Часовые у шлюпа устроились у мачты, держа мушкеты не по уставу, как если бы приготовились к долгому ожиданию. Джон Смит оставил свой наблюдательный пункт у поручней «Годспида» и помолился о ниспослании ему терпения.

## Глава 4

Дорога в Кекоутан, май 1607 года

Покахонтас поджидала отца на тропинке, по которой ходил только он один. Она была твердо уверена, что он будет в хорошем настроении после утренних обрядов. Богиня реки Ахонэ не просила ежедневных пожертвований табака, но требовала каждодневных купаний в ее реках и океане. Все подданные королевства были обязаны исполнять обряд, причиной отступления служила только болезнь. Чистое тело было так же важно, как чистый дух.

Летом, когда вода в реке была теплой и нежно ласкала кожу, а мелкий песок манил к себе, Покахонтас иногда по два часа ждала, пока отец совершит омовение. В зависимости от настроения великий вождь брал с собой одну или даже нескольких своих жен.

Покахонтас прислонилась к росшему у тропы буковому дереву. Она никогда не посмела бы отыскивать его бухточку, так же как ее братья и жители деревни. Смерть грозила тому, кто незваным оказывался в принадлежавшей Паухэтану части реки.

Солнце стояло высоко. Она лениво наблюдала, как клюет на дорожке семена иволга. Прилетела ее товарка – всплеск цвета на фоне деревьев. Покахонтас смотрела, как выступают они в дружеском танце – одна перед другой. Они были такими яркими по контрасту с бледными людьми, занимавшими ее воображение. Окажутся ли они такими же бледными, как бог зла Океус, стоящий в капище? У чужеземцев, наверное, есть свои боги. То, что слышал Номех, не сделало их более привлекательными. Он сказал, что они странно одеты и пахнет от них, как от хорьков, но сам он их не видел. «А я должна, – с решимостью подумала Покахонтас, – должна их увидеть».

– Белоснежное Перышко!

Это позвал ее брат Секотин, один из охранявших отца этим утром.

Покахонтас вздрогнула и выпрямилась. Секотин игриво подтолкнул ее своим луком. Он всегда задирал ее без всяких на то причин. Она никогда не знала, до какой степени может на него положиться. Но что-то было в его глазах, какое-то непередаваемое выражение, из-за которого она сомневалась в его преданности. Но когда-нибудь она устроит ему взбучку за то, что он постоянно изводит ее.

– Он идет?

Секотин не успел ответить, потому что в ту же секунду из-за поворота появился Паухэтан. Рядом с ним была его последняя жена, его рука покоилась на ее плече. Еще одна из жен шла следом, собирая цветы по краю тропинки, а за ней шла личная стража Паухэтана.

– Покахонтас, ты ждала меня?

Великий вождь приветственным жестом протянул к дочери руку.

Покахонтас тут же заметила, что суровые черты его лица разгладились. Да, она выбрала верный момент, чтобы изложить свою просьбу. Волна любви к отцу охватила ее, и она улыбнулась.

– Да, отец, я хочу расспросить тебя о тассентассах.

Движением руки он заставил ее умолкнуть. Повернулся к женам, с улыбкой отсылая их прочь, затем приказал страже отойти за пределы слышимости. Он сел в тень, жестом пригласил ее присоединиться к нему, потом сказал:

– Ну так что, Озорница?

Покахонтас ответила довольной улыбкой. Отец всегда называл ее так. Он сам дал ей это прозвище, и оно было для него чем-то особенным, гораздо более сокровенным, чем Матоака – Белоснежное Перышко, – ее тайное имя. Ему нравилось, когда она храбрилась. А она знала, что может без опаски попросить его о чем-то и почти всегда получить разрешение.

– Отец, я хотела бы увидеть грязных людей.

– Увидеть их, Покахонтас? Но они на расстоянии дня пути от нас.

– Значит я должна пойти туда, где они. Я хочу знать, какие они.

Паухэтан нахмурился:

– Любопытство опасно, дочь. Многие из наших людей пошли, чтобы увидеть тассентассов, когда они впервые пришли на нашу землю. Некоторые не вернулись или вернулись только для того, чтобы заболеть и умереть. У бледных людей могущественное колдовство.

– Они уже приходили в наши земли. Ты так сказал во время праздника весны.

– Мы не часто говорим об этом, Покахонтас, но за прошедшие годы я видел их много раз. Последний раз, когда они потревожили наши берега, ты была слишком мала. Тебя тогда интересовали только твои игрушки и развлечения. В любом случае, все это не должно касаться женщин и детей.

– Но я больше не ребенок, и теперь они меня интересуют. Они, должно быть, приплыли из диковинной страны, раз они другого цвета.

– Ты слишком любопытна, Покахонтас.

– На весеннем празднике ты, отец, сказал, что собираешься изгнать их, но если они все время возвращаются, может, будет лучше разрешить им остаться. Мы можем принять их в свое племя, как делаем с другими покоренными людьми. Похоже, что, несмотря на все их колдовство, от них может быть прок.

Паухэтан добродушно фыркнул:

– Мы уже пробовали, но ничего не получилось.

Внезапно Покахонтас ощутила неуверенность. Она никогда не думала, что кто-то может быть могущественнее Паухэтана и сильнее его армии. Тассентассы, возможно, опаснее, чем она предполагает. Нужно сменить тактику, чтобы отец принял ее план.

– Это не любопытство, отец. Я хочу помочь тебе, я хочу помочь прогнать их до того, как наступит лето и придет время…

– Жертвоприношений, – сумрачно закончил за нее Паухэтан. – Мы все этого хотим. Но что мы можем сделать, моя Маленькая Озорница? Ты еще даже не женщина. Это дело мужчин. Ужасно, когда приходится приносить жертвы. Никто из нас не хочет, чтобы это случилось. Но минуют четыре луны, прежде чем соберутся жрецы. Мы должны думать и наблюдать, прежде чем напасть на грязных людей.

– Тогда позволь мне следить за ними для тебя. Мои глаза остры, и слух тоже. И то, что я пока девочка, может, даже лучше. Я пройду там, где не пройдут мужчины. Бледные люди при мне скажут что-то, о чем никогда не заговорят в присутствии воинов. Я смогу уговорить их.

– Ты не сможешь понять их странные звуки, – заметил Паухэтан. – Да, это правда, Озорница, все знают о твоем остром уме, но ты пойдешь к грязным только вместе с людьми Починса.

Он задумчиво хмурился.

– С людьми Починса?

Починс был ее братом и старшим из сыновей Паухэтана.

Паухэтан бросил на нее быстрый взгляд.

– Починс самостоятельный правитель. Тассентассы приплыли из-за моря и высадились на земле Вовинчо, но люди Вовинчо загнали их назад на их большие каноэ. Вчера вечером гонцы принесли весть, что они продвигаются к землям Починса.

– Тогда разреши мне отправиться в Кекоутан, отец, – с надеждой взлетел голос Покахонтас. – Я могу навестить Починса и его людей. Я знаю дорогу в Кекоутан, я легко найду ее.

– Я думал послать Секотина, – ответил ее отец, – и Памоуика.

– Мы можем пойти все трое. Они возьмут меня, если ты скажешь им.

– Слишком много – просить их отправиться в такое путешествие с младшей сестрой. И монаканы могут все еще быть поблизости. – Паухэтан остановился и задумчиво посмотрел на дочь. После долгого молчания он продолжил. – Ты мое любимое дитя, Покахонтас, и я не делаю из этого тайны. Ты скоро станешь женщиной, и в отношении тебя у меня большие планы. Может быть, в этом походе ты многому научишься. Я поговорю с Памоуиком. Ты пойдешь. Но помни, эти чужеземцы отвратительны. Я презираю их, и ты тоже должна. Ты идешь не нападать на них, а наблюдать и слушать, чтобы обо всем рассказать мне. Никогда, никогда не теряй бдительности. Думай о них как о своих врагах. Помни, что ты станешь вождем племени, и все время веди себя как подобает.

– Отец, я никогда этого не забываю. Я постараюсь для тебя. Ведь я твоя дочь!

Довольный, Паухэтан широко улыбнулся.

Разными тропками Покахонтас проскользнула к дому, где спал ее отец. Любимые жены Паухэтана и несколько неженатых и незамужних детей, которых он держал при себе, тоже спали здесь. Это было длинное строение – в рост десяти человек от края до края. Она пробралась через помещение мальчиков туда, где спали девочки – в центр дома. Часть дома была отведена женам, а еще дальше – помещение с отдельным входом – отцу.

Добравшись до места, где спали четыре девочки, Покахонтас направилась прямо к своей постели – груде ее любимых беличьих шкурок, на которую было брошено покрывало из меха серой куницы. Она любила ощущение мягкого тепла на своей коже. У стены стояла большая корзина, в которой лежали ее наряды. У нее было много одежды: все младшие вожди королевства Пяти Рек слали ей подарки. Тут были юбки и мокасины из мягкой кожи, накидки, украшенные перьями и кистями и обязательно белыми перьями, соответствовавшими ее рангу. Здесь лежали нити жемчуга и медные украшения, подаренные ей в надежде доставить удовольствие ее отцу. Покахонтас встала на колени на возвышение рядом с корзиной и принялась отбирать вещи, которые понадобятся ей для путешествия. Ничего громоздкого, потому что путь будет непростым и идти надо налегке. Тем более, что в доме отца в Кекоутане есть множество разной одежды. Ей нужна только толстая юбка из прочной кожи, кожаная накидка, чтобы защититься от вечерней прохлады, а на ноги – простые коричневые мокасины. Эта одежда не выдаст ее положения. И больше ничего.

Выбрав вещи, она присела на постель и задумалась, почему отец намеревался послать только Памоуика и Секотина. При обычных обстоятельствах вести переговоры с Починсом и тассентассами пошел бы отряд воинов. Но время для вопросов было неподходящее. Она была счастлива, что ее вообще взяли. Памоуик и Секотин были не только ее братьями, но и хорошими товарищами. По крайней мере, Памоуик. Тут она упрекнула себя: Секотин всегда был добрым с ней.

Покахонтас вспомнила о беседе накануне вечером. Братья рассказали ей, как ужасно пахнут тассентассы. А в реку заходят, не снимая одежды! Не скребут себя раковинами и не вытираются после купания. Очень странные существа! Они прибыли на огромных каноэ, которые плавают при помощи ветра, и у них есть оружие, которое грохочет громче бури. Как же они устраивают засады? Покахонтас чувствовала себя зачарованной.

Покахонтас поднялась на рассвете. Она была настолько взволнована мыслью о предстоящем путешествии, что почти не сомкнула глаз. Молча, двигаясь грациозно, словно молодая олениха, она скользнула за перегородку к мальчикам, прошла мимо спящих братьев и вышла наружу, в блеклый рассвет.

Первым делом она пошла за дом, где на расчищенном участке земли рядами стояли маленькие плетеные клетки. В ее маленькой клетке сидела коричневато-зеленая жаба. Последнее, что она сделала накануне, – нашла подходящую жертву. Покахонтас открыла клетку и достала жабу.

Идя по тропинке к реке и сжимая в руке немую жабу, она думала о том, как глупо поступают тассентассы, не воздавая должное Ахонэ. А это очень опасно – никогда не приносить ей жертв. И как ужасно, что они никогда не доставляют себе удовольствия свободно поплавать в воде.

Вскоре она вышла на берег, мимо которого река плавно несла свои глубокие воды к большому заливу Чесапик, к тому месту, где тассентассы высадились на сушу. Она спустилась к воде, отбросила острые тростинки и встала на колени на мягкий песок.

– Ахонэ, – прошептала она, – я приношу тебе эту жертву, чтобы для меня и моих братьев путешествие было безопасным.

Она содрогнулась, принося жертву, потому что не любила жаб. Может быть, Ахонэ даже с большей благожелательностью примет жертву, видя как она преодолела отвращение. Затем она скинула с себя юбку, окунулась в воду и как следует вымылась. Потом вытерлась индюшачьими перьями.

Ей пришлось поторапливаться: нужно было принести еще одну жертву – богу зла Океусу. Океус пугал ее, ему в жертву был принесен один из ее братьев, и мысль о новых детских жертвах висела над ней, как грозовое облако. Но совершить обряд было необходимо, иначе в путешествии им выпадут неприятности. Она задержалась, чтобы взять из клетки трех белок, и присоединилась к братьям. Все трое в молчании быстро пошли к капищу Океуса.

Понадобилось время, чтобы найти жреца, а когда они наконец вошли в капище, там было темно и воздух стоял затхлый. Стены никогда не отодвигались, чтобы впустить солнечный свет, и единственным источником освещения был огонь, зажженный жрецом. Покахонтас встала на колени на земляной пол, братья тоже опустились на колени по обе стороны от нее и шепотом прочли молитву: «Смилуйся над нами, Океус. Пошли нам хорошее путешествие и приведи его к счастливому завершению. Мы приносим тебе белок, Океус, но если ты позволишь нам благополучно добраться до Кекоутана и грязных захватчиков, мы найдем для тебя большую речную жемчужину, больше тех, что висят сейчас у тебя на шее».

Погремушка жреца издала глухой звук, когда он встряхнул ее. Он вознес молитву, и пламя засияло, казалось, ярче, полыхая желтым огнем. Руки Покахонтас задрожали. Похоже, все зло мира собралось в этом месте. Океуса нужно было ублажать постоянно, а иначе его ужасное, холодное зло вырвалось бы из капища и растеклось по поселку.

– Смотрите, бог принимает вашу жертву.

Она видела Океуса много раз, но каждый раз его вид заставлял ее содрогаться. Огонь освещал его снизу, отбрасывая черные тени на лицо бога и делая его особенно зловещим. Лицо было белое, как у мертвеца, голова венчала щетинистое, темное тело. Она вообразила, что он похож на людей, переплывших огромную воду, чтобы напугать их. Дым, идущий от огня, создавал впечатление, что бог движется, смотрит на них из глубины пустых глазниц. Казалось, что он поймал ее взгляд и не отпускает. Этот миг показался ей вечностью. Затем огонь угас, и она, Памоуик и Секотин остались одни во тьме.

Они как один, вздохнув, упали на пол и лежали там без движения. По легкому колебанию земли Покахонтас улавливала движения жреца за ограждением, его тихие шаги во мраке.

Прозвучал пронзительный крик, короткий, предсмертный, потом второй, за ним третий. Три белки для Океуса, три маленькие смерти, чтобы ублажить бога зла. Три шкурки для жреца, чтобы добавить к уже имеющимся. Они так и лежали, пока жрец не вернулся через наружную дверь и луч солнечного света не тронул их ступни. Тогда они поднялись. Жрец пожал им руки, когда они выходили мимо него из капища.

– Счастливого пути.

Совсем рассвело, каноэ ждали на берегу. Направляясь к ним с аккуратным свертком из своей накидки, Покахонтас увидела Памоуика и Секотина, тоже с одеждой в руках. Обоим молодым людям было по двадцать лет, они родились с промежутком в несколько месяцев, но вряд ли два брата могли быть более несхожи. Памоуик был само ленивое очарование, тогда как Секотин олицетворял собой наблюдательность и быстроту реакции. У него были самые чуткие уши из всех воинов племени, никто раньше Секотина не мог уловить присутствие оленя, врага или даже змеи. За двумя юношами следовали три воина, нагруженные поклажей для второго каноэ. Значит, отец все-таки решил отправить с ними небольшое сопровождение.

Секотин поднял руку, чтобы второй раз за это утро приветствовать ее.

– Покахонтас, ты сядешь в первое каноэ между Памоуиком и мной.

Покахонтас увидела, что это были тяжелые челны, а не легкие березовые лодки, которыми обычно пользовались некоторые племена королевства. Они были раскрашены красным и синим, как и все лодки и каноэ Паухэтана. У него их было несколько сотен, самых разных по размеру, вмещавших от двух до сорока человек. Ее всегда приводил в трепет вид флота отца, когда он во всеоружии отправлялся на охоту или на войну. Дрожь гордости пробегала по ее телу.

Покахонтас попросила отца никому в поселке не говорить, что она уезжает. Ей не хотелось всех этих прощаний и наставлений в последнюю минуту, которые только задержали бы их. Поездка будет недолгой, всего-то полдня пути на веслах до того места, где река впадает в залив Чесапик. Она предполагала, что они проделают весь путь по воде. Но Секотин мог выбрать и пеший маршрут, тогда они несли бы каноэ над головами. И они прошли бы через земли Починса и добрались до Кекоутана со стороны береговой полосы.

«Интересно, где сейчас тассентассы? – подумала Покахонтас. – Плывут они на своих больших каноэ по заливу или уже вверх по реке? А некоторые из них, наверное, передвигаются по суше». Покахонтас оглянулась на знакомые, покрытые лесом берега Памманки, мимо которых их несли легкие, размеренные удары весел. Покахонтас погрузилась в полудрему, упершись взглядом в широкую спину Секотина, ритмичный плеск весел по воде усыплял ее. Но при этом она все-таки следила за вторым каноэ, шедшим впереди. Посмотрев туда, она увидела отрешенные лица воинов, без устали производивших те же движения, что и ее браться.

Солнце поднималось все выше, и она почувствовала головокружение и голод. Во рту пересохло, и язык уже не увлажнял губы.

– Секотин, когда ты думаешь остановиться? Я хочу есть.

– Как только увидим подходящее место.

По мнению Покахонтас, они миновали уже несколько подходящих мест, но продолжали двигаться. И Покахонтас решила, что Секотин таким образом намекнул ей, чтобы она не задерживала путников. И опять она стала размышлять, почему у нее есть сомнения насчет Секотина. Никогда она не чувствовала ничего подобного по отношению к другим своим братьям и сестрам. Что заставляет ее сомневаться в нем?

Секотин повернул голову и окликнул мужчин в другом каноэ. Сам он направил каноэ к берегу, где над рекой свисали ветви большого дуба и ивы. Братья втащили каноэ под прикрытие листвы, привязали его плетеной веревкой к ветке, а воины тем временем вытолкнули на берег второе. Глубина у берега была по меньшей мере три фута. Тихонько вздохнув, Покахонтас сбросила юбку и скользнула в воду за борт каноэ.

Она нырнула, давая прохладной воде остудить разгоряченные голову и шею, и неторопливо поплыла на середину реки. Вода бальзамом подействовала на ее тело и уставшие от неподвижного сидения мышцы. Она немного подержалась над водой и вдруг застыла, услышав крик вороны – сигнал опасности, принятый у них. Покахонтас повернула голову и увидела Секотина, знаками приказывавшего ей немедленно вернуться в укрытие к деревьям. Она нырнула и поплыла сильными движениями, не тревожа поверхности воды. Она проплыла под вторым каноэ и показалась между двумя лодками – вода не шелохнулась.

Покахонтас прислушалась, но ничего не услышала. Она видела, что и другие прислушиваются, но только у Секотина был уверенный вид.

Какой-то странный звук или всего лишь ее дыхание? Она снова напряженно прислушалась. Он был слабым, очень слабым, но различимым теперь – тихое шуршание весел. Она повернула голову к братьям. Их руки двигались, они обменивались четкими знаками. Каноэ – несколько больших. Много людей – пятьдесят, возможно, больше. Рыбаки? Кто-то из их людей?

Секотин сделал знак. Уже давно никто не отправлялся за рыбой ни из Веровокомоко, ни из окрестных поселков.

Большие каноэ. Покахонтас взглянула дальше по реке, в сторону звука, но примерно в двухстах футах от них река резко поворачивала. Она ничего не увидела.

А может быть, это волшебные лодки белых людей? Нет, люди Починса сказали, что им не нужны весла. Это, должно быть, кто-то из людей Пяти Рек спускается по реке, чтобы порыбачить или для торговли с соседями. Вдруг ее мозг обожгло воспоминание о принесенном в жертву воине. Это может быть военный отряд монаканов! Она посмотрела на Секотина, его лицо было суровым и напряженным. Так и есть.

Они ждали, замерев и слившись с деревьями. Покахонтас казалось, что она слышит слабое движение воды вокруг себя.

Ее глаза были прикованы к изгибу реки. Наконец оттуда появился темный стремительный силуэт, за ним второй. Два каноэ, большие долбленки, в каждом по двадцать человек. Их неуклюжие удары взбаламутили воду, чего не потерпел бы ни один народ Пяти Рек. Выкрашенные в красный цвет челны и узор головных уборов говорили об их принадлежности к монаканам.

Каноэ двигались медленно: монаканы находились в середине длительного путешествия. Их дома были в горах, далеко на западе. Они, по всей вероятности, плыли уже несколько дней, и уже приблизились к морю. Сейчас они были усталыми и более чем неосторожными. Когда они поравнялись с нависающими ветками дуба и ивы, ни один даже не взглянул в их сторону.

Неподвижные и молчаливые, шесть паухэтанов следили, как скользят мимо них каноэ. Река была широкой, и монаканы, плывшие по середине потока, находились от них на расстоянии пятидесяти футов. Покахонтас отчетливо видела вражеских воинов. Солнце блестело на их сияющих телах и отражалось от воды бликами света. Тихо качнулись несколько листьев. Торчавшая веточка задела ее щеку. Покой и красота оказались так ужасающе хрупки. Покахонтас никогда не чувствовала себя такой испуганной. Если хотя бы один из монаканов повнимательнее глянул на воду под деревьями, разразилась бы кровавая бойня. Монаканы не пощадят ее, если захватят живой. Пытки растянутся на несколько дней, и каждая подробность будет передана ее отцу. Не двигая головой, она глазами поискала какое-нибудь орудие, чтобы убить себя, если ее возьмут в плен.

Но каноэ медленно проследовали дальше, монотонный ритм весельных ударов ни разу не нарушился. Расходившиеся от них волны достигали спрятанных каноэ, покачивавшихся под дубом, и обвивались вокруг Покахонтас. Когда первый страх отпустил ее, ей даже почудилось в этом что-то обольстительное. Каноэ уменьшались, исчезая из виду, пока не стали размером с муравья – крошечные точки на широкой, пустынной поверхности реки.

Медленно напряжение отпустило паухэтанов. Покахонтас только сейчас осознала, что ее тело замерзло под водой, а кожа на пальцах начала сморщиваться. Она посмотрела на Секотина и подала знак, что хочет выйти из воды.

Секотин просигналил в ответ: «Еще рано».

Они ждали, как показалось Покахонтас, несколько часов, пока наконец Секотин громко не произнес:

– Я думаю, теперь мы в безопасности.

Мужчины придержали каноэ, и она проворно забралась в него. Ей было холодно, очень холодно в тени деревьев.

– Мы поворачиваем назад? – спросил один из воинов.

– Нет, – ответил Секотин. – Мы поплывем вперед, держась у берега. Как только сможем, оставим реку и пойдем посуху.

– Какая дерзость, – прорычал Памоуик, – плыть по нашей реке.

Покахонтас внезапно почувствовал, как ее охватила злость.

– И к тому же среди бела дня! – воскликнула она.

Никто не высказал догадки, что это мог быть настоящий военный отряд. Ни один из них не упомянул о возможности плена, пыток и смерти.

– Давайте поедим, – сказала Покахонтас, чтобы разрядить обстановку. – Памоуик, достань кукурузный хлеб. Там еще есть холодная индейка. Так уж и быть, я оторву вам по кусочку.

Несказанным облегчением было сидеть в каноэ и чувствовать, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву и сушат ее тело. Как чудесно, что можно съесть свежего кукурузного хлеба, испеченного этим утром. Но мужчины оставались в напряжении. Покахонтас чувствовала, что они все еще настороже и прислушиваются, не появится ли новая группа монаканов.

Они покончили с едой и напились из чистой реки, затем дождались, пока солнце минует свою самую высокую точку на небе. Хотя никто об этом не сказал, они знали, что уже не доберутся в Кекоутан к вечеру. Им придется сделать по дороге остановку.

Подошло время продолжить путь. Мужчины осторожно раздвинули ветви и спустили суда на воду. Когда каноэ двинулись, они сосредоточились на том, чтобы слаженно начать движение.

Неожиданно Секотин вынул весло из воды и сделал знак Памоуику сделать то же самое. Его крик вороны понесся над водой к воинам в другом челне. Оба каноэ еще недолго скользили по воде, потом остановились. В наступившей тишине они все прислушались. Покахонтас не услышала ничего. Она видела, что Секотин пытается поймать повторение звука, насторожившего его.

И он услышал что-то. Дал знак другой лодке, и они налегли на весла, возвращаясь в укрытие под деревьями, которое они только что покинули. Оба каноэ скользнули под деревья, в спешке подталкивая друг друга. Вызванная ими рябь на поверхности воды слабела и исчезала. Птицы, которые взмыли вверх и тревожно кружились, наконец угомонились. Река снова была спокойна.

Покахонтас одними губами спросила:

– Монаканы?

Памоуик резко кивнул и призвал к полному молчанию.

«Почему? – подивилась Покахонтас. – Почему они возвращаются? Они учуяли наше присутствие? Или бегут от какой-то опасности на реке?» Ей мерещились всякие ужасы, пока они ждали.

Гребя с огромной скоростью, враги оказались рядом с ними. Группка паухэтанов увидела на их лицах решимость, но не страх. Было ясно, что случилось что-то, насторожившее их, и они приняли какое-то решение.

Каноэ быстро проплыли еще немного вперед, потом свернули к берегу чуть выше их и резко остановились. Все, кроме двух человек, оставшихся сторожить каноэ, высадились на берег и молча двинулись в лес. Паухэтаны чувствовали запах монаканов. Но ветер был не в их сторону и, к счастью, не собирался менять направление.

Секотин тихо прошептал своим людям:

– Нам придется немедленно уйти отсюда. Если они пойдут кругом, они нас найдут, и если ветер переменится, они нас обнаружат. Слушайте внимательно. Держитесь берега и быстро гребите вниз по реке. Покахонтас, продолжай следить. Если ты заметишь, что монаканы нас увидели…

Покахонтас кивнула. Ее снова охватил страх. За ней охотились. Ощущение было новым. Она знала, что от ее тела исходит запах страха, как от животного, и она чувствовала, что тот же запах идет и от остальных.

Секотин посмотрел в глаза каждому воину, чтобы убедиться, что они поняли его приказы. Они столкнули каноэ в воду первыми. Мужчины гребли быстро и молча, короткими, точными движениями, производя не больше шума, чем стрекоза, когда она садится на воду.

Все монаканы исчезли в лесу, за исключением двух человек у каноэ. Паухэтаны слышали то треск веточки, то шуршание сухой травы под ногой. Покахонтас не отрывала взгляда от стражи. Те, жестикулируя, разговаривали, и не смотрели в сторону спасавшихся бегством.

Потом один из них повернулся и, похоже, взглядом обыскал берег. Слепой ужас заставил застыть кровь в жилах Покахонтас. Затем она увидела, как внезапно напряглось тело монакана.

– Они нас заметили, – выдохнула она.

Тело Секотина едва откликнулось, но он полуобернулся к другой лодке и крикнул:

– Живей!

Каноэ впереди двигалось в полную силу, скользя над водой, как чайка. Их собственное с протестующим скрипом рванулось вперед. Глаза Покахонтас не отрывались от монаканов. Они встали в каноэ во весь рост, и их крики эхом разносились над широкой гладью реки.

Они зовут остальных. Им потребуется время, чтобы сесть в каноэ, подумала она. И гребут они не так умело, но их по двадцать в каждом каноэ. Преимущество силы даст им скорость. Паухэтаны не смогут уйти от них.

– Скажешь, когда они отплывут, – быстро и громко проговорил Секотин.

– Еще нет. Еще нет… Да!

– Поссум!

Их детский сигнал. Покахонтас не была готова к тому, что каноэ неожиданно перевернулось. А Памоуик был, поняла она. Она ударилась о воду, но тут все навыки, привитые с рождения, помогли ей собраться. Памоуик двигался так же легко, как Секотин, и юноши, ухватившись за каноэ, с силой толкнули его вниз по течению. Одним движением они ушли под воду в сторону тростника, росшего в этом месте у берега. Покахонтас догнала их мгновенье спустя. Она вынырнула между братьев как раз в гуще тростниковых зарослей.

– Другое каноэ, – прошептала она.

– Забудь о нем. Возьми тростинку и ныряй.

– Молись Ахонэ, – сказал Памоуик.

Он сломал длинную, толстую тростинку и протянул ей. Она взяла один конец в рот и погрузилась в неглубокую воду, почти на илистое дно. Кожу покалывало от холода. Покахонтас полулежала на дне и видела высокий тростник вокруг них и водовороты взбаламученного ила, оседавшего теперь, когда они затихли. Второй конец тростника торчал из воды, и она легко дышала через полый стебель. Памоуик был рядом с ней, он дотянулся и сжал ее руку.

Они ждали. Речная улитка ковыляла по руке Покахонтас. Она следила за ее мучительно медленным передвижением.

Каноэ монаканов пронеслись мимо, темные тени на поверхности воды. Покахонтас дышала через свою тростинку глубокими, осторожными вдохами. Одна из лодок монаканов вернулась. Она плавала туда и обратно мимо них. С каноэ спустились две длинные палки, наугад тыкающиеся в тростник. Одна из них ткнулась в руку Памоуика. Он не вздрогнул, не двинулся. Лодка монаканов уплыла.

Они ждали бесконечно долго. Покахонтас приказала себе быть терпеливой, братья скажут, когда опасность минует. Она наблюдала подводный мир: крепкий тростник, растительность речного дна, рыб и насекомых. Рядом промелькнула маленькая водяная змея. Покахонтас дышала свободно и наслаждалась новой стихией. «Я – обитатель реки, дитя Ахонэ, возможно, это и есть мой мир – эта тихая прохлада».

Наконец Секотин дотронулся до нее, предупреждая, чтобы она пока не двигалась. Она смотрела, как его голова выходит на поверхность. Спустя долгое время он дал знак остальным осторожно показаться из воды. По лицу Покахонтас стекала вода, уши были полны ею, в волосы набились тростинки и грязь. Она огляделась и увидела, что Секотин уже на середине реки, видна его голова, подпрыгивающая на волнах. Памоуик прошел ниже по течению, проверяя берег. Больше в поле зрения не было ни одного живого существа.

Через несколько секунд братья присоединились к ней.

– Не видно ни каноэ, ни монаканов, – Секотин прищурился, глядя вдаль. – Мы близко от устья реки. Можем поискать наше каноэ и попытаться пройти морем или пойдем по земле.

– По земле, – сказал Памоуик.

– Прямо сейчас? – спросил Секотин.

– Безопасней спрятаться до темноты, лучше переплыть реку и найти подходящее дерево, на которое можно взобраться.

– Я останусь с Покахонтас.

– Нет, я, – твердо сказал Памоуик.

Бесшумно, один за другим, они переплыли широкую реку, достигли дальнего берега, прислушиваясь к любому постороннему шороху. На другой стороне они низко пригнулись и, под прикрытием тростника добрались до узенькой полоски земли между берегом и лесом. Здесь по знаку они бросились бежать.

Покахонтас мчалась быстро, как горная кошка. Она первой достигла леса, выбрала высокое дерево с толстым стволом и вскарабкалась наверх. Памоуик лез следом за ней.

– Забирайся выше, – сказал он, – пока не сможешь оглядеться вокруг.

Ей не нужно было говорить об этом. Усилия, потраченные на бег и лазанье, обновили каждый нерв в ее пропитанном водой теле. Кора дерева была жесткой и теплой. И, что более важно, она двигалась к небу. «Нет, – подумала она, – я не дитя реки. Ахонэ была добра к нам и откликнулась на наши молитвы, но мой любимый бог – бог неба. Мне следовало бы родиться птицей, а не рыбой, птицей, стремящейся ввысь, к солнцу». Она энергично работала руками и ногами, пока наконец не добралась до вершины. Дерево было высоким, и с него открывался вид на многие мили вокруг. Лес расстилался ковром зеленых листьев, пестревшим белыми цветами кизила – волшебное зрелище. Его рассекала лишь огромная извилистая гладь реки. Покахонтас подождала минуту, упиваясь солнцем и небом, потом воздела руки к богу неба.

– Видны какие-нибудь люди? – позвал Памоуик.

– Никого не видно. – Она сощурилась и ей показалось, что она видит солнечный отблеск на водах далекого залива. – Но, по-моему, я вижу наше каноэ.

– Оно пропало. Спускайся вниз, мы найдем ветку, на которой сможем устроиться.

Покахонтас задумчиво спустилась к нему. Она видела ноги Секотина сквозь ветви соседнего дерева. На их дереве Памоуик нашел крепкую раздвоенную ветку, на которой будет удобно спать.

– Посторожи первым, Секотин, – позвал он.

– Поспите. Я разбужу вас в сумерках.

– Давай, Белоснежное Перышко.

Памоуик протянул ей руку, и она устроилась рядом с ним на развилке ветки. Его теплое тело окутало ее нежностью. Чувство облегчения охватило Покахонтас от того покоя, который он дарил ей. Она улыбнулась, забавляясь мыслью, что она, возможно, единственное существо женского пола, которое ощущает себя в безопасности рядом с ним. Ее брат был печально известен быстротой своих рук и губ.

* * *

Ночь. Звуки леса – уханье совы, хлопанье крыльев летучей мыши, пронзительный крик маленького зверька – пробились сквозь сон. Желтая луна, в своей третьей четверти, висела над вершинами деревьев. Разбудило ее урчание в животе. Она была голодна как волк и вспомнила о кукурузном хлебе и индейке, лежащих на дне реки. Теперь они не поедят, пока не доберутся до Кекоутана, до земли Починса.

В темноте они спустились со своих веток и потянулись.

– Идем прямо в Кекоутан, – сказал Секотин, разминая мышцы ног. – Что бы ни было, мы скоро попадем на тропу.

Идти по лесу было не трудно, даже до того, как они вышли на тропу. Это были охотничьи угодья Кекоутана: люди Починса выжгли подлесок прошлой осенью, как делали это каждый год. Под ногами была только скудная весенняя растительность. Секотин двигался впереди ровными полупрыжками-полубегом. Покахонтас следовала прямо за ним, тылы прикрывал Памоуик. Воздух был прохладный. Покахонтас мечтала о своей кожаной накидке, но она пропала вместе с каноэ и едой.

Вскоре они нашли тропу, узкую грязную дорожку, вытоптанную поколениями жителей Кекоутана. Твердая поверхность позволила им передвигаться быстрее. И все равно до цели еще далеко, подумала Покахонтас, припоминая отдаленное сияние солнца на морских волнах. Даже если они проведут в пути всю ночь, Кекоутана они достигнут, когда день уже будет в полном разгаре.

Секотин остановился так внезапно, что она чуть не налетела на него. Она инстинктивно сдержала крик и свой вопрос. Секотин метнулся за деревья у тропинки, остальные кинулись за ним. Он велел им оставаться здесь, а сам пошел на разведку. Он вернулся через несколько минут с мрачным выражением лица.

– Лагерь монаканов? – прошептала Покахонтас.

– Гораздо хуже. Идемте.

Они были настороже, хотя Секотин дал понять, что опасности впереди нет. Дорожка расширилась и превратилась в небольшую поляну, купавшуюся в лунном свете. Там, ровным рядом, лежали три торса, три скальпа и отсеченные головы, три пары рук и ног.

– Нашу охрану превзошли числом, но их не пытали, – голос Секотина звучал хрипло. – Монаканы не могли успеть этого сделать.

Они стояли в молчании, потрясенные.

– Что ж, бывает и худшая смерть. Надо бы похоронить наших воинов.

Памоуик подошел к останкам.

– Покахонтас, заберись на это дерево и следи.

Покахонтас, казалось, застыла на месте. Она пристально глядела на головы. Два лица выглядели умиротворенными, но губы третьего раздвинулись в ужасной гримасе.

– Быстрей, – резко скомандовал Памоуик.

Она залезла на дерево, но не могла заставить себя взглянуть вниз на поляну. Она слышала, как ворчат Секотин и Памоуик, копая ножами и обломками веток яму в твердой земле. И хотя она старательно смотрела по сторонам, добросовестно выполняя свою работу, она знала, что монаканы ушли. И не вернутся этой дорогой.

## Глава 5

Кекоутан, май 1607 года

Секотин натирал свой лук пчелиным воском. Прошедшая ночь оставила сладостные воспоминания. Женщина, живущая у залива, оказалась такой же чувственной, как нежные, плещущиеся волны. Чивойа. Он языком ощутил вкус ее имени.

– Ты в каком-то другом мире, братец, – поддразнил Памоуик.

Секотин улыбнулся и наклонил голову.

– Нам следует двинуться дальше.

– Мы не можем. Покахонтас в доме у женщин.

Секотин бросил быстрый взгляд, нахмурился.

– Так она стала женщиной? Тогда мы действительно не можем сейчас идти. Сколько времени это у них длится?

– Точно не знаю. Думаю, несколько дней.

– Это все меняет. Мы должны отправить нашему отцу послание. У него свои планы в отношении Покахонтас. Позволит ли он ей теперь путешествовать дальше, чтобы увидеть тассентассов? Возможно, он даст ей новые указания. В одном можно быть уверенным: он прикажет нам оставаться с ней. И скорее всего он захочет, чтобы теперь ее охраняло больше людей. А Починс знает?

– Да, он собирается выбрать и отправить с нами женщину, чтобы она заботилась о ней. Может, мне попросить за Чивойю? – Памоуик улыбнулся и ткнул брата в бок.

– Неплохая мысль.

Памоуик внимательно посмотрел на брата. Секотин казался рассеянным.

– Возможно, великий вождь даст Покахонтас почетное звание. Тогда по положению она будет превосходить всех нас. Он может отдать под ее управление земли и селения, как двум нашим теткам, – сказал Памоуик.

– Он может. Она его любимица, – отозвался Секотин.

Памоуик насторожился.

– Она, конечно, самая первая. Но ты и о себе высокого мнения, Секотин, несмотря на то, что Покахонтас превосходит тебя по положению.

– Вероятно. Некоторые так говорят.

Секотин откинулся назад и, не мигая, посмотрел Памоуику прямо в глаза.

Покахонтас села у стены в женском доме. Она была потрясена случившимся. Теперь несколько дней каждый месяц она будет проводить запертой в четырех стенах, если только не будет носить ребенка или не станет уже старухой. Она знала, что в ее теле произойдут изменения, но почему сейчас, когда они только что добрались до Кекоутана, и она уже что-то разведала о тассентассах? Ей очень хотелось знать, что делают ее братья, а в особенности, какие намерения у Починса. Новости доходили до нее только, когда приходила новая женщина или приносили еду, но даже они зачастую не могли ответить на ее вопросы.

Она знала, что теперь ее жизнь изменится. Она больше не девочка; она – женщина, и значит до следующей весны она выйдет замуж. Она печально улыбнулась, вспомнив, о чем думала накануне.

Новость уже, без сомнения, передана Паухэтану. Она была его любимицей, и ей многое прощалось, но теперь к этому прибавилась власть. При этой мысли глаза Покахонтас вспыхнули: она сможет стать по-настоящему самостоятельной. Она знала, что никогда не сможет занять такое же положение, как ее отец, – в королевстве Паухэтана наследование шло по линии детей старшей сестры великого вождя. Но ей могут поручить выполнять для него важные дела. Она даже может принимать участие в обсуждении политических вопросов в доме советов. Две ее тетки так и поступали, пока их не сделали вероанскво – так называют вождей-женщин – со своими собственными землями.

И она по-прежнему надеется быть полезной отцу и узнать побольше о тассентассах. У нее как у женщины будет больше власти. Может, она попытается поговорить с женщинами тассентассов. Их должно быть очень много на плавучих островах. Покахонтас задалась вопросом, такие же они волосатые, как их мужчины, или нет? И рассмеялась.

Наха с удивлением взглянула на нее. Она была последней женой Починса. Они мельком встречались в Веровокомоко, и она понравилась Покахонтас. Наха была замужем за вождем на реке Раппаханнок. Когда Наха увидела Починса, который приехал туда поохотиться, она бросила свое племя и мужа и последовала за ним в Кекоутан. Она не вернулась к мужу и настояла на том, чтобы первой согревать постель Починса, первой приносить ему пищу. Эта из ряда вон выходящая история разнеслась по всему королевству Пяти Рек. Вождь на реке Раппаханнок был в ярости. Пришлось вмешаться Паухэтану. Он заметил вождю, что тот должен лучше следить за своими женами. Может, он переоценил свои силы? Поначалу Починс был смущен вниманием Нахи, но, как заметили все, он не уклонялся, когда она своей грудью касалась его спины или руки или нежно гладила его пальцами.

Покахонтас ближе подвинулась к Нахе и сказала:

– Я думала о тассентассах.

– Расскажи мне о них, – попросила Наха. – Я здесь всего три дня и ничего не знаю.

* * *

Утреннее солнце поднялось уже довольно высоко, когда вдалеке они наконец увидели ограду Кекоутана. Поселок был большим, он насчитывал почти сто двадцать пять домов, стоявших аккуратными рядами и окруженных огородами. Едва они вышли из леса и двинулись по полю, работавшие там женщины побросали свои орудия и уставились на них, затем осторожно пошли навстречу, пока не приблизились настолько, что узнали всю троицу. Несколько женщин поспешили в поселок, чтобы уведомить мужчин. И очень скоро, казалось, все население деревни высыпало в поле, чтобы приветствовать их.

Починс в окружении воинов стоял в воротах ограды и ждал. Увидев его, Покахонтас с огромным облегчением пробежала последние несколько ярдов и схватила его за руку в приветствии.

– Мы волновались, Покахонтас, – сказал Починс. – Вчера в полдень гонец сообщил, что вы прибудете этим же вечером.

– У нас печальные новости.

Секотин поведал о путешествии из Веровокомоко, о монаканах, смелости охраны и мужестве, с которым они встретили смерть. Он сказал о неглубоких могилах в лесу и долгом переходе по земле.

Починс внимательно выслушал их рассказ. Он был старшим сыном Паухэтана. Высокий, степенный, широкоплечий, его звали Починс Красивый. На одно плечо у него была наброшена шкура черно-бурой лисы, ее голова с зубастой пастью свисала вдоль спины. Прошло много времени с той поры, когда его послали сюда, чтобы управлять Кекоутаном, после того как он подавил бунт. Восставшие были рассеяны по многим поселкам королевства Пяти Рек, а их собственные деревни заселили паухэтаны. Правилом Паухэтана было – разделяй и властвуй.

Покахонтас смотрела на Починса. Она хорошо его знала, в Веровокомоко он наезжал часто. Он очень тепло принял их, но Покахонтас заметила, что он что-то недоговаривает и словно поглощен своими мыслями.

Починс выбил свою трубку и нахмурился.

– Вы уверены, что это совершили монаканы?

– Нет никаких сомнений. Мы видели их каноэ, мы слышали, как они искали нас, и они оставили на телах свои знаки, – сказал Секотин.

– Но что нужно монаканам? Они не рыбаки, им не нужны новые воды. Они жаждут мести? Но уж не из-за потери одного воина. – Починс повернулся к воинам, отобрал дюжину и быстро и решительно отдал им приказы. – Мы должны охранять наши берега и леса. Мы должны также перенести убитых воинов на наше кладбище.

Когда они наконец-то уселись на красных полосатых циновках и женщины внесли блюда с горячим хлебом и олениной, Починс объявил свою новость:

– Я ожидаю, что скоро в поселке появятся бледные люди. Мои разведчики вернулись как раз перед вашим приходом.

Трое путешественников повернулись к нему.

– Они придут сегодня, – продолжал Починс. – Их плавучие острова стоят на реке, и мои люди ведут сюда их отряд.

– Сегодня!

Покахонтас думала, что устала настолько, что ничто не способно привлечь ее внимания. Но волна возбуждения от этой новости поднялась в ней. Вот почему Починс приветствовал их с некоторой сдержанностью. Он знает, что Паухэтан считает грязных людей врагами, а она и братья должны будут по возвращении рассказать обо всем, что видели.

Починс повернулся к своим братьям и сестре.

– Белые люди не придут до заката. Отдыхайте.

Идя к дому, который в Кекоутане принадлежал ее отцу, Покахонтас благодарила Ахонэ и бога неба за этот прекрасный большой поселок. Она мысленно поблагодарила отца за его могущество и за то, что во время путешествий в каждом поселке его и его семью ждал собственный дом. На самом же деле она просто была рада, что осталась жива.

– Но как же я устала, – произнесла она вслух, проскользнув на женскую половину и ложась на первое попавшееся ложе из шкур. Она моментально крепко уснула.

Она вдруг проснулась и внезапно почувствовала себя очень одинокой. День был теплый, но руки у нее замерзли, и ее слегка лихорадило. Затем она вспомнила, что должны прийти тассентассы. Но эта мысль не вызвала у нее оживления, она не могла преодолеть своего угнетенного состояния. Для чего она здесь? Зачем проделала весь этот путь? Чтобы увидеть странные создания, которые, возможно, вызовут у нее отвращение? Она оглядела помещение. Здесь не было ни старой няни, которая могла бы ее успокоить, ни отца, к кому она могла бы подбежать с вопросом. Никогда еще она не чувствовала себя так неуверенно. Сейчас, именно сейчас ей так необходимы были ее родная постель и люди, которых она знала с детства.

Все ее тело налилось тяжестью, а разум охватила тоска, будто огромная ворона летала над ней и била крыльями. Она вспомнила последние два дня. Увидела умирающую у ее ног олениху, привязанного к столбу монакана, укрытие среди ветвей, где она пряталась от проплывавших мимо воинов-монаканов, расчлененные тела воинов на лесной поляне. Но она видела смерть всю жизнь и привыкла к ней. В конце концов, она все выдержала и вышла победительницей.

Она принесла хорошую жертву, ублажила Океуса и Анохэ. Что же с ней происходит?

«Я совсем не паухэтанка, – думала она. – Как я могу поддаваться слабости?» Она чувствовала, как на груди у нее выступили капельки пота. «Я должна одеться и искупаться до прихода тассентассов».

Она быстро прошлась по комнате в поисках какой-нибудь одежды, которую могли оставить жены отца. Когда она вытащила из-за подвесной постели корзину, часть ее тревоги улетучилась. Она достала светлую юбку из оленьей кожи, украшенную густой бахромой, новую пару мокасин, затейливо расшитых зелеными нитками. Вид красивой обуви немного подбодрил ее. Она отшвырнула свою старую юбку и мокасины с такой силой, что они с громким шлепком приземлились на пол. Это еще больше подняло ей настроение.

«Я грязная, – подумала она. – Нужно найти место, где бы я могла искупаться и осмотреть себя. Я хочу смыть с себя свою слабость. Я хочу снова выглядеть красивой, как и подобает дочери великого вождя. Тассентассы должны увидеть меня и прийти в восхищение».

Она стояла в дверях дома, пытаясь вспомнить, где находится пруд. Потом она припомнила, что он был в конце ограды. Она огляделась, сняла пук индюшачьих перьев, прикрепленный к двери, и поспешно пошла совершать омовение. Она даже не потрудилась накинуть на себя одежду и несла ее в руке.

Забравшись в пруд, Покахонтас терла тело и волосы, затем обсушилась перьями и облачилась в одежду. Она почувствовала себя обновленной. Подняв голову, она различила какое-то волнение в поселке. Сначала звук был слабым, всего лишь эхо топота многочисленных ног. Затем он усилился и передался по земле. «А, прибыли чужеземцы, – догадалась она. – Я должна поторопиться». Черные мысли рассеялись, уступив место любопытству.

Сперва она ничего не могла разглядеть сквозь толпу жителей поселка. Покахонтас протолкнулась к праздничному возвышению с единственной мыслью – увидеть тассентассов.

– Сюда, Покахонтас, ты должна быть здесь, – прокричал кто-то.

Она пошла на голоса. Покахонтас знала, что ей следует быть рядом с Починсом, но, чтобы судить о грязных людях по справедливости, она должна в первый раз увидеть их не с высоты власти. Толпа бросилась к ограде, потом замедлила движение. Починс предложил обитателям поселка вознести молитву Океусу, попросить его заступничества перед чужестранцами до того, как их впустят внутрь ограды.

Жители образовали широкий круг. По знаку жреца они упали на землю. Покахонтас хотелось поднять голову и украдкой бросить взгляд на незнакомцев, но она боялась кары бога зла Океуса.

Она прижалась лбом к теплой земле. «Я только что искупалась, и вот лежу в грязи!» – усмехнулась она про себя. Затем торжественность момента захватила ее, и, протянув руки, она стала молиться вместе с остальными. Слова слетали с уст сотен людей, негромкие и ритмичные. Они скорбели о смерти, которой не было, и просили Океуса не становиться причиной смерти, которая могла бы совершиться. Если он слышит, как они горюют о смерти в этот день, он, конечно, не потребует новой. Но смерть была здесь. Изувеченные воины снова встали перед глазами Покахонтас. Как больно потерять их, но они были неосторожны. Их поймали.

Наконец моление закончилось, и она быстро подняла голову. И увидела тассентассов.

Но они не были белыми! Она ощутила острое разочарование. Они, несомненно, были очень странные, но не белые, как Океус или мягкие белые облака или даже сверкающие белые речные жемчужины. Они такого же цвета, как мы, подумала она, только словно закоптелые, как поджаренная рыба или дикие свиньи. Все, что было видно, – лица и кисти рук. «Почему они не натирают свои тела соком орехов и не закаляют их при солнце и любой непогоде, как мы?» – подумала она. Их тела были скрыты под одеждой, хотя день был солнечный и теплый. Покахонтас решила, что и одежда у них уродливая. Она не из шкур и перьев, а цвета камней, земли и опавшей осенней листвы. И волосы у них тоже непонятные. Они явно не бреют ту сторону, к которой прикладывают лук. Но волосы подстрижены короче, чем у воинов-индейцев, так что, наверное, не цепляются за тетиву. Они не были черными и блестящими и не падали прямой, гладкой волной. Цвета морского песка, они завивались и торчали вокруг шеи и подбородка. У одного из них был красный хвост, как у лисы. В общем и целом тассентассы ее страшно разочаровали.

Покахонтас продвинулась ближе, довольная, что может все разглядеть, без присутствия рядом Починса. Вокруг толпились жители поселка, но сейчас они расступились, освобождая проход для своего вождя, шедшего навстречу необыкновенным пришельцам. Их было двадцать.

– Добро пожаловать в Кекоутан, – произнес Починс, высоко держа голову.

Его головной убор из перьев орла трепетал под весенним ветерком. Он подошел к тассентассам поближе. Покахонтас обратила внимание, что он на голову выше любого из чужестранцев. Большинство людей Починса были такого же роста или даже выше. Один из бледных людей выступил вперед и протянул руку. Зачем? Он ничего не предлагал. Чужой слегка повернулся, и Покахонтас увидела, что у него только одна рука. Пустой рукав болтался, свободный от кости и плоти. Затем грязный человек заговорил, звуки не были похожи ни на одно наречие, которое когда-либо слышала Покахонтас. Она внимательно слушала, от всей души желая понять, что он говорит, но тщетно. Другой тассентасс сказал что-то на том же странном языке. Они перебивали друг друга, торопясь высказаться. Какие они грубые! Даже не поклонились Починсу, который в сотни раз великолепнее любого из них.

Она недоумевала, почему Починс не гневается на них за плохие манеры, а, казалось, не замечает их. Лишь жестом он указал в сторону ворот в ограде и повернулся, чтобы ввести тассентассов в поселок. Небо было по-закатному красное, с залива дул прохладный ветер. В воздухе танцевали светляки, окружая толпу сотнями мерцающих огоньков. Древесный дым смешивался с ароматом цветов и соленым морским воздухом.

Прислуживавшие женщины принесли циновки, но чужие люди, похоже, не понимали, для чего они предназначены. Они стояли в нерешительности, пока не увидели, что Починс садится. И вид пищи, казалось, успокоил их. Тассентассы набросились на еду, словно давным-давно не ели. Слава о стряпухах Починса распространилась далеко. В этот день они приготовили устрицы, крабы, индейку, оленину, кукурузный хлеб и нежные землянику и чернику.

Покахонтас не сводила с тассентассов глаз. Она отказалась сесть подле Починса, хотя ее ранг позволял ей это, и ушла в конец ряда, ближе к братьям. Она хотела быть поближе к тассентассам, но вскоре пожалела об этом.

Она едва владела собой и с трудом сохраняла вежливое, бесстрастное выражение лица. Они пахли ужасно, как и сказал Номех, но это не был запах хорька. Он был тяжелым и кислым, так пахнут люди, когда они больны и не могут купаться. Покахонтас могла припомнить лишь пару случаев, когда так пахли паухэтаны, потому что болели они редко. Она наблюдала за чужими людьми и думала: «Они не нравятся мне. Они – животные».

Она не видела на их одежде никаких знаков отличия, позволявших судить об их положении. К поясу у них были прикреплены странные предметы. Не ножи и не мечи: что-то длинное и блестящее с темным, большим выступом с одной стороны. «Интересно, что это у них – оружие?» – подумала Покахонтас. Мужчины не выказывали никакой настороженности, как поступили бы на их месте воины паухэтанов, окажись они во вражеском селении. И они ели. Наконец Починс, махнув рукой, услал прислуживавших женщин, достал свою трубку и предложил по трубке каждому из чужестранцев. Было очевидно, что они никогда не видели трубки, но по движениям их рук она поняла, что с табаком они знакомы.

Внезапно она обнаружила, что понимает их жесты. По их лицам легко было читать, и они не скрывали своих мыслей. На мгновение Покахонтас ощутила свое превосходство. Она не ожидала, что это ей удастся так скоро, и ее охватило нетерпеливое возбуждение от открывающихся возможностей. Ей хотелось бы побыть с ними одной, чтобы побольше узнать о них.

Починс подал знак жителям поселка, что настало время церемоний, и жрец начал свою песню. Предстоял танец-приветствие. Это был не тот живой праздничный танец, который любила Покахонтас, но, по крайней мере, и не обычные словесные выступления. Паухэтаны были красноречивы. Рядовая речь длилась от двух до четырех часов, но поскольку тассентассы не могли понять ни слова, Починс решил опустить ее. Покахонтас танцевала то кружась, то гордо выступая, и видела, что они наблюдают за представлением. Они сидели спокойно, их лица ничего не выражали, они словно не знали, как себя вести на празднестве. Но она почувствовала: они знают, что невнимание невежливо. Может, в конце концов, они не так уж примитивны.

Танцоры остановились. Танец был длинным, поскольку они хотели оказать честь этим непонятным людям, и теперь все глаза повернулись к тассентассам. Они собрались тесной группой и шептались между собой. Один из них вытащил коричневую сумку и показал ее однорукому, который, вероятно, был у них главным. Своей единственной рукой он вытащил цепь с прикрепленными к ней предметами, каких Покахонтас никогда не видела. Но светляки облепили эти волшебные предметы, и, казалось, они пляшут и искрятся светом. Они были похожи на замерзшие шарики воздуха. Глубокий вздох потряс толпу. Главный подошел к Починсу и протянул ему цепь. Починс колебался, толпа молчала. Покахонтас хотелось подойти и встряхнуть его. Неужели он не видит, что эта драгоценная, редкостная вещь – залог дружбы? Наконец Починс принял подношение, и толпа еще раз вздохнула – с облегчением. Главный еще раз обратился к сумке и достал еще одну цепь. На этот раз украшения были небесно-голубого цвета. При виде такой красоты у Покахонтас перехватило дыхание. Как повезло Починсу, как невероятно повезло женам Починса!

Покахонтас вдруг поняла, почему Починс пригласил тассентассов в Кекоутан. Бледные люди уже высаживались на эти берега, и Починс знал, что они обладают такими сокровищами. И хотя он также знал, что Паухэтан называет незнакомцев врагами, жадность взяла в нем верх. И еще: ему тассентассы, кажется, нравятся. Починс не захотел подчиниться приказам отца. «Мой брат – бесстрашный человек», – подумала Покахонтас.

Починс и предводитель чужих обменялись поклонами, а Покахонтас прикидывала, как бы ухитриться поговорить с грязными людьми. Если бы она была постарше, ее могли попросить согреть постель одному из них. Ахонэ! Какое суровое испытание из-за этого запаха! Но Починс наверняка попросит жен отвести чужих к реке и вымыть их. Затем самых миловидных предложат им на ночь – для удовольствия тела и удовлетворения вожделения. Но она знала, что ее никогда не попросят из-за ее положения.

Свежим весенним утром, когда чайки низко кружат над синим морем, Покахонтас торопилась с купания ко входу в ограде. Ей нетерпелось как можно скорее увидеть чужеземцев. Обогнув угол, она заметила, что они стоят все вместе и спокойно разговаривают между собой, а к ним идет Починс, сопровождаемый воинами.

Она поняла, что они собираются уходить. Сердце у нее упало. Она так хотела поговорить с ними, снова услышать их голоса. Возможно, сейчас она поняла бы их лучше, чем предыдущим вечером. Но понятны ей были только выражения их лиц. Казалось, они ждали указаний, но она не была уверена. Разочарованная, Покахонтас пристально рассматривала мужчин. Она все-таки постарается как-нибудь поговорить с ними до того, как они покинут их берега.

Один из тассентассов обернулся, тот, с пустым рукавом, и на мгновенье поймал взгляд Покахонтас. Он поднял темную бровь, будто ее настойчивый взгляд удивил его, и внезапно улыбнулся. Покахонтас улыбнулась в ответ, говоря себе: «Я хочу, чтобы он меня запомнил».

Воины уже подготовили каноэ. Покахонтас слышала, как Починс отдает им приказы.

– Сопроводите тассентассов на их каноэ и следите за ними. Послужите им охраной, если они захотят увидеть Вовинчо и его людей, но не ходите с ними на Раппаханнок. Запомните это.

Покахонтас слушала внимательно. Починс независимый человек, но она знала, что у каждого вождя ее отца было свое мнение о тассентассах. И все они поведут себя по-разному. Ей необходимо узнать, что каждый из них собирается делать. А потом она передаст все отцу.

Уходя, тассентассы весело помахали – небольшая группа в коричневых и серых одеждах, тусклых на фоне яркого солнечного света. Но, судя по их улыбкам, они остались довольны своим визитом. Жители Кекоутана тоже были счастливы и проводили гостей до реки. Но когда пришельцы скрылись за поворотом реки, обитатели поселка вернулись в свои дома в спокойном настроении. Возбуждение улеглось. Их снова ждали повседневные заботы: ловля рыбы, размалывание кукурузы и забота о весенних всходах.

У Покахонтас опустились руки, когда она спросила себя, следует ли ей теперь вернуться к отцу. Нет, еще недостаточно новостей, решила она, и всегда можно послать гонца. Она поживет в Кекоутане, понаблюдает, послушает Починса и его людей, пока не сможет составить более полное донесение. Потом она придумает, как повидать тассентассов.

В тот вечер снова было празднество и танцы. День выдался прохладный, и раскраска танцующих казалась яркой в чистом вечернем воздухе. Шею и волосы Покахонтас украсила красными перьями, а еще она нашла для танцев пару расшитых красным мокасин. Она знала, что праздник посвящен ей и ее братьям. Обряд гостеприимства не был выполнен полностью из-за прихода тассентассов. Жителям поселка и самим необходим был праздник, чтобы приободриться и повеселиться без стеснения. В присутствии незнакомцев невозможно было танцевать со всей страстью. Покахонтас также поняла, что брат принимает их со всей пышностью в надежде, что они расскажут отцу только то, что захочет Починс. А он уже дал всем троим по искрящейся голубой штучке, и похожий на льдинку подарок можно было повесить как украшение на шею.

Пока подавали праздничное угощение, Памоуик подсел к девушке с ожерельем из белых раковин. Покахонтас заметила, что он то касался ее, то щипал и беспрестанно теребил ее. Он никогда не мог сдержать своих рук. Секотин нашел себе большеглазую девушку, которая тихо сидела, пока он кормил ее кусочками индейки, а потом мясом дикого кабана. Она наблюдала за братьями и вдруг почувствовала, что с ее телом творится что-то странное. Она ощущала беспокойство, не могла преодолеть вялость и двигалась очень медленно, в то же время живо воспринимая все вокруг. Неприятные мысли, мучившие ее накануне, исчезли.

– Покахонтас, познакомься с Кокумом. Он сын вождя чикахомини.

Вздрогнув, она повернулась. Она не слышала, как подошел Починс. Рядом с ним был воин, чьей раскраски она никогда раньше не видела. Она взглянула на него и почувствовала силу его тела. Она успела заметить, что он высок, но не так высок, как ее братья. Правда, он еще молод и может сравняться с ними. Тело его было мускулистым, гибким, с широкими плечами и узкими бедрами. Лицо приятное, с тонко прорисованными чертами. Он улыбнулся ей, но за подвижным ртом и белозубой улыбкой ей почудилась отрешенность, почти надменность. Он не счастливый человек, как Памоуик, подумала она. В его глазах таится какой-то холод. И при этом было в нем что-то, что сразу и сильно привлекло ее. Она инстинктивно прикрыла грудь скрещенными руками, словно удерживая его на расстоянии.

– Я могу побыть с тобой?

Ее нервы отозвались на звук его голоса. Он был неотразим, но она не поняла, понравился он ей или нет. Одним быстрым движением он сел рядом с ней. Покахонтас ощутила неловкость, ее тело отзывалось на его присутствие без участия разума.

Она попыталась думать трезво. Земли чикахомини находились под управлением Паухэтана, но их вождь был всегда до некоторой степени независим. Это не беспокоило великого вождя, но и не радовало. Иногда он говорил о том, что нужно попытаться соединить два племени путем браков. Не окажется ли это ее брак?

Раковины и барабаны отбивали ритмичную мелодию. Этот танец воинов и их женщин не имел ничего общего с вежливым приветствием тассентассам. Кокум протянул руку, и Покахонтас приняла ее, чувствуя дрожь во всем теле. Ритм захватил их обоих. Танец выражал свободное влечение и отклик плоти. Ритм и слова сочинялись для того, чтобы воспламенить и распалить страсть. Тела танцующих двигались как одно, глаза искали, соприкосновений рук было достаточно, чтобы сердце Покахонтас забилось в горле.

Покахонтас исполняла этот танец много раз. Ей нравилось увертываться от ищущих рук мужчин, как, например, от Памоуика. И при этом она всегда смеялась. Но на этот раз она двигалась в полубессознательном состоянии, и единственно настоящими были глаза мужчины напротив нее. Кокум ей не понравился, пока нет, но когда она чувствовала, как его взгляд пробегает по ее телу, она отвечала ему невольно таким же горячим взглядом. Она осознавала, что он уже считает ее своей, но несмотря на огонь, зажегшийся в ее теле, она не хотела пока еще принадлежать Кокуму. И в то же время она испытывала незнакомое ощущение. Она чуть не споткнулась, когда его рука тронула ее грудь. Внизу живота разлилось приятное тепло.

Ее чувства были почти непреодолимы. Но она знала, что не поступит как все и не станет уединяться с ним в лесу. Она раньше думала, что превращение в женщину освободит ее, сделает более самостоятельной. Но эта лихорадка нарастающей чувственности, которая заставляет терять самообладание, видно, будет новым бременем. О, Ахонэ, почему все так сложно? Она пропустила шаг, но удержалась на ногах. «Я уже никогда не буду свободна от своего тела, – подумала она. – Всегда будет мужчина и то, что мы будем делать вместе».

Она подумала о своих сестрах. Как жаль, что ни одной из них нет сейчас рядом, ей не с кем поговорить, не у кого узнать, как совладать со слабостью, временами охватывающей ее. Люди Починса добры к ней, но они всего лишь ее знакомые.

Танец закончился, и она отвернулась.

Покахонтас не желала думать о Кокуме. Внезапно ей расхотелось становиться женщиной. По крайней мере, не сейчас. Она не хочет ложиться с Кокумом, становиться его женой. Когда он подошел ближе, жар, исходивший от его тела, заставил ее затаить дыхание. Она отодвинулась, не грубо, но решительно, и покачала головой, показывая, что расположена к нему дружески, но не ляжет с ним даже ради того, чтобы доставить удовольствие Починсу и своему отцу.

Покахонтас откинулась к стене женского дома. Она говорила целый час, тихим голосом, чтобы слышала только Наха. Она удивилась, что рассказывала так свободно. Но в отсутствие сестер каким облегчением было поведать свою историю восхищенной и сочувствующей женщине, которая, не в пример другим, действительно могла ее понять. Покахонтас благоразумно опустила вопросы политики в отношениях между Паухэтаном и Починсом.

Скука женского дома одолевала Покахонтас. Большинство женщин пережидали свои дни, радуясь этому естественному перерыву в повседневных хлопотах. У них появлялась возможность посидеть и посплетничать. Они знали, что никто их не побеспокоит: их дух считался временно нечистым.

Сейчас они болтали о тассентассах. Женщины, которые не видели их, с жадностью расспрашивали тех, кому посчастливилось поглядеть на них. Их разбирало любопытство, но они боялись этих врагов, как и Покахонтас, и ни одной из них не пришло бы в голову в одиночку пойти посмотреть на огромные каноэ. Они обсуждали уродливый вид тассентассов, ужасный запах, грубые манеры.

Разговаривали и о замужестве Покахонтас.

– Может, ты выйдешь за тассентасса, – сказала одна из самых остроумных кекоутанок, и все засмеялись. Совершенно немыслимое предположение.

Кто-то сказал, что она, возможно, станет женой Кокума. Другая прибавила, что Кокум весьма симпатичный, а его отец обладает властью, которую сын может унаследовать, если он такой хороший воин, как они слышали. Две самые молоденькие подробно рассказали ей, какое несравненное наслаждение он им доставил. Будь она в Веровокомоко, Покахонтас просто ушла бы, как только женщины начали сплетничать, но в женском доме некуда было деться. В любом случае, ей было интересно. И она много думала о Кокуме.

## Глава 6

Джеймстаун, май 1607 года

– Джеймстаун. – Он дал звукам на мгновение повиснуть в воздухе. – Назван в честь короля Якова.

Низина, песчаная почва, но три корабля смогли бросить якорь в нескольких футах от берега. Джон Смит обвел взглядом раскинувшиеся до самого леса луга. Потом он разочарованно посмотрел на землю: она оказалась даже более сырой, чем он боялся. В последний раз он видел такую почву в болотистых местах Анатолии. Люди там заболевали и мерли, как мухи, едва приходила жара.

Понадобилось две недели тщательных поисков, пока нашли место, понравившееся и Уингфилду, и Ньюпорту. Капитаны и их команды бросали лот, обходили луга, пробовали воду. Но сверх меры уставшие люди стали угрюмыми и раздражительными. Они отчаянно хотели остаться на суше.

Однако было совершенно необходимо найти достаточно глубокий залив или реку, чтобы корабли могли встать на якорь близко от берега и в случае атаки прикрыть людей. Сразу у берега должна была быть большая глубина. Наконец в один из дней, когда подул порывистый, соленый ветер с моря, капитаны нашли место, полуостровом выступавшее в реку, в нескольких милях от огромного залива. Местность было низинной, холмистой и обширной, здесь росли высокие, но не очень толстые деревья, местами спускавшиеся прямо к воде. Береговой выступ занимал господствующую по отношению к заливу позицию, а устье реки было широким. Смит прикинул, что расстояние до противоположного берега превышало милю.

Сам Джон Смит насчитал несколько мест, по его мнению, более подходящих, но с ним никто не посоветовался, хотя он являлся членом руководящего совета. Его освободили всего два дня назад, и он все еще находился под подозрением.

На исходе тяжелого трудового дня Смит сел на недавно поваленное дерево. Он смотрел на восемьдесят с лишним человек, находившихся поблизости. Только половина из них работала. Акционеры-джентльмены прогуливались, как и каждый день, дышали воздухом, беседовали о политике и писали письма. Смит с презрением наблюдал за ними. В то же время Смит заметил, что рабочие нагрузили корабли породами ценных деревьев и образцами почв даже раньше, чем построили себе какое-то жилье. Они не были даже акционерами, а подписали договор, по которому плату получали за год. Если бы он только мог донести до сознания этих праздных людей, что работать на новой земле не унизительно, а необходимо, даже жизненно необходимо…

Он поднял глаза и увидел Джорджа Перси, промокшего и всклокоченного. Не только красивые темные глаза, но и длинный нос его выдавали усталость. Смит хлопнул по бревну, и Перси сел рядом с ним.

– Мы много сделали сегодня. Первая партия древесины на корабле, первая часть форта построена. – Глядя на море, Перси сложил руки на коленях.

– Мы сделали бы больше, если бы эти джентльмены помогли нам. – Смит сорвал травинку и задумчиво крутил ее в пальцах.

Улыбка разгладила лицо Перси. Смит не выносил праздности своих спутников в этом предприятии, но ничего не мог изменить. Все они были акционерами Виргинской компании.

– Уингфилд сказал мне, что нам нечего бояться дикарей, – сказал Перси. – Он считает, что они никогда не нападут.

– Он ошибается. Одного праздника в одном племени недостаточно. Паухэтан – деспот. Прекрасное угощение у одного из его младших правителей, который выказал дружелюбие, не обещает такого же приема у остальных. И я очень озабочен тем, как строится форт. Уингфилд думает, что нам не нужны укрепленные огневые позиции, но мы должны быть готовы ко всему. Надо избавиться от этого человека, пока он всех нас не угробил.

Двое мужчин смотрели на море. Солнце село за лес позади них, и на небе мерцали первые застенчивые звездочки.

– Это сказочная страна, Джон. Я надеюсь увидеть пять или шесть наших поселений по всему этому заливу.

– Чтобы уменьшить перенаселенность у нас дома в Англии, нам их понадобится гораздо больше. Нас сейчас четыре миллиона. – Смит помолчал. – Правительство озабочено тем, что жизнь ухудшается – слишком много преступников, слишком много пьянства, слишком много бездомных и безработных, слишком много разбитых семей. Они ждут, что мы найдем места для поселений, поэтому нам крайне необходимо ладить с дикарями. – Смит понизил голос: – Я волнуюсь из-за продовольствия. Мы должны покупать еду.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru