# Прекрасная монашка

Барбара Картленд

Случайная встреча по дороге в Париж с юной послушницей, сбежавшей из монастыря, круто изменила судьбу знаменитого герцога Мелинкортского. Чтобы помочь девушке, которую преследует сам кардинал, герцог выдает ее сначала за своего пажа, затем за свою воспитанницу. Он заинтригован тайнами, которыми окружена эта юная красавица, но, когда юную Аме похищают у него и ее жизни грозит опасность, герцог понимает, как она дорога ему…

> За исключением главных персонажей этой книги, чьи имена, а также события, связанные с ними, целиком вымышлены, все остальные лица являются реальными, и их характеры описаны, с максимальной точностью, которую позволило дать исследование исторических документов той эпохи. Автор выражает благодарность персоналу Лондонской библиотеки за большую помощь, оказанную при проведении исследования и написании этого и других исторических романов.

## Глава 1

Карета остановилась, и через секунду лакей уже открывал дверцу. Но прежде чем с его губ слетело первое слово, из глубины экипажа раздался отрывистый и повелительный голос герцога Мелинкортского:

– Почему остановились?

– Ваша светлость, захромала одна из передних лошадей в нашей упряжке.

– Немедленно замените ее на одну из тех, на которых едут сопровождающие.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Лакей уже готов был броситься исполнять приказание, когда новое распоряжение герцога остановило его.

– Опустите ступеньки.

Слуга тут же выполнил приказание; герцог вышел из кареты.

Был тихий летний вечер, лишь слабое дуновение легкого ветерка уносило зной уходящего дня. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, сумерки постепенно уступали место ночи, а над верхушками деревьев, растущих вдоль дороги, заблестели в темнеющем небе первые вечерние звезды.

В поведении кучера и форейторов, торопившихся освободить захромавшую переднюю лошадь из постромков, ощущались необычная суетливость и стремление как можно быстрее закончить работу. Как только герцогом отдавалось какое-либо распоряжение, оно немедленно исполнялось с тщательностью и быстротой, которые явно обнаруживали искусность и дисциплинированность его людей.

Его светлость бросил взгляд на лошадей. Он был тонким знатоком, а та упряжка, которая везла его карету сейчас, была не только подобрана со знанием дела, но к тому же великолепна: арабские лошади были вычищены до блеска, длинные гривы и хвосты расчесаны с большой тщательностью.

Лошади герцога Мелинкортского были лишь частью общей картины. Темно-синяя карета, с гербом герцога на дверцах, отполированные до блеска фонари и упряжь, ливреи слуг синего и серебристого цветов, напудренные парики под черными, с кокардами шляпами кучера и форейторов – все вызывало изумление и восхищение.

В этот момент опытные руки главного кучера его светлости ощупывали больную ногу у лошади, которая захромала, но герцог не поинтересовался у него о случившемся. Вместо этого он отвернулся от красочной кавалькады, а затем углубился в росший неподалеку лес.

В расшитом камзоле из светло-вишневого бархата и жилете с бриллиантовыми пуговицами герцог был весьма колоритной фигурой, когда широким шагом прошествовал от ярко горевших фонарей кареты в тень деревьев.

Лишь немного удалившись от суматохи, устроенной слугами, герцог обернулся и взглянул на дорогу в том направлении, откуда они прибыли, удивляясь, что же могло случиться с остальными экипажами из его кортежа.

Герцог Мелинкортский всегда путешествовал так, как обязывало занимаемое им положение в обществе; но никак не желал уяснить себе того факта, что тяжелые дорожные кареты, на которых передвигались свита, слуги и его багаж, не могли успеть за быстрым аллюром его упряжки и легкой каретой, специально сконструированной для быстрой езды.

Вскоре размышления об остальных экипажах покинули его и он вновь стал думать о том, что занимало его со времени отъезда из Кале: перед тем, как он покинул Лондон, у него состоялась очень важная беседа с премьер-министром.

– Мелинкорт, это чрезвычайно трудная и опасная игра, – сказал ему Питт, – и, похоже, нет никого, кроме вас, кто смог бы справиться с этой задачей. У них нет ни малейших причин в чем-нибудь заподозрить вас. Во-первых, вы никогда не занимались политикой, и у вас сложилась репутация… ну, как бы выразиться поточнее… повесы, что ли, вследствие чего вы, ваша светлость, можете иметь достаточно оснований для путешествия в Париж с целью немного развлечься.

Когда Питт произносил последние слова, на губах его появилась усмешка, а в глазах загорелись искорки; и герцог поймал себя на том, что тоже улыбается этому блестящему неординарному молодому человеку, который в свои двадцать четыре года взвалил на плечи непосильные обязанности.

Несмотря на то, что герцог Мелинкортский не являлся политическим деятелем, как справедливо заметил премьер-министр, ему не трудно было правильно оценить то чрезвычайно сложное положение, в котором этот государственный деятель нашел свою страну, возглавив правительство. Версальский мир, подписанный в 1783 году – за год до этих событий, – положил конец войне, в которой Британия отчаянно противостояла всему миру.

Франция, Голландия и Испания объединились против нее для того, чтобы оказать помощь американским колонистам в их борьбе за независимость. Россия, Дания, Швеция, Пруссия и Австрия подписали договор о вооруженном нейтралитете и также, по сути дела, противостояли Британии на международной арене.

В тот момент, когда Питт занял пост премьер-министра, его страна была уже до предела истощена, практически разорена дотла и наглухо изолирована от всего остального мира. Но уже через шесть месяцев благодаря своему гениальному аналитическому уму он выполнил труднейшую задачу по восстановлению могущества Британии. И вот уже эта страна продает некоторые товары в США, и вновь восстановлены обширнейшие торговые связи с Францией. Это было только началом, но, как сказал сам премьер-министр герцогу, еще очень и очень многое предстояло сделать.

– Мы вынуждены пристально наблюдать за Испанией и ее действиями, – заявил Питт, – Австрия и Пруссия готовы перегрызть глотки друг другу; Россия и Швеция ведут непримиримую войну друг с другом. Нас ждут большие проблемы во взаимоотношениях с Нидерландами; мне также хочется, чтобы между Россией и Турцией было заключено соглашение о ненападений. Поэтому, чтобы вновь восстановить баланс сил в мире, я обязательно должен пристально следить за этими державами.

– Вы взвалили на себя в некотором роде непосильную задачу, – сухо заметил ему герцог.

Премьер-министр, казалось, не слышал его слов. Он, не переставая, расхаживал взад и вперед по своему кабинету, постоянно думая об одном и том же.

– ..Да, мы обязательно должны восстановить баланс сил, – повторил он, отчего создавалось впечатление, будто этот человек разговаривал сам с собой; затем, словно вспомнив внезапно о присутствии герцога, Питт продолжил:

– В настоящее время Франция ведет себя не столь агрессивно. Закончившаяся война обошлась этой стране в четырнадцать миллионов франков, но победа в Америке пробудила в ней жажду крови.

– Более того, – заметил премьер-министр, – французы обожают интриги. Они рождаются во Франции и являются частью ее существования. Что бы ни заявляли вам французские министры, на деле они всегда имеют в виду нечто совершенно противоположное. Внешне кажется, что нет во всем мире другой такой страны, которая относится к нам более дружественно, более внимательно, чем Франция, но я хочу знать, что творится внутри, за закрытыми дверями. Я желаю выяснить, что они думают о нашей державе, как относятся французы к претензиям, выдвигаемым Испанией и Голландией; к кому они питают симпатии после того, как английский посол отправляется спать.

– Вы действительно считаете, что я могу оказаться полезным для вас? – поинтересовался герцог.

– Я просто уверен в этом, – заявил ему Питт с одной из своих чарующих улыбок, которые имели такую власть над людьми, что заставляли их ревностно служить премьер-министру, чего бы им это ни стоило.

Какое-то время герцог Мелинкортский хранил молчание, и Питт, наблюдая за ним, испытывал удовлетворение от спокойствия и сдержанности, которые были основными чертами характера этого человека. Значит, он не ошибся в своем выборе, теперь он был уверен в этом, хотя немногие в Лондоне согласились бы с ним.

В свои тридцать восемь лет его светлость имел репутацию жесткого, трудного в общении человека. Он был сильной личностью, имел много друзей, но приблизительно такое же количество врагов. Герцог был богат, могуществен, и его репутации если и не была дурна, то все же оставляла желать много лучшего. «Однако нет ничего удивительного в том, – думал Питт, – что женщины без ума от него». Герцог Мелинкортский был исключительно красив, строен и высок, а его широкие плечи атлета не совсем гармонировали с тонким атласом, кружевами и модной вышивкой. «Сильный, красивый мужчина – что еще?»

Герцог поднял глаза, и взгляды их встретились.

– Скажите совершенно точно, что я должен буду сделать, – тихо проговорил герцог.

В его словах премьер-министр нашел подтверждение своей проницательности. Перед ним человек, понимающий смысл предстоящей операции, способный мыслить и быстро действовать в сложной обстановке, более того, способный повелевать другими.

О том, что поведал ему Питт во время беседы, продлившейся около часа, и думал сейчас герцог Мелинкортский, стоя на французской земле и прислушиваясь к разнообразным звукам ночного леса: пробежал сквозь кусты ежевики заяц, шуршит в кустарнике дикий голубь, который, видимо, собирался устроиться там на ночлег, пронзительно крикнула потревоженная чем-то сойка и где-то далеко раздавался плач козодоя, а еще дальше – унылое, чуть слышное уханье совы.

В течение нескольких секунд герцог прислушивался к звукам и вдруг почувствовал тоску по дому, то же самое он мог бы услышать, находясь в Медине. Не окажись он нашего понятия, кому можно было бы довериться в этом деле. Он даже не мог представить себе, как определить, кто является верным союзником Британии, а кто таковым не может быть ни при каких обстоятельствах. О политике Франции он знал так же много или, может быть, так же мало, сколько знает рядовой член Уайтс-клуба или любой другой человек, который время от времени посещает Сент-Джеймский дворец .

Его светлость был наслышан о панегириках Уолтрона, красоте, грации и очаровании французской королевы Марии-Антуанетты. Разговаривал герцог и с теми, кто сопровождал премьер-министра во время его визита во Францию за год до того, как Людовик XVI стал всеобщим посмешищем из-за своей бестактности. Герцог Мелинкортский не раз слышал об экстравагантности и аморальности, царящих при французском дворе, но, к сожалению, раньше он уделял этим разговорам слишком мало внимания, так как в то время все это мало интересовало его.

До последней войны герцог довольно часто бывал во Франции. Почти каждый год он приезжал туда для того, чтобы поохотиться на диких кабанов. Его светлость посещал Париж и бывал в Версале, когда сердцем Людовика XV владела сначала маркиза де Помпадур, затем мадам дю Барри. Но герцог чувствовал, что сейчас все то, что он знал о Франции, окажется столь же эфемерным, как пузырьки газа в бокале с шампанским.

Раньше он наезжал в Париж только для того, чтобы развлечься. Эта поездка была совершенно иной, и неизвестно, насколько она окажется успешной для него. Герцог взялся за выполнение этого поручения – довольно непростого – не только потому, что относился с искренней симпатией к премьер-министру и ему льстило, что этот юный государственный деятель из множества замечательных и достойных людей, живущих в Англии, отдал предпочтение именно ему, и не только потому, что хотел испытать себя в каком-то новом деле, причины были гораздо глубже. Возможно, его светлость вдруг осознал, что в этой жизни, в которой раньше он искал для себя только удовольствия и развлечения, теперь он мог сделать важное для страны, в которой родился, которую глубоко и искренно любил.

Герцог посмотрел на дорогу. Упряжка была готова, лошадь форейтора была впряжена вместо передней, захромавшая лошадь стояла на траве, у обочины, и один из конюхов опустился рядом с ней на колени, пытаясь что-то извлечь из копыта. «Наверное, камень застрял в подкове, – подумал герцог, – или сама подкова разболталась». Он направился к карете и только теперь заметил стену, которая возвышалась в конце дороги. Она стояла немного в стороне, и поэтому герцог не различил ее в темноте. Над верхушками деревьев поднялся молодой месяц, и можно было без труда заметить серую и суровую на вид, маячившую темной громадой на фоне более бледного неба стену.

В течение какого-то времени герцог размышлял, что бы это могло быть, но затем, заметив на стене крыши, которые возвышались одна над другой и были увенчаны шпилями, понял, что это, должно быть, монастырь. По дороге сюда им встретилось множество монастырей, и за этой стеной наверняка располагался еще один.

– Ослабла подкова, ваша светлость, – подойдя к герцогу сообщил лакей, – Я так и думал, – ответил тот.

– Отсюда до Шантильи, где мы собирались заночевать, будет, наверное, не более пяти миль, ваша светлость. Если на дороге нам встретится кузница, можно будет поправить подкову.

– Скажите конюху, чтобы вел лошадь поосторожнее.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Герцог уселся в карету:

– И скажите кучеру, чтобы поторопился.

– Да, ваша светлость.

Дверца кареты захлопнулась, и экипаж покатил по дороге; герцог откинулся на мягкие подушки. Путешествие утомило его, и он был голоден. Как правило, он предпочитал путешествовать верхом, а не в карете, но, предполагая, что парижане ждут его приезда в карете, сообразно занимаемому им положению, герцог счел, что не оправдать их ожиданий было бы, пожалуй, ошибкой с его стороны.

Его светлость уже выслал вперед своего кузена, Хьюго Уолтхема, чтобы тот подыскал для них подходящий особняк, в котором герцог мог бы жить в Париже, а также для того, чтобы кузен сделал все необходимые приготовления к его приезду. Хьюго наверняка сделает все так, что в Париже будут знать о человеке, собирающемся посетить этот город.

Герцог улыбнулся. Будучи во многих других отношениях скромным и ненавязчивым человеком, Хьюго умудрялся выполнять все порученные ему дела настолько блестяще, что неизменно заслуживал всяческих похвал.

Герцог зевнул: слава богу, завтра ночью он уже будет в Париже. Он решил, что это путешествие в карете крайне утомило его. Он вытянул ноги, и в этот момент у него появилось странное ощущение, что в карете, кроме него, кто-то есть. Он и сам не мог бы определить «, что именно заставило его внезапно насторожиться.

Герцог почувствовал, как мгновенно напряглись его мускулы, а рука потянулась к карману бархатного плаща, в котором находился пистолет. И в этот момент его ухо уловило непонятный, едва различимый приглушенный звук.

Не веря своим ушам, герцог обвел взглядом карету.

В свете свечи, тускло мерцавшей в серебряном фонаре, он убедился в том, что, кроме него самого, на обтянутых атласом подушках никого нет, но на полу кареты заметил стопку пледов. Сегодня вечером было слишком тепло для того, чтобы в них возникла необходимость, но тем не менее в каждой поездке бывали дни, когда путешественники с удовольствием ими пользовались. Герцог внимательнее посмотрел на них: у него не осталось никаких сомнений – груда пледов сейчас казалась намного больше и выше, чем была раньше.

Герцог достал пистолет из кармана. Оружие было заряжено и готово к немедленному использованию, так как герцог хорошо помнил старую истину о том, что в подобных поездках грабители и разбойники обычно появляются в тот момент, когда этого ждешь меньше всего.

Держа оружие в правой руке, герцог потянулся к полу, быстрым движением сдернул соболий плед с пола кареты и бросил его на сиденье рядом с собой. В первый момент он подумал, что все-таки ошибся и в карете никого нет, но потом различил внизу какое-то шевеление. С пола медленно поднялась фигура, закутанная в черный плащ.

Герцог протянул руку и сильно сжал плечо человека.

Послышался внезапный крик.

– Кто вы? – спросил герцог. – И что тут делаете?

В ответ существо на полу, слегка изогнувшееся под рукой, сжимавшей его маленькое хрупкое плечо, откинуло капюшон, который скрывал лицо.

Герцог молча смотрел на обращенное к нему маленькое белое личико и два огромных, очень испуганных глаза, устремленных на него снизу. Капюшон спал на плечи незнакомца, и взору герцога открылась пышная копна распущенных огненно-рыжих волос, ярко сверкающих и переливающихся в свете тускло мерцавшей свечи.

– Кто вы? – еще раз спросил герцог, но голос его в этот раз звучал уже менее властно.

– Простите, монсеньор! Я виновата перед вами. Но у меня была надежда, что вы не обнаружите меня, так как я собралась доехать с вами только до Шантильи.

– А как вы узнали, что я собираюсь ехать именно туда? – удивился герцог.

– Я слышала, как вы сказали об этом вашим людям, и, пока все они занимались захромавшей лошадью, мне удалось незаметно проскользнуть в карету. Ведь дверца кареты была открыта, и мне ничто не мешало выполнить свой план.

Голос у нее был тихим и очень мягким, и герцог отметил ее грамотную речь. Разглядывая эту странную молодую женщину, спрятавшуюся в груде пледов на полу его кареты, помедлив, он убрал руку с ее плеча и, с легкой улыбкой сбросив плед с сиденья, указал гостье на место рядом с собой.

– Не хотите ли присесть? – предложил он.

Нервно и все-таки грациозно, хотя сделать это в мчащейся, раскачивающейся карете было очень непросто, девушка встала с пола и устроилась на сиденье рядом с герцогом.

Теперь он имел возможность лучше разглядеть незнакомку. Девушка была совсем юной и очаровательной.

Весь ее облик, длинные тонкие пальцы, нервно теребившие полу черного плаща, выдавали непростое происхождение.

– Буду рад, если смогу в чем-то оказаться полезным вам, мадемуазель, – учтиво обратился к ней герцог Мелинкортский. – Если вы собираетесь отправиться в Шантильи, моя карета в вашем распоряжении; но уверен, что у вас нет никакой необходимости совершать эту поездку с такими неудобствами. Не нахожу ничего приятного в путешествии под этими пледами.

При этих словах щеки девушки зарделись, затем она слегка улыбнулась.

– Благодарю вас, монсеньор, вы очень добры. Наверняка мой поступок показался вам немного… странным.

– Простите, я не в праве говорить о том, какую манеру путешествовать вы изберете для себя, – ответил герцог, – хотя, признаюсь, я несколько удивлен.

Незнакомка тихо вздохнула и выглянула в окошко.

Карета мчалась очень быстро, и она не могла ничего увидеть, кроме деревьев вдоль дороги.

– Наверное, мне надо все объяснить вам, – тихо проговорила она. – Я бежала из монастыря.

Пока непрошеная гостья говорила, свет от фонаря становился все более тусклым, а затем свеча и вовсе погасла. Герцог попытался окликнуть лакея, но почувствовал прикосновение руки незнакомки к своей руке.

– Умоляю вас, не тревожьтесь о свете. Будет лучше, если вы не сможете как следует разглядеть меня; тогда, если вас попросят впоследствии описать мою внешность, вы с чистой совестью сможете заявить, что не запомнили, как я выглядела.

– Так вы, мадемуазель, полагаете, что за вами будет организована погоня? – спросил герцог.

– Думаю, да, – покорно ответила она.

– В таком случае нам лучше всего представиться друг другу. Я, мадемуазель, герцог Мелинкортский. К вашим услугам.

– Чудесно, монсеньор. А я – Аме.

Воцарилось молчание.

– Красивое имя, – наконец проговорил герцог, – и очень необычное, но разве это все, что вы собирались сообщить мне?

– Это все, что мне известно.

– Простите?

– Я сказала, это все, что мне известно. При крещении мне дали именно это имя, которое означает» душа «. Я сказала на французский манер, потому что так легче произносить. Кроме этого, других имен у меня нет. Вот и все.

– Понимаю.

– У меня такое чувство, что вы находитесь в замешательстве, монсеньор, хотя все обстоит довольно просто.

Меня привезли в монастырь, когда я была еще совсем ребенком. Моя мать приколола к той одежде, в которой я была, записку. В ней говорилось:

» Моя дочь при крещении была названа Аме, поэтому, отдавая ее богу, я отдаю вместе с ней господу и собственную душу и возлагаю надежды на бога «.

Когда девушка говорила об этом, волнение так изменило ее голос, что герцогу он показался даже несколько странным. Наступила тишина, затем он проговорил, сделав вид, будто рассказ незнакомки взволновал его:

– И с тех пор вы все время оставались в монастыре?

– Именно так. Я прожила в нем всю жизнь.

– Вы не были там счастливы?

– Вовсе нет, я была там очень счастлива, – возразила девушка, – но сегодня что-то случилось со мной, и я внезапно решила, что обязательно убегу из монастыря.

– Хотелось бы знать, что заставило вас решиться на столь отчаянный поступок. Но если вы не захотите отвечать на мой вопрос, я пойму вас.

– В данный момент для меня нет ничего проще, монсеньор. Я не знаю почему – прежде я никогда в жизни не оставалась наедине с мужчиной-мирянином.

– Никогда?

– Разумеется, никогда. Единственные мужчины, с которыми мы встречались в нашем монастыре, были священники или отцы послушниц, которые изредка приезжали в обитель, чтобы навестить своих дочерей.

– Так, значит, в вашем монастыре, кроме вас, были и другие молоденькие девушки?

– Конечно. Они говорили, что собираются постричься в монахини, хотя на самом деле поселялись в монастыре, чтобы получить образование. В настоящее время в этой обители находятся шесть девушек примерно моего возраста, ну и, разумеется, монахини. Все сестры очень добрые и ласковые. Должна сказать, я всех их очень люблю.

– Но ведь все-таки должно было произойти нечто особенное, раз вы решили убежать?

– Да, кое-что случилось, и это очень разозлило меня, я бы сказала, привело в ярость.

Теперь в голосе молодой девушки уже слышались иные нотки, она явно волновалась.

– А вы не могли бы рассказать мне о том, что с вами случилось? – поинтересовался герцог.

– Вероятно, это большой грех, что я так сильно разозлилась, – ответила девушка, – и все-таки даже сейчас, когда я сижу здесь, рядом с вами, монсеньор, мне думается, я была права. Я расскажу вам обо всем, что случилось, но обещайте мне, пожалуйста, что выскажете свое мнение – права я была или нет в том, что сделала. У меня нет ни тени сомнения, что большинство людей посчитали бы, что я поступила опрометчиво, но вы – англичанин.

– А как вы узнали об этом? – прервал девушку герцог.

– Я услышала разговор ваших слуг. И один из них сказал следующее:» Уи заболел из-за этих французов. Будь я проклят, если ему известно, почему его светлость не остался в своем имении «.

Разговор слуг девушка передала на английском языке чувствовалось, что она еле сдерживает смех.

– Так вы разговариваете на моем родном языке? – воскликнул герцог по-английски.

– Можете не сомневаться! Я говорю по-английски, – ответила Аме, – а кроме того, еще по-итальянски, по-немецки и по-испански. Ее преподобие мать-настоятельница строго следила за тем, чтобы мы все свободно владели многими языками, но мне больше других понравился английский, потому что легче давался.

– Что ж, вы владеете им прекрасно, – согласился с девушкой герцог.

– Благодарю вас, монсеньор! Та монахиня, которая обучала меня языкам, сестра Маргарет, была по происхождению англичанкой. И как-то раз она сказала мне:

» Аме, в ваших жилах обязательно должна течь английская кровь, потому что ни один человек на свете не сможет так быстро овладеть каким-либо языком, если он не принадлежит к тому народу, который говорит на этом языке.

– И что же вы? – спросил его светлость. – Впрочем, нет, это бессмысленный вопрос, так как ответа вы все равно не знаете.

– Мне известно только то, что я – Аме.

– Но вы ведь до сих пор так и не рассказали мне, почему сбежали из обители.

– Я как раз собиралась это сделать, когда вы, монсеньор, прервали меня.

– Приношу вам свои извинения, – с легкой улыбкой проговорил герцог.

– Ничего страшного, – вполне серьезно заверила она его. – Итак, я как раз собиралась рассказать вам о том, что же случилось со мной. Прежде всего поймите, монсеньор, я прожила в этом монастыре семнадцать лет.

И все эти годы считала, что монастырь и есть мой дом.

Я была очень счастлива в обществе сестер-монахинь. За все прошедшие годы они ни разу не дали мне почувствовать, что я хоть в чем-то отличаюсь от них.

Подавляющее большинство остальных послушниц, – продолжала свой рассказ девушка, – оставались в обители лишь до тех пор, пока не получали образования, после чего покидали монастырь. Наверное, только одна или две из них в конце концов решали для себя, что не имеют желания снова возвращаться к мирской жизни. В этом случае они подавали прошение о том, что хотят остаться в монастыре и принять постриг. Но правила все эти годы оставались неизменными, и эти послушницы должны были дожидаться окончательного решения своей участи до тех пор, пока им не исполнится восемнадцать лет.

И ни одной из них, – продолжала девушка, – так и не разрешили принять обет, пока они не отпраздновали свое восемнадцатилетие; преподобная мать-настоятельница была непреклонна в этом вопросе. Даже в тех случаях, когда послушница умоляла мать-настоятельницу, та не давала своего разрешения. Никогда! Вы ведь понимаете, что отречение от мира – это очень и очень серьезный шаг.

– Разумеется, – прошептал герцог.

– Мать-настоятельница всегда говорила о том, что каждая из нас должна сначала глубоко прочувствовать смысл своего шага, ощутить внутри себя уверенность, что впоследствии она никогда не будет сожалеть о свершившемся. И хотя мне исполнится восемнадцать лет через три месяца, я непрестанно размышляла, часто беседовала с сестрами-монахинями, обсуждала этот вопрос со своим духовником, и все они говорили мне: «Жди и прислушивайся к тому, что происходит в тебе. Не торопись принимать решение, Аме. Если господу будет угодно чтобы ты посвятила ему жизнь, тебе обязательно будет подан какой-нибудь знак». Так я и продолжала жить в монастыре, ожидая этого момента. Я постоянно размышляла об этом, молила всевышнего и все-таки никак не могла принять окончательного решения, как распорядиться своей судьбой.

И вот сегодня, – продолжала свой рассказ девушка, – когда я шла в церковь при монастыре, ко мне подошла одна из сестер-монахинь и сообщила, что меня немедленно хочет видеть мать-настоятельница. Я тут же отправилась к ней. Войдя в ее комнату, я увидела, что та не одна, там находились еще два священника, которых я раньше никогда не видела. Когда мать-настоятельница здоровалась, мне показалось, что она чем-то встревожена, это состояние выдавали ее глаза.

Мать-настоятельница взяла меня под руку, – рассказывала Аме, – словно для того, чтобы подбодрить, подвела к святым отцам и проговорила: «Господа, вот и Аме».

Один из священников, человек с суровой внешностью, как мне показалось, сообщил, что, согласно воле кардинала, я должна принять постриг немедленно, не дожидаясь совершеннолетия.

Похоже, я выглядела настолько пораженной его словами, – продолжала девушка, – настолько обескураженной, что, думаю, они с беспокойством ждали моего ответа. Оба святых отца дали мне понять, что это – приказ и я должна неукоснительно подчиниться ему. Все то время, пока священники убеждали меня в необходимости предстоящего шага, мать-настоятельница хранила полное молчание, хотя у меня создалось впечатление, что она была против. Из фразы, оброненной одним из священников, я поняла, что до моего появления в этой комнате она упорно противилась их решению. Вели они себя высокомерно. После того как святые отцы рассказали, что мне предстоит и что я должна сделать, я покинула их.

Девушка замолчала. Герцог не видел ее лица, но услышал, что дыхание Аме стало неровным, словно рассказ о происшедшем событии заставил ее гнев разгореться с новой силой.

– И тогда вы приняли решение совершить побег из монастыря! – после небольшой паузы проговорил герцог.

– Вы правы! Сейчас представить себе не могу, как только я осмелилась совершить этот поступок, – ответила Аме, – но тогда я ощутила внутренний протест. Одного взгляда на лицо святого отца, который сообщил мне новость, для меня оказалось достаточно, чтобы ощутить собственную незначительность. Кардинал отдает распоряжение, и оно должно быть исполнено, чего бы мне это ни стоило.

– А вам известно имя кардинала, который таким образом распорядился вашей судьбой? – спросил герцог.

– Ну разумеется. Кардинал де Роган, он же принц де Роган, – сказала Аме.

– Вы когда-нибудь встречались с его преосвященством? – поинтересовался он.

– Нет, никогда! Но наш духовник время от времени бывает у кардинала.

– А вы не думаете, мадемуазель, что ваш духовник однажды мог рассказать ему о вас?

– Конечно, я не могу целиком исключить это, не могу представить себе, чтобы духовник мог посоветовать мне принять постриг раньше, чем это обычно делали другие послушницы, наоборот: отец Пьер был одним из тех, кто настоятельно советовал мне подождать своего часа, ни в коем случае не торопиться, сначала обрести полную уверенность в правильности окончательного решения.

– Тогда в вашей истории, несомненно, присутствуют весьма странные обстоятельства.

– Теперь я знаю точно, что мне следует предпринять, – ответила девушка. – Я намереваюсь пожить некоторое время в миру. И обязательно собираюсь увидеть те вещи, которых прежде никогда не видела, а только слышала о них от других девушек, живших в нашем монастыре. Мне хочется пожить в миру как обычному человеку, а если после этого я сочту для себя, что правильным будет принять постриг, я обязательно вернусь в монастырь и стану монахиней.

– Но как вы представляете себе выполнить задуманное? – довольно сухо поинтересовался герцог. – Кроме того, если ваши опасения подтвердятся и монастырское начальство действительно организует погоню за вами, вам вряд ли удастся уехать далеко от обители.

– Пока они меня еще не схватили! – ответила девушка. – И если вы, монсеньор, увезете меня подальше от этих мест – ну хотя бы до Шантильи, то тогда я, возможно, найду кого-нибудь, кто направляется в Париж, Реймс или Орлеан. Мне все равно, куда ехать.

– Дорогое дитя, – возразил ей герцог, – вполне возможно, что вам не удастся так просто разъезжать по всей стране. Для этого вы слишком очаровательны.

– Очаровательна? – удивилась Аме. – Вы считаете меня очаровательной? Я никогда не думала об этом.

Правда, девушки в монастыре говорили мне иногда, что мои волосы красивы. Девушкам в обители не полагается уделять слишком большое внимание своей внешности.

– В монастыре это, возможно, и не имело особого значения, – согласился с ней герцог, – но в мирской жизни наружность человека играет большую роль.

– Но каким образом?

– Приятная наружность или отсутствие таковой является главным объектом волнения для любой женщины, – ответил герцог. – Вы рассказывали мне, что вас подбросили в монастырь. Неужели вы настолько наивны, что ни разу не задумались о том, что, коль вы красивая женщина, все мужчины – независимо от того, что вы сами думаете о них, – обязательно будут влюбляться в вас и добиваться от вас взаимности?

– Я не поддамся соблазну, – ответила девушка, – а если они осмелятся доставить мне хлопоты, можете не сомневаться, я к этому подготовилась.

– Подготовились? – изумился он.

– Да! Чувствуете?

Герцог ощутил прикосновение к своей руке и ощутил укол острым предметом через бархат своего камзола.

– Что это?

– Кинжал, – ответила девушка. – И я всегда буду носить его с собой на тот случай, если кто-нибудь вздумает поступить со мной не должным образом. Этот кинжал принадлежал одной девушке, приехавшей в монастырь из Италии. Она сказала мне, что это старинная вещь, она принадлежала ее роду в течение многих лет, и что этим кинжалом уже убивали людей. Сначала я даже не хотела брать его, но потом решила, что он может пригодиться мне для вышивки, а сейчас я очень довольна, что у меня есть эта вещица. Так что, монсеньор, можете сами убедиться в том, что я вооружена, разве не так?

– Да, определенно, вы можете при случае постоять за тебя, – серьезно подтвердил герцог.

– Уверена, что смогу сделать это, – ответила Аме. – Меня в данный момент беспокоит только одно обстоятельство – у меня нет никакой одежды.

– Как так?

– Разумеется, кроме той, которая на мне и которая в конце концов может выдать меня. Я одета в белую рясу послушницы и черный плащ, который мы в монастыре обычно носим, когда должны петь на хорах в холодную погоду. К большому сожалению, я не взяла с собой ничего из одежды, так как окончательно не знала, что решусь на побег.

– Вы хотите сказать, что решились на этот отчаянный шаг только в тот момент, когда увидели мой экипаж? – спросил у девушки герцог.

– Именно так, хотя вам, может быть, трудно в это поверить, – ответила Аме. – Представьте себе, монсеньор, что в монастырском саду у ограды растет грушевое дерево. Иногда, развлекаясь в свободное время, мы забирались на него и смотрели, что делается в миру за монастырской стеной. В этот вечер я должна была уже находиться в своей келье и спать. Но я так разволновалась, что после сигнала отхода ко сну выскользнула из кельи и направилась в сад погулять.

В этот час в саду никого не было, – продолжала свой рассказ девушка, – я уже говорила вам, что очень нервничала: говорят, рыжеволосые очень темпераментны и нервны, и, чтобы как-то вывести себя из этого состояния, забралась на грушевое дерево и посмотрела на дорогу за монастырской стеной, тогда-то я и увидела вашу карету, монсеньор, которая в этот момент подъезжала к нашей обители. Сейчас я и сама не могу понять, что заставило меня поступить именно таким образом, :

– то ли;. злость, то ли нечистый попугал, – но я спустилась по стене и подобралась, насколько могла, поближе к карете, чтобы постараться выяснить, о чем будут говорить стоявшие вокруг нее люди.

Я увидела, как вы, монсеньор, вышли из экипажа и направились к обочине, чтобы побродить в лесу, – рассказывала девушка. – Потом я заметила, что ваши люди начали выпрягать захромавшую лошадь. Никто из слуг особо не следил, дверца кареты все время оставалась открытой. Я не могла поверить в то, что мои действия могут увенчаться успехом, до тех пор, пока не оказалась на полу вашего экипажа, накрывшись для безопасности пледами.

– Совершенно очевидно, что вы, мадемуазель, весьма импульсивная особа, – проговорил герцог. – Мне даже трудно представить себе, что может случиться с вами теперь, когда вы оказались в миру, вне монастырских стен.

– Я только об этом и думала все время, пока мы разговаривали с вами, монсеньор. И считаю, что все достаточно просто.

– Что именно? Каковы дальнейшие ваши действия? – поинтересовался у девушки герцог.

– Я собираюсь отправиться с вами независимо от того, куда вы направляетесь. Думаю, что в этом случае мне ничто не будет угрожать.

– Это невозможно.

– Почему же?

– Это невозможно ни при каких обстоятельствах, – резко ответил герцог. – Я еду в Париж.

– А мне как раз очень хотелось бы посмотреть этот город. Сколько помню себя, всегда мечтала побывать когда-нибудь в столице. И могу обещать, что не доставлю вам абсолютно никаких хлопот.

– А теперь послушайте меня, – строго заметил ей герцог. – Я готов довезти вас до Шантильи и там высадить, думаю, в этом не будет ничего дурного. А если вы, мадемуазель, исчезнете из моей кареты сразу, как только мы доберемся туда, я могу поклясться, что на все вопросы о вас буду отвечать всем, что ничего не видел и ничего не знаю.

– Но ведь это будет ложью, – с упреком возразила ему девушка.

– Не думаю, что нам с вами при сложившихся обстоятельствах следует беспокоиться по поводу того, где правда, а где ложь, – ответил герцог. – Кроме того, я дам вам немного денег, чтобы приобрести себе что-нибудь подходящее из одежды. После этого вы сможете какое-то время – думаю, очень короткое, мадемуазель, – наслаждаться свободой, пока вас не вернут назад, в монастырь.

Поймите, что рано или поздно они все равно вас отыщут, а может статься, вы сами решите, что наилучшим выходом из создавшегося положения для вас будет возвращение в обитель; но дальнейшее меня уже не интересует.

Как только доберемся до Шантильи, мы с вами расстанемся. Вполне возможно, что когда-нибудь, вспомнив, я буду сожалеть о том, что так и не узнаю, чем же в конце концов закончилось ваше приключение.

– Для меня лучше всего было бы добраться до Парижа в вашем обществе, – настаивала на своем Аме.

– Никак не могу согласиться с вами, что все это так просто, – ответил герцог. – Едва ли мне было бы прилично въехать в Париж в обществе монахини, сбежавшей из монастыря. Пожалуй, они там еще решат, что это я увез вас из монастыря, да еще против вашей воли. Это вызвало бы скандал и ни для кого из нас добром не кончилось.

– Но ведь я еще не монахиня – в настоящее время я являюсь только послушницей; а, кроме того, кто может обвинить вас в насильственном похищении человека, которого вы до этого дня не видели в глаза, – возразила герцогу девушка. – К тому же кто вдруг узнает обо всем? Ведь я, монсеньор, без особого труда могла бы сойти за вашу служанку или еще за кого-нибудь.

– В мои привычки, мадемуазель, не входят путешествия в сопровождении служанок, – возразил девушке герцог. – Все слуги, которые сопровождают меня в поездках, – исключительно мужчины, а женщины, необходимые для ведения хозяйства, будут наняты мной на месте, в Париже.

– В таком случае есть еще один выход: я переоденусь в мужское платье. Какую роль мне лучше исполнять?

– Вы говорите глупости.

– Право, это не глупости. Я могла бы сойти за вашего пажа. Ну конечно же, я могу быть вашим пажом! Одна из новых послушниц в нашем монастыре как-то рассказывала мне о том, что ее брат был пажом у короля. Ему не исполнилось тогда еще и пятнадцати лет, а он уже три месяца находился при королевском дворе в Версале. Если могут быть пажи у короля, то может быть паж и у вас – вы ведь герцог, а герцогу по титулу допускается иметь пажей?

– У меня уже есть паж, – резко ответил герцог.

– А где же он?

– Он сейчас находится в другой карете, которая едет следом за нами. И когда мы доберемся до Шантильи, он через некоторое время появится там. Этот паж – мой кузен; он хрупкий мальчик и всю дорогу, пока мы пересекали Ла-Манш, страдал от морской болезни; он до сих пор жалуется на недомогание, вызванное морским путешествием.

– В таком случае он совершенно непригоден для выполнения обязанностей пажа, – решительно заявила девушка. – И его следует незамедлительно отправить обратно домой, а его обязанности могла бы выполнять я.

Герцог приложил руку ко лбу – терпение его иссякло.

– Послушайте, дитя мое, предложенная вами идея совершенно нелепа. У меня не осталось ни малейших сомнений относительно того, что ваше богатое воображение совершенно несовместимо с пребыванием в монастыре, но все это меня, простите, совсем не касается. Я помогу вам, я уже говорил, но ни при каких обстоятельствах не возьму вас с собой в Париж. Ну что, мадемуазель, надеюсь, теперь вам все ясно?

– Но, монсеньор, как вы можете быть таким жестоким!

Вырвавшиеся у девушки слова прозвучали с оттенком возмущения, даже укоризненно, и вдруг герцог почувствовал, как на его руку легла маленькая теплая ладошка Аме.

– Прошу вас, помогите мне, – взмолилась девушка. – Пожалуйста! Прошу вас!

– Не могу, – ответил герцог. – Вы сами должны понимать, что это выше моих возможностей.

– Но почему? Обещаю, что не доставлю вам за все время пути абсолютно никаких хлопот. Я буду выполнять все, о чем бы вы ни попросили, буду подчиняться во всем, не приказывайте покинуть вас в Шантильи. Прошу вас, монсеньор, разрешите мне остаться. Пожалуйста!

Наступила непродолжительная пауза, и, прежде чем герцог успел вымолвить хоть слово в ответ, девушка вновь заговорила:

– Никогда бы не подумала, что люди могут быть такими непреклонными и жестокими. Сначала кардинал, затем святые отцы, сообщившие его распоряжение в таких выражениях, что заставили меня буквально возненавидеть их, а сейчас…теперь… вы! Когда я увидела вас впервые, не могла и подумать, что вы окажетесь таким.

– А чего вы, собственно говоря, ожидали от меня, мадемуазель? – спросил герцог, удивляясь тому, что он все еще сохраняет спокойствие.

– Вы мне показались таким сильным, как… ну, как человек, способный отомстить за любую несправедливость, который… как бы это поточнее сказать… который всегда защищает слабых. И еще мне показалось, когда я рассматривала вас, что вы очень красивы.

И тут совершенно неожиданно герцог расхохотался.

Это несчастное дитя, дрожащее от страха и умоляющее его о милости, накрепко вцепившееся в его руку с самого начала их совместного путешествия, естественно, вызывало в нем жалость, но ситуация казалось ему забавной.

Он смеялся, но чувствовал, что ее пальцы все крепче сжимают его руку, как будто она в отчаянии цепляется за нее, как за последнюю надежду.

Герцог вспомнил свое первое впечатление об этой девушке, когда она поднялась с пола кареты, стоявшие в ее глазах слезы, ее прекрасные волосы в свете фонаря, а вместе с мыслями о девушке ему вспомнилась последняя встреча с кардиналом де Роганом.

Принц был в Опере и сидел в ложе напротив той, которую занимал герцог. Величественность фигуры кардинала, одного из самых могущественных людей Франции, выгодно подчеркивало его одеяние. Но его фривольные речи, морщинки вокруг плутовских глаз, все свидетельствовало о разгульном образе жизни, не чувствовалось и следа святости.

В тот вечер принц де Роган был окружен несколькими привлекательными женщинами, еще тогда герцог вспомнил, что кто-то рассказывал ему, как о широко известном факте, что любовница кардинала разъезжает с ним повсюду под видом аббатисы. Герцогу кардинал де Роган не понравился. Было в его облике что-то порочное, от чего приличных людей должно коробить, даже если на нем и была мантия.

Но без малейшего сомнения, этот человек обладал огромным влиянием, с которым приходилось всем считаться, а тут еще Аме против принца Людовика де Рогана эта девчонка без имени, которая решилась потягаться с ним.

Герцог усмехнулся. Создавшаяся ситуация показалась ему комической. Он выглянул в окошко кареты. Они подъезжали к Шантильи. Вдали показались первые домики городской окраины, стали слышны удары лошадиных копыт о булыжники, которыми были вымощены улицы городка.

Если герцог и собирался принимать какое-либо решение, это следовало делать немедленно.

– Пожалуйста, помогите мне, прошу вас, возьмите меня с собой! Только вы можете спасти меня, – снова взмолилась Аме, ее лицо было обращено к нему, губы дрожали.

Карета поехала медленнее. Прямо перед ними показался постоялый двор. В десятках окон ярко горели огни, а из двери поспешил навстречу хозяин, чтобы приветствовать знатных гостей.

И в это мгновение герцог принял окончательное решение.

– Хорошо, – коротко бросил он, – я беру вас с собой.

## Глава 2

Герцог заканчивал свой завтрак в отдельной комнате гостиницы при почтовом дворе в Шантильи, находясь в самом лучшем расположении духа.

Сама гостиница не отличалась изысканностью, но блюда здесь готовили отменные. Герцог начал свою трапезу с омлета, он был необыкновенно вкусным, а поданные затем отбивные приготовлены из молодого, только что забитого ягненка. К блюдам были поданы вина из местных погребов.

Герцог позавтракал с большим аппетитом. Он не принадлежал к тому типу аристократов, которые едва притрагиваются к пище или вообще не завтракают. Излишества присутствовали в его жизни – их, надо сказать, было не так уж и мало, но существовали твердые правила, которые неукоснительно соблюдались.

Одному из них он всегда следовал: находясь в Англии, он уделял много времени физическим упражнениям и сохранил отменное здоровье, многие из его сверстников, которые не могли этим похвастаться, прозвали его «железным».

Возможно, поэтому же он сохранил и свою мужскую силу, что делало его чрезвычайно привлекательным для женщин. Немало было пролито слез в ночь накануне отъезда герцога из Англии, но в характере этого человека была одна черта: он никогда не сожалел о тех очаровательных подругах, которых покидал.

Герцог поставил бокал на стол. Наступило время трогаться в путь, он был очень озабочен тем, чтобы как можно скорее добраться до Парижа и немедленно взяться за выполнение порученного ему задания, он отодвинул стул и встал из-за стола. В дверь раздался стук.

– Войдите, – отрывисто бросил герцог.

Дверь медленно открылась, и, пока его светлость решал, кто же может входить к нему так неуверенно, из-за двери показалось лицо, и веселый голос воскликнул:

– Так вы один, монсеньор! Это просто замечательно! Мне очень хотелось, чтобы первым на меня взглянули вы и убедились, что все сделано правильно.

Произнося эти слова, Аме вошла в гостиную и закрыла за собой дверь. Герцог бросил на нее взгляд и сразу понял, что не ошибся прошлой ночью, когда посчитал ее красавицей. Если она показалась ему очень привлекательной ночью в карете, а потом в гостинице, когда он поспешно вел ее, завернувшуюся в темный плащ, вверх по лестнице, стремясь поскорее скрыть девушку от любопытных глаз тех, кто видел, как они приехали, то теперь, в лучах солнца, пробивавшихся сквозь забранное частым переплетом окно, она, без сомнения, предстала перед герцогом в своей подлинной красоте.

Когда он впервые увидел ее в карете при свете фонаря, его поразила красота ее волос: они были огненно-рыжего цвета. Некоторые художники очень удачно сумели передать этот цвет на своих бессмертных полотнах.

Глаза были голубыми – такими светлыми и прозрачными, каким бывает летом небо над Англией. Темные ресницы обрамляли огромные глаза, крошечный прямой носик как бы терялся между ними на этом милом лице.

Губы были полными и сильно изогнутыми, отчего улыбка казалась очень нежной, немного застенчивой и очень радостной.

Аме была невысокого роста: она едва доставала герцогу до плеча, но фигура ее была вполне зрелой, так что любой, увидевший эту девушку, понимал, что перед ним уже не ребенок.

И вот теперь, когда она стояла перед его светлостью, устремив на него взгляд, с полуоткрытыми губами и ждала его мнения, тот наконец понял, что должен что-то сказать.

Когда герцог видел ее прошлой ночью, волосы у девушки свободно ниспадали на плечи, поверх прямой, грубовато сшитой белой рясы послушницы был надет темный плащ. Сейчас лицо Аме было полностью открыто, а волосы собраны в пучок на затылке. На шею девушка повязала кружевной шарф, а вместо рясы на ней была одежда пажа из черного бархата: расклешенный камзол, украшенный серебряными пуговицами, и облегающие фигуру панталоны из черного шелка, схваченные у колен блестящими пряжками, которые удивительно гармонировали с такими же пряжками, какими были застегнуты ее лакированные туфли.

Герцог поднял свой монокль и еще раз внимательно осмотрел девушку. Но поскольку он так и не проронил ни единого слова, Аме, не в силах далее хранить молчание, заговорила сама.

– И как вы думаете, монсеньор, похожа я на пажа? – спросила она с волнением в голосе. – Правда, это не самая лучшая одежда из гардероба Адриана. Я решила сохранить его лучшие наряды к тому времени, когда мы с вами прибудем в Париж. Но из его повседневной одежды я выбрала наилучшую, должна признаться, что эта одежда подходит мне гораздо больше, чем его наряды для торжественных случаев.

– А что, разве Адриан уже уехал? – спросил герцог.

– Да, можете не сомневаться, он уехал примерно час назад. И, по словам вашего лакея, он был рад тому, что возвращается назад, домой.

– А вас он не видел?

– Ну разумеется, нет, – ответила девушка. – За исключением вашего лакея меня не видел здесь ни один человек; между прочим, ваш лакей мне понравился. У меня создалось впечатление, что ему можно доверить любую тайну.

– Видите ли, Дальтон служит мне уже многие годы, – проговорил его светлость. – И вы можете целиком положиться на его порядочность.

– Мне тоже показалось, что этот человек никогда не выдаст меня. Но вы, монсеньор, еще не сказали, насколько хорошо я перевоплотилась в пажа.

Герцог улыбнулся:

– И все-таки женщина всегда остается женщиной!

Конечно, вы – настоящий паж, и при этом очень красивый. Ну что, я сказал именно то, что вы хотели услышать?

– Да нет, что вы! – возразила ему девушка. – Простоя хотела узнать ваше мнение, удалась ли мне роль. Как вы считаете, монсеньор, в этом костюме можно меня узнать? Может ли кто-нибудь, увидев меня, усомниться в том, что я действительно молодой человек, пятнадцати лет от роду, в общем, ваш кузен Адриан… простите, а каково полное имя юноши?

– Корт, – проговорил герцог.

– Благодарю вас. Адриан Корт, не слишком красиво.

– Простите, если это имя не очень радует ваш слух, мадемуазель, – сухо отреагировал его светлость. – Так уж случилось, что моя семья носит фамилию Корт.

– Мне больше нравится Мелинкорт, – возразила ему девушка, – и эта фамилия подходит вам гораздо больше.

Именно такую фамилию должны носить люди, подобные вам.

– Большое спасибо. Я рад, что вам понравилась моя фамилия.

– Вы опять смеетесь надо мной, монсеньор, – быстро проговорила девушка. – Неужели я сказала какую-нибудь глупость? Никак не могу понять вашего отношения к своей особе.

– Нет, в том, что вы сказали, не было ничего смешного, – ответил герцог. – Просто женщины, как правило, не льстят мужчинам так открыто., Глаза у Аме широко раскрылись.

– Но у меня и в мыслях не было льстить вам. Лесть, я полагаю, означает, что вы говорите человеку вещи, которые, по вашему представлению, должны понравиться ему, но в то же время не вполне правдивы. Неужели у вас могла возникнуть мысль, что я льстила, когда говорила о том, что у вас благородная внешность и вы замечательная личность?

– Да могла, потому что это не так, – резко ответил он девушке. – Давайте-ка лучше поговорим о вас. Вы, мадемуазель, заняли место моего пажа и обязательно должны играть свою роль полностью, так как в противном случае не пройдет и недели, как мы оба окажемся в весьма затруднительном положении.

– То есть вы хотите сказать, что я должна в точности выполнять все обязанности пажа?

– Именно это я и имею в виду.

– Тогда не могли бы вы сообщить мне, что именно входит в обязанности пажа?

Пока они разговаривали, девушка постепенно приближалась к столу, пока наконец не расположилась на одном из кресел рядом с его светлостью.

– Прежде всего, – довольно резко заметил герцог, – вы никогда не должны без специального разрешения сидеть в моем присутствии, не должны ни в коем случае говорить до тех пор, пока я не разрешу вам этого. Если же я обращаюсь к вам с каким-либо вопросом, вы, отвечая, обязательно должны добавлять обращение ко мне в соответствии с титулом – «ваша светлость».

– Хорошо, я запомнила все, что вы мне сказали.

– Далее. Вы обязательно должны всегда помнить о том, что являетесь англичанкой, и соблюдать особую осторожность в своей речи. Мне кажется, что француз вряд ли обратит внимание на те небольшие погрешности, которые вы допускаете, разговаривая по-английски.

Но если вас услышит англичанин, он непременно сразу все поймет.

– Боже мой! – воскликнула девушка, затем посмотрела герцогу в лицо и рассмеялась. – Простите, я уже обо всем забыла. Прошу вас, поправляйте меня, пожалуйста, так как иначе я могу допустить – как это лучше сказать? – ошибку, которая откроет все карты.

Девушка весело рассмеялась собственной шутке, и очень трудно было бы не поддаться очарованию блеска ее глаз и жизнерадостности ее голоса. Тем не менее герцог слегка нахмурил брови.

– Кроме того, я полагаю, – сказал герцог, – что вам не помешало бы припудрить свои волосы. Любой, кому бы ни поручили ваш розыск, прежде всего обратит внимание на то, что ему известно: рыжие волосы и голубые глаза. Это редкое сочетание привлечет к себе внимание.

– Разумеется! – воскликнула девушка, сложив руки. – Я должна была обязательно додуматься до этого сама.

Я незамедлительно поднимусь наверх и попрошу Дальтона припудрить мне волосы. Это не отнимет у нас много времени.

Герцог извлек золотые часы из жилетного кармана.

– У вас примерно четверть часа, – проговорил он. – Чем раньше мы уедем отсюда, тем лучше.

Девушка даже подпрыгнула от радости. Но потом лицо ее вдруг омрачилось.

– Монсеньор, вы ведь не уедете отсюда без меня, правда? Обещайте мне это, ваша светлость!

В этих словах было что-то трогательное, как будто на какое-то мгновение она усомнилась не только в герцоге, но и во всем, что окружало ее, во всей той хрупкой конструкции, на которой покоилась ее вера.

– Насколько помню, я уже дал слово, что возьму вас с собой в Париж, – заверил девушку герцог.

Беспокойство в ту же секунду бесследно исчезло яз глаз девушки.

– Простите меня, монсеньор, – проговорила она мягко, – даже не знаю, как я могла сказать такую глупость, прошу понять меня, иногда у меня появляется ощущение, как будто все происходящее мне снится. Ведь еще вчера я находилась в монастыре – подавленная, трепещущая перед тем, что ожидало меня в будущем, а сегодня я уже с вами. Все так резко изменилось.

– Я думаю, что вчера вы находились в лучшем положении для себя, – сухо заметил герцог.

– Да нет же, уверяю вас! – пылко возразила ему девушка. – Я сейчас не касаюсь причин, по которым некто может распоряжаться судьбой другого человека. Но тогда святые отцы распоряжались мною, они разговаривали со мной в таком тоне, будто я их служанка, которая обязана беспрекословно исполнять их прихоти, невзирая на мое к ним отношение.

Говоря это, она вздернула подбородок. И столько было у этой девушки уверенности, столько неподдельной наивности в ее словах, грации в повороте ее маленькой «Головки, что герцог не удержался от улыбки. Если эту девушку зовут Аме, то он не сомневается, что она происходит из хорошей семьи, что в ее жилах течет кровь аристократов.

Затем, осознав, что отпущенное ей время истекает, а она все еще не готова, девушка тихо ахнула, бросилась к двери и мгновенно ускользнула, словно капля ртути. Но еще в течение некоторого времени после ее исчезновения все мысли его светлости были прикованы к этой юной особе.

На лице его сохранилось мрачное выражение; лишь иногда, когда он улыбался, что случалось очень редко, . присущее его лицу суровое выражение смягчалось юношеской одухотворенностью. Годы, проведенные герцогом в поисках постоянных удовольствий, взяли свое – нет тело его осталось таким же сильным и здоровым, но на лице были заметны следы праздной жизни.

Красивое лицо, чувственный рот, но – темные круги под глазами, жесткие складки около губ, а главное – суровое, стальное выражение глаз. Это было лицо человека, которого воспитали в духе познания сущности жизни, но который в процессе этого воспитания открыл для себя, что в этой жизни нельзя доверять и еще меньше – полагаться.

Спустя несколько минут герцог встал из-за стола, но в этот момент вновь раздался стук в дверь.

– Войдите!

В дверях стоял толстый и добродушный владелец здешней гостиницы.

– Разрешите, ваша светлость? Я пришел к вам с известием чрезвычайной важности.

Прикрыв за собой дверь, толстяк пересек гостиную и подошел к нему вплотную.

Это был пожилой человек, голова его почти полностью облысела, если не считать нескольких седых прядей около ушей. Он был достаточно честен, насколько наличие этой черты характера можно было вообще предполагать в людях его профессии, гостиница его была гораздо чище и отличалась большим гостеприимством, чем подавляющее большинство подобных заведений на всем побережье до Парижа. Он умел зарабатывать деньги и беречь их, в его положении любой француз не испытывал бы ничего, кроме радости. Сейчас хозяин гостиницы был чем-то обеспокоен. Заложив толстые пальцы за передник, он приблизился к герцогу настолько близко, чтобы можно было разговаривать только шепотом.

– Тут прибыли два господина, которые хотят видеть вашу светлость. Они решительно настаивают на аудиенции, я сообщил им, что вы готовитесь с минуты на минуту покинуть гостиницу.

– Кто они? – спросил герцог.

– Один из них – священник, ваша светлость, другой одет в ливрею слуг кардинала.

– А что им могло понадобиться от меня? – поинтересовался герцог.

– У них, ваша светлость, имеется несколько вопросов к вам относительно некоего лица, которое исчезло из монастыря де ла Круа в Сен-Бени. Он располагается приблизительно в пяти милях отсюда, как раз по той дороге, по которой вы прибыли в Шантильи.

– А с чего бы вдруг эти люди вообразили себе, что у меня должны быть какие-либо сведения о событиях, которые произошли в том монастыре?

Хозяин гостиницы вновь тревожно оглянулся.

– В настоящее время они уже почти закончили опрос всех тех, кто прибыл в Шантильи прошлой ночью вместе с вашей светлостью. Я сообщил им, что ваша светлость приехали один, а слуги прибыли позже – примерно через час.

– Очень хорошо, что вы сообщили им об этом, – похвалил его герцог. – Можно ли доверять вашим людям?

– Без сомнения, ваша светлость. Все слуги в моей гостинице – это, к счастью, члены моей семьи: две дочери, племянница моей жены и жена моего старшего сына, который в настоящее время призван на службу в армии.

– А что вы могли бы сказать относительно других слуг? – спросил герцог.

– Я могу поклясться вам в том, что они, ваша светлость, абсолютно ничего не видели. Все остальные слуги – это лишь два конюха; они – из местных деревенских ребят и глазели только на лошадей вашей светлости. Я мог бы поклясться вам в этом даже спасением собственной души.

– Ну хорошо, хорошо; а известно ли этим господам, что один из моих экипажей отбыл отсюда этим утром?

– Да, известно. Они, ваша светлость, видели, как он уезжал. Эти господа находились как раз во дворе, когда та карета выезжала из ворот.

– Ну вот, пожалуй, и все, что я хотел узнать у вас, – проговорил герцог. – Вы можете ввести их.

В течение некоторого времени хозяин гостиницы стоял перед герцогом, устремив свой взор поверх его головы, в глазах его при этом застыла тревога, а пальцы нервно перебирали край передника, обшитый грубой холстиной.

– Ваша светлость, а вы уверены в том, что я ни при каких обстоятельствах не пострадаю? Вам ведь известно, что я бедный человек, а у кардинала в руках такая власть.

– До тех пор, пока вы будете держать свой рот на замке, неприятности вам не грозят, – заверил его герцог. – Вы уже сообщили двум незнакомцам, что я прибыл вчера в вашу гостиницу один, и со своей стороны обязательно заверю их в том, что вы сказали им истинную правду. Ну а теперь пусть войдут.

– Да, ваша светлость, будет исполнено.

Хозяин поспешил к двери, он открыл ее и что-то крикнул, герцог понял, что те двое, о которых они с хозяином говорили минуту назад, ожидали в коридоре. Он посмотрел на дверь. Она показалась ему достаточно прочной, чтобы кто-либо сумел подслушать их разговор с хозяином гостиницы, если, конечно, не предполагать человека с чрезвычайно чутким слухом, приложившим ухо к замочной скважине.

– Ваша светлость, вас желают видеть двое господ, – объявил хозяин гостиницы, но до герцога донеслось несколько фраз, которыми гости и хозяин обменялись шепотом.

Первым в гостиную вошел священник. Это был высокий, худой, аскетичного вида человек, чей взгляд, казалось, пронизывал насквозь всех, на кого был направлен.

За ним проследовал мужчина помоложе, одетый в изысканную ливрею слуг кардинала де Рогана.

Перед тем как уделить внимание своим визитерам, герцог извлек из кармана табакерку и взял щепотку табака; затем, слегка наклонив голову, дал понять, что гости могут обратиться к нему по своему делу.

– Вы хотели видеть меня, господа?

– Вы герцог Мелинкортский? – спросил священник.

– Да.

– Я – отец Андре, а этот господин – капитан стражи его преосвященства кардинала де Рогана.

– Какое у вас может быть дело ко мне, господа? – поинтересовался герцог. – Прошу вас, не сочтите за невежливость с моей стороны, но мне хотелось бы, чтобы вы изложили свое дело очень кратко, я собираюсь отправиться в Париж, и если что и могло бы в эту минуту вызывать мое неудовольствие, так это любая непредвиденная задержка.

– Мы не отнимем у вашей светлости много времени.

Ведь вы прибыли сюда прошлой ночью?

– Именно так.

– Примерно за пять миль до этой деревушки вы проследовали мимо монастыря де ла Круа. Он располагается приблизительно в двух километрах от Сен-Бени.

– В самом деле? – удивился герцог. – Очень сожалеют но я вряд ли достаточно хорошо разбираюсь в названиях маленьких придорожных деревень; боюсь, что так же, наверное, обстоят дела и с названиями монастырей.

– А когда вы, ваша светлость, прошлой ночью проезжали мимо того монастыря, ничего необычного на дороге не заметили? Вы нигде не останавливались поблизости от него? Или, может быть, кто-то попросил вас подвезти его?

– Нет, ничего похожего со мной прошлой ночью не происходило, хотя, если что-нибудь подобное и случилось бы, скажите, с какой стати я должен отчитываться перед вами, господа?

Вопрос герцога прозвучал довольно строго.

– Нет-нет, что вы, ваша светлость, – забеспокоились визитеры. – Мы нуждаемся в вашей помощи и собирались попросить вас о содействии.

– В самом деле? До последнего момента вы даже не сказали о том, что вам необходимо содействие с моей стороны. У меня возникло ощущение, что я в мягкой форме подвергаюсь допросу папской инквизиции.

– Ваша светлость, ни о каком допросе не может быть и речи. У нас даже в мыслях не было ничего подобного, – заверил герцога священник. – Прошлой ночью вы проезжали по той дороге, и некто, кого в данное время мы разыскиваем, вполне мог обратиться к вам за помощью либо справиться у вас о пути до определенного места.

– Должен заметить, что карета, в которой я путешествую, – проговорил герцог, – как правило, передвигается с большой скоростью и остановить ее на пути следования не так просто, тем более по сигналу первого встречного, махнувшего рукой с обочины.

– Да, да, конечно, вы правы, – согласился с герцогом священник. – Вы, ваша светлость, могли что-нибудь заметить по пути. Скажите, а вы случайно не останавливались где-нибудь поблизости от деревушки Сен-Бени?

Нечто странное, прозвучавшее в вопросе этого человека, а также появившийся огонек в его глазах вызвали у герцога ощущение, что священник знает гораздо больше, что-то недосказывает. Герцог вновь извлек из своего кармана табакерку.

– Теперь, когда вы упомянули об этом, – проговорил он, – я и в самом деле думаю, что вполне мог останавливаться именно в окрестностях Сен-Бени, когда прошлой ночью у меня возникла необходимость заменить одну из лошадей в упряжке. К тому времени уже было темно, я был очень голоден и, право, не обращал внимания на что-либо вокруг, так как думал лишь о том, чтобы скорее тронуться в путь.

– И что же случилось, пока вы стояли там? – быстро задал вопрос капитан, который до этого момента не произнес ни слова.

– Что случилось, пока мы стояли там? – повторил его вопрос герцог. – Я ведь уже говорил вам, господа, что мы меняли лошадей в упряжке. Видите ли, один из моих форейторов передвигался медленнее из-за того, что его лошадь захромала. Оказалось, что у нее ослабла подкова, сегодня утром хозяин сообщил мне, что все в порядке и лошадь вернут в упряжку.

– А пока вы ждали, когда закончат менять лошадей, к вам не обращалась дама?

– Дама! – воскликнул герцог. – Какая дама?

Капитан и священник обменялись взглядами.

– К вам могла обратиться монахиня.

– Монахиня! – повторил герцог. – Нет, я уверен, что обязательно заметил бы одинокую монахиню, бредущую в столь поздний час вдоль дороги. Скажите, она была пожилой, эта монахиня?

Услышав вопрос герцога, капитан и священник вновь переглянулись.

– Поскольку вы, ваша светлость, в ту ночь никого не видели на дороге у монастыря де ла Круа, – проговорил священник, – то в таком случае мы не смеем больше беспокоить вас. Должны также извиниться перед вами, если наши вопросы могли показаться вам несколько дерзкими. Но у нас приказ кардинала.

– Да, конечно, понимаю, – ответил герцог. – Сожалею, что ничем не смог вам помочь.

Оба визитера направились к двери, но на пороге священник оглянулся:

– Я слышал от хозяина здешней гостиницы, что один из ваших пажей этим утром отправился назад, в Англию.

Что, были какие-то особые причины для его отъезда?

– Он заболел, – ответил герцог. – Мой мажордом попросил у меня разрешения отправить мальчика назад, так как он почувствовал себя плохо в дороге И должен заметить, что это очень неудобно, так как я привык, чтобы у меня в услужении постоянно находились двое пажей.

А теперь у меня остался только один, который, без сомнения, сразу почувствует, что выполнение всех обязанностей потребует от него гораздо большего напряжения. Хочу повторить вам еще раз, теперь я буду испытывать большие неудобства.

– Ваша светлость, примите наше сочувствие, – учтиво проговорил священник.

Они поклонились, прощаясь с герцогом, и дверь раскрылась. В течение некоторого времени после их ухода герцог стоял неподвижно, затем опустил табакерку в карман и направился к окну.

Он увидел, как его недавние посетители пересекли двор – священник в черной сутане и широкополой шляпе и капитан стражи в красочно расшитом мундире, который делал его немного похожим на петуха. Через несколько секунд они скрылись из виду, но герцог не отходил от окна.

Послышался цокот лошадиных копыт, и через секунду по дороге промчался отряд из шести человек в ливреях слуг кардинала и вместе с ними священник, который сидел на лошади, словно ворон. Семь человек на поиски одной сбежавшей из монастыря девчонки!

Тихий голос и чье-то прикосновение к локтю вывели его светлость из задумчивого состояния.

– Что они вам сказали? Что им было нужно?

Перед герцогом стояла Аме, волосы были тщательно припудрены искусными руками Дальтона, надо сказать, что она стала еще очаровательнее, если только это было возможно. Светлый оттенок волос подчеркивал прозрачность кожи девушки, глаза блестели, как прежде.

– Мы покидаем гостиницу немедленно, – распорядился герцог, быстро оглядев девушку с головы до ног. – Времени для разговоров у нас нет ни секунды. Нужно ехать. Карета готова?

– Да, все готово, – ответила девушка. – Не так давно спустили вниз багаж, счет оплачен. Хозяин гостиницы был счастлив, кланялся чуть ли не до земли: наверняка немало получил и на чай.

– Тогда немедленно покидаем гостиницу.

Он взял свой плащ со стула, набросил его на плечи.

Потом, взглянув на девушку, герцог понял, что Аме ждет, когда он отдаст ей дальнейшие распоряжения.

– Вы должны подать мне шляпу и перчатки, – проговорил он наставительно. – А когда мы с вами окажемся во дворе, постоянно следите за собой, помогайте мне сесть в карету с должной степенью почтительности – никогда не забывайте о том, что в любой момент за вами могут следить.

Нотки, прозвучавшие в его голосе, подсказали девушке что все, о чем сейчас сообщил его светлость, имеет чрезвычайную важность. Она взяла шляпу и перчатки и подала их герцогу, после чего последовала за ним из гостиной в коридор.

Карета герцога была подана к парадной двери гостиницы, лакей в серебристо-голубой ливрее держал дверцу открытой. Девушка в соответствии со своей ролью пажа поспешила вперед и подала руку так, чтобы его светлость мог опереться на нее, когда медленно и с большим достоинством поднимался в свою карету по ступенькам, которые были устланы красным ковром.

В карете он расположился на мягком широком сиденье. Лакей укрыл его ноги пледом. Когда герцог полностью устроился, девушка подняла ступеньки. Уловив взгляд герцога, она расположилась на меньшем сиденье напротив его светлости. Дверца кареты закрылась, и они тронулись в путь.

Когда они отъезжали от гостиницы, герцог немного пригнулся вперед, как бы собираясь посмотреть, следуют ли за ним форейторы. Взглянув в ту сторону, он заметил человека в черной сутане и широкополой шляпе, стоявшего в тени ворот конюшни. Один священник, следовательно, ускакал прочь, а другой остался возле гостиницы наблюдать за отъездом герцога.

Герцог не сказал ни слова об этом девушке, но вновь осмотрел ее, и теперь уже более критически, чем сделал это во время завтрака, когда Аме приходила в гостиную продемонстрировать ему свои успехи в переодевании.

Насколько достоверно замаскирована сейчас девушка, вот что хотел выяснить для себя его светлость.

Сейчас Аме превратилась в чрезвычайно красивого мальчика; и в этот момент герцог решил, что она, пожалуй, сможет выдержать любое испытание, по крайней мере в тех случаях, если не найдется никого, кто заподозрит, что она может быть кем-то другим. Девушка была приблизительно такого же роста, как и Адриан Корт, его одежда сидела на ней великолепно, увеличение ширины плеч делало ее еще более похожей на мальчика.

Но мальчики в возрасте пятнадцати лет, как правило, не обладают столь привлекательной внешностью, и именно в этом герцог видел главную опасность этого маскарада, в который он оказался вовлеченным из-за настойчивых просьб Аме и который с самого начала вызывал у герцога самые серьезнейшие сомнения.

Размышляя о кардинале, он решил для себя, что обязан перехитрить этого вельможу. В тот момент герцог Мелинкортский не столько думал о помощи, в которой так нуждалась эта несчастная молодая послушница, сколько об охоте, в которой впервые в жизни его светлость играл роль не охотника, а его жертвы.

– Монсеньор, расскажите мне, что вам сообщили те господа, – попросила его девушка, когда они наконец выехали за пределы Шантильи и продолжили свой путь по хорошо укатанной проселочной дороге, проложенной через вековой лес.

Герцог рассказал Аме, о чем шла речь.

– Этот священник был одним из тех, кто приезжал тогда в наш монастырь в связи с моим делом, – сказала ему девушка. – Я видела его тогда из окна своей кельи. Но никогда прежде я не видела другого человека, который был в лиловой одежде.

– Это был капитан стражи кардинала де Рогана, – объяснил девушке герцог.

– Кардинала! – тихо ахнула Аме. – Так, значит, кардиналу уже известно, что я убежала из монастыря! Но как же он мог узнать об этом так быстро?

– Не знаю, – ответил герцог. – Должно быть, они сообщили кардиналу об этом происшествии прошлой ночью. Как вы думаете, когда они могли обнаружить ваше исчезновение из монастыря?

– Я думаю, это не могло случиться раньше утра, – ответила девушка. – Но, разумеется, никогда нельзя исключить возможность того, что наставница могла отправиться по нашим кельям, чтобы убедиться, все ли мы на месте и спим. Полагаю, так в действительности и должно было случиться! Сестра Мария очень добрая, но уже старенькая и очень беспокойная. Каждая келья в нашем монастыре имеет в двери зарешеченное окошко, через которое наставница может заглянуть внутрь и убедиться, что послушница спит. В тех случаях, когда кто-нибудь из ее подопечных чем-то обеспокоен или не может заснуть, она входит в келью, чтобы подать стакан воды или прочитать молитву.

– Думаю, что прошлой ночью, – продолжала свои рассуждения девушка, – сестра Мария обязательно должна была заглянуть в мою келью и удостовериться в том, что я нахожусь на месте. Вполне вероятно, ей могла приказать сама мать-настоятельница, поскольку думала, что я буду чрезвычайно обеспокоена тем, что случилось в ее келье накануне.

– Хорошо, теперь скажите мне, что могла бы предпринять ваша наставница после того, как обнаружила, что ваша келья пуста.

– Сестра Мария должна немедленно доложить о случившемся матери-настоятельнице. Мне кажется, что у остальных монахинь это происшествие не вызвало бы такого беспокойства. Они могли бы подумать, что я отправилась поболтать к одной из своих соседок. Правда, после того как в монастыре тушили свет, такие прогулки были строго запрещены, но мы довольно часто пренебрегали этим запретом. Но, как я уже говорила вам ранее, монсеньор, сестра Мария была по характеру совершенно иным человеком. Она в такой ситуации наверняка отправилась к матери-настоятельнице и сообщила ей, что не обнаружила меня спящей в моей кровати. Ну а затем они начали искать меня по всему монастырю.

– Когда вы говорите» они «, то, разумеется, имеете» виду монахинь? – уточнил герцог.

– Разумеется. Некоторых из монахинь тотчас должны были разбудить и направить на мои поиски по всем кельям и помещениям в монастыре и в саду.

– И если они не нашли вас нигде, то должны были послать сообщение кардиналу?

– Как раз это мне и непонятно. Маловероятно, что мать-настоятельница обратилась сразу непосредственно к кардиналу, а не выждала некоторое время в надежде на мое возвращение, либо пока ее собственные розыски не окончились бы полной неудачей. Никак не могу понять…

Ну да! – внезапно воскликнула девушка. – Как же я не догадалась! Ведь святые отцы прибыли в наш монастырь вчера. Они вполне могли остаться на ночь в доме отца Пьера при монастыре. Потому что всегда, когда священники приезжали в наш монастырь – а они иногда специально приезжали к нам в Великий пост или на Рождество, – то всегда жили в домике нашего духовника, отца Пьера, который находится на территории монастыря.

– Теперь все становится ясным, – подытожил герцог. – Мать-настоятельница сообщила о вашем исчезновении тем священникам. За ночь вестовой вполне мог успеть добраться до кардинала и сообщить о происшествии в монастыре, а тот послал стражу для того, чтобы оказать содействие в розыске.

– Но я никак не могу понять одной вещи, – проговорила девушка. – Почему мое исчезновение вызвало такой переполох? Почему кардинал де Роган распорядился, чтобы я приняла постриг столь спешно? Почему мое исчезновение может играть для него такую важную роль?

– Это как раз то, что мне и самому хотелось бы узнать, – ответил его светлость, – и это мы с вами обязательно должны раскрыть. Затем, без сомнения, нам с вами надлежит узнать, кто же вы есть на самом деле и почему такой человек, как кардинал, проявляет к вам столь повышенный интерес.

Аме вздохнула.

– Как бы мне хотелось, чтобы моя особа не вызывала у них такой заинтересованности, – проговорила она. – А как вы думаете, монсеньор, тот священник и капитан стражи кардинала ничего не заподозрили после разговора с вами?

– Об этом говорить бесполезно.

– Я уверена, что вы оставили их в полном неведении, – с нотками восхищения в голосе проговорила девушка. – Уверена, что вы оказались слишком умны для них.

– Надеюсь, что это так, – сухо заметил герцог, – но у меня совсем небольшой опыт в уловках подобного рода.

– Именно поэтому я и уверена, что вам удалось это в наилучшем виде, – ответила девушка. – Никто не мог бы заподозрить вас. И более того, ни у кого даже на мгновение не могло зародиться и мысли о том, что ваша светлость может оказать услугу беглой послушнице, у которой к тому же нет ни пенни аа душой. Интересно, что заставило вас помочь мне?

Она развела руками, но глаза ее при этом сохраняли невинное выражение. На какое-то мгновение герцог задержал свой взгляд на лице девушки, а затем отвел глаза.

– Мне тоже интересно было бы это узнать, – ответил он.

– И как же вы объяснили это себе самому? – поинтересовалась девушка.

– Я, наверно, подумал, что совершенно не приемлю, когда кто-либо из сильных мира сего ломает что-то хрупкое и беспомощное, – ответил герцог.

– Да, понимаю, это именно те чувства, которые вы должны были испытывать, – согласилась Аме.

Однако в голосе девушки чувствовались нотки разочарования. Она внезапно встала со своего места и устроилась на сиденье рядом с герцогом.

– Мне хочется сесть рядом с вами, ваша светлость, – проговорила девушка. – Мне кажется, что поездка в Париж не отнимет у нас много времени, а потом мы отправимся в ваш дом. Что нас там ожидает? Кто нас встретит? Прошу вас, расскажите мне обо всем.

– Я нахожусь в таком же неведении, как и вы. Видите ли, я отправил вперед своего кузена, Хьюго Уолтхема, которому поручил уладить все мои дела, и именно он должен все подготовить к моему приезду в Париж. Можете быть уверенной в том, что он отыщет наилучшее место, В котором английский герцог мог бы проводить время с пользой и удовольствием.

– А вы, монсеньор, едете в Париж с целью развлечься? – поинтересовалась Аме.

– Разумеется, за этим, – ответил герцог. – Теперь, когда война закончилась, мне хотелось бы приятно провести время в европейской столице. Я хотел бы взглянуть на прекрасных женщин, о которых наслышан.

Принцесса де Полиньяк, графиня д'Артуа, принцесса де Жеменьи и все остальные дамы, молва об очаровании которых достигла даже Лондона.

– И что же, лицезрение этих красавиц сделает вас счастливым? – тихо спросила Аме.

– А я не имел в виду, что именно в этом вижу свое счастье, – возразил девушке герцог. – Я сказал, что это развлечет меня.

На какое-то мгновение воцарилось молчание, а затем девушка проговорила тихим голосом:

– Будет замечательно, если после нашего прибытия в Париж я вновь смогу стать женщиной.

– Вам уже успели надоесть ваши панталоны?

– Дело не только в них, – ответила Аме, – скорее в том, что мне хотелось бы выглядеть привлекательной.

Видите ли, я ни разу в жизни не надевала более или менее красивого платья.

– Нам обязательно надо будет об этом подумать, – ответил герцог.

Аме с надеждой устремила на него свой взор.

– Неужели вы оденете меня так, чтобы я могла выглядеть достаточно привлекательно и смогла попытаться пленить ваше сердце, монсеньор?

Глаза ее были настолько искренне чисты, а сам вопрос был задан таким невинным тоном, что герцог пришел в ярость.

– Я ничего вам не обещаю, – ответил он. – Вы должны раз и навсегда уяснить себе, что у меня не было ни малейшего желания оказаться вовлеченным в ваши неприятности. Но поскольку это все-таки произошло, я вынужден кое-что предпринять. Это заставит меня против своей воли в самый неподходящий для этого момент выступить против кардинала. Поэтому, зная все обстоятельства дела, мы должны соблюдать большую осторожность.

Когда герцог это говорил, у него было такое ощущение, что он дал сейчас пощечину ребенку, неспособному защитить себя. Его светлость почувствовал, как Аме съежилась от его слов, и вдруг голосом, полным жалости к себе самой, проговорила:

– Если вы действительно думаете, что своим присутствием я приношу вам неприятности, мне лучше оставить вас навсегда. Монсеньор, высадите меня где-нибудь в предместьях Парижа. Я смогу позаботиться о себе, как и намеревалась сделать, когда собралась бежать из монастыря. И что бы ни случилось со мной, я никогда не доставлю вам никаких хлопот.

– Ну вот, опять вы говорите не о том, – проговорил герцог.

– Я обязательно покину вас, – тихо всхлипнув, продолжала девушка. – Вы были так добры ко мне, что о большем я не смею просить вас.

– Перестаньте, дитя мое! – воскликнул герцог, но в тот же момент умолк, увидев в глазах девушки слезы.

Огромные и сверкающие, они тихо скатывались из-под темных ресниц и по внезапно побледневшим щекам.

– Вы не покинете меня до тех пор, пока я сам этого не захочу, – проговорил его светлость то, чего не ожидал и сам от себя.

– Вы говорите правду?

Улыбка девушки была подобна ярко блеснувшему весеннему солнечному лучу, который неожиданно появился после апрельского ливня.

– Знаете ли, мадемуазель, у меня правило: говорить именно то, что я имею в виду.

– Спасибо вам, монсеньор! Как я смогу отблагодарить вас?

Внезапно девушка склонила веред ним голову, и герцог почувствовал прикосновение ее губ к своей руке. На какое-то время он застыл, не делая ни единого движения, затем поднял руку и положил ее на плечо Аме.

– Вы унижаете себя этим, мадемуазель, и совершенно напрасно, – проговорил он.

У Аме слегка перехватило горло.

– Понимаете, монсеньор, на какое-то мгновение у меня вдруг появилось ощущение, что я потеряла вас, – прошептала она.

– Насколько я понимаю, – проговорил герцог с улыбкой, – в данный момент нам с вами потерять друг друга крайне затруднительно.

Едва он успел закончить свою мысль, как снаружи раздался чей-то крик, после чего карета внезапно остановилась. И девушка, и герцог потянулись к окну, чтобы выяснить, что же случилось. Они увидели нескольких человек, которые кольцом окружили карету. До их слуха доносились различные команды, которые выкрикивали эти люди, а потом, когда охваченная ужасом Аме протянула руки к герцогу, дверца кареты распахнулась, и они увидели какого-то человека.

– Что означает это дерзкое нападение? – спросил герцог у незнакомца.

Человек снял шляпу. И тут герцог вздохнул с облегчением, заметив, что незнакомец был одет не в ливрею слуг кардинала де Рогана, а в одежду совершенно иных цветов: она была в красных, белых и голубых тонах, и у каждого на груди красовались три лилии.

– Прошу прощения, монсеньор, – проговорил незнакомец, – но мой хозяин приглашает вас, ваша светлость, навестить его. К сожалению, он слишком поздно узнал о том, что вы направляетесь в Париж по нашей дороге, так как в противном случае он обязательно послал бы вам приглашение посетить свой замок в ту гостиницу, в которой вы провели предыдущую ночь. Замок моего хозяина совсем недалеко отсюда, и он настоятельно просит, чтобы вы, ваша светлость, в нашем сопровождении направились туда, где он сможет предложить вам свое гостеприимство.

– А кто ваш господин? – поинтересовался герцог.

– Данные мне инструкции предписывают, чтобы я хранил молчание на сей счет до тех пор, пока вы не встретитесь с ним лично, – ответил тот человек.

– В таком случае, не зная имени вашего господина, я не могу принять его предложения, – проговорил герцог. – Передайте мои извинения и сообщите, что у меня есть срочные дела, которые требуют моего присутствия в Париже.

– Сожалею, ваша светлость, но инструкции, данные мне моим господином, совершенно однозначны. А он желает, чтобы вы воспользовались его гостеприимством, и мы находимся тут для того, чтобы проводить вас до места.

Не оставалось ни малейшего сомнения, что это угроза, подчеркнутая показной вежливостью незнакомца и жестом, которым этот человек сопроводил свое приглашение. Его окружало по меньшей мере тридцать человек, все были верхом на прекрасных лошадях, и у каждого имелась за поясом пара пистолетов.

Герцог прекрасно понимал, что всякое сопротивление с его стороны абсолютно бесполезно. В его распоряжении было всего девять человек, считая его самого, кучеров, лакея, форейторов и сопровождающих. Даже не оглядываясь на дорогу, по которой они прибыли к этому месту, герцог абсолютно точно знал, что другие слуги остались, скорее всего, – далеко позади. Они проехали всего лишь несколько километров, но уже и теперь его лошади намного опережали тех, которые тащили тяжелые дорожные кареты, загруженные багажом. Эти мысли быстро пронеслись в голове герцога. По его мнению следовало что единственным спасением в этой ситуации для всех было согласие.

– Ну что ж, можете сопроводить меня к своему господину, – проговорил он.

Незнакомец поклонился, после чего дверца кареты закрылась. Через окошко его светлость и девушка видели, как человек вскочил на лошадь, отдал какое-то распоряжение, после чего поскакал вперед. Карета герцога также тронулась в путь в том же направлении. Эскорт из вооруженных всадников последовал за ней, держась вокруг экипажа. Внезапно герцог почувствовал, что Аме крепко вцепилась в его руку, а когда они тронулись в путь, тихо вскрикнула.

– Я боюсь, – прошептала она герцогу, – Неужели все это происходит из-за меня?

– Не знаю, – мрачно ответил герцог.

Пальцы девушки, маленькие и дрожащие, выскользнули из его ладони.

– Это было моей ошибкой, – с несчастным видом промолвила девушка. – Вам следовало тогда отказать мне и не брать с собой в Париж. Обнаружив меня прошлой ночью на полу кареты под грудой пледов, вам следовало, не задавая вопросов, немедленно высадить меня у обочины.

– И вы, разумеется, в ту же секунду вышли бы из кареты? – спросил он.

Внезапно девушка уловила перемену в его тоне. С изумлением она посмотрела и увидела, что глаза герцога сияют, он тоже взглянул на ее озабоченное лицо и рассмеялся – это был самый веселый смех, который девушка слышала за все время знакомства.

– Сейчас наше приключение в самом разгаре, – проговорил он, – мне казалось, это уже вышло из моды еще тогда, когда я был совсем мальчишкой. Не сомневайтесь, Аме, это самое настоящее приключение, и я надеюсь получить от него удовольствие.

## Глава 3

Замок оказался весьма внушительным и был с трех сторон окружен вековыми дремучими лесами. Его башни и укрепления, казалось, имели нереальный вид, они отливали серебром в лучах солнца и отражались от гладкой поверхности искусственного озера.

Кортеж герцога пересек озеро по цепочке мостов, искусно спроектированных. Издали это строение казалось хрупким. У въездных ворот дежурила стража с мушкетами и пистолетами.

Герцог внимательно осматривал замок и отмечай каждую мелочь, затем спокойно сказал Аме:

– Соблюдайте осторожность, мадемуазель, и по возможности постарайтесь вести себя незаметно. Все время держитесь за мной, пока нас не доставят на место; говорите как можно меньше и не трогайтесь с места до тех пор, пока лично я не отдам вам распоряжения сделать это.

Закончив, его светлость пристально взглянул на Аме.

– Вы боитесь? – спросил он.

Ему понравилось, как девушка вскинула голову при его словах, и гордость, промелькнувшая в ее глазах, когда она ответила:

– Пока я с вами, мне ничего не страшно.

Для того чтобы сказать больше, у нее не было времени. Стражник на каменных ступенях, ведущих к парадной двери замка, встал по стойке «смирно», дверца кареты открылась, и герцог вышел из экипажа. Не глядя по сторонам, а только прямо перед собой, ступая медленно и с сознанием собственного достоинства, его светлость поднялся по ступенькам, после чего через распахнутую дверь прошествовал в замок.

Мажордом во главе длинной череды лакеев, облаченных в ливреи красных, белых и голубых тонов, поклонился гостям и указал путь по длинному коридору, вдоль стен стояла мебель из редких пород дерева; на стенах были вывешены очень ценные полотна великих мастеров. В зале висели гобелены, полы устланы чудесными коврами, которые, как подумал герцог, стоили целое состояние. Повсюду были расставлены цветы. Большие чаши с гвоздиками из теплицы и огромные вазы с белыми лилиями источали тонкие ароматы, воздух в зале был дурманящим.

Мажордом пересек зал и распахнул большие двери из красного дерева.

– Его светлость герцог Мелинкортский, – объявил он.

Герцог оказался в огромной, залитой солнцем гостиной, которая ослепляла сверканием хрустальных люстр, блеском множества зеркал в позолоченных рамах, великолепием кружев и бархата. У открытого окна стояла небольшая группа людей.

В первый момент показалось, что герцог ни с кем из них не был знаком, но затем от этой группы отделился высокий грузный человек и выступил вперед. Его платье было изысканным и дорогим, украшенным драгоценными камнями, багровое с грубыми чертами лицо осветилось улыбкой, в которой чувствовались радость и некоторое злорадство.

– Дорогой Мелинкорт, вот уж действительно приятная встреча.

– Шартре! – воскликнул герцог.

– Так вы помните меня?

– Разумеется. Правда, минуло пять лет с тех пор, как мы в последний раз виделись, но я не могу забыть того обеда, который вы дали в честь меня и моих друзей в Париже.

– Дорогой мой, то была сущая безделица. Но я несказанно рад новой встрече с вами. Прослышав о том, что вы следуете по нашей дороге, я не мог допустить, чтобы ваша свита проехала мимо моего дома, не доставив мне удовольствия принять вас у себя.

– Однако ваше приглашение было сделано, мягко говоря, в довольно странной форме, – сухо заметил герцог.

Произнося эти слова, он пристально всматривался в лицо герцога де Шартре, пытаясь проникнуть сквозь маску напускного дружелюбия этого человека и разгадать истинную причину происшедшего.

– А теперь вы обязательно должны познакомиться с моими друзьями, – с чувством произнес герцог де Шартре, беря Себастьяна Мелинкорта под руку. – У нас не» большая пирушка, так как сегодня слишком жарко для обильного ужина; но я обещаю вам одну вещь, от которой вы не сможете отказаться.

Соблюдая правила этикета, он церемонно представил герцогу двух кавалеров и трех чрезвычайно привлекательных молодых дам. Взмахи вееров и длинных ресниц, шуршание шелка и атласа, затем – вежливый обмен любезностями; после знакомства на небольшом серебряном подносе были предложены вина. И все это время герцог Мелинкортский напряженно размышлял.

Да, это было правдой – он хорошо помнил Филиппа, герцога де Шартре, наследника герцога Орлеанского, несмотря на то, что встречался с этим человеком всего два раза в жизни. Но герцог де Шартре был не той личностью, встречу с которой легко забыть. Даже пять лет назад он таил в себе большую опасность, а после последней встречи, когда он чуть ли не силой навязал свое гостеприимство, пригласив к себе охотников из Англии, герцог Мелинкортский из осторожности старался избегать его и решительно отклонял все другие приглашения посетить де Шартре. Он даже предпринял специальные меры предосторожности, чтобы не встречаться с Филиппом когда тот год назад приезжал с визитом в Лондон. И даже тот факт, что принц Уэльский чествовал французского гостя и называл его своим другом, ни в малейшей степени не изменил того мнения, которое сформировалось у Себастьяна Мелинкорта о Филиппе де Шартре.

В жилах господина де Шартре текла королевская кровь, он принадлежал к ветви, такой же древней, как и та, к которой принадлежал Людовик XVI. Обладая огромным состоянием, властью и честолюбием, он без малейшего колебания встал во главе оппозиции в парламенте, и это было вполне естественно, так как со временем надеялся стать лидером всех недовольных, противостоявших трону.

Но, будучи по натуре распутником, мотом и игроком, господин де Шартре ни за что в жизни не стал бы желать или добиваться той власти, которой он сейчас обладал, все было направлено против единственного человека – королевы.

Они были врагами, и хотя все остальные, кто выступал против французского правительства, кто был против династии Бурбонов, а также и те, кто выступал за свержение теперешнего режима, собрались под крылом герцога де Шартре, у самого герцога счеты были только с Марией-Антуанеттой, и только на нее была направлена его ненависть.

Он был невероятно тщеславным, королева унизила его, когда помешала герцогу занять пост главнокомандующего флота Франции. И практически с этого момента Пале-Рояль превратился в революционный центр, в котором господин де Шартре тепло встречал своих союзников.

Там собирались либералы и конституционалисты, вольтерьянцы, масоны, а кроме того, все те, кто сомневался, обиженные аристократы, безработные адвокаты, демагоги всех мастей и изгнанные из газет журналисты.

А поскольку клич к военным открытым действиям брошен еще не был, то он тайно хранился в сердцах тех, кто посетил Пале-Рояль, и звучал примерно так: «Против короля, но прежде всего и всегда – против королевы».

В прошлый свой визит в Париж герцог Мелинкортский не был вовлечен в дела и бурную деятельность герцога де Шартре, но этот человек вызывал у него крайнюю неприязнь. Было в нем нечто претенциозное и неприятное, и хотя де Шартре – это не вызывало ни малейшего сомнения – был очень популярен в народе, он оставался хитрым и не внушающим доверия человеком, дружить с которым, мягко говоря, было нежелательно.

Филипп де Шартре приветствовал сейчас герцога Мелинкортского так радушно, что лицам несведущим могло показаться, что в прошлом их взаимоотношения были близкими.

Потягивая маленькими глотками вино из бокала, Себастьян Мелинкорт все время помнил об Аме, которая стояла немного позади него и старалась из осторожности держаться в тени, хотя в такой близости от герцога вряд ли кто мог не заметить ее присутствия. Однако герцог де Шартре бросил на девушку лишь мимолетный взгляд, а его приятели не сочли возможным заметить присутствие пажа.

Гости весело смеялись и болтали друг с другом. Дамы в пышных платьях, сверкая драгоценностями, своим присутствием украшали вечер и благоухали так же, как и цветы, заполнявшие гостиную, зал и коридор. Разговоры не смолкали ни на минуту.

Герцог Мелинкортский с решительным видом поставил бокал на соседний столик.

– Все было превосходно, благодарю вас за оказанный прием, – проговорил он. – Но прошу извинить меня, я покидаю вас. Дела заставляют меня прибыть в Париж еще до наступления вечера.

В гостиной внезапно воцарилось молчание, как будто все присутствующие осознали важность того, что было сказано. Казалось, что все происходит на сцене, когда второстепенные актеры отходят на задний план в ожидании появления основного персонажа.

Герцог де Шартре рассмеялся:

– Дорогой мой, это совершенно невозможно в данное время; мы надеялись, что будем наслаждаться вашим обществом по крайней мере несколько дней, а может быть, даже целую неделю. Уйти для вас сейчас значит нарушить все мои планы, развлечения, о которых я позаботился к вашему приезду.

– Я искренне сожалею, но вынужден отказаться от вашего гостеприимства, – начал было объяснять герцог Мелинкортский, когда властным движением руки Филипп де Шартре, казалось, буквально отмел все его слова.

– Здесь не может быть никаких оправданий; все уже подготовлено. Пять или шесть дней, герцог, а потом вы сможете без помех продолжить свою поездку.

Герцог Мелинкортский понял, что за вежливыми убедительными словами на самом деле таится угроза. На какое-то мгновение взгляды двух мужчин встретились.

Выражение лица герцога Филиппа казалось дружелюбным, но за льстивой улыбкой скрывалась неприкрытая злоба.

Теперь герцог Мелинкортский понял то, о чем сначала только догадывался с того момента, как его карета была перехвачена на дороге, – он попал в плен; и в данное мгновение он безуспешно пытался угадать причины своего пленения. И тут одна из дам подняла свой бокал и. провозгласила тост с кокетливой улыбкой:

– За герцога Мелинкортского. Париж, конечно, многое потеряет, зато выиграем мы.

В ту же секунду ситуация в целом стала совершенно ясна для герцога, как будто Филипп де Шартре все подробно объяснил, это был еще один шаг герцога де Шартре с целью унизить королеву. Совершенно очевидно, что один из знатнейших вельмож Англии, герцог Мелинкортский, после своего прибытия в Париж в первую очередь обязан был нанести визит королевской чете в Версале. Скорее всего, Хьюго Уолтхем успел сообщить о предполагаемом визите британскому послу; затем об этом сообщат Людовику и Марии-Антуанетте, и совершенно очевидно, что к приезду в столицу герцогу будет немедленно послано приглашение посетить королевский двор. То, что он задерживается с приездом в Париж и гостит у самого злейшего врага королевы, не может не вызвать опасения и даже испуга в Версале. Герцог Мелинкортский понимал, что, хотя официально он прибыл во Францию без каких-либо полномочий, а только как частное лицо и искатель развлечений, он тем не менее был представителем своей страны, а титул и положение, которое он занимал в обществе, делали его важной персоной и обеспечивали высокое положение при французском дворе.

Именно поэтому та ситуация, в которую он попал путем обмана, была для него недопустимой. И все-таки, что же можно было предпринять в создавшемся положении? Конечно, совсем не случайно у ворот в замок Шартре стояла стража, а вооруженный эскорт доставил его карету сюда, все это было частью необъявленной, но хорошо ощущаемой угрозы, которая была облечена в подчеркнутое радушие и гостеприимство герцога де Шартре. И герцог Мелинкортский понимал, что в данном положении ему не оставалось ничего другого, как, выражая удовольствие, принять это приглашение, чтобы не позволить тем, кто настроил себя против него, почувствовать его досаду и раздражение.

– Вы обязательно должны позволить мне показать вам мой сад с балкона, – проговорил Филипп де Шартре. – В этом году у нас такие необыкновенные розы, каких мы не видели уже много лет; а кроме того, в соответствии с моими указаниями были реконструированы здания возле озера, которое от этого очень выиграло и, по моему мнению, стало шедевром здешних окрестностей.

Говоря это, Филипп де Шартре направился на балкон, на который можно было пройти прямо через длинные окна в гостиной. За ним последовали все остальные.

– Искренне сожалею, дорогой мой, что ваши слуги отстали, – продолжал герцог де Шартре. – Но к вашим услугам мой человек. Он генуэзец. И можете поверить мне на слово, во всей Франции вы не сыщете человека, который так же ловко завязывал бы галстук, как он. Этот парень к тому же придумал особый состав для волос, который, при желании, вы можете попробовать.

– Я тронут вашей добротой, – ответил ему герцог Мелинкортский.

Хозяин замка, казалось, не заметил сарказма в его голосе.

Теперь все присутствующие любовались садом; дамы, жеманно улыбаясь, с кокетливым видом держались рядом с герцогом Мелинкортским, который чувствовал, что больше не в силах переносить откровенную фальшь хозяина и его гостей. В это время герцог де Шартре воскликнул:

– Ну, настало время завтракать! Уверен, Мелинкорт, что вам хотелось бы привести себя в порядок.

Герцог Мелинкортский и Аме, которая следовала за ним по пятам словно тень, поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Та половина замка, где они оказались, по-видимому, располагалась в более старой его части, чем комнаты, только что покинутые ими. стены здесь были гораздо толще, а окошки казались крошечными. Как только герцог Мелинкортский вошел в отведенную для него спальню, он сразу понял, что выбор Филиппа де Шартре был далеко не случаен – окна выходили на озеро, и, следовательно, бежать этим путем было невозможно, Лакей, который показывал им дорогу, осведомившись, не нужно ли им чего, поклонился и вышел, оставив их одних. Прежде чем Аме успела вымолвить хотя бы слово, герцог Мелинкортский приложил палец к губам и на какое-то мгновение прислушался к звукам, доносившимся из-за двери, чтобы убедиться в том, что снаружи не смогут подслушать их разговор.

– Говорите как можно тише, – сказал он девушке, – и только по-английски.

– Что все это значит? – спросила Аме. – Сейчас же скажите мне. Почему мы здесь и кто те люди?

Не говоря ни слова, герцог Мелинкортский сел на одно из обитых бархатом кресел с высокой спинкой, которые стояли по обе стороны от камина.

– Очень умно придумано, – наконец проговорил он, – и проделано так, что я никогда не догадался бы.

– Объяснитесь же, ради бога, монсеньор, – в нетерпении взмолилась Аме.

– В одном я могу заверить вас совершенно определенно, – проговорил герцог. – Все, что происходит сейчас, никак не связано с вами лично.

– Тогда почему нас привезли в этот замок? – поинтересовалась Аме.

– Для того, чтобы как можно больше досадить королеве, – ответил герцог.

Поскольку девушка, услышав такой ответ, пришла в полнейшее замешательство, герцог Мелинкортский объяснил ей причины, по которым Филипп де Шартре в столь навязчивой форме принудил их воспользоваться его гостеприимством.

– Общеизвестно, что герцог является злейшим врагом вашей королевы, – говорил герцог Мелинкортский. – Насколько я могу судить, за последние годы в отношении к ней в стране произошли значительные перемены. Когда-то народ относился к ней восторженно, и, где бы королева ни появлялась, везде ее встречали бурные приветствия. Еще совсем недавно можно было бы сказать, что буквально все парижане любят ее. Однако в настоящее время все очень изменилось.

Я помню, – продолжал свои объяснения герцог Мелинкортский, – один мой знакомый, побывав в Париже в прошлом году, рассказывал мне как-то: однажды ее величество появилось на публике, ее встретило полнейшее безмолвие собравшихся там людей, а некоторая часть толпы была настроена очень враждебно по отношению к королеве. Как говорят, всего лишь один человек несет ответственность за столь катастрофические изменения – герцог де Шартре.

– Но какие же цели преследует этот человек? – поинтересовалась Аме.

– Кто может понять и разобраться в ходе мыслей этого интригана? – ответил герцог. – Все эти пасквили, памфлеты и листовки, совершенно непристойные по содержанию, возводят клевету, а иногда бывают просто постыдными. Они передаются из рук в руки и продаются в задних комнатах весьма подозрительных книжных магазинов. Никому не известно, кто именно является их непосредственным создателем, но ни для кого не секрет, что печатают их либо в Пале-Рояле, – то есть попросту говоря, в резиденции герцога де Шартре, – либо в Люксембургском дворце.

– Но позвольте… благородный человек не мог бы пасть так низко, чтобы предать! – воскликнула Аме.

Герцог улыбнулся:

– Знаете ли, не очень много найдется людей, которые не опустятся до этого в своей ненависти.

– Так же как и женщин, которые ни перед чем не остановятся, если любят, – тихо добавила Аме.

У герцога приподнялись брови.

– Кто вам сказал это?

– Не знаю, по-моему, никто мне этого не говорил; наверное, я сама это знала всегда.

Какое-то мгновение герцог пристально смотрел на девушку, затем направился к окну.

– Мы попали в очень сложное положение, – проговорил он, – нам обязательно нужно выбраться из этого замка, а как именно это сделать, у меня, к сожалению, пока еще нет никаких идей. Силу можно полностью исключить, – насколько я могу судить, Филипп де Шартре предпринял все необходимые меры предосторожности, чтобы воспрепятствовать побегу. Нет, никакая хитрость не может идти в сравнение с его коварством.

– Что же мы можем предпринять со своей стороны? – спросила девушка.

– В данный момент нам остается только ждать подходящего случая, – ответил герцог Мелинкортский. – Пока у нас нет ни малейшего шанса освободиться, но, без сомнения, что-нибудь обязательно должно измениться в нашем положении. В мои намерения не входит так просто сдаться на его милость.

– Я даже не могу представить себе, чтобы кто-нибудь мог одолеть вас, – запальчиво проговорила Аме.

Его губы чуть тронула улыбка.

– У вас слишком преувеличенное мнение о моих возможностях, – проговорил герцог Мелинкортский. – Я совершенно обычный человек, который волей обстоятельств оказался вовлеченным в абсолютно необычные события.

– Вы думаете, монсеньор, что я поверю этому? – с некоторым сарказмом спросила она. – Достаточно посмотреть на вас, чтобы понять, вы – далеко не ординарный человек. И те люди, которые остались там, внизу, не идут ни в какое сравнение с вами, к тому же вы сильный. Единственный человек, с которым нам следует считаться, это – герцог де Шартре, но и ему до вас очень далеко. Несмотря на то, что он почти так же силен, как и ваша светлость, вы могли бы сокрушить его одной рукой.

– Дело заключается в том, – не согласился с ней герцог, – что в данный момент идет состязание не физических возможностей, а умственных способностей, и Филипп де Шартре добился громадного преимущества, которое сейчас – и я должен это с большим прискорбием признать – кажется мне непреодолимым.

– Но вы обязательно что-нибудь придумаете, монсеньор, – уверенно заявила Аме.

Проговорив это, девушка отвернулась от герцога и занялась осмотром своей одежды. Гостиная и спальня, в отведенных для герцога Мелинкортского покоях, выходили окнами на озеро, стены замка с этой стороны опускались в этот водоем, так что не было ни малейшего уступа, куда можно было бы поставить ногу. Непосредственно к гостиной примыкала маленькая комнатка, в которой, как поняла Аме, ей и предстояло провести ночь.

В комнатке было окошко, выходящее в сад, но оно было забрано решеткой, которую, судя по всему, вставили недавно, и прутья ее были такими же толстыми, как на тюремной решетке. Таким образом, все, вместе взятое, не оставляло ни малейшей надежды на побег.

– Да, он совсем не глуп, – отрывисто проговорил герцог, когда девушка указала ему на решетку. – Насколько я могу судить, мы не первые узники здешнего замка, кого наш хозяин содержит в этих комнатах, да, думаю, и не последние.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Аме.

– Конечно, я не мог бы поклясться в том, что все понял, – проговорил герцог, – но у меня такое ощущение, что этот весьма влиятельный, но крайне безрассудный человек замышляет нечто гораздо большее и серьезное, чем отмщение слабой женщине.

– Бедная королева! – тихо проговорила Аме. – И почему кто-то может ненавидеть ее?

– Вы обязательно должны задать мне этот же вопрос после того, как мы доберемся до столицы, – ответил герцог Мелинкортский. – Смею уверить вас, мы там в конце концов окажемся, можете в этом не сомневаться.

Говоря это, его светлость направился в гостиную, оставив девушку одну в ее маленькой, бедно обставленной спаленке с зарешеченным окном. Аме, не произнося ни слова, следила за герцогом, а оставшись одна, поднесла руки к лицу. Здесь или в Париже, думала она про себя, какая разница для нее, где находиться, пока она будет рядом с ним, с этим удивительным человеком, которого она встретила прошлой ночью, но который тем не менее сейчас заполнял уже всю ее жизнь?

Грозила ли им какая-нибудь опасность? Этого девушка не знала. Эта ситуация, в которой она оказалась волей сложившихся обстоятельств, была почти за пределами ее понимания жизни. Люди, произнося ласковые слова, способны на ужасные поступки, уста улыбаются, а глаза таят жестокость и яд – все это были те вещи, которые она не могла понять. Поэтому ужас и беспомощность овладели ею, девушка чувствовала, что приносит одни неприятности человеку, которому хотела бы только помочь. Но даже и тогда, когда ее охватывал страх, когда Аме чувствовала дрожь при воспоминании о герцоге де Шартре, который сейчас ожидал их появления там, внизу, девушка была уверена в том, что теперь она не так беспомощна, как решила поначалу, поддавшись испугу.

Живя в монастыре, оказавшись волею случая на поду кареты герцога Мелинкортского или в этом удивительном замке, который принадлежит одному из самых богатых и, вероятно, самому опасному человеку во всей Франции, отношение к жизненным ценностям для нее оставалось неизменным. Девушка всегда знала, где правда, а где ложь – это было одним из самых ценных открытий, постигнутых Аме в монастыре; она всегда знала, кому из окружающих людей можно доверять, и была твердо уверена в том, что инстинкт никогда не подведет ее при решении этих вопросов.

Она поняла, как казалось ей сейчас, с кем имеет дело, как только почувствовала, что кто-то сдернул с нее меховой плед и, заглянув ей в лицо, усадил на сиденье рядом с собой. Свет от фонаря осветил его лицо, и девушка в то же мгновение подумала о том, как показалось ей сейчас, что его облик навек останется в ее сердце – правильные черты лица, жесткая складка возле губ, открытый взгляд внимательных глаз – все это запечатлелось в ее памяти.

В герцоге чувствовалось внутреннее напряжение, настороженность человека, озадаченного вдруг открывшимися неожиданными обстоятельствами, и все-таки девушка не боялась его; с первого взгляда она поняла, что во всем могла бы довериться этому человеку. Она не смогла бы объяснить этот факт, но внутренний голос подсказывал, что все закончится хорошо.

А после того как Аме поняла, что единственный, кто спасет ее, – герцог Мелинкортский и что он снизошел к ее мольбам и взял Аме под свою защиту, она даже почувствовала что-то привычное во всем происходящем – этот человек больше не был для нее чужим, несмотря на то, что она встретилась с ним недавно и при странных обстоятельствах. Герцог казался девушке кем-то, кто всегда являлся ей в снах или, может быть, жил все время в ее сердце. Теперь он уже был частью ее жизни.

Аме медленно опустилась на колени у своей кровати.

Она закрыла лицо руками и начала молиться, как ее учили монахини, но с сердцем, наполненным радостью, что было недопустимо.

Она все еще молилась и не заметила, когда спустя несколько минут в ее комнату вошел герцог. Он некоторое время молчаливо наблюдал за Аме с порога, прежде чем заговорить. Наконец обратился к ней:

– Аме, нам пора спускаться вниз.

Девушка поднялась с колен и отняла руки от лица.

От прижатых пальцев на щеках выступили пятна, в глазах было сияние, которого прежде герцог не видел.

Какое-то время девушка смотрела на него с отсутствующим видом, как будто герцог звал ее вернуться назад из непонятного далека, в котором она оказалась и куда он не мог за ней последовать. Потом лицо ее осветила улыбка, губы приоткрылись.

– Вот и все! Я готова, – проговорила она. – Я не заставила вас ждать?

– Нет, но мы должны спуститься вниз. Мне не хотелось бы, чтобы у тех, внизу, возникло подозрение, будто мы замышляем что-то. – На какую-то секунду герцог заколебался, но затем добавил:

– Вы молились за себя или за то, чтобы нам выйти из ситуации, в которую попали так внезапно?

– Я молилась за вас, монсеньор, – ответила Аме. – Потому что я уверена, если вы захотите бежать, то способ обязательно найдете. Молящихся всегда господь наставляет, вы не находите?

– К сожалению, я не молился, – ответил герцог.

– Вы не молились! – удивление Аме было совершенно искренним. – Но почему же? – И прежде чем герцог успел ответить, она добавила:

– Ах, разумеется, это был глупый вопрос; коль вы не молились, то потому что не понимаете, как это может помочь вам.

– Вы в этом уверены? – поинтересовался герцог, и на губах его появилась усмешка.

Аме взглянула на него в недоумении.

– Я просто уверена в этом, – горячо заявила она, – но, возможно, я недостаточно хорошо знаю жизнь в миру. Может быть, за пределами монастыря молитвы не так помогают.

– Именно так, – бросил герцог.

Но, видя, что девушка остается в недоумении, он довольно резко, словно смутившись своей собственной сентиментальности, добавил:

– Продолжайте молиться. И ни в коем случае не поддавайтесь никому и ничему, заставляющему вас отказаться от молитвы.

Говоря это, герцог отвернулся и направился к выходу из гостиной. Он уже прикоснулся к дверной ручке, когда наконец услышал шаги Аме, последовавшей за ним.

– Я буду молиться за вас, монсеньор, всю мою жизнь, – сказала она без малейшего намека на застенчивость.

– Благодарю вас, – ответил герцог с полной серьезностью в голосе, – а теперь давайте все-таки спустимся вниз и посмотрим, услышаны ли были ваши молитвы и подскажет ли нам небо, как совершить побег из этого замка.

Про себя он усмехнулся тому, что поддался минутной слабости, совершенно необъяснимой, увидев, как это юное создание горячо молилось.

Но Аме, казалось, ничуть не смутили слова герцога; она доверчиво улыбнулась, а затем, когда дверь открылась, увидев ожидающего их лакея, проскользнула вниз за его светлостью и на почтительном расстоянии последовала вниз по лестнице, в столовую.

Трапеза, которая последовала затем, оказалась весьма продолжительной и изысканной. Подавалось блюдо за блюдом, каждое следующее – лучше предыдущего, даже самый строгий вкус был удовлетворен, были поданы отборные вина, они будоражили кровь, все восхищались удивительным букетом каждой бутылки вина. Все было съедено и выпито, и не оставалось ничего другого, как закончить обед, и гости переместились на балкон, где был подан кофе и ликеры всевозможных сортов.

Обед был в банкетном зале, причем герцог Мелинкортский с удивлением отметил, что обслуживали их с такой пышностью и великолепием, каких он никогда не видел ни в Букингемском дворце, ни даже в Версале, когда его там принимали. За каждым стулом стоял лакей в напудренном парике, облаченный в ливрею цвета Орлеанского дома Бурбонов, на золотых пуговицах были выгравированы цветы лилии – геральдический герб королевского дома Франции. Посуда из чистого золота с выгравированным на ней фамильным гербом, хрустальные бокалы с золотой оправой; салфетки на столах, расшитые золотыми нитями, – все в этом зале было изысканным, эта роскошь и великолепие поражали гостей Филиппа де Шартре.

За обедом Себастьян Мелинкорт, несмотря на обилие всевозможных яств, старался быть умеренным в еде и наблюдал за всем происходящим. Поразмыслив, он пришел к выводу, что главная опасность в том, что герцог де Шартре, вне всяких сомнений, прекрасно представлял свое непоколебимое всемогущество.

Его отец, Филипп де Грос, четвертый герцог де Шартре, еще находился в добром здравии, жил в уединении вместе со своей возлюбленной в Баньоле; там он занимался исключительно охотой, несмотря на свою чудовищную тучность и то, что частенько падал с лошади.

Еще он обожал азартные игры и испытывал ужас перед выполнением любого серьезного дела. При этом герцог не обращал ни малейшего внимания на поведение своей. жены, очаровательной Луизы-Генриетты де Бурбон-Конте, которая скончалась в возрасте двадцати трех лет.

Доктора заявили, что причиной ее смерти была скоротечная чахотка, но каждый, кто знал ее, понимал, что в действительности она умерла из-за крайней невоздержанности и распутства.

Филипп де Шартре был первым ребенком у своих страстно любящих друг друга родителей, их любовные отношения были настолько пылкими, что герцогиня де Толлар заметила по этому поводу: наконец-то найден способ превратить брак в нечто весьма неприличное.

Было какое-то необъяснимое фамильное сходство у всех представителей Орлеанской ветви Бурбонов. От отца к сыну передавалась грузная фигура, гиперсексуальный темперамент, неуемная страсть к войнам и удовольствиям, любовь к всевозможным излишествам и, как следствие, подагра и в конце концов апоплексия.

Обладая такой наследственностью, Филипп де Шартре был готов к бурной и нескучной жизни. Он поднимался на воздушном шаре, спускался в шахту, участвовал во всех известных соревнованиях на лошадях, гувернантка собственного ребенка была его любовницей, а неуемная страсть к азартным играм и экстравагантным выходкам едва не привела его на грань полного разорения.

Как-то у Филиппа де Шартре возникла отчаянная и блестящая идея. В то время он жил в Париже во дворце, который принадлежал его отцу, герцог перестроил и сделал источником своих доходов внутренний двор и прилегающие сады дворца Пале-Рояль, превратив их в громаднейший центр азартных игр и проституции. Эта шокирующая затея имела тем не менее большой финансовый успех. Воплощение идеи в жизнь отняло у того несколько лет, и все эти годы не было недостатка в тех, кто предрекал ему неминуемый финансовый крах; однако, когда все приготовления были закончены, Филипп де Шартре фактически за одну ночь превратился в богатейшего вельможу французского королевства.

За обедом, казалось, шел обычный светский разговор, и все-таки время от времени возникало ощущение, что за простыми замечаниями кого-либо из присутствующих таится неприкрытая злоба. Герцог де Шартре и его гости старались, как отметил про себя Себастьян Мелинкорт, не говорить о королеве, но за маской приличия и каждым безобидным словом таилось ядовитое жало.

Они болтали о скандалах, случившихся при дворе, сплетничали с удовольствием о своих друзьях и знакомых, Мелинкорт заметил, что самые мрачные истории, отвратительные анекдоты, гнусные инсинуации касались тех лиц в Версале, которые ближе остальных стояли к Людовику и Марии-Антуанетте.

Губительное действие этой клеветы было особенно смертоносно из-за того, что люди, распространявшие клевету, сами по себе были интересны, умны и не лишены очарования, и это было еще губительнее для тех, кого они пытались очернить.

Одна из присутствовавших на обеде дам, которую гостям представили как мадемуазель Лаваль, была, как подозревал герцог Мелинкортский, приглашена с определенной целью – стать дамой его сердца. Она совершенно недвусмысленно давала понять о своих желаниях, и, если бы герцог не сосредоточил свое внимание на более важных вещах, он, пожалуй, мог бы и увлечься этой женщиной или по крайней мере насладиться счастьем на короткое время, она открыто пыталась завлечь его в свои сети.

Она, без сомнения, была привлекательной особой, ее темные волосы создавали удивительный контраст с белой кожей и необычным зеленым цветом глаз. Глаза у дамы были слегка раскосыми, в ее внешности было что-то восточное. У мадемуазель Лаваль был низкий хрипловатый голос, а привычка прикусывать нижнюю темно-розовую губу обольщала и соблазняла. Фигура женщины была совершенной, вырез платья – настолько глубок, что кружева и ленты, которыми был украшен корсаж, скорее подчеркивали ее прелести, чем скрывали.

Мадемуазель Лаваль не отходила от герцога Мелинкортского ни на шаг. Раз или два герцогу показалось, что он уловил полный безысходной печали взгляд Аме, но в создавшемся положении он не мог уделить ей больше внимания, чем обычному пажу.

Под предлогом того, что ему потребовался носовой платок, герцогу удалось отослать девушку наверх, в свою комнату; но, когда он поднимался к себе, чтобы переодеться к очередной трапезе, его постоянно сопровождал лакей довольно странного вида, и его светлости никак не удалось и в этот раз поговорить с Аме наедине.

Во время путешествий герцог всегда возил с собой в карете небольшой дорожный сундук с самыми необходимыми вещами на тот случай, если дорожные кареты с остальным его багажом по какой-либо причине задержатся в пути и отстанут. Поэтому он, к счастью, мог переодеться сейчас в более подходящее платье, чем то, которое надел специально для путешествия в карете. Однако Аме была вынуждена оставаться в том же бархатном костюме, в который она переоделась утром, когда они выезжали из гостиницы в Шантильи. Сундук с одеждой, который ей передал Адриан Корт, перевозили вместе с другими вещами герцога Мелинкортского, и в данную минуту он должен был находиться где-то на пути в Париж.

Девушку непрестанно мучила одна мысль: что же случится, когда слуги вместе с багажом прибудут в особняк, снимаемый герцогом Мелинкортским, и не обнаружат там своего хозяина? Герцог думал о том же, но он был уверен, что Хьюго Уолтхем не будет волноваться из-за его отсутствия в Париже: это, к сожалению, удел тех, кто ведет беспорядочный образ жизни и часто меняет свои планы, а также потому, что в свое время герцог негодовал по поводу того, что о нем волновались, называя это «ненужной суетой».

Очаровательная улыбка, томный взгляд карих глаз не раз заставляли герцога откладывать свой отъезд или опаздывать с прибытием в назначенный срок. Как-то раз, когда его светлость возвращался домой после скачек в Ньюмаркете, милое личико, замеченное им в окошке одной из карет, заставило герцога съехать с проезжей дороги и блуждать затем по извилистым лесным тропам и незнакомым заповедным местам.

Незнакомка оказалась очаровательной миниатюрной вдовушкой, в чьем доме его светлость и провел три последующих дня, в то время как Хьюго, сходя с ума от беспокойства, ждал его прибытия и по всем направлениям рассылал форейторов на поиски пропавшего хозяина. Тогда герцог строжайшим образом отчитал своего кузена, назвав его назойливым человеком, сующим нос в чужие дела, и теперь его светлость был уверен, что ему придется заплатить сполна за прежнюю глупость. Когда окажется, что герцог не прибыл в столицу вовремя, Хьюго почти наверняка не предпримет ничего, по крайней мере до тех пор, пока не пройдет достаточно много времени.

Поразмыслив, герцог понял, что лакей, который помогал ему сейчас с переодеванием, и есть тот болтливый, темпераментный генуэзец, который, по хвастливому утверждению Филиппа де Шартре, был искуснейшим мастером завязывать галстуки. Его светлость сразу понял, что не было ни малейшего шанса склонить этого парня на свою сторону и заставить его хоть в чем-то ослушаться своего господина. И пока лакей укладывал волосы герцога, тот пришел к выводу, что генуэзец действительно мастер своего дела и вполне заслуживает похвал, сказанных в его адрес герцогом де Шартре.

– Я не раз говорил, ваша светлость, будь мой господин королем Франции, все в этой стране изменилось бы.

Ведь сейчас во Франции царит голод. Да что там говорить – люди и так обнищали, а тут еще налоги!.. – Коротышка в ужасе воздел руки к небу. – И ведь все деньги идут на покупку бриллиантов для этой ненасытной австрийской глотки да на оплату несчетного числа пастухов и пастушек в Малом Трианоне. И какая уйма денег уходит туда! Люди говорят, что тем золотом, которое уже промотала Ее Величество, можно было бы при желании засыпать всю Сену!

Это была одна из самых злонамеренных сплетен, которая, как был твердо уверен герцог Мелинкортский, гуляла сейчас по Парижу; из соображений осторожности он не стал опровергать слов лакея. В его положении лучше всего послушать, о чем еще будет болтать этот человек, чтобы впоследствии как можно лучше разобраться в ситуации, сложившейся в столице.

– Но если бы только Трианон был единственным местом, где Ее Величество проматывает состояние, – продолжал этот лакей. – Например, там есть некая мадам Рози Бертин, которая получает миллионы франков в год, но вы не найдете ни одного человека, кому понравились бы те платья, которые она шьет. Весь Париж покатывался со смеху, когда она показывала свои последние модели. Ее Величество только в прошлом месяце приобрела у нее одно платье, а когда надела его, сам король сказал:

«Ба! Да оно ведь блошиного цвета». И что же вы думаете, это смутило мадам? Как бы не так! Она тут же подхватила эту идею, и теперь вся столица сходит с ума, стремясь носить одежду только того цвета, крещение которому дал король.

Мадам Бертин пустила в ход ультрамодные оттенки:

«блошиная лапка», «блошиное брюшко», «бледная блоха», «молодая блоха»и даже «дряхлая блоха», – продолжал генуэзец. – Смех, да и только, ваша светлость, наблюдать, до какой глупости могут дойти люди!

Но вы можете быть совершенно уверены в том, ваша светлость, – заявил лакей, – что, раз люди смеются над этим, значит, все эти затеи – чистое убожество. На деле такая известность на руку только мадам Бертин, которая поднимает цену на свою продукцию. Спрашивается, а кто же будет платить за все эти безумства? Только народ!

После того как туалет был закончен, герцог окликнул Аме, которая в этот момент находилась в гостиной и оттуда наблюдала за ним, после чего они вместе направились в зал.

Герцог и девушка были уже на полпути и достигли того места, где лестница разветвлялась, Аме, пользуясь тем, что слуги, ожидавшие их появления внизу, не могут услышать разговор, обратилась к герцогу.

– Подождите, монсеньор! – тихо проговорила она. – У вас расстегнулась пряжка на туфле.

Герцог остановился и поставил ногу на ступеньку лестницы выше, чем стоял сам. Девушка опустилась на колено, чтобы поправить пряжку, хотя герцог был уверен в том, что с обувью у него все в порядке. Когда девушка притронулась к пряжке, он услышал ее тихий голос:

– Мадемуазель Лаваль рассказала мне, что в этом замке есть тайный ход, которым вы, ваша светлость, могли бы воспользоваться в том случае, если захотите навестить ее. Она просила меня передать, что вы, при желании, могли бы достать ключ, но просила ничего не говорить об этом герцогу де Шартре.

– Достаньте ключ, – коротко распорядился герцог и, не говоря больше ни слова, продолжил свой путь в гостиную.

И герцогу Мелинкортскому, и Аме казалось, что этот вечер никогда не закончится. Его светлость почувствовал, что выпитое вино плохо на него действует. Кроме того, он ясно сознавал, что мадемуазель Лаваль не составит труда выглядеть настолько привлекательной, насколько ей прикажут.

Когда они все вместе сидели за картами, герцог Мелинкортский постоянно ощущал, как эта женщина то и дело слегка касалась своим белым плечом рукава его камзола; он ощущал необычайный запах ее духов, ловил зовущий взгляд ее глаз, когда она поглядывала на него из-под длинных ресниц.

В то же время он видел улыбку на багровом лице Филиппа де Шартре, заметил, как тот сцеплял вместе свои толстые пальцы, как бы испытывая большое удовлетворение.

Пока мадемуазель Лаваль пыталась соблазнить его, прикасаясь мягким плечом, маняще улыбаясь полуоткрытыми губами, его светлость отметил для себя, что их ни на одну секунду не оставили наедине. Хозяин дома постоянно находился рядом с ними; если же он отлучался куда-нибудь, оставался кто-нибудь из гостей. Все это было подготовлено заранее, герцог в этом был полностью уверен, а когда он вспомнил о том, что Аме сообщила ему на лестнице по дороге в гостиную, настроение его заметно улучшилось.

Ведь это так похоже на женщин – играть не в ту игру, которую кто-то ждет от нее, и если бы он получил доступ в комнату мадемуазель Лаваль, со временем смог бы отыскать выход из замка.

Было уже два часа ночи, когда игра в карты наконец закончилась и у всех присутствующих осталось единственное желание – поскорее отправиться спать. Филипп де Шартре лично отправился проводить своего именитого гостя до его покоев.

В коридоре дежурили рослые молодые лакеи; было очень поздно, но герцог не смог удержаться от того, чтобы не сказать, когда они дошли до его спальни:

– Я вижу, вы не хотите рисковать.

Герцог де Шартре без труда уловил скрытый смысл и лишь рассмеялся.

– Вам следовало бы по достоинству оценить мою настойчивость, дорогой Мелинкорт.

– Уже оценил! Смею заверить вас, – ответил ему герцог Мелинкортский.

Они церемонно раскланялись, а после того, как герцог Мелинкортский прошел в гостиную, он услышал, как за ним закрылась дверь, а затем раздался звук, который нельзя было спутать ни с каким другим, – поворот ключа в замке.

– Спокойной ночи, дорогой, – донесся из-за двери насмешливый голос Филиппа.

Потом послышался замирающий звук шагов, но, как понял герцог, уходил только Филипп де Шартре. Герцог Мелинкортский был уверен в том, что лакеи останутся у дверей его апартаментов на всю ночь. Выждав немного, его светлость направился в спальню, которую занимала девушка. Он отослал Аме спать три часа назад, отдав довольно резким тоном соответствующее распоряжение и щелкнув пальцами.

– Как вы заботитесь о своем паже, – тихо заметила ему мадемуазель Лаваль.

– Те, кто работают на меня, никогда бы этого не сказали, – ответил ей герцог, – но этот мальчик доводится мне двоюродным братом, и я обещал его матери, что буду относиться к нему мягче, чем к остальным. Хотя, на мой взгляд, это ошибка: с мальчиками необходимо обращаться как можно строже, для того чтобы воспитать в них твердость.

– Но к девочкам это, разумеется, не относится? – спросила мадемуазель Лаваль. – И к женщинам, наверное, тоже?

– Ну конечно, нет, – согласился с ней герцог Мелинкортский, подыгрывая шутке, уверенный в том, что от него ждут именно такого ответа, – с девочками и женщинами следует обращаться ласково, их нужно защищать.

Какими же мы были бы мужчинами без их ласкового к нам отношения, без их мягкости и, разумеется, без их… благородства?

В этих словах таился скрытый смысл, который мадемуазель Лаваль сразу сумела разгадать; а затем, как и предполагал герцог Мелинкортский, эта дама бросила быстрый взгляд в сторону хозяина дома, после чего томно потупила взор и притворно надула губки.

– Это не всегда возможно, – прошептала она.

Герцогу едва удалось расслышать эти слова, и поэтому он был твердо уверен в том, что больше никто за столом уловить их не мог.

– Для того, кто имеет смелость замахнуться на невозможное, все в конце концов оказывается возможным, – сказал герцог и увидел, как заблестели глаза женщины, и в который раз она прижалась плечом к его руке.

Аме давно ушла спать, но герцог Мелинкортский понимал, что ему придется разбудить девушку и выслушать все то, о чем она не успела рассказать ему на лестнице.

Он потихоньку постучал в дверь ее спальни, но ему никто не ответил. Тогда герцог открыл дверь и, подойдя к кровати, увидел, что она пуста, в нее даже не ложились. Охваченный внезапной тревогой, герцог быстро обвел комнату взглядом. Что могло с ней случиться, где она сейчас?

Но затем в дальнем конце гостиной он заметил то, что ускользнуло от его взгляда, когда он вошел в комнату.

Пламя в камине едва-едва теплилось – от тех поленьев, которые весело потрескивали и пылали ярким огнем, теперь остались лишь тлеющие угольки. На пол, перед камином, была брошена тяжелая медвежья шкура, и на ней в своем бархатном камзоле, повернув лицо к огню и подложив под голову руки вместо подушки, лежала Аме.

Девушка свернулась калачиком, как ребенок, и личико ее казалось совсем юным. Длинные и темные ресницы покоились на щеках. Герцог опустился на колено и, когда приблизился, чтобы тронуть девушку за плечо, заметил, что она, должно быть, плакала перед тем, как заснуть, у его светлости не было в этом ни малейших сомнений – на щеках остались следы слез, дыхание было прерывистым и даже во сне она иногда всхлипывала, возле нее лежал скомканный и мокрый носовой платок. Какое-то время герцог смотрел на это юное создание, затем тронул девушку за плечо. Она просыпалась медленно, затем на какое-то мгновение ее сонный взгляд задержался на герцоге, а потом она улыбнулась ему.

– Вы приснились сейчас мне.

– В это время вам надлежало быть в постели, – ответил ей герцог, – но сначала расскажите мне все о том тайном ходе.

После этих слов девушка окончательно пришла в себя, потом потянулась, чтобы прогнать сон, как это делает уставший ребенок.

– Сейчас уже слишком поздно, – проговорила она наконец, взглянув на фарфоровые, усыпанные бриллиантами часы, которые стояли на каминной полке. – Теперь уже слишком поздно идти куда-нибудь, ваша светлость.

– Мадемуазель Лаваль только что вернулась в свою комнату, – возразил ей герцог. – Так что она говорила вам?

– Она говорила… – Девушка начала говорить и тут же замолчала на полуслове. – А почему я должна рассказывать вам об этом? Мадемуазель Лаваль хотела, чтобы вы пришли к ней предаваться любовным утехам. Я не настолько глупа и вполне могу представить себе, зачем вы ей понадобились в такой час, а я не хочу, чтобы вы пошли к ней. Она не зла и, конечно, не такая плохая, как герцог де Шартре, но самодовольна и глупа. Не можете же вы, монсеньор, влюбляться в кого попало, и особенно в такую женщину, как она.

– Я не люблю ее, – ответил герцог, – но если с ее помощью у нас появится возможность совершить побег из этого замка, тогда в данный момент эта женщина для нас очень важна. А теперь говорите, что она просила передать мне.

Но Аме все еще колебалась.

– Мадемуазель, я приказываю вам сообщить мне все, – настаивал герцог.

– Мы разговаривали с мадемуазель Лаваль сегодня днем. Это было в тот момент, когда герцог де Шартре показывал вам свою коллекцию табакерок. У меня создалось впечатление, что она очень опасалась, как бы наш с ней разговор не подслушали, и поэтому говорила очень тихо. «Скажи своему господину, – сказала мадемуазель Лаваль, – что если он захочет увидеться со мной наедине, то ему следует сегодня вечером пробраться в мою комнату. Сделать это будет очень нелегко по причинам, которые он поймет позже; но здесь есть тайный ход, и кое-кто знает о нем».

– А сегодня вечером, – продолжала рассказывать девушка, – когда все дамы после трапезы направились в гостиную, мадемуазель Лаваль попросила меня взять ее шаль. Потом она отвела меня в сторону и спросила, рассказала ли я вам о тайном ходе. Я объяснила, что все рассказала вашей светлости. «Он придет?»– спросила мадемуазель Лаваль. Я кивнула.

– Затем она прошептала мне: «В своей спальне, за кроватью, он найдет дверь. Вот ключ; он должен вставляться в розочку орнамента на шестой плитке от пола.

Пройдя по лестнице, он окажется в гостиной, из которой можно попасть в мою спальню. Скажите ему, чтобы передвигался как можно тише».

Больше она ничего сказать не могла, – закончила свой рассказ девушка, – так как к нам приближались остальные дамы. Она уронила на пол свой носовой платок, а когда я подняла его и возвращала ей, мадемуазель Лаваль вложила мне в руку ключ.

Девушка поднялась на ноги и извлекла из кармана маленький золотой ключик, который протянула герцогу.

Делая это, она не смотрела на него; и его светлость понял, что на глаза у Аме вновь навернулись слезы и она вот-вот расплачется.

– Это может оказаться хоть каким-то шансом» чтобы найти путь к бегству, – проговорил он.

Герцог Мелинкортский немедленно направился в свою спальню с намерением отыскать предполагаемый тайный ход. И в тот момент, когда он уходил, за спиной у него раздались всхлипывания, затем сдавленные рыдания, которые исходили, казалось, из самого сердца девушки. Тогда он повернулся и, подойдя к Аме, которая стояла на коврике у камина, взял ее за подбородок, потом заглянул в лицо. Губы у девушки дрожали, в глазах стояли слезы.

Долго-долго герцог молча смотрел ей в лицо, а затем проговорил тихо:

– Я должен идти к мадемуазель Лаваль, но с большей охотой я остался бы здесь, с тобой. Ну что, довольна, неразумное, глупенькое дитя?

## Глава 4

Спустя два часа герцог Мелинкортский появился на пороге той двери за кроватью, которая вела в тайный ход, прошел через гостиную и нашел Аме у камина.

Девушка все еще не спала, а сидела, пристально глядя на языки огня в камине, в который она за время его отсутствия бросила поленья; когда Аме подняла к нему лицо, оно оказалось очень бледным, но следов слез герцог не заметил.

Наверное, у герцога Мелинкортского это было первый раз в жизни, когда он не смог выдержать взгляда женских глаз. Он почувствовал себя весьма неуютно, и, когда заговорил, голос прозвучал довольно резко:

– Нам надо бежать отсюда, и немедленно!

Аме встала на ноги, щеки ее немного порозовели.

– Так мы можем бежать? Вы уверены в этом?

– Если нам улыбнется удача, мы сможем благополучно выбраться отсюда, – ответил его светлость.

Какое-то время он молчал, задумавшись, вертя в пальцах свою табакерку.

– Во-первых, должен сказать, что я не исключаю ловушки, – проговорил наконец он, – хотя полагаю, что мадемуазель Лаваль не лгала, когда сообщила мне о том, что Филипп де Шартре ничего не знает о тайном коридоре, которым я недавно воспользовался для того, чтобы пройти в ее комнату.

– Тогда откуда же о нем знает она? – недоверчиво спросила девушка.

– Мадемуазель Лаваль является крестницей мадам де Монтессон, морганатической жены герцога Орлеанского, отца герцога де Шартре, и посему ей известны многие тайны этого дома. В прошлом властвующий герцог использовал эти апартаменты, которые располагаются в старой части замка и по традиции всегда отводились для хозяина. Его любовница или жена – в зависимости от того, кто владел в тот момент его сердцем, – занимала парадные покои на первом этаже, которые в настоящее время занимают герцог Филипп и его гости.

– Этот тайный коридор, – продолжал свои объяснения герцог Мелинкортский, – как можете себе представить, в те давние дни был весьма кстати. Мадемуазель Лаваль в данный момент чувствует себя оскорбленной герцогом де Шартре. Дело в том, что она приблизительно в течение года была фавориткой его светлости, но в прошлом месяце ее место заняла мадам де Бюффон – до тех пор неизвестная актриса из театра Комеди Франсез.

– Поэтому мадемуазель Лаваль поможет нам совершить побег? – спросила Аме.

Герцог кивнул.

– Но, дорогая моя, только по этой причине я бы ей, пожалуй, не доверился. Ведь она до сих пор увлечена герцогом де Шартре, но ей хотелось бы ответить на подобное вероломство, расплатиться по некоторым старым счетам с человеком, которого больше уже не заботит то, насколько она ему верна.

Герцог Мелинкортский рассказывал все это девушке, используя весьма циничные выражения, видимо, это вошло в привычку. И только после того, как он увидел глаза Аме – широко раскрытые, вопрошающие и пристально глядящие на него, – он добавил:

– Но мне, наверное, не следовало рассказывать вам обо всем этом в таких откровенных выражениях. Начать с того, что вы все равно ничего не поймете.

– Напротив, я понимаю все, но только, может быть, слишком хорошо, – тихо проговорила девушка. – Мадемуазель Лаваль сочла вас очень привлекательным мужчиной. Я легко могла прочесть это по ее лицу, глазам, по тому, как эта женщина прижималась к вашей светлости, когда вы сидели вместе за карточным столом.

– Да будет вам известно, что женщины довольно часто заводят интрижки с мужчиной, который на самом деле им вовсе не интересен, – возразил ей герцог.

– Но она находит вас интересным, – проговорила Аме. – Она была очаровательной?

Герцог Мелинкортский отвернулся от девушки и удалился, пробурчав что-то ужасное, затем оглядел свой плащ, который накинул на плечи, в карман вечернего камзола положил кошелек с деньгами и несколько других ценных вещей. Когда он вернулся в гостиную, увидел, что девушка стоит на том же месте, где он оставил ее.

– Вы готовы? – спросил он. Аме вздрогнула при звуке его голоса. Казалось, что она всецело погрузилась в свои думы.

– Да, я готова, – проговорила она, беспомощно озираясь вокруг.

Герцог Мелинкортский понял, как она была несчастна в тот момент, но предпочел сделать вид, что ничего не заметил. Он обвел комнату внимательным взглядом, чтобы убедиться, что ничего не забыто, затем тронул девушку за плечо и проговорил тихим голосом:

– Вот маршрут, которого мы обязательно должны придерживаться, – проговорил он. – Сначала мы спустимся по тайному коридору; он приведет нас в гостиную, из которой можно будет попасть прямо в спальню мадемуазель Лаваль. Я полагаю, что в этот час она должна уже крепко спать, но, независимо от этого, нам следует пересечь комнату, соблюдая полнейшую тишину. Мною уже предприняты кое-какие меры предосторожности для того, чтобы без труда открыть окно. Это окно располагается приблизительно в шести футах от земли, а под ним – розовый сад.

– Все это время, – продолжал свои объяснения его светлость, – мы должны будем передвигаться бесшумно и прежде всего ни в коем случае не разговаривать: люди, как правило, больше обращают внимание на голоса, чем на шум от движения. Я помогу сначала вам – вы сможете держаться за мои руки и опуститься на землю осторожно и по возможности тихо. После того как я присоединюсь к вам, мы пересечем сад и найдем себе убежище в дальнем конце леса. Вы все поняли?

Аме кивнула.

– В том коридоре, в который выходят двери гостиной, на страже нет ни единого человека, – продолжал объяснять герцог, – лакеи находятся только вблизи лестницы и в зале. Поэтому мы должны будем соблюдать максимальную осторожность.

– Да, разумеется, – проговорила девушка. – А если они схватят нас, что будет тогда?

Губы у герцога сжались на мгновение.

– Тогда мы с вами окажемся в безвыходном положении, – проговорил он. – Несмотря на то, что герцог де Шартре делает вид, что мы являемся его гостями, нам должно быть совершенно ясно, что в действительности мы – его пленники. Если предположить, что он настроен враждебно ко мне лично, это значит допустить непоправимую ошибку. Филипп де Шартре великий дипломат, добившийся большого успеха в Англии, – сам принц заявил, что гордится дружбой с этим человеком. Поэтому по возможности герцог де Шартре приложит все силы и не допустит открытой размолвки между нами – представителем Англии в его стране, хотя и без официального статуса.

– Мы обязательно должны быть крайне осторожны, – проговорила девушка, но голос ее звучал очень тихо, а глаза потемнели от охватившей тревоги.

Герцог пристально взглянул ей в лицо.

– После того как выберемся отсюда, – проговорил он, – мы забудем о посещении этого замка и о том, что было связано с ним.

По тому, как изменилось выражение ее лица, как внезапно приоткрылись ее губы, герцог понял, что девушка наконец поняла все, что он пытался ей объяснить. Руки его покоились у нее на плечах, внезапно она повернула голову и поцеловала его запястье. Герцог почувствовал мягкое прикосновение ее губ, смутившись, отвернулся.

В тайном коридоре было тесно и совершенно темно.

Герцог прикрыл за ними дверь в спальню. Хотя после их ухода кровать оказалась немного сдвинутой с привычного места, он все-таки надеялся, что на следующее утро это ни у кого не вызовет подозрений – тот коридор, которым воспользовались они с девушкой, в будущем могли использовать и другие беглецы.

Толстый слой пыли, покрывавший ступени лестницы, приглушал звук их шагов, и когда герцог и девушка добрались до края лестницы, то оказались напротив отделанной панелями стены. Для того чтобы отыскать и нажать пружину, герцогу потребовалось одно мгновение.

Как только пружина сработала, послышался слабый щелчок, и дверь открылась; эта дверь открывалась таким же способом, что и та, которая вела в спальню его светлости на другом конце тайного коридора. Соблюдая осторожность, герцог Мелинкортский приоткрыл ее сначала всего на дюйм.

Гостиная была погружена в темноту, но на одном из окон шторы были полностью раздвинуты. Луна блестела на небе узким серпом, но было достаточно светло, чтобы разглядеть открытое окно, через которое они собирались спуститься в сад.

На цыпочках девушка и герцог прошли по устланному ковром полу. В гостиной ощущался тонкий аромат духов, который, подумала Аме, очень напоминал запах экзотических духов мадемуазель Лаваль. За той дверью, что вела в ее спальню, не слышалось ни звука.

Ни девушка, ни герцог Мелинкортский даже не взглянули на ту дверь, хотя оба думали о женщине, которая в эту минуту лежала за украшенной резьбой и позолотой дверью, погруженная в глубокий спокойный сон.

Не говоря ни единого слова, его светлость сел на край подоконника и протянул Аме руки. Девушка почувствовала силу его мышц, когда он очень осторожно удерживал ее все время, пока она висела всего в нескольких футах над землей. Затем герцог разжал руки, и девушка с тихим глухим звуком упала на цветочную клумбу. Земля оказалась довольно мягкой; Аме быстро поднялась на ноги и встала в стороне в ожидании герцога, который в этот момент осторожно спускался вниз, стараясь производить как можно меньше шума. Наконец он спрыгнул вниз.

А буквально через минуту герцог взял Аме под руку, и они бесшумно двинулись через сад. Сейчас наступал действительно самый опасный этап побега, так как их могли увидеть из замка. Для того чтобы пересечь весь сад, им потребовалось около двух минут, а затем девушка вздохнула с облегчением, потому что они оказались в тени деревьев.

В лесу было почти темно; над головами замерли толстые ветви деревьев, и слабый свет луны едва пробивался сквозь листву. Слева от них пролегала узкая тропинка для верховой езды, и как только герцог и девушка оказались на ней, его светлость тут же прибавил шагу.

Они прошли, наверное, уже около ста ярдов, когда Аме обратилась к герцогу:

– Как вы думаете, нас видел кто-нибудь?

– Если хотя бы один из стражников заметил нас, то он обязательно поднял бы тревогу, подав какой-нибудь громкий сигнал, мы услышали бы, как палят нам вслед, – ответил герцог.

– А куда мы доберемся по этой тропинке? – спросила девушка, едва переводя дыхание, так как двигались они очень быстро и Аме было очень трудно успевать за широким шагом герцога Мелинкортского.

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил он, – но надеюсь, что в конце концов мы окажемся в Париже.

– Но ведь мы не сможем пешком дойти до Парижа! – воскликнула она.

– Если мы не найдем ничего подходящего, то поступим именно так, – ответил герцог.

Окружающий их лес казался бескрайним, но они все так же неутомимо продолжали свой путь. Множество тропинок, которые пересекались и с их тропой, и друг с другом, полностью дезориентировали Аме, и она уже не понимала, в каком направлении они двигались. Тем не менее герцог, казалось, сохранял полную уверенность и ни тени волнения, ни колебаний в выборе пути не показывал.

Они шли уже около получаса, храня абсолютное молчание, так как Аме еле переводила дух и ей было не под силу разговаривать. Лес наконец стал редеть, и герцог с девушкой смогли разглядеть светлеющее небо, первые бледные лучи наступающей зари разгоняли мрак прошедшей ночи.

Его светлость зашагал еще быстрее. У них под ногами вдруг зашуршали сухие листья, хотя они передвигались почти бесшумно, так как до этого их путь пролегал по мху или по песчаной дорожке, усыпанной сухими сосновыми иголками. Из зарослей кустарников донеслось пение первых птиц, а из ветвей у них над головой послышалось тихое воркование и хлопанье крыльев. Момент пробуждения земли показался радостным и прекрасным, девушке захотелось немедленно остановиться, оглядеться вокруг себя и послушать эти чудесные звуки.

Но Аме хорошо понимала, что сейчас у них была только одна задача – продолжать двигаться вперед. Несмотря на это, девушка сознавала, что усталость понемногу, начинает одолевать ее. Герцог был слишком силен, чтобы она могла успевать за ним, и хотя до сих пор Аме держалась, но чувствовала, что вскоре будет вынуждена попросить у его светлости небольшой отдых.

Но тут он внезапно остановился как вкопанный.

Девушка почувствовала прикосновение его руки и заглянула ему в лицо. Его светлость насторожило что-то, и он напряженно прислушивался. Когда Аме заметила это, ей показалось, что и она тоже в этот момент услышала какие-то звуки. Это были чьи-то голоса. И в то же мгновение девушка ощутила запах дыма.

Все еще держа Аме за руку и храня полнейшее молчание, герцог осторожно прошел еще несколько шагов вперед, а потом сквозь деревья они смогли разглядеть, откуда до них доносился шум. Перед ними была большая поляна, на ней герцог и девушка увидели несколько ярко раскрашенных телег с большими колесами, которые Аме в ту же секунду узнала. Сидевшие вокруг костра люди оказались группой кочующих цыган; в огромной жаровне, стоявшей на костре, готовилась какая-то аппетитная еда;

Раньше Аме довольно часто видела их, когда цыгане приезжали к монастырю просить милостыню или продавали корзины и щетки, делать которые они были большие мастера. Мать-настоятельница всегда относилась к цыганам с добротой, и иногда для того, чтобы отблагодарить ее, а скорее всего, потому, что они всегда прислушивались к ее словам, цыгане входили в церковь при монастыре и преклоняли колена, пока сестры-монахини молились. Но они никогда не соглашались окрестить своих детей, хотя мать-настоятельница не раз уговаривала их сделать это.

Цыгане, насколько знала Аме, были хорошими, порядочными людьми. Они кочевали из провинции в провинцию, из страны в страну; и хотя нашлось бы немало людей, склонных обвинить этот народ в воровстве и грабежах, в подавляющем большинстве цыгане были законопослушными гражданами, а все их грабежи ограничивались похищением нескольких цыплят или обыгрыванием в карты и кости благородных господ.

– Цыгане! – тихо проговорил герцог.

– Они не причинят нам никакого вреда, – сказала ему шепотом девушка. – Я немного могу говорить на их языке. Может быть, нам стоит попросить их о помощи?

Герцог взглянул на раскрашенные кибитки и туда, где паслись лошади цыган, пощипывая траву под деревьями.

– Было бы прекрасно, если бы нам удалось купить у них пару лошадей, – проговорил он.

– Я спрошу у них, – обещала Аме.

– Может быть, это сделать лучше мне? – спросил герцог.

– Видите ли, ваша светлость, – ответила ему девушка, – цыгане говорят на смеси немецкого, латинского и венгерского языков. Я в свое время пыталась выучить их язык и даже записала множество слов, но это такая странная смесь. Мать-настоятельница говорила, что цыганский язык – один из самых старых в мире и в нем множество слов заимствовано даже из египетского языка. Тем не менее я все-таки надеюсь, что смогу говорить с ними так, чтобы они поняли меня, а что это удастся вам, монсеньор, я сомневаюсь.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru