# Дневник Дельфины

Одетт Жуайе

Волнующая история о маленькой танцовщице, ученице балетной школы при знаменитой Гранд-Опера, которой впервые в жизни приходится столкнуться с серьезной ответственностью за свои поступки.

Одетт Жуайе, написавшая эту удивительную повесть, когда-то тоже училась в балетной школе, потом была актрисой. Снятый по этой книге телесериал «Счастливый возраст» имел большой успех во многих странах мира.

* Значения слов, помеченных звездочкой, см. в Примечаниях.


Меня зовут Дельфиной. Дельфина Надаль. Мне двенадцать лет, и вот уже три года я учусь в балетной школе.

Я обожаю танцевать. Классический балет – самый прекрасный и самый трудный, и я мечтаю стать звездой такого балета. Мама понимает меня, потому что сама мечтала петь. И раз уж она не может петь, то делает все-все, чтобы я танцевала.

Я очень горжусь тем, что учусь в балетной школе при Гранд-Опера*. Каждый год туда пытаются поступить сотни и сотни маленьких девочек, но принимают очень немногих из них. Это – большая честь, и нужно быть очень способной. Мне повезло, меня приняли, и я люблю Гранд Опера так, будто это мой собственный дом. Дом, где танцуют, где поют и где музыка с вами всегда. Дом, где живут самые знаменитые в мире герои – такие, как Ромео и Джульетта, Жизель или Призрак розы*. Здесь все возможно, все, как во сне или в мечтах, но в то же время нет ни минуты на сон или мечту. Да-да, это волшебный, прекрасный, огромный мир – самая большая игровая комната в мире! Жить в Опере – счастье для меня, пусть даже от занятий болят ноги.

## Глава I. ГАЛАТЕЯ

Сегодня я так счастлива! Нет, это слишком много счастья для одного дня! После репетиции в Опере я хотела только одного: скорее добраться домой, чтобы все рассказать маме. Да, я хочу стать звездой, а сегодня это и произошло! О, конечно же, я не такая, как мадемуазель Лоренц, не как мадемуазель Шовире, не как мадемуазель Власси, я еще слишком мала, но все же, все же: месье Барлоф выбрал именно меня! Я буду исполнять главную роль в его спектакле! Невероятно, но правда! Ученица не может стать звездой балета, такого не бывает, но все-таки я, Дельфина Надаль, 2-е отделение, буду танцевать главную роль Галатеи в новом балете «Как живая», который месье Барлоф собирается ставить в Гранд-Опера. «Как живая» – что за название!

Главная роль – так сказал сам мэтр! Роль, вокруг которой разворачивается вся история!

Никогда не забуду сегодняшних занятий. Мы уже несколько недель знали, что месье Барлоф проведет встречу с нами, чтобы выбрать себе Галатею. Он объяснил нам, что это за роль, и сказал нашей преподавательнице, как мы должны подготовиться, чтобы показаться ему.

Месье Барлоф, Иван Барлоф – самый великий танцовщик, самый прекрасный. Он – просто идол для меня! Иногда его сравнивают с Нижинским, но я слишком мала и не знаю Нижинского. А взрослые всегда говорят о нем, как о Боге, и в книгах так пишут. В наши дни есть еще Нуриев. Его я видела, видела, как он танцует, когда он приезжал с русскими артистами на гастроли в Оперу. Он удивительный, месье Нуриев, это так, конечно, но месье Барлофа я люблю больше.

Ну, значит, сегодня был великий день!

Месье Барлоф пришел к нам на урок. Для нас это было еще более ужасное испытание, чем экзамен. До чего же мы боялись!

Надо было проделать обычный экзерсис*: станок, потом – упражнения на середине, и прыжки, и батри*, и пируэты*. Я всегда опасалась за мои туры налево, потому что я верчусь куда лучше направо. Месье Барлоф сел в классе перед большим зеркалом, в котором отражается весь класс и перед которым надо работать, чтобы исправлять свои движения. Мадемуазель Виктория Лоренц тоже была с ним. В костюме для танца. Поверх трико на ней были чудные розовые гетры. Надо попросить маму связать мне такие же. А нам в Опере полагается быть в форме. Правда, тут мне повезло: форма у нас небесно-голубого цвета, а он ужасно мне идет, это самый мой любимый цвет.

Мы проходили перед месье Барлофом одна за другой. Жюли Альберти – наша первая ученица – улыбалась мадемуазель Лоренц, потому что ее родители очень дружат с ней, и она даже считается как бы мамочкой Жюли.

Вообще у Жюли много знакомых. Ее папа – видный банкир, об этом всегда вспоминают в Опере, когда говорят о ней. Но надо признать, Жюли – хорошая танцовщица. Она по праву занимает среди нас первое место, оно досталось ей не зря, она много работает и, к тому же, очень красива. У нее масса преимуществ, но девочки ее не очень любят, потому что она много воображает. И в Опере ее держат в ежовых рукавицах, как всех. Это ей совсем не нравится. Но если не считать всего такого, то я очень хорошо к ней отношусь.

Наконец урок кончился, и надо было показать месье Барлофу те номера из балета, которые мы для него приготовили. Сначала – все вместе, потом месье Барлоф должен был исключить из показа тех, кто ему не понравится. И тогда – всё опять сначала. Я все время оказывалась среди тех, кто каждый раз начинал сначала. Я старалась изо всех сил.

Я уже почти задыхалась. Но месье Барлоф все время смотрел на меня, я чувствовала его взгляд и старалась еще больше. В конце концов, нас осталось только двое, кто должен был показать все еще раз: Жюли и я. Он закричал: «Стоп!» Воцарилась тишина, и вдруг мне показалось, что меня озарило солнце: мэтр указал на меня! Он выбрал меня. У меня зашумело в голове.

Месье Барлоф подозвал меня:

– Надаль! Подойди!

Я подошла.

Он спросил меня:

– Сколько тебе лет?

На одном дыхании я прошептала:

– Одиннадцать, мэтр.

Он еще спросил, танцевала ли я большие роли. Я покачала головой. Потом он спросил, хочу ли я танцевать с мадемуазель Лоренц. Я сказала «да».

– А со мной?

– Да! Да!

Я была настолько взбудоражена, что просто не было сил говорить.

Но голос преподавательницы вернул меня к действительности. Казалось, она недовольна, такое у нее было выражение лица. Мы его знаем: оно всегда такое, когда у нее плохое настроение.

– Надаль – не первая ученица в классе, месье Барлоф, – сказала наша учительница. – Технически…

Но мэтр не дал ей договорить.

– Мне нужна не виртуозность, мне нужен темперамент!

Учительница возразила:

– Танцовщица – это прежде всего техника. Темперамент вырабатывается. Я воспитываю этих детей и знаю их лучше всех. Роль должна по праву принадлежать Жюли, она – первая ученица. Так было бы справедливо. Иначе – зачем устраивать экзамены, ставить оценки, распределять всех по местам? К чему вся эта иерархия, если вы все равно распределяете роли, как вам вздумается?

Месье Барлоф, казалось, с нетерпением слушал ее, а ответил хоть и очень вежливо, но вполне в духе вопроса:

– Мадемуазель, «мне вздумалось» поставить хороший балет, этим все и определяется. Но – чтобы доставить вам удовольствие, хорошо: Альберти будет дублершей Надаль.

Дублершей! Я видела, что Жюли едва сдерживает слезы. А мадемуазель Лоренц пытается ее утешить…

Чтобы говорить так, как он говорил, месье Барлоф должен был поверить в меня. Я была ужасно взволнована и ужасно горда. Я все время повторяла про себя: «Мне нужна не виртуозность, мне нужен темперамент!» У меня есть темперамент, как это здорово! Я расскажу об этом маме, и она будет гордиться мной.

У бедняги Жюли было такое лицо! Она смотрела на меня, и я просто не могла ее узнать, столько злости было в ее взгляде.

Когда Дюдю (это месье Дюмонтье, наш управляющий) узнал, что меня выбрали танцевать Галатею, он почтительно поклонился и сказал:

– Надеюсь, ты будешь умницей.

Наш Дюдю все время требует, чтобы мы были умницами, а это совершенно неинтересно! Надо сказать, мы часто ему досаждаем. Он зря хочет заставить нас бояться, мы его донимаем, и все.

Бернадетте тоже досталась маленькая роль. Дюдю отправил нас в костюмерную, чтобы нас там обмерили. Бернадетта – моя лучшая подруга, она мне больше, чем сестра. Я ей рассказываю обо всем, что я делаю, что придумываю, и она мне тоже. Какая она хорошая! И ее родители тоже очень хорошие – месье и мадам Морель. Они очень милые и забавные, а это так редко бывает среди родителей.

Ну, значит, мы побежали в костюмерную. Поскольку мы теперь имели на это право, мы с удовольствием пробежались совсем одни по коридорам. В Опере всегда бегают. Здесь что-то вроде лабиринта. Можно потеряться, есть множество запретных мест, запертых дверей. Впрочем, запрещено почти все, а нам-то, наоборот, хотелось бы все исследовать. Но обычно мы здесь ходим парами и под надзором. Нам никогда не разрешают здесь поиграть, хотя это было бы ужасно интересно.

Ну вот, мы бежали наперегонки с Бернадеттой и вдруг увидели, скользя по полу, – что бы вы думали? Открытую дверь! Эта дверь всегда казалась нам какой-то таинственной. Она ведет на крышу, а нам всегда очень хотелось попутешествовать по крыше. Но дверь была постоянно заперта на ключ и на ней была надпись: «Вход воспрещен».

А на этот раз она оказалась открытой! Створку придерживало большое ведро с краской, и мы встретили маляра, который проходил с лестницей. Наверняка он там что-то красит, на крыше!

Запрещено? Ну и пусть! Никого вокруг не было видно, и мы проскользнули за дверь. Несколько ступенек – и вот это открытие! Крыши, крыши – до самого горизонта! Это потрясающе! Бернадетта быстренько вскарабкалась по склону, я немного посомневалась, но полезла за ней. Ничего плохого мы не делали – просто хотели посмотреть. О да, там было действительно очень красиво! Все такое огромное, странное: статуи, лошади, лира, которая парила в небе… Было похоже, что мы попали в какую-то незнакомую страну, которая немного пугала…

Мы стояли и смотрели на фантастическую декорацию, состоявшую из крыш и куполов. Бернадетта показала мне на огромную статую: лошадь, гарцующую в облаках.

– Помнишь, Дельфина, ты говорила, что когда-нибудь оседлаешь эту лошадь?

– Да-да, говорила…

Потом она показала на лиру, которую Аполлон протягивал к небу:

– И что доберешься до лиры?

– Ну да, до лиры…

– Мы же всегда надеялись, что сможем побегать здесь!

Это правда, все девочки мечтали когда-нибудь забраться на крышу. У меня закололо сердце. Здесь было еще прекраснее, чем казалось снизу, но, сама не понимая, почему, я чего-то смутно боялась.

Появился рабочий. Нам было ни к чему, чтобы он нас заметил. Мы покинули прекрасную страну и прошмыгнули через дверь, подталкивая друг друга просто так, для смеха. И вот что случилось. Когда мы возились там, то сдвинули створку двери, и ключ выпал из замочной скважины. Он упал в ведро. Бернадетта хотела достать его, но ключ медленно погружался в белую краску, как в сметану. Нас это еще больше рассмешило, но, поскольку вернулся маляр, мы поспешили улизнуть. Одно было точно: теперь мы знали, где ключ. А когда мы расскажем, что побывали на крыше, все будут нам ужасно завидовать.

Теперь нам пришлось бежать куда быстрее, чтобы наверстать потерянное время. Мы пришли к мадам Бонтан, начальнице мастерских, где изготовлялись костюмы. Здесь, под крышей театра, было ее царство, подданными были костюмеры, а все самые великие артисты – ее друзьями. В кабинете мадам Бонтан висели портреты всяких знаменитостей – от Пабло Пикассо и Караяна до Марии Каллас и Иветт Шовире.

Мы сказали, что пришли в связи с постановкой нового балета. Костюмерша велела мне встать на табуретку и стала обмерять меня. В это время сама мадам Бонтан меня расспрашивала, и я с восторгом объявила, что меня отобрали на роль Галатеи. Она поздравила меня и показала эскизы. Я увидела большой рисунок, где была изображена Галатея. Бернадетта сказала, что она ужасно забавная. Меня это немного задело. Мадам Бонтан задала мне кучу каверзных вопросов, чтобы узнать, хорошо ли я разобралась в своей роли, и я ее рассмешила, отвечая. Да, я разобралась в роли.

– Прежде всего, балет «Как живая» – это вариант легенды о Пигмалионе, и месье Барлоф объяснил нам, что Галатея – это кукла, которая оживает. А ее создатель (это месье Барлоф) любит ее больше всего на свете, потому что она делает все, что ему захочется. Он учит ее жить, ходить, играть, любить…


Все работницы костюмерной засмеялись. Мадам Бонтан спросила, люблю ли я своего создателя. Что за вопрос!

– О да, да, конечно!

И костюмерши опять засмеялись. Мадам Бонтан еще раз поздравила меня с тем, что я так хорошо выучила урок. Потом Бернадетта, в свою очередь, залезла на табуретку, чтобы и ее обмерили.

– Ну, а ты что делаешь в спектакле? – спросила мою подругу мадам Бонтан.

– Я исполняю роль настоящей маленькой девочки, которая играет в сквере.

После этого нужно было снова бежать в Ротонду, где уже началась репетиция.

Месье Барлоф разучивал па де де* с мадемуазель Лоренц, а кордебалет* застыл в восхищении. Как это прекрасно, когда они танцуют! А мадемуазель Лоренц ведет себя вовсе не как звезда: она слушает мэтра, будто девочка-ученица, и начинает снова и снова. Мэтр очень требователен к себе самому и к другим.

Потом пришла моя очередь репетировать, и теперь смотрели на меня. Как я волновалась! И как гордилась! Месье Барлоф нарисовал на сцене классики, в которые мне нужно было играть. Это было забавно, но очень трудно. Я ужасно старалась и, кажется, мэтр был доволен мной. Мадемуазель Лоренц давала мне советы, например, как следует держать спину, когда делаешь туры. А когда месье Барлоф поднимал меня в поддержке, мне казалось, я лечу в небеса! Я могла бы так репетировать всю жизнь, и я была так счастлива, что не обращала внимания на Жюли Альберти, которая репетировала позади меня.

Когда репетиция закончилась, мы отправились в гримерку: так в Опере называют комнату, где артисты переодеваются и гримируются. Гримерка учениц балетной школы совсем не такая, как, к примеру, у мадемуазель Лоренц. О нет! У звезд свои отдельные гримуборные, у каждой – своя, там ковры, и диваны, и картины. Когда тебе дают собственную гримерку, это хороший знак. Значит, ты уже «состоялась», и у меня, конечно, еще никакой гримерки нет. Пока у нас на всех, на все отделение, одна большая общая комната, что-то вроде длинного зала, разгороженного на боксы тонкими стенками.

В нашей гримерке всегда было очень весело. Там мы у себя, можно поболтать, пошуметь. Наша одевальщица иногда даже затыкает уши, настолько хорошо мы используем это свое право. Мы ее совсем не боимся, эту Мерседес. Теперь она наша одевальщица, а раньше была хористкой.

Но сегодня мы переговаривались очень тихо. И Мерседес, которая пришла в гримерку, чтобы помочь нам одеться для спектакля – сегодня шел балет, – даже спросила, о чем это мы шепчемся.

А мы с подружками говорили о том, что можно открыть ту дверь, куда «вход воспрещен», и что если они хотят, можно попробовать забраться на крышу. Все захотели, кроме нескольких трусих и Жюли, которая продолжала дуться.

Девочки не могли понять, как же можно открыть эту дверь, которая всегда на запоре. Мы с Бернадеттой сделали вид, что знаем важную тайну. Мы знаем, где ключ. Но это секрет. Кому, кроме нас, придет в голову вылавливать его в ведре с краской? Почти все согласились. Сегодня же вечером состоится экспедиция на крышу!

Сюзон решила пригласить Жюли пойти с нами, но та только плечами пожала. Девчонки стали ее дразнить: «Она не хочет играть с нами из-за Галатеи! Воображает! Воображала, хвост поджала!» – и говорить ей, что не так уж трудно быть первой и ходить в любимицах у начальства, если ты со всеми знакома, но что все эти знакомства ничего не стоят, когда выбирает месье Барлоф!

В конце концов, я стала защищать Жюли и подошла к ней, чтобы сказать: я же не виновата, что месье Барлоф предпочел меня, что ей не надо грустить, и стала настаивать на том, чтобы она пошла с нами сегодня вечером.

– Увидишь, это будет очень здорово! Представляешь, как мы повеселимся!

Мерседес пришла в гримерку с нашими пачками. Все замолчали, и вид у нас был самый что ни на есть заговорщический. Мерседес, должно быть, что-то почуяла.

– О чем это вы все время шепчетесь? – опять спросила она. – И стали вдруг такими тихими… Что такое вы готовите втихомолку?

Конечно, раз мы не шумели, как обычно, Мерседес нашла это неестественным. И была права.

Жюли не ответила на мое приглашение, она даже не смогла улыбнуться. В общем-то, я отчасти ее понимала, ведь я представляла себе, что значит танцевать с самим месье Барлофом, но все-таки мне было приятно, что он выбрал меня, а не ее.

Так прошел час. Надзирательница пришла за нами, чтобы хоть как-то нас построить. Мы выскочили из гримерки и с грохотом сбежали вниз с пятого этажа.

Выходя из Оперы, мы с удовольствием думали о том, как позабавимся вечером, как будем рассматривать кровли и купола, карнизы и гирлянды, уходящую в небо фигуру Аполлона с лирой…

Как всегда, когда у меня нет частных уроков, я ехала на автобусе с Сюзон. Она выходила у Пале-Рояля, и я оставалась одна. Я живу на острове Сен-Луи.

Мне очень нравится мой квартал. Так приятно жить на острове, который со всех сторон омывает Сена, на острове, где столько зелени и памятников.

У нас очень красивая квартира. Мама говорит: из-за вида, открывающегося из окон. Действительно, из наших окон видно реку, и деревья, и собор Нотр-Дам, похожий на огромный волшебный корабль.

На окнах висят занавески из органики, но они не мешают золотым солнечным лучам проникать к нам.

Когда я вернулась домой, сердце мое готово было разорваться от счастья. Как мама обрадуется новости!

Она волновалась так же, как и я сама, потому что назначение на такую роль, как Галатея, – огромное событие в жизни ученицы балетной школы. И я закричала даже раньше, чем она успела поцеловать меня.

– Это я – Галатея! Мама! Выбрали меня! Это потрясающе!

Мама улыбнулась:

– Чудесно! Но расскажи все по порядку, дорогая!

И я рассказала:

– Мы танцевали для месье Барлофа. Как я боялась! Но он выбрал меня, потому что у меня есть темперамент!

Мама засмеялась.

– Уверяю тебя, мамочка, месье Барлоф сказал именно так. Учительница была недовольна, представляешь, недовольна! Она хотела, чтобы выбрали Жюли Альберти, потому что Жюли – первая ученица. А еще, знаешь, ведь отец Жюли – важная персона… И у него такие связи… Но для месье Барлофа это ничего не значит! Он выбрал меня!

Мама сияла от счастья, а я продолжала рассказывать:

– Меня уже обмерили в костюмерной, и мы репетировали с мадемуазель Лоренц!

Тут мама забеспокоилась:

– А это не слишком трудно?

Но я ответила:

– С месье Барлофом не может быть и разговоров ни о каких трудностях!

Сегодня мама выглядела получше и казалась не такой бледной. А ведь она уже две недели болеет. Грипп с осложнением. Бедная моя мамочка! Но я за ней хорошо ухаживаю, я стараюсь все-все для нее сделать, и у нас замечательные соседи, они нам помогают, особенно мадам Обри и ее сын, месье Обри, Фредерик Обри.

Ну вот, значит, я все рассказала маме. Нет, не про ту историю с крышей и ключом, а великую новость: о Галатее. Теперь она еще больше гордится мной. Но она и так всегда говорила, что верит в меня, в мое будущее. У нее нет никаких сомнений насчет этого. И она очень меня подбадривает и делает все, чтобы я могла преуспеть в жизни. А сама она так хотела петь, и вот, пожалуйста, – секретарша! И так много работает, чтобы я могла учиться, брать частные уроки, носить красивые платья, иметь много игрушек и книжек, потому что, когда у меня есть время, я очень люблю читать.

Я нарисовала картинку, чтобы мама могла представить себе Галатею: юбку, панталончики, парик – ну, все. И она пообещала мне сделать точно такой же костюм для моей любимой куклы. Она, в общем-то, не самая красивая, но самая любимая, ее зовут Люлю.

Прозвучали два знакомых коротких звонка. Мама сказала:

– Это Фредерик.

Действительно, это был он. Сразу видно, что музыкант: почти всегда с ним его виолончель в футляре. Я поздоровалась с ним по-балетному: сделала преувеличенно изысканный реверанс. И он сразу же заметил, что мы с мамой обе очень счастливы, и сразу понял, почему. Он посмотрел на меня и спросил:

– Галатея?

И я закричала:

– Да! Это я – Галатея! Это я!

Месье Обри поцеловал мне руку, сказал «Браво!», потом подошел к маме и поцеловал руку ей, но более серьезно, как мне показалось, а потом сказал:

– Когда имеешь такую маму, как у тебя, все мечты обиваются. А сейчас, Галатея, напоминаю тебе: уже пять часов, и моя мать ждет тебя у фортепиано, пора начинать урок.

Он был прав. Его мама действительно учит меня играть. Это очень удобно, потому что они живут прямо над нами. Мы отлично ладим с нашими соседями. Месье Обри – виолончелист в Опере, и я думаю, это он помог мне поступить в балетную школу. Он всегда хочет доставить нам удовольствие. Такие соседи – все равно что семья. Я часто говорю о них с Бернадеттой, которая, впрочем, знакома с Фредериком. Они встречались в Опере. И Бернадетта говорит, что моя мама наверняка выйдет замуж за этого музыканта. Очень возможно! Но я бы предпочла, чтобы не выходила. Я обожаю мою мамочку, она прелесть, и мы ужасно счастливы вдвоем. Но Бернадетта говорит, что я дурочка, что мама слишком молода и слишком красива, чтобы оставаться одной и не выходить замуж во второй раз. Ну, если маме и вправду очень хочется, я ничего не скажу. Но все равно я уверена: она меня любит куда больше, чем всех Фредериков вместе взятых!

А пока именно Фредерик чаще всего отвозит меня в театр и привозит домой, когда я занята в вечерних спектаклях. Как я люблю играть в спектаклях! Иногда я бываю ангелом, иногда чертенком, иногда негритенком, или солдатиком, или пажом… Это куда интереснее, чем цирк или кино! Ну и вот, месье Обри говорит, что он – моя нянюшка и таким образом помогает маме. Это очень удобно, особенно сейчас, когда мама болеет уже так долго. У него хорошенькая маленькая машина, и мы ужасно веселимся, потому что его виолончель занимает в ней гораздо больше места, чем мы сами.

Месье Обри меня поздравлял, мама сияла, потом я поднялась к мадам Обри на урок. И ей я тоже все рассказала, и она меня тоже поздравила, и весь урок я думала только о Галатее. Я представляла себе, как танцую с мэтром, как следую за ним. Пируэты с ним, поддержки с ним! Быть его партнершей – да об этом, как о величайшем счастье, мечтали все балерины! Но когда мадам Обри мне сказала, что здесь нужен другой ключ, я просто обалдела. Другой ключ? Ну да, она говорила о скрипичном ключе и о басовом, а я-то подумала о ключе от запретной двери! Сегодня вечером нам предстоит настоящее приключение! Я буду возглавлять экспедицию, мы пройдем по лабиринтам над городом, девочки – за мной, и можно будет играть там, на крыше, как в небесах… Мне было совершенно неинтересно думать об этом басовом ключе, который мадам Обри старалась вбить мне в голову, пока мои пальцы перебирали клавиши.

Нет, сегодня точно потрясающий день! Мама сказала, что приготовит праздничный ужин в мою честь и пригласит месье Обри. Сейчас он отвезет меня в Оперу. Сегодня вечером балетный спектакль – «Жизель», потом концертная симфония, потом дефиле*. После первого акта «Жизели» и до дефиле нам делать нечего, можно будет использовать это время, чтобы осуществить наши замыслы: мы пойдем на крышу!

## Глава II. ЗАПРЕТНАЯ ДВЕРЬ

Сейчас ночь. Я не могу заснуть, а когда удается задремать, мне снова и снова снится то, что произошло вечером. Кошмар! Господи, что же такое случилось?!

Никогда в жизни я еще не была в один и тот же день так счастлива и так напугана.

В театре все сначала шло как надо. И если мы вели себя так хорошо, то только для того, чтобы никто не догадался, что мы готовим. И ни Мерседес, отлично нас знавшая, ни наши надзирательницы ничего не заподозрили.

Как обычно, мы танцевали только в первом акте «Жизели» в толпе охотников и крестьян-виноградарей. Я обожаю «Жизель»! Эту роль я хочу танцевать, когда вырасту. Впрочем, это мечта всех балерин, и самые великие звезды спят и во сне видят, как бы исполнить эту чудную роль.

Особенно мне нравится сцена безумия. В этот момент балет превращается в трагедию. Никогда не могу сдержать слезы, когда вижу Жизель, одну посреди сцены, узнающую о своем несчастье и теряющую рассудок и самую жизнь. А второй акт – вообще чудо. Жизель выходит из могилы, но это больше не настоящая Жизель, это ее призрак, который появляется перед предавшим девушку графом. Но его так мучает совесть, что она ему все прощает. Жизель танцует со своим графом при свете луны, но рассвет разделяет их навеки. Это на самом деле великий балет, просто шедевр романтизма!

Романтизм… Некоторые современные танцовщики презирают это понятие. Они неправы. Но, в общем, не имеет значения, как это называется: романтизмом или еще как, этот балет просто прекрасен, это настоящий шедевр. Только это и важно!

Обычно, когда я занята в «Жизели», я стараюсь пробраться за кулисы при помощи одного машиниста сцены (потому что, естественно, нам запрещено находиться на сцене, когда мы там не заняты) и посмотреть второй акт, который я, правда, и так знаю наизусть. Но в этот вечер я не думала о трагедии Жизели. И мои подружки тоже.

Станцевав все, что полагалось, в первом акте, мы быстренько поднялись в гримерку, чтобы приготовиться, как будто ничего не происходит. Между «Жизелью» и дефиле у нас почти два пустых часа, когда нечего делать, это очень долго. Чаще всего мы используем это время, чтобы сделать уроки на завтра. Некоторые вяжут, некоторые играют, а наши одевальщицы и надзирательницы не решаются быть с нами слишком строгими, даже если мы шумим, потому что они считают: Опера – это чересчур тяжело для детей.

Так вот. В этот вечер мы были полны решимости и не стали терять время зря. Мы живо сняли свои крестьянские платьица из первого акта «Жизели» и переоделись в костюмы для дефиле: форменные пачки и маленькие короны на голове. Для гала-концертов выбрана именно такая форма – и для звезд, и для учениц. Кажется, это производит сильное впечатление на публику, когда занавес поднимается и по сцене Гранд-Опера проходит под марш вся балетная труппа и вся балетная школа – класс за классом.

Едва успев переодеться, мы стали украдкой, одна за другой, убегать из гримерки. Мы проскользнули по коридорам и приступом взяли верхний этаж. Ночью это было необычайно таинственно: полутьма, какие-то тени, гулкие отзвуки шагов. Кое-кому вспомнился Призрак, знаменитый Призрак Оперы*. На последнем этаже, под самой крышей, все казалось особенно странным. В этот час, когда все и всё крутится вокруг сцены и зрительного зала, огромные пустые пространства выглядели фантастически. В классах было тихо, ни малейшего шума, почти темно. Мы их не узнавали, хотя каждый день занимались там. Некоторые, самые маленькие, испугались, двое даже во весь опор помчались обратно в гримерку. Но сколько была смеха, когда пришлось вылавливать ключ из ведра с краской! Это оказалось не слишком удобно.

– Надо было захватить половник! – сказала Сюзон.

– Или дуршлаг, – отозвалась какая-то другая девочка.

Кики, которая очень волновалась, заявила, что знала бы она, что так получился, взяла бы удочку у своего дедули.

В конце концов, мы вылили краску в стоявшее рядом пустое ведро. Бернадетта руководила операцией, она следила, чтобы ключ не вывалился вместе с краской. Наконец мы его добыли, он был весь в белилах и пришлось оттирать его тряпкой.

Мы с Бернадеттой были главными в этой экспедиции, все остальные шли за нами, подгоняли нас. Открыли дверь. В темноте взобрались еще на несколько ступенек и оказались на крыше. Все стали кричать от восторга. Это было так прекрасно, так фантастично, можно было подумать, что мы штурмуем ночь. Внизу вокруг нас был город с его огнями, наверху – небо, ветер, облака. Мы танцевали, бегали, играли в «убийцу» и уходили все дальше и дальше по лабиринтам крыши. Мы забыли о времени, забыли обо всем.

Только мы с Бернадеттой подыскали для себя подходящее укрытие, как услышали вдалеке голос: «На сцену!» – и что тут началось! Все засуетились, все побежали…

На сцену!

Господи, я думала, что упаду в обморок! Господи!

Что мы наделали, а вдруг мы пропустим момент, когда поднимается занавес? Ах! Мне больше совсем не хотелось веселиться. Мы с Бернадеттой тоже побежали. Мы оказались последними. Другие уже исчезли. Но когда мы подбежали к двери, она оказалась закрытой. Запертой. Мы не могли в это поверить. Мы кричали, стучали в дверь. Ничего. Мы – пленницы крыши, а там, внизу, вот-вот начнется дефиле…

Стали искать выход. Мы бегали по крыше, как сумасшедшие. Все двери были надежно заперты. В конце концов, мы добрались до купола Ротонды. Здесь все было знакомо, но это не мешало нам бояться. Снаружи круглые окна казались мордами чудовищ. Мы зря старались, лезли к ним, – окна тоже оказались запертыми. Тогда Бернадетта решила разбить стекло, ударила по нему ногой, пошатнулась, потеряла равновесие и упала. Она покатилась по крыше, я была в ужасе: мне казалось, сейчас она рухнет в пропасть! К счастью, ее задержал какой-то карниз и не дал катиться дальше. Но Бернадетта лежала неподвижно, и я поскорее побежала за помощью.


Дорога вниз, к сцене, показалась мне бесконечной. На бегу я слышала марш, который сопровождал дефиле и передавался динамиками на весь театр. Я так задыхалась, что не могла говорить, но немного успокоилась, когда увидела людей: рабочих сцены, администраторов. Они окружили меня, стали расспрашивать. На сцене в это время шло дефиле и проходили танцовщицы в своих красивых парадных пачках. А я стояла за кулисами, плакала, и Дюмонтье тряс меня, чтобы заставить говорить. Наконец мне удалось перевести дыхание и выговорить:

– Скорее!.. Скорее!.. Бернадетта!

Дюдю стал еще сильнее трясти меня:

– Да объясни же толком!

Я только и успела ему сказать, что мы оказались запертыми на крыше, что Бернадетта упала и что она не может больше двигаться.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru