Карл Май
Дух Льяно-Эстакадо

ДУХ ЛЬЯНО-ЭСТАКАДО (DER GEIST DES LIANO ESTAKADO)

Впервые повесть была опубликована в феврале – сентябре 1888 г. на страницах юношеского еженедельника «Der Gute Kamerad». В том же году в Штутгарте (Union Deutsche Verlaggesellschaft) выпущено книжное издание, заново отредактированное автором. Спустя два года, в 1890 г., повесть вышла новым изданием, но в значительно сокращенном виде. Этот вариант впоследствии неоднократно переиздавался, Полный, без купюр текст произведения был восстановлен в 1984 г. для «Универсальной библиотеки» издательства «Реклам».

Источник географических познаний К. Мая о Льяно-Эстакадо остался неизвестным. Впрочем, автор в ряде своих ранних произведений уже переносил действие в крупнейшую пустыню Северной Америки, о чем свидетельствуют сюжетные параллели, близость топонимов и имен героев. Например, судьба Кровавого Лиса очень схожа с биографией одного из персонажей романа «Лесная розочка» – негра Жерара.

При создании этой повести К. Май пользовался документальными свидетельствами путешественников. Так, для рассказа о событиях в Поющей долине он взял сведения из работы француза Рело, вышедшей на немецком языке в г. Кобленце в 1880 г.

Русский перевод повести К. Мая появился в 1892 г., в одном из выпусков приложения к журналу «Вокруг света». Он был выполнен с французского издания, являвшегося переводом сокращенной версии 1890 г., и вышел под названием «На Диком Западе» (вместе со столь же сокращенным переводом повести «Сын Охотника на медведей»). Предлагаемый читателю перевод выполнен специально для нашего собрания сочинений с берлинского издания 1895 г. (издательство «Нойес Лебен»), в основу которого положено издание 1888 г.

Глава первая. КРОВАВЫЙ ЛИС

Двое мужчин скакали вдоль ручья – белый и негр. Костюм белого выглядел весьма странно. На нем были индейская обувь и кожаные штаны, а поверх них – некогда темно-синий, а ныне совсем выцветший от времени фрак с лацканами, высокими накладными плечами и до блеска начищенными латунными пуговицами. Длинные фалды крыльями свисали по бокам лошади. На голову была нахлобучена огромная черная шляпа, украшенная желтым пером – подделкой под страусовое. Этот малорослый худощавый человек был вооружен двустволкой, закинутой за спину, ножом и двумя револьверами, торчавшими из-за пояса. К широкому поясу крепилось еще множество кошельков, предназначенных, вероятно, для боеприпасов и всевозможных полезных мелочей; однако теперь эти кошельки казались почти пустыми.

Негр отличался исполинским телосложением. На нем также были мокасины, а еще – легины[1] того самого покроя, когда они состоят из двух не соединенных между собой штанин, так что всадник, собственно говоря, прижимается к лошади голым телом. Выгоду это дает, конечно, только при езде без седла. К этим легинам, однако, никак не подходило верхнее одеяние – форменная куртка французского драгунского офицера. Эта часть костюма, видимо, во время французского нашествия попала в Мексику, а оттуда неизвестным путем перекочевала на широкие плечи негра. Куртка была слишком коротка и узка чернокожему Геркулесу. Он не мог ее застегнуть, и поэтому виднелась широкая голая грудь всадника, естественно, не носившего рубашки, потому что на Диком Западе нет прачек и гладильщиц. Зато всадник обмотал вокруг шеи платок в крупную красную и белую клетку, связав его на груди огромным бантом. Голову он оставил непокрытой, чтобы все могли видеть завитки бесчисленных мелких жирно поблескивающих кудряшек. Вооружен он был двустволкой, а сверх того – ножом, штыком и кавалерийским пистолетом времен царя Гороха.

Измотало всадников порядком. По лошадям было видно, что сегодня они уже оставили за собой солидное расстояние, и все же животные шли так бодро и мощно, словно несли своих всадников всего несколько часов.

Берега поросли сочной зеленью, но полоска растительности была неширокой. А за нею виднелись хилые юкки, мясистые перья дикого чеснока и пожухлая медвежья трава с отцветшими стеблями, достигавшими высоты в добрых пятнадцать футов.

– Скверные места! – сказал белый. – У нас на Севере лучше. Не так ли, Боб?

– Да, – последовал ответ. – Масса[2] Фрэнк прав. Здесь массеру[3] Бобу не очень нравится. Скорей бы уж добраться до Хельмерс-Хоум, потому что массер Боб голоден, как кит, который готовится проглотить дом.

– Кит не может проглотить дом, – объяснил Фрэнк чернокожему, – потому что его глотка слишком узка для этого.

– Глотку можно раскрыть пошире, как это делает массер Боб, когда он ест… Как далеко еще до Хельмерс-Хоум?

– Точно я не знаю. По описанию, полученному нами сегодня утром, мы скоро уже должны быть у цели… Смотри-ка, не всадник ли это?

Он показал направо, за ручей. Боб попридержал лошадь, приставил к глазам ладонь, защищаясь от низко склонившегося к западу солнца, широко открыл по своему обыкновению рот, словно для того, чтобы получше видеть, и ответил, немного помедлив:

– Да, это всадник, маленький человек на крупной лошади. Он приближается к массеру Бобу и массе Фрэнку.

Всадник, о котором шла речь, приближался резвой рысью, но не прямо навстречу собеседникам, а так, словно бы он и не видел их.

– Странный парень! – пробормотал Фрэнк. – Здесь, на Диком Западе, обычно рады видеть человека; значит, этот путник не очень-то расположен к встрече. Либо он человеконенавистник, либо у него совесть не чиста.

– Массер Боб должен его окликнуть?

– Да, позови его. Твою слоновью трубу он расслышит скорее, чем мою свистульку.

Боб приложил ладони ко рту и заорал во весь голос:

– Эй! Эй! Стой, подожди! Зачем бежать от массера Боба?

У негра и впрямь оказался голос, способный пробудить к жизни даже человека, впавшего в летаргический сон. Всадник осадил лошадь, и оба наших знакомца поспешили к нему.

Приблизившись, они увидели перед собой не мужчину маленького роста, а едва вышедшего из детского возраста юношу. Одет он был подобно калифорнийским ковбоям в наряд из бизоньей шкуры, причем на всех швах его одеяния виднелась бахрома. На голову он нахлобучил широкополое сомбреро. Широкий шарф из красной шерсти охватывал вместо пояса его бедра; конец его свисал с левой стороны. За этот шарф были заткнуты длинный охотничий нож и два инкрустированных серебром пистолета. На коленях он держал тяжелую охотничью двустволку, а с обеих сторон седла были на мексиканский манер приторочены фартуки, прикрывающие ноги и защищавшие их от стрел и ударов копьем.

Лицо юноши сильно потемнело от солнца и, несмотря на молодость, задубело под ветром и непогодой. От левого виска наискосок через весь лоб к правой брови тянулся кроваво-красный шрам шириной в два пальца. Он выглядел весьма воинственно. Молодой человек вообще не производил впечатления незрелого и неопытного. Тяжелое ружье он держал в руке легко, словно перышко; широко раскрытые глаза удивленно рассматривали встречных; в седле он держался так гордо и уверенно, словно был мужчиной во цвете лет, так что лошадь, казалось, и не шевелилась под ним.

– Привет, малыш! – обратился к нему Фрэнк. – Ты знаешь эти края?

– Прекрасно, – тихо отвечал юноша, иронически улыбаясь – верно, тому, что спрашивавший обращался к нему на «ты».

– Знаком тебе Хельмерс-Хоум?

– Да.

– Долго еще до него ехать?

– Чем медленнее, тем дольше.

– Zounds![4] Ты слишком дерзок, мой мальчик.

– Я не мормонский проповедник[5].

– Ах, вот что! Тогда прости! Может быть, ты рассердился на меня, потому что я невежливо обратился к тебе?

– И не думал сердиться. Каждый может обращаться, как хочет, но тогда ему придется стерпеть мой ответ.

– Хорошо! Стало быть, мы схожи. Ты мне очень понравился. Вот моя рука. Называй меня на «ты». Прошу у тебя совета. Я чужой в этих краях и еду в Хельмерс-Хоум. Надеюсь, ты не покажешь мне неправильную дорогу.

Он протянул юноше руку. Тот пожал ее, насмешливо оглядел фрак и шляпу и ответил:

– Тот, кто вводит других в заблуждение, – подлец! Я, к несчастью, встречался с подобными людьми. Сейчас я как раз еду в Хельмерс-Хоум. Если хотите, поехали вместе!

Он тронул свою лошадь, и оба всадника последовали за ним, отклонившись от ручья и все больше поворачивая на юг.

– Мы придерживались ручья, – заметил Фрэнк.

– Он тоже привел бы вас к старому Хельмерсу, – отвечал юноша, – но пришлось бы сделать очень большой крюк. Вместо трех четвертей часа вы бы ехали часа два.

– Стало быть, очень хорошо, что мы тебя встретили. Ты знаком с владельцем этого поселения?

– И даже очень хорошо.

– Что это за человек?

Фрэнк и Боб с разных сторон пристроились к своему юному проводнику, заключив его в середину. Он вопросительно поглядел на них и ответил:

– Если совесть у вас нечиста, то не ездите к нему, лучше вернитесь,

– Почему?

– У него наметанный взгляд на подлость, и он строго следит за репутацией своего дома.

– Это мне нравится в людях. Следовательно, нам его нечего опасаться?

– Если вы честные парни, то нет. В таком случае он готов на любую услугу для вас.

– Я слышал, он делает запасы товаров.

– Да, но не ради выгоды, а только для того, чтобы услужить людям, проезжающим мимо. В его лавке есть все, что нужно охотнику, и притом он продает свой товар по самой дешевой цене. Но если кто-то ему не понравится, то ничего не получит и за большие деньги.

– Он, стало быть, оригинал?

– Нет, он просто изо всех сил старается держаться подальше от того сброда, из-за которого Запад стал опасным. Мне совершенно не нужно вам его описывать. Вы скоро его сами узнаете. Одно еще только хочу сказать, что, возможно, вам покажется странным и над чем даже будете смеяться: он – немец. И этим все сказано.

Фрэнк привстал в стременах и воскликнул:

– Что? И этого-то я не пойму? И над этим я буду смеяться? Что тебе взбрело в голову! Я безмерно рад тому, что здесь, на окраине Льяно-Эстакадо, встречу соотечественника.

Лицо проводника оставалось совершенно серьезным; даже улыбка его казалась такой, будто ему, в сущности, совсем и не смешно. Теперь он окинул Фрэнка спокойным, дружелюбным взглядом и спросил:

– Как? Ты немец? Это правда?

– Конечно! Разве по мне не видать?

– Нет. Ты говоришь по-английски не как немец, а выглядишь совсем как дядюшка-янки, прижатый своими племянниками к окну.

– О Боже! Что тебе пришло на ум! Я натуральнейший немец, а кто думает не так, того я познакомлю со своим ружьем.

– Для этого сгодится и нож. Но если это так, то старый Хельмерс будет рад встретиться с земляком.

– Он из Германии?

– Да, и очень высокого мнения о своей родине и своем родном языке.

– Я думаю! Теперь я вдвойне рад оказаться в Хельмерс-Хоум. Собственно говоря, я мог бы догадаться, что он немец. Янки назвал бы поселение Хельмерс-Ранч[6] или как-нибудь в этом роде; но Хельмерс-Хоум[7] – это имя выдает немца. Ты живешь поблизости?

– Нет! У меня нет ни ранчо, ни дома. Я – словно птица в воздухе или зверь в лесу.

– Значит, бедолага?

– Да!

– Несмотря на свою юность! У тебя нет родителей?

– Ни единого родственника.

– Но имя-то есть!

– Да, конечно. Зовите меня Блади Фокс[8].

– Блади Фокс? Это напоминает о кровавых событиях.

– Да, мои родители, братья и сестры были убиты в Льяно-Эстакадо вместе со всеми спутниками; я один остался в живых. Мне тогда было лет восемь. Меня нашли с раскроенным черепом.

– Боже! Ты и в самом деле оправдываешь вырвавшееся у меня слово – «бедолага». На вас напали с целью грабежа?

– Конечно.

– Итак, ты не спас ничего, кроме жизни, имени и ужасных воспоминаний.

– И это не совсем так. Хельмерс наткнулся на меня под кактусами, взял на лошадь и привез к себе. Месяц я лежал в горячке, а когда очнулся, то ничего больше не помнил, совершенно ничего. Я забыл свое собственное имя и не вспомнил его до сих пор. Только ясным остался в памяти момент нападения. Я был бы счастливее, если бы смог его позабыть, потому что тогда жажда мести не гнала бы меня снова и снова по ужасной пустыне.

– А почему тебя назвали Кровавым Лисом?

– Потому что я весь был испачкан кровью, а в лихорадочном бреду часто называл фамилию Фукс. Из этого заключили, что такова моя настоящая фамилия.

– Стало быть, твои родители тоже были немцами?

– Да. Когда я пришел в себя, то не понимал ни одного английского или немецкого слова. Я вообще ничего не понимал. Но английский-то я учил медленно, как человек, этого языка не знающий, а немецкий пошел у меня так быстро, что вскоре я бегло застрекотал на нем. Видимо, раньше я умел говорить по-немецки. Хельмерс был мне как отец. Тогда он еще жил не здесь. Однако мне у него не нравилось. Я рвался на свободу, словно сокол, у которого коршуны растерзали родителей, и он теперь кружится возле окровавленного места, пока ему не удастся наказать убийц. Его острый глаз уже открыл злодеев. Они могут быть стократ сильнее его, и он может потерять свою собственную жизнь, но он охотно отдаст ее, потому что смерть станет одновременно и гибелью убийц.

Юноша громко заскрежетал зубами и так крепко натянул поводья своей лошади, что она встала на дыбы.

– Шрам на лбу остался с тех пор? – спросил Фрэнк.

– Да, – мрачно ответил его спутник. – Но не будем больше об этом. Такие воспоминания меня сильно возбуждают, и вы должны приготовиться к тому, что я ускачу, оставив вас самостоятельно добираться до Хельмерс-Хоум.

– Да, давай лучше поговорим о Хельмерсе. Кем же он был на оставленной родине?

– Служил по лесной части. Кажется, был старшим лесничим.

– Как?.. Что?.. – удивился Фрэнк. – Я тоже!

Кровавый Лис вздрогнул от неожиданности, потом внимательно оглядел говорившего и тогда сказал:

– И ты? Тогда это будет в высшей степени радостная встреча!

– Да, я занимался такой же работой. Только если он добрался до приличной должности старшего лесничего, почему же он от нее отказался?

– С досады. Кажется, его участок находился в частном владении, а хозяином был человек надменный, грубый и вспыльчивый. Они поссорились, причем Хельмерс получил плохую аттестацию, так что нигде не мог найти места. Тогда-то он и уехал так далеко, как только смог… Видишь вон в той стороне дубовую рощицу?

– Да! – ответил Фрэнк, посмотрев в указанном направлении.

– Там мы снова выедем к ручью, а за рощей уже начинаются поля Хельмерса… До сих пор ты расспрашивал меня; теперь и я хочу навести кой-какие справки. Этого бравого негра зовут Скользящий Боб?

При этих словах Боб так подпрыгнул в седле, словно он хотел соскочить с лошади.

– А! О! – выкрикнул он. – Почему масса Кровавый Лис обзывает доброго, хорошего массера Боба?

– Я не хотел ни обзывать, ни оскорблять тебя, – ответил юноша. – Я считаю себя твоим другом.

– Зачем же тогда называть массера Боба так, как его дразнят индейцы? Массер Боб и в самом деле когда-то постоянно соскальзывал с лошади. Но теперь массер Боб скачет, как черт!

И дабы показать, что он сказал правду, негр пришпорил лошадь и галопом поскакал – к упомянутой рощице. Фрэнк тоже удивился вопросу молодого человека.

– Ты знаешь Боба? – спросил он. – Но это же почти невозможно.

– О, возможно! Я и тебя знаю.

– А ну-ка! Как же меня зовут?

– Хромой Фрэнк.

– Вот удача! Верно! Но, малыш, кто тебе сказал об этом? Ведь я здесь ни разу в жизни не был.

– О, – улыбнулся юноша, – такого знаменитого на Западе человека, как ты, надо знать.

Фрэнк напыжился, так что фрак стал ему узок, и спросил:

– Я? Знаменитый? И ты это знаешь?

– Да!

– А кто тебе это сказал?

– Старый мой знакомый Якоб Пфефферкорн, которого обычно называют Толстяк Джемми.

– Черт возьми! Мое прозвище! Где ты его слышал?

– Несколько дней назад я встретился с Джемми в Уошита-Фок, и он рассказал мне, что условился встретиться с вами сегодня в Хельмерс-Хоум.

– Верно. Значит, он там будет?

– Да! Я выехал раньше и еду сюда прямо с верховьев реки. Он вскоре непременно проследует за мной.

– Это прекрасно! Это великолепно! Значит, он рассказал тебе про нас?

– Он описал мне весь ваш путь к Йеллоустоуну. Как только ты сказал мне, что тоже был лесничим, я сразу же догадался, кого вижу перед собой.

– Теперь ты мне поверишь, что я хороший немец?

– Поверю не только в это, поверю и в то, что ты вообще хороший парень, – молодой человек улыбнулся.

– Значит, Дики не охаял меня?

– Ему это и в голову не пришло! Как мог бы он очернить своего бравого Фрэнка!

– Да, знаешь ли, мы порой спорили о вещах, для понимания которых гимназического образования недостаточно. Но это в прошлом, а теперь на всем белом свете нет лучших друзей, чем мы… Но вот Боб, вот и роща. Куда дальше?

– Через мост, на ту сторону, а потом по тропе между деревьями. Это и есть самое верное направление. Таким всадникам, как Боб, не нужна торная дорога.

– Верно, – гордо согласился негр. – Масса Кровавый Лис видел, что массер Боб может скакать напролом через все препятствия, как индеец.

Всадники перепрыгнули через ручей, миновали лесочек и проехали вдоль обнесенных изгородями полей, засеянных кукурузой и овсом.

Здесь местами попадались плодородные черноземы, свойственные техасской равнине и дававшие богатые урожаи. Из ручья можно было брать воду – он протекал совсем близко к жилью. Сразу за ним виднелись скотный двор и хозяйственные постройки.

Дом был сложен из кирпича длинным и низким, без верхнего этажа, но с двумя маленькими мансардами по каждому из фасадов. Перед дверью, стройные, словно свечи, росли четыре огромных дуба с голыми почти до самой вершины стволами. Только на самом верху вширь уходили могучие ветви, дававшие густую тень; под ними стояло много столов и простых деревянных скамей. С первого взгляда можно было угадать, что жилые помещения располагаются справа от входа, слева же находится упомянутая Кровавым Лисом лавка.

За одним из столов сидел мужчина в летах. Зажав во рту трубку, он испытующе разглядывал троих приезжих. Роста он был высокого, крепко сколочен, с продубленным непогодами лицом, обрамленным густой бородой – настоящий житель Запада. По рукам его было видно, что он мало отдыхал и очень много трудился.

Узнав проводника, он встал и еще издалека закричал:

– Добро пожаловать, Кровавый Лис! Ты опять изволил появиться? Есть новости.

– Откуда? – спросил юноша.

– Оттуда.

Человек показал рукой на запад.

– Какие новости? Хорошие?

– К сожалению, нет. Видно, снова в степях появились гиены.

Англоязычные американцы называли Льяно-Эстакадо по-своему: Стейкед-Плейнз, то есть Огороженные равнины, что соответствовало испанскому названию – Равнины с вешками.

Казалось, полученное известие сильно взволновало молодого человека. Он соскочил с лошади, поспешно подошел к мужчине и сказал:

– Ты должен сейчас же сообщить мне подробности.

– Сведений у меня немного, их можно пересказать очень быстро. Прежде, однако, будь так любезен объяснить этим джентльменам, кто я такой.

– Это можно сделать столь же быстро. Ты мастер Хельмерс, владелец этой фермы, а эти господа – мои хорошие друзья: мастер Хромой Фрэнк и массер Скользящий Боб. Они разыскивали тебя – может быть, в надежде что-нибудь у тебя прикупить.

Хельмерс посмотрел на чужаков и заметил:

– Прежде чем торговать, я хочу познакомиться с ними. Раньше я их никогда не видел.

– Ты спокойно можешь принимать их у себя – я же назвал их своими друзьями.

– Всерьез или только из вежливости?

– Вполне серьезно.

– Ну тогда – добро пожаловать.

Он протянул руку Фрэнку, затем – негру, а потом предложил им садиться.

– Сначала надо поставить лошадей, сэр, – сказал Фрэнк. – Вы же знаете, какова первая обязанность мужчины на Западе.

– Хорошо! По вашему отношению к лошадям я вижу, что вы отличные парни… Когда вы намерены уехать?

– Возможно, нам придется остаться на несколько дней, потому что мы ждем приезда своих друзей.

– Тогда отведите лошадей к конюшне и позовите негра Геркулеса. Он вам во всем охотно поможет.

Приезжие поспешили увести лошадей. Хельмерс, покачав головой, посмотрел им вслед и сказал Кровавому Лису:

– Странных парней ты мне привез! Какого-то чернокожего ротмистра из французской армии и пятидесятилетнего джентльмена в шляпе со страусовыми перьями. Подобный головной убор бросается в глаза даже на Дальнем Западе.

– Смотри, не ошибись, старина! Я назову тебе только одно имя, и тогда ты сразу им поверишь. Они – хорошие знакомые Олд Шеттерхэнда. Его они и будут здесь ждать.

– Что? В самом деле? – всплеснул руками фермер. – Олд Шеттерхэнд пожалует в Хельмерс-Хоум?

– Разумеется!

– Откуда ты знаешь? От этих двоих?

– Нет, от толстого Джемми Пфефферкорна.

– Ты и с ним виделся? Я-то встречал его всего два раза, но охотно бы встретился еще.

– Вскоре ты сможешь это сделать. Толстяк Джемми входит в ту компанию, которую поджидают приезжие.

Хельмерс несколько раз пыхнул трубкой, чуть было совсем не погасшей, с удовольствием причмокнул, и лицо его засверкало от радости:

– Какая новость! Олд Шеттерхэнд и Толстяк Джемми! Это – и радость, и большая честь для меня. Я должен сейчас же бежать к своей старой Бербхен, чтобы сообщить ей…

– Стой! – прервал фермера Кровавый Лис, удерживая при этом за руку собравшегося уходить хозяина. – Сначала я хочу услышать, что там случилось в степях!

– Конечно, преступление, – ответил Хельмерс, снова повернувшись к гостю. – Как долго ты у меня не был?

– Почти две недели.

– Тогда ты и не видел те четыре семьи, что хотели переправиться через Льяно. Они уехали больше недели назад, но до места не добрались. С той стороны приехал негоциант Бартон. Они должны были встретиться с ним.

– А столбы были в порядке?

– В том-то и дело, что нет. Если бы Бартон не изучил эту пустыню за два десятка лет странствий, он бы заблудился.

– Где он сейчас?

– Отдыхает в маленькой комнате, наверное, сейчас спит. Когда он здесь появился, то почти умирал от жажды. Несмотря на это, он пожелал прежде всего выспаться.

– Я все же хочу пойти туда и разбудить его, несмотря на то, что он устал. Он должен мне обо всем рассказать!

Молодой человек, взволнованный услышанным, исчез за входной дверью, а фермер снова уселся, продолжая покуривать свою трубку. Удивляясь поспешности юноши, он ограничился легкими кивками головы; потом его лицо приняло выражение покойного удовлетворения. Причину этого было очень легко узнать по словам, которые он бормотал сам себе:

– Толстяк Джемми! Хм!.. И даже Олд Шеттерхэнд! Хм!.. Такие люди приводят с собой только порядочных парней! Хм!.. Соберется все общество! Хм!.. Но я же хотел моей Бербхен сказать, что…

Он вскочил, собираясь поделиться радостной новостью со своей женой, однако так и не сдвинулся с места, потому что именно в это время из-за угла дома появился Фрэнк.

– Ну, мастер, нашли вы негра? – спросил его Хельмерс.

– Да, – ответил Фрэнк. – Боб с ним остался, так что я смог им доверить лошадей. Мне же надо было поскорее вернуться к вам, чтобы сказать, как я рад встретить коллегу.

Он говорил по-английски. До сих пор весь разговор шел на английском языке.

– Коллегу? – спросил Хельмерс. – Это где же?

– Здесь! Разумеется, я говорю о вас.

– Обо мне? С какой стати?

– Ну, Кровавый Лис сказал мне, что вы были старшим лесничим.

– Верно.

– Ну… так мы – коллеги, потому что и я изучал лесоводство.

– О! Где же, мой милый?

– В Германии, в Саксонии.

– Что? В Саксонии? Вы немец? Почему же вы тогда говорите по-английски?

Эти последние слова Хельмерс произнес по-немецки, и сразу же его поддержал Хромой Фрэнк:

– С величайшим удовольствием, господин старший лесничий. Когда речь заходит об унаследованном мною родном языке, то я не церемонюсь, а бросаюсь с места в карьер. Вы сейчас же услышите по чистоте моих синтаксических оборотов, что я живал в той области Германии, где говорят на самом изящном, самом звонком немецком языке, а именно в Морицбурге, около резидентского города Дрездена, там, где стоит замок со знаменитыми рыбными прудами; в нем еще хранится портрет Августа Сильного[9]… Итак, я приветствую вас от имени немецких лесников и надеюсь, вы тотчас поймете, что имеете в моем лице дело с выдающимся Ingenium magnum sine mixtura Clementiua!

Удивительно! Когда Фрэнк пользовался английским языком, он был вполне разумный и скромнейший человек; но как только он начинал выражаться по-немецки, в нем сразу пробуждалось сознание собственной значимости.

Хельмерс не знал, что ему и подумать. Он пожал протянутую ему по-дружески руку, но не дал никакого ясного ответа, пригласил «коллегу» располагаться поудобнее и попытался выиграть время, отправившись в дом принести чего-нибудь освежающего. Вернулся он с двумя бутылками пива и двумя кружками в руках.

– Черт возьми, вот это приятно! – воскликнул Фрэнк. – Пиво! Да-а, это мне понравится! За благородным ячменным напитком легче всего открываются шлюзы мужского красноречия. И что, пиво уже варят в Техасе?

– И даже очень много. Вы ведь должны знать, что в Техасе живет тысяч сорок немцев, а куда приходит немец, там наверняка варят пиво.

– Да, солод и хмель спаси Бог от потерь! Вы варите драгоценный божий дар сами?

– Нет, когда подвернется случай, я позволяю себе заказывать пиво про запас в Колман-Сити. Ваше здоровье, господин Фрэнк!

Они наполнили кружки и чокнулись ими, при этом Фрэнк заметил:

– Пожалуйста, господин старший лесничий, не стесняйтесь и не опасайтесь меня! Я крайне простой человек, и поэтому вам не стоит величать меня господином Фрэнком. Называйте меня попросту: господин коллега. Так нам обоим будет лучше. Я никогда не терпел условности придворного этикета… А ваше пиво недурное… Почему-то мы все любим портить себе аппетит высокопарными и часто неестественными новогодними поздравлениями. Вы тоже так думаете, не правда ли?

– Совершенно верно! – Хельмерс, улыбнувшись, кивнул. – Такой человек, как вы, может мне понравиться.

– Конечно! Каждый, кто развивает в себе настоящие интеллигентные качества натуры, должен быть чуть-чуть снисходительным и либеральным к другим людям. Лично мне это совсем нетрудно при наличии таких профессиональных способностей… Ну, а собственного говоря, где вы учились?

– В Тарандте.

– Так я и подумал, потому что Тарандт – настоящая Alba Vater практикантов-лесничих со всего мира.

– Вы, видно, хотели сказать Alma mater?[10]

– Нет, нет и нет. Не пытайтесь придираться к моей классической латыни, как это проделывал раньше Дики Джемми – и себе во вред. Если вы последуете его примеру, то наши наисердечнейшие отношения могут очень легко измениться к худшему. Мы – корифеи, а следовательно, не можем позволять никаких придирок друг к другу. Однако куда же это подевался наш бравый Кровавый Лис?

– Он пошел к одному из моих гостей, чтобы навести кой-какие справки. Где вы его встретили?

– Да у вашего ручья, примерно в часе езды отсюда.

– А я уж думал, что вы много времени были вместе.

– Это ни к чему. Во мне есть что-то притягательно-располагающее, и я очень быстро схожусь с людьми. Это дано, к сожалению, не каждому. Молодой человек изложил мне весь свой жизненный путь. Я расположился к нему всем своим сердцем и надеюсь, что наше недолгое знакомство станет для него подлинным событием. Вы знаете о нем что-нибудь подробнее?

– Если он вам рассказал всю свою жизнь, то нет.

– Чем он вообще-то живет?

– Хм! Время от времени он мне приносит золотые самородки. Из этого я заключил, что он где-то открыл небольшую россыпь.

– Тогда бы я порадовался за него, так как малыш, кажется, немец. Ужасно, должно быть, не знать, под каким экватором[11] стояла твоя колыбель. Оба мы, вы и я, не ведаем таких гиппократовых[12] страданий. Мы, к счастью, знаем, куда обратить тоску по родине – к Германии, «туда, туда»[13], как прекрасно мурлыкал Галилей в своей песне Миньоны.

– Вы хотели сказать – Гёте?

– Нет, нет и нет! Я очень хорошо различаю Гете и Галилея. Гете относится к совершенно другой – высшей национальной шкале. Он бы не настряпал таких чувствительных стихов. А Галилей со своим телескопом и с тоской по элегическим кометам изобрел настоящие ностальгические тирольские причитания, в которых он пел:

Знаешь ли край, где цитрусы цветут,

Близ ветхих крыш в пляс журавли идут?

По вечерам в траве лягушек шум,

И лик луны сияет из пруда, уютно там, и потому туда

Меня ведет мой ум!

Чтобы продекламировать стихи, сопровождая чтение жестами, Фрэнк поднялся со своего места. Теперь он в напряженном ожидании смотрел на фермера. Тот прилагал огромные усилия, чтобы оставаться серьезным. Не услышав восторженных слов, Фрэнк недовольно спросил:

– Кажется, поэзия не производит на вас впечатления? У вас что, такой вялый темперамент?

– Нет-нет! Я молчал, удивляясь тому, что вы так точно помните слова поэта.

– Ничего особенного. Я хорошо запоминаю все, что читаю. Ну, а если уж что забываю, то стараюсь усовершенствовать позабытое. Такое отношение не может остаться без одобрения.

– Стало быть, вы прирожденный поэт?

– Да, вы почти не ошиблись.

– В таком случае я завидую вам. Однажды я двое суток ломал понапрасну голову над сочинением двух строчек ко дню рождения – увы! Я не смог воскликнуть: «Эврика!»[14]

– Слушайте! Не употребляйте фальшивых слов! Вы произнесли арабское заклинание, по-немецки буквально означающее: «Черт знает что!» С подобными колдовскими формулами надо быть очень осторожным, потому что никогда не знаешь, что из этого получится. Подумайте только о том, что случилось со знаменитым Дженгиханом и с тремя сотнями его спартанцев?[15]

– А что? – спросил фермер, явно заинтересовавшись ответом.

– Хан залег с ними за тесниной Гибралтара, которую хотели штурмовать черкесы. Поскольку у него было так мало людей, хан согласился, чтобы к нему на помощь пришла небезызвестная эндорская ведьма. С нею и со всеми спартанцами хан уселся вокруг большого котла, куда они побросали множество всяких трав, и прежде всего – слоновью ногу[16]. Видимо, они что-то не так намешали, потому что котел неожиданно взорвался, а Дженгихан вместе со спартанцами взлетел в воздух. Так как он был самым высоким из всех, то увидел, что земля под ним крутится вокруг собственной оси. И тогда он воскликнул по-еврейски: «О Santa Complicius!», что переводится на наш немецкий так: «И все-таки она движется!»[17]

Тут уж Хельмерс не смог больше удержаться. Он подскочил на своем стуле, разразившись смехом. Слишком уж несуразно было все то, что с наисерьезнейшим видом излагал облаченный во фрак и шляпу Хромой Фрэнк.

– Над чем вы так ржете? – спросил обиженный гость. – Если вы полагаете, что по той случайной причине, что я оказался вашим коллегой, можете безнаказанно…

К счастью, его прервали, иначе бы он разразился громовой филиппикой[18]. Именно в этот момент из дома возвратился Кровавый Лис и подошел к собеседникам. Он взглянул на раскрасневшееся от гнева лицо Хромого Фрэнка и спросил:

– Что случилось? Чем ты недоволен?

Он задал вопрос по-немецки, потому что слышал, как Фрэнк говорит на этом языке. Тот же отвечал:

– На что я сержусь? На то, что мой коллега высмеивает меня. А почему он это делает? Потому что ничего не понимает во всемирной истории. С поистине античным трудолюбием я попытался объяснить ему допотопную конъюнктуру военной истории черкесов, но у него нет ни капельки разума, чтобы понять связь между тактикой и стратегией средневекового воинского искусства.

– Тактика? Стратегия? – молодой человек был просто ошеломлен.

– Да, конечно. Ты в этом что-нибудь понимаешь?

– Нет.

– Я мог бы об этом догадаться, потому что на такие гениальные представления способен наделенный врожденным разумом человек, призвавший на помощь космические душевные силы. Обдумай это дело и…

– Чудесно! Обдумаю, – прервал его Кровавый Лис. – Но теперь у меня нет времени на это. Сейчас я могу думать только о бедных людях, убитых в Льяно-Эстакадо.

Он, видимо, уже узнал от Толстяка Джемми, как надо обходиться с Хромым Фрэнком, поэтому поостерегся возражать ему, а сразу же перешел к интересующему его делу, что должно было остановить страстную проповедь обиженного. Цели свой Лис достиг, потому что Фрэнк тотчас позабыл про свою обиду и спросил:

– Убиты люди? В Эстакадо? Когда?

– Этого я не знаю. Восемь дней назад они уехали отсюда, но на той стороне пустыни не появились. Значит, они погибли.

– Возможно, и нет. Ведь они могли выбрать другой путь.

– Как раз этого-то я и боюсь. Эти безводные степи можно пересечь только в одном направлении. Они столь же опасны, как Сахара, например, или пустыня Гоби. В Льяно-Эстакадо нет ни колодцев, ни оазисов, ни верблюдов, способных долгие дни переносить жажду. Это делает Льяно чрезвычайно опасным, хотя по размерам оно гораздо меньше великих африканских или азиатских пустынь. Кружного пути отсюда нет. Именно поэтому единственное направление, по которому только и возможен проезд, разметили столбами, отчего пустыня и получила свое название. Кто отклонится от линии столбов – погибнет. Жара и жажда разрушат его мозг, соображать он больше не может и скачет по кругу до тех пор, пока лошадь не рухнет под ним, а тогда и всаднику наступит конец, – рассказывал Кровавый Лис.

Фрэнк покачал головой.

– Стало быть, он не может оставить размеченную дорогу, так ты считаешь? – спросил Хельмерс.

– Да, это я и хотел сказать, – ответил молодой человек. – И каждый знает об этом. Только очень немногие, в совершенстве знающие Льяно-Эстакадо, могут ориентироваться и без столбов… А что будет, если преступники переставят столбы?

– Это же дьявольская затея.

– Конечно, но тем не менее такие вещи случаются. Есть такие банды, которые занимаются тем, что вырывают столбы, а потом устанавливают их в неверном направлении. Если теперь путешественник последует по столбам, он погибнет. Внезапно столбы кончаются, и путнику тогда уже нет спасения.

– Что ему стоит вернуться назад по тем же столбам!

– Слишком поздно. К тому времени он слишком далеко забирается в Эстакадо и просто не может добраться до края безводной степи, погибая от жары и жажды. И разбойникам вовсе не надо его убивать. Они просто ждут его кончины, а потом грабят труп. Такое часто уже случалось.

– Но разве нельзя обезвредить преступников?

И как раз тогда, когда Хельмерс собирался ответить, его внимание привлек медленно идущий человек, прибытие которого заметили только теперь, когда он вышел из-за угла дома. Он был одет в черный суконный дорожный костюм, а в руках нес маленький пакетик. Новый гость оказался очень худым, высоким и узкогрудым. Иссушенное лицо отличалось острыми чертами. Высокий цилиндр, сдвинутый далеко на затылок, да еще в сочетании с черным одеянием, придавал пришельцу пасторский вид – тем более, что он носил очки.

Гость приблизился какими-то особенными, крадущимися шажками, слегка прикоснулся к полям своей шляпы и поздоровался:

– Здравствуйте! Кажется, я точно попал к Джону Хелмерсу, эсквайру?[19]

Во взгляде Хельмерса, которым он окинул прибывшего, читалась явная неприязнь.

– Да, меня зовут Хельмерс, а вот «эсквайра» вы бы могли спокойно оставить при себе. Я не мировой судья, да и вообще не люблю всех этих титулов. Это – гнилые яблоки, которыми джентльмен не больно-то позволит себя забросать. Но раз уж вы знаете мое имя, может быть, и мне будет позволено узнать ваше?

– А почему же нет, сэр? Меня зовут Тобайас Прайзеготт Бартон, я миссионер Святых последнего дня.

Он выговорил это весьма самоуверенным и елейным тоном, который, однако, не произвел на фермера ни малейшего впечатления, потому что Хельмерс, пожав плечами, сказал:

– Вы мормон? Ну, это не такая уж хорошая рекомендация. Вы называете себя Святыми последнего дня. Это обязывает, но так как я отношусь к скромнейшим среди детей человеческих и не питаю никаких чувств к вашим самозваным привилегиям, то самым лучшим будет, если вы немедленно отбудете отсюда в своих благочестивых миссионерских сапогах. Я, знаете, не терплю в своем поселении никаких ловцов душ.

Это было сказано очень резко, даже оскорбительно. Бартон, однако, сохранил на своем лице любезное выражение, снова вежливо прикоснулся к шляпе и ответил:

– Вы заблуждаетесь, мастер, если думаете, что я намерен обращать в свою веру жителей этой благословенной фермы. Я посетил вас лишь для того, чтобы отдохнуть и утолить голод и жажду.

– Та-ак! Ну, если вы хотите только этого, то получите все необходимое… конечно, при условии, что сможете заплатить. Деньги, надеюсь, у вас есть?

Он снова окинул чужака острым, испытующим взглядом, а потом скорчил гримасу, словно увидел нечто неприятное. Мормон поднял глаза к небу, откашлялся несколько раз и заявил:

– Хотя сокровищами этого грешного мира я снабжен отнюдь не чрезмерно, но еду, питье и ночлег оплатить я смогу. Правда, я не рассчитывал на этот расход, так как мне говорили, что дом Джона Хельмерса исключительно гостеприимен.

– От кого же вы это узнали?

– Я слышал это в Тэйлорсвилле, откуда сейчас иду.

– Так вам сказали правду; но, кажется, забыли добавить, что я прибегаю к бесплатному гостеприимству лишь в отношении тех людей, которые мне приятны.

– В таком случае ко мне это не относится?

– Нет, нисколько.

– Но я же не сделал вам ничего плохого.

– Возможно! Но когда я вас внимательно разглядел, то почувствовал себя так, словно вы мне причинили зло. Не упрекайте меня, сэр! Я прямой парень и привык каждому говорить в глаза именно то, что о нем думаю. У вас лицо… лицо… хм!.. Когда на него посмотришь, руки начинают чесаться. Обычно такие лица… называют… называют… созданными для пощечин.

Даже теперь мормон не выказал никакой обиды. Он в третий раз коснулся шляпы и мягко сказал:

– Праведникам суждено в этой жизни быть непризнанными. Я не виноват, что у меня такое лицо, и если оно вам не нравится, то уж это не мое дело. Скорее – ваше.

– Та-ак! Не стоило бы вам этого говорить. Если бы мне кто-нибудь сказал, что ему не нравится мое лицо, то в следующее мгновение он бы познакомился с моим кулаком. Чтобы такие замечания воспринимать совершенно спокойно, надо либо испытывать большой недостаток чувства чести, либо обладать завидной хитростью – считайте, как хотите. Скажу вам, что вообще-то ничего не имею против вашего лица, только мне не нравится его выражение. Мне кажется, что это не настоящее лицо. Полагаю, что вы, когда остаетесь один, меняете его выражение. Впрочем, мне не нравится в вас и кое-что иное.

– Могу я поинтересоваться, что вы имеете в виду?

– Скажу, даже если бы вы меня и не попросили об этом. Мне что-то очень не верится, будто вы прибыли из Тэйлорсвилля.

– Почему? У вас там враги?

– Ни единого человека. А теперь скажите мне правду, куда вы собрались?

– Вверх, до Престона на Ред-Ривер.

– Хм! И самый ближний путь туда проходит как раз мимо меня?

– Нет, но я слышал о вас так много хорошего, что очень захотел познакомиться с вами.

– Мне не хотелось бы, мастер Бартон, принять вас плохо!.. Стало быть, вы путешествуете пешком?

– Да.

– И у вас нет лошади?

– Нет.

– Ого! Только не пытайтесь убеждать меня в этом! Вы просто припрятали своего конягу где-нибудь поблизости, и я думаю, что сделали это не из чистых побуждений. Здесь каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок путешествуют верхом. Чужак, спрятавший свою лошадь, а потом солгавший, что ее у него нет, может скрывать дурные намерения.

Мормон сложил руки, как бы клянясь, и воскликнул:

– Но, мастер Хельмерс, у меня и в самом деле нет лошади, уверяю вас. Я смиреннейшим образом передвигаюсь пешком и никогда еще не сиживал в седле.

Тогда Хельмерс поднялся, подошел к гостю, тяжело опустил ему руку на плечо и сказал:

– Парень, и вы говорите эти слова мне, много лет прожившему у границы? Вы, стало быть, считаете меня слепым? Я же вижу, что сукно на внутренней стороне ваших штанин потерто; это – от верховой езды. На сапогах я вижу вмятины от шпор и…

– Это не доказательство, сэр! – прервал его мормон. – Сапоги я купил старыми, с уже имевшимися на них следами от шпор.

– Та-ак! И как долго вы их носите?

– Два месяца.

– Ну, за это время рубцы покрылись бы пылью или грязью. А может быть, вам доставляет удовольствие каждый день выковыривать эту грязь?.. Прошлой ночью шел дождь. От долгой ходьбы ваши сапоги испачкались бы сверху донизу. В том, что они чистые, я вижу верное доказательство того, что вы приехали верхом. И еще… глядите-ка! Когда в следующий раз вы будете класть шпоры в карманы брюк, позаботьтесь о том, чтобы ни одно колесико от них не выглядывало снаружи!

Хельмерс указал на латунное колесико, выглядывавшее из кармана.

– Шпоры я нашел вчера, – защищался мормон.

– Тогда бы вам скорее пристало оставить их на дороге, потому что сами вы в них не нуждаетесь. Вообще-то меня не касается, скачете ли вы верхом или плывете на фрегате. Катайтесь вы по белому свету хоть на коньках. Если вы сможете заплатить, то получите еду и питье, но потом убирайтесь. На ночь я не смогу вас оставить. У себя в доме я принимаю только не вызывающих подозрения людей.

Хозяин подошел к открытому окну, вполголоса сказал несколько слов и снова вернулся на свое место, усевшись и, казалось, перестав обращать всякое внимание на чужака.

А тот устроился за ближайшим столом, положив на него свой пакет, сложил руки и смиренно наклонил голову, ожидая, когда ему принесут перекусить. У него был вид человека, которого незаслуженно оскорбили.

Между тем к короткой беседе с интересом прислушивался Хромой Фрэнк. Теперь, когда разговор закончился, он тоже больше не обращал внимания на мормона. Совсем иначе вел себя Кровавый Лис.

Уже при самом появлении чужака он широко раскрыл глаза и не отводил от него больше взгляда. Он не присаживался, собираясь покинуть ферму; лошадь его находилась подле него. Теперь Лис схватился за голову, как будто стараясь что-то припомнить. Потом он опустил руки и медленно уселся напротив фермера, так что мог внимательно разглядывать мормона. Он старался оставаться незамеченным, но внимательный наблюдатель все же уловил бы необычайную внутреннюю сосредоточенность юноши.

В этот момент из дверей вышла старая полная женщина. Она принесла хлеб и большой кусок поджаренного говяжьего бедра.

– Это моя жена, – объяснил Хельмерс по-немецки Хромому Фрэнку, тогда как с мормоном он говорил на английском языке. – Она так же хорошо балакает по-немецки, как и я.

– Это меня необычайно радует, – сказал Фрэнк, протягивая женщине руку. – Очень много времени прошло с тех пор, как я в последний раз общался с леди на родном немецком языке. Как же я вам рад и как благословляю вас, моя очаровательная фрау Хельмерс! Может быть, ваша колыбель качалась в Папаше-Рейне или Мамаше-Эльбе?

– Пожалуй, нет, – ответила она, смеясь. – На нашей родине не имеют привычки ставить колыбели в воду. Несмотря на это, я натуральная немка.

– Ну, про Рейн и Эльбу, конечно, не надо было понимать буквально. Вам достаточно было воспринять это как обычный пример поэтической метафоры. Сам я сделал свой первый исполненный блаженства вздох поблизости от эльбинской Флоренции, которую какой-нибудь зануда-географ назовет Дрезденом. При тамошних сокровищах искусства не удивительно, когда кто-то из наших привыкает витиевато выражаться. Когда Шиллер в «Походе за молотобойцем» столь прекрасно восклицает: «Достоинство человека дано вам в обе руки», то мы, саксонцы, думаем по-особому, так как нам принадлежит сердце поэта: ведь его жена, урожденная Барбара Уттман, появилась на свет саксонкой. И несмотря на это, я уважаю любого другого немца, а вас от всей души прошу относиться ко мне исключительно дружелюбно. Само собой разумеется, что с моей стороны будет выражена самая искренняя благодарность, учитывая, вообще говоря, мое превосходное воспитание.

Добрая женщина уж и не знала, что ответить странному парню. Она вопросительно взглянула на мужа, и тот пришел ей на помощь в затруднительном положении:

– Этот господин – мой дражайший коллега, весьма образованный лесник, который по ту сторону океана наверняка сделал бы себе хорошую карьеру.

– Совершенно точно! – быстро вмешался Фрэнк. – Высшая, интенсивная лесоводческая наука была тем вожатым, на которого я забрался бы с руками и ногами, если бы сзади не схватила меня судьба и не перетянула сюда, в Америку. К счастью, я не раскаялся в том, что свой музыкальный слух подарил голосу судьбы. Двенадцатью музами я был вознесен на такую башню субтеллурической культуры, где посвященному все низкое безразлично. С этой позиции я констатировал, что именно женщины подносят нам небесную амврозию, вдохновляясь которой я прикоснусь к вашему пиву и говяжьей жареной ляжке. Поэтому мы намерены сейчас же вытащить клинки и сжалиться над дружескими дарами, за которые мы весьма благодарны. Я надеюсь, мы быстро познакомимся, моя преданнейшая фрау Хельмерс!

– Убеждена в этом! – сказала она и кивнула.

– Естественно! Высокообразованных людей немедленно сводит их врожденный инстинкт. Что лежит ниже облаков, нас не заботит… Но вообще-то мое пиво уже кончилось. Не мог бы я получить еще одну кружку?

Фрау Хельмерс взяла его кружку, чтобы принести пиво. Она и мормону принесла хлеб, сыр, воду и маленький стаканчик бренди. Тот начал свою скромную трапезу, ничуть не огорчившись тем, что не получил мяса.

В этот момент появился Боб.

– Массер Боб поставил лошадей! – отрапортовал он. – Массер Боб тоже хочет пить и есть!

Внезапно он посмотрел на святошу. Он оцепенел, несколько мгновений рассматривал этого человека и вдруг закричал:

– Что видит массер Боб! Кто здесь сидит! Это же масса Уэллер, вор, который украл у массы Баумана очень много денег!

Мормон вскочил со своего места и испуганно поглядел на негра.

– Что ты сказал? – спросил Фрэнк, тоже вскочив. – Этот человек и есть тот Уэллер?

– Да, это он. Массер Боб очень хорошо его знает. Массер Боб тогда его очень хорошо рассмотрел.

– Вот это повезло! Так это же давно желанная встреча! Что вы скажете на это, мастер Тобайас Прайзеготт Бартон?

Мормон справился с внезапным испугом. Он презрительно махнул рукой в сторону негра и ответил:

– У этого черномазого, верно, не все в порядке с головой? Я не понимаю его. Я не знаю, чего он хочет.

– Однако же его слова были сказаны достаточно отчетливо. Он назвал вас Уэллером и сказал, что вы ограбили его хозяина, некоего Баумана.

– Меня зовут не Уэллер.

– Но, может быть, вас когда-то так звали?

– Меня зовут Бартон и всегда так звали. Кажется, ниггер спутал меня с кем-то другим.

Боб угрожающе пошел на мормона, выкрикивая при этом отрывистые фразы:

– Кто такой массер Боб? Он негр, а не проклятый ниггер. Массер Боб – цветной джентльмен. Если масса Уэллер еще раз скажет «ниггер», то массер Боб побьет его, как это уже сделал масса Олд Шеттерхэнд.

Тогда Хельмерс вмешался в ссору, встав между противниками, и сказал:

– Боб, никаких оскорблений действием! Ты обвиняешь этого человека в краже. Ты можешь доказать это?

– Да, Боб сможет. Масса Фрэнк тоже знает, что массу Баумана ограбили. Он может быть свидетелем.

– Это верно, мастер Фрэнк?

– Да, – ответил тот. – Я могу это засвидетельствовать.

– Как же была совершена кража?

– А вот как. Мой товарищ Бауман, которого знакомые зовут еще Охотником на медведей, построил лавку вблизи Платт-Ривер, а я был его компаньоном. Дело вначале пошло хорошо, потому что нас часто посещали золотоискатели, которые в те времена со всех сторон тянулись в Блэк-Хилс. Мы зарабатывали много денег. Частенько у нас скапливалась значительная сумма в монетах и слитках. Однажды я должен был съездить к диггерам[20], чтобы взыскать долги. На третий день я вернулся и услышал, что во время моего отсутствия Баумана обокрали. Он оставался один с Бобом и пустил чужого человека по фамилии Уэллер. На следующее утро тот исчез, а вместе с ним и все деньги. Преследование было бесполезным, потому что непогода скрыла следы вора. До сих пор не могут найти этого человека, хотя мы часто пытались разыскать Уэллера. Теперь Боб уверяет, что в этом святом последнего дня он узнал его, и я не мог бы поручиться, что он заблуждается. У Боба зоркий глаз и отличная память на лица. Тогда он утверждал, что очень хорошо запомнил парня и сможет сразу же узнать его в любой одежде. Вот и все, мастер Хельмерс, что я могу сказать по этому поводу.

– Значит, сами вы не видели вора?

– Нет.

– Тогда вы, стало быть, не в состоянии свидетельствовать, что перед нами действительно вор. Боб со своим утверждением остался один. Что теперь делать, вы знаете так же хорошо, как и я.

– Массер Боб точно знает, что делать! – воскликнул негр. – Массер Боб убьет мошенника. Массер Боб не ошибся, он узнал его.

Негр хотел отодвинуть Хельмерса в сторону, чтобы подойти к мормону, но фермер отбросил его и сказал:

– Стой! Это было бы насилие, а такого я на своей земле не потерплю.

– Хорошо, тогда мастер Боб подождет, пока мошенник покинет эту землю. Тогда он его повесит на ближайшем дереве. Массер Боб будет сидеть здесь и хорошенечко смотреть, куда направится вор; он уж не спустит с вора глаз!

И негр уселся так, чтобы держать мормона в поле зрения. Вид Боба убеждал в серьезности угрозы. Бартон боязливо разглядывал могучую фигуру негра. Вдруг он повернулся к Хельмерсу:

– Сэр, я действительно невиновен. Этот черный мастер никогда прежде не видел меня, и я надеюсь, что смогу положиться на вашу защиту.

– Не очень-то на меня рассчитывайте, – раздалось в ответ. – Не набралось достаточно доказательств, а сама по себе кража меня не интересует, потому что я не получил никаких официальных полномочий. Поэтому вы, пока находитесь здесь, можете быть спокойны. Но я уже сказал, что вы должны поскорее убраться отсюда. Мне безразлично, что произойдет потом. Я не могу отнять у мастера Боба право урегулировать дело с вами с глазу на глаз. И чтобы уж вы окончательно успокоились, охотно заверю, что не упаду от ужаса в обморок, если завтра утром встречу вас под каким-нибудь деревом, самый толстый сук которого окажется у вас между шеей и горлом.

Этим дело до поры до времени и закончилось. Мормон вернулся к трапезе, но ел он медленно, с долгими перерывами, желая побольше насладиться гарантированной ему безопасностью. Зрачки Боба ни на секунду не отрывались от него; столь же внимательно, как и прежде, приглядывался к мормону и Кровавый Лис, хотя внешне он казался совершенно безразличным. Должно быть, молодого человека что-то заинтересовало в мнимом мормоне.

Теперь каждый был так занят едой и своими мыслями, что беседа прекратилась. Когда же потом Фрэнк захотел возобновить разговор о Льяно-Эстакадо, ему помешало появление нового гостя.

– Ваш дом, мистер Хельмерс, кажется, очень посещаем, – сказал он. – Вон уже опять подъехал всадник, претендующий на ваше внимание.

Хозяин обернулся и посмотрел на всадника. Узнав его, он бойко произнес:

– Такому гостю я всегда рад. Это дельный парень, на которого можно положиться в любом отношении.

– Верно, торговец, который, кажется, хочет у вас пополнить запас своих товаров?

– Вы так подумали, потому что увидели, что у него по обе стороны седла приторочены большие сумки?

– Да.

– Тогда вы ошибаетесь. Он не торговец, а один из наших превосходных скаутов. Вы должны его знать.

– Может быть, мне знакомо его имя.

– Не знаю, как зовут его по-настоящему, но повсюду он известен как Плутишка Фред, и он еще никогда ничего не имел против этого имени.

– Странное имя! Откуда оно у него?

– Он умеет делать сотни фокусов, от которых приходишь в величайшее удивление. Необходимый для этого материал у него всегда в кармане.

– Значит, бродячий фокусник, который при случае становится следопытом или проводником?

– Совсем наоборот. Отличнейший следопыт при случае развлекает общество фокусами. Если бы кто захотел заплатить ему за развлечение, очень сильно оскорбил бы Фреда. Он, кажется, бродяжничает с другими фокусниками и тоже говорит по-немецки. Я не знаю, почему он попал на Запад и остается здесь, тогда как в другом месте благодаря ловкости своих рук мог бы стать богатейшим человеком. Меня это касается. Убежден, что он вам понравится.

– И я так думаю уже из-за того только, что он знает немецкий. Только скажите ему, что он может пользоваться этим языком!

– Конечно. Он узнает об этом сейчас же. Только внимательно приглядитесь к нему, особенно к глазам: они разного цвета.

Тот, о котором говорил Хельмерс, теперь подъехал ближе. Он остановил лошадь совсем недалеко от дома и закричал:

– Хэллоу, старый квартирмейстер, есть еще у тебя местечко для бедного бродяги, который не может оплатить счет?

– Для тебя в любое время есть место, – ответил Хельмерс. – Подъезжай, слезай со своего козла и устраивайся поудобнее. Ты здесь найдешь приятное общество.

Бывший фокусник окинул присутствующих испытующим взглядом и сказал:

– Надеюсь! Кровавого Лиса я уже знаю. Черный меня не заботит. Маленький джентльмен во фраке и дамской шляпе показался мне неплохим парнем. А того третьего, который вгрызся в сыр, словно он должен съесть ежовую шкуру… хм!.. его мне, пожалуй, еще предстоит узнать.

Показалось странным, что и этот человек сразу же высказал недоверие к мормону. Он совсем близко подогнал лошадь и соскочил на землю. Пока он наисердечнейшим образом, как старого друга, крепко обнимал хозяина, Фрэнк смог его основательно разглядеть.

Плутишка Фред был необычен даже для Дикого Запада. Первое, что в нем замечали, так это солидный горб, который обезображивал его в общем-то стройную фигуру. Парень был среднего роста, крепко сложен, узкогруд и длиннорук, а туловище у него совсем не было коротким, как это обычно случается у горбунов. Круглое, полное, загоревшее до черноты лицо было гладко выбрито, а с левой стороны на нем был заметен ужасный шрам, словно там когда-то неумело зашивали страшную рану. И самое странное в нем – глаза его заметно отличались окрасом: левый смотрел изумительнейшей небесной голубизной, а правый – густой чернотой.

На приезжем были бурые сапоги из бизоньей шкуры с мексиканскими шпорами, снабженными большими колесиками, черные кожаные штаны и такой же жилет, а поверх него – куртка из прочного голубого сукна, похожая на блузу. Бедра стягивал широкий кожаный пояс, похожий на те, что называют мешками для денег; кроме патронов, ножа и крупнокалиберного револьвера, здесь хранились всевозможные мелочи, столь необходимые на Западе. Относительно новая бобровая шапка надвинута так низко, что почти скрывала лоб. Сзади на шею свисал препарированный бобровый хвост. Не имей этот человек горба, он мог бы показаться симпатичным и даже понравиться.

Конягу его Хельмерс назвал козлом, но это шуточное сравнение имело под собой некоторые основания. Животное отличалось длинными ногами и производило впечатление очень загнанного. На голом кончике хвоста, теперь низко опущенном, торчало всего несколько коротких волосков, должно быть, исключительно привязанных к тому месту, на котором они выросли много лет назад. Теперь уже и нельзя было определить масть лошади – была ли она вороной, гнедой или рыжей, – потому что тело во многих местах совершенно лишилось шерсти, а там, где она сохранилась, цвет был таким неопределенным, словно на старой кобылке скакали еще во времена Великого переселения народов какие-нибудь свевы или гепиды[21]. От гривы и следа не осталось. Непропорционально большая голова свисала так низко, что морда почти касалась земли и, кажется, едва могла держать длинные, толстые и лысые ослиные уши, которые ласково прижимались к нижней челюсти, словно огромные кожаные футляры. К тому же усталое животное закрыло глаза, как будто погрузившись в сон, и стояло в совершеннейшей неподвижности, являя собой непревзойденную картину тупости, физического бессилия, весьма достойного сожаления.

После того как владелец этой лошади поздоровался с хозяином, он спросил:

– Значит, место для меня есть? Может быть, и еда тоже?

– Конечно! Садись сюда! Здесь для тебя еще хватит мяса.

– Спасибо! Вчера у меня что-то испортился желудок, и сегодня говядина слишком тяжела для него. Лучше пошел бы цыпленок. Найдется у тебя хоть один цыпленочек?

– Почему же нет? Посмотри-ка! Вот бегают подходящие для жаркого.

Хельмерс указал на двух малышей, которые под защитой матери-наседки семенили возле стола, подбирая упавшие крошки.

– Прекрасно! – кивнул Фред. – Прошу об одном: пусть их приготовит твоя хозяйка.

– У нее нет на это времени. Да и не по вкусу ей ощипывать крохотулек, а служанки пошли на кукурузное поле.

– Кто говорит об ощипывании? Такого я никому не посоветую.

– Значит, курицу надо испечь или пожарить прямо с перьями?

– Парень, что ты обо мне думаешь! Неужели ты так плохо меня знаешь, что я кажусь тебе человеком, который совсем не умеет освободить курицу от перьев? Если ты сам об этом еще не слышал, я покажу тебе, как это делается.

Он отстегнул от седла двустволку, прицелился в цыпленка и нажал на спуск. Когда грохнул выстрел, его лошадка даже не пошевелила смеженными веками. Казалось, она настолько глуха, что не расслышала даже выстрел в непосредственной близости от себя.

Цыпленок рухнул замертво. А вестмен[22] поднялся и показал тушку всем собравшимся. К общему удивлению, на ней не осталось ни одного перышка, ее можно было сразу потрошить и жарить.

– Черт возьми! – засмеялся Хельмерс. – На этот раз ты напал на меня врасплох. Я бы мог подумать, что все сведется к одному из твоих фокусов. Как ты это сделал?

– Подзорной трубой.

– Чушь какая-то! Ты же стрелял из ружья?

– Разумеется. Но до того я наблюдал вас издалека через свою складную трубу и заметил молоденьких цыпок. Естественно, я принялся готовиться, чтобы предстать перед твоими сегодняшними гостями мастером на все руки.

– И можно узнать про эти приготовления?

– А почему же нет? Это же все игра. Вместо пули или дроби наложи изрядное количество железных опилок и целься так, чтобы заряд прошил птицу от хвоста к голове, тогда перья, если только они не слишком крепко держатся, будут полностью сбриты или опалены. Видишь, чтобы прослыть фокусником, совсем не надо изучать ни белую, ни черную магию. Вообще-то я лишь хотел поэффектнее явиться перед этими джентльменами, а цыпленка не хочу. Лучше уж я остановлюсь на жареных ляжках. Надеюсь, мне можно присесть?

– Конечно. Оба этих джентльмена – мои друзья и хорошие знакомые Олд Шеттерхэнда, которого они здесь поджидают.

– Олд Шеттерхэнд? – Плутишка Фред насторожился. – Это верно?

– Да. И Толстяк Джемми хотел приехать.

– Heigh day![23] Да лучше такой новости ничего и не услышишь! Давненько уже хотел я увидеть этого Олд Шеттерхэнда, хотя бы издали, потому что нашему брату положено от таких людей держаться подальше. И вот теперь это желание исполняется. Это мне куда приятнее, чем находка золотой жилы. Меня бесконечно радует, что я попал сюда вовремя.

– Ты так же обрадуешься, когда узнаешь, что этот сэр – немец. Его зовут Фрэнк, и он мой коллега…

– Фрэнк? – прервал его фокусник. – Неужели Хромой Фрэнк?

– Черт побери! – изумился маленький саксонец. – Вы, значит, знаете мое имя? Возможно ли это?

Он говорил по-немецки, поэтому и Плутишка Фред отвечал на том же языке:

– Не удивляйтесь этому. Когда-то были другие времена, и в ту пору здесь происходило много и хорошего, и плохого, а сведения об этом при недостаточности сообщений на Дальнем Западе распространялись слишком медленно. Теперь же, если случается нечто выдающееся, то известие мгновенно разлетается от океана до мексиканской границы, от старого Фриско[24] до Нью-Йорка. Ваш смелый поход к Йеллоустоунскому парку уже хорошо известен, как и ваше имя, конечно. В каждом форте, в любом поселении, у всякого лагерного костра, за который сядут по меньшей мере двое, рассказывают об этой поездке и о тех, кто в ней участвовал. Таким образом, не удивляйтесь, что я знаю ваше имя. Траппер, который находился высоко в горах, у ручья Пятнистого Хвоста, говорил с Мох-авом, сыном Токви-тейса, а теперь, спустившись далеко к югу, прибыл в Форт-Арбакл, и всем, кого он встречал в пути, а значит, и мне, так подробно рассказывал эту историю, будто он сам ее пережил.

– Послушайте, – сказал Хромой Фрэнк, – кто знает, что там прибавили к этой истории между ручьем Пятнистого Хвоста и Форт-Арбаклом. Так мышь превращается в белого медведя, дождевой червь – в огромную змею, а из скромного охотника за бобрами и вовсе вырос знаменитый Хромой Фрэнк. Я охотно согласился бы, что мне противостояли одни геркулесы и минотавры[25], но не рискну утверждать большего, чем было на самом деле. Героев всегда украшала добродетель безудержнейшей скромности, поэтому все присочиненное я должен строжайшим образом отклонить и удовлетвориться монаршим плащом моего собственного превосходства. Если этого не сделать, то ни один человек больше не осмелится разговаривать со мной и моими спутниками. Поэтому я принял решение быть настолько снисходительным и доступным, насколько это возможно, и надеюсь, что вы это полностью признаете, учитывая мою прославленную эрудицию, а также события, происшедшие во время моего похода. Более на этом месте и в этот час я ничего не хочу добавить, потому что еще Небукаднесар, бывший богом грома у древних германцев[26], изрек: «Разговоры – лишь серебряная мелочь, тогда как молчание – купюра в пятьдесят марок!»

Лицо Фреда удивленно вытянулось, он вопрошающе посмотрел на Хельмерса. Тот шепотом объяснил ему: «Симпатичный оригинал». После этого фокусник понял, как ему вести себя. Приняв самое простодушное и непосредственное выражение, он сказал:

– Не надо никаких объяснений с вашей стороны. От упомянутого охотника я уже слышал о вашей образцовой скромности. Это, естественно, показывает ваши достоинства в крайне благоприятном свете и удесятеряет мое удовольствие от знакомства с вами. От всей души я хотел бы, чтобы вы приняли меня как друга. Дайте мне, пожалуйста, свою руку!

Он протянул руку Фрэнку. Тот быстро убрал свою за спину и ответил:

– Постой-ка, дражайший, не торопись! Дружбу я воспринимаю очень серьезно, потому что она покоится на фундаменте духовных связей всей земной гармонии. У меня тут был очень печальный опыт, и отныне я смогу соединиться с чьей-либо душой только после долгого и обстоятельного испытания, сплавленного с подлинным образованием. Все-таки недостаточное образование возбуждает только нечистую кровь. Когда я покупаю себе мебель, она должна быть из настоящего орехового дерева. Именно так обстоит дело и по отношению к духовно-жиботной области дружественных отношений. Итак, я должен поближе вас узнать, прежде чем мы будем на «Шмоллис» и «Видуцит»[27].

– Делайте, как хотите, мастер Фрэнк! В целом я считаю, что вы правы, но ни на миг не сомневаюсь, что в очень скором времени мы станем задушевными друзьями.

– Я тоже так же думаю, потому что от господина Хельмерса я узнал, что вы много странствовали и пережили. Вы должны походить на Боско[28].

– Боско? Вы о нем слышали?

– Только ли слышал? Я видел его и даже говорил с ним.

– О! И где же?

– Вам, может быть, известно, что он жил поблизости от Дрездена, где потом и умер. Там его знал каждый. Иногда он приходил в Морицбург, чтобы посмотреть в местном охотничьем замке на кожаную обивку стен и оленьи рога. Вы знаете, там есть рога с двадцатью четырьмя, с пятьюдесятью отростками, один экземпляр – так даже с шестьюдесятью шестью. После этого он имел обыкновение столоваться в гостинице «А-ля Куарте». И вот там-то однажды я встретился со знаменитым Боско. Он сидел впереди, я – сзади, но наши зонты оказались по соседству. Я ушел раньше него и ошибся, схватив его шелковый зонт, а свой, шерстяной, ярко-красный, с голубой каемкой, оставил лежать. Он вовремя заметил мою ошибку и закричал: «Эй, ты, дурень, раскрой глаза! Может быть, ты думаешь, что я потащусь в Дрезден под такой пожарной крышей?» Разумеется, я поменял зонты, отвесив мэтру вежливый глубокий поклон, и с большим удовлетворением направился к двери. Его слова, возможно, показались бы для профана не слишком вежливыми, но посвященный очень хорошо знал, что великий дух говорит только крылатыми словами, к которым должен применяться масштаб особой чувствительности. Вы, образованный гражданин Земли и защитник родственников, должны это понять и выдать мне Testemonicum pauperenzia[29], что можно по праву гордиться беседой с этим великим художником.

– Разумеется, я соглашаюсь с вами, – сказал Плутишка Фред, кивнув головой, а потом добавил: – Но больше всего в вас мне нравится именно то, что вы знали моего учителя.

– Боско? Он был вашим мастером?

– Да, хотя это выражение отдает ремесленничеством. Я помогал многим его знаменитым коллегам и объездил с ними почти всю Европу и Северную Америку.

– А кем бы были прежде?

– Сначала я ходил в гимназию, где…

– Увы! – прервал его Фрэнк. – Этого я вам рассказывать не рекомендую.

– Почему?

– Потому что у меня сильная идиосимпатия[30] против всего, что связано с гимназистами. Эти люди зазнаются. Они не верят, что какой-нибудь служащий лесного ведомства тоже может быть корифеем, хотя бы в своем деле. Я не раз убеждался в этом. Конечно, убедить таких людей, что я именно та личность, которая обгоняет их гигантскими шагами, было для меня плевым делом. Итак, вы вытерпели мелочное искусство обучения?

– Да. Разделавшись с гимназией, я по совету моих покровителей посвятил себя живописи и посещал академию. Способности у меня были довольно хорошие, но терпения – увы! – никакого не оказалось. Я устал и спустился от искусства настоящего к суррогату – стал цирковым наездником.

– Ого! Правду сказать, тут я мог бы пожалеть вас!

– Да, да, – серьеезно кивнул Плутишка Фред. – Я был бойким парнем, но безалаберным и без эдакой внутренней стойкости. Словом, я был легкомысленным. Тысячи и тысячи раз каялся я в своем легкомыслии. Кем бы я был сейчас, прояви я в свое время упорство!

– Ну, талант, видимо, у вас еще остался. Начните жизнь сначала!

– Теперь? Когда пропала юношеская энергия… Вообще-то мне необходимо управиться с делом, которое удерживает меня на Западе.

– Можно узнать, что это за проблема?

– Я никогда не говорю об этом. Скажу только, что я должен найти одного человека, которого до сих пор напрасно пытался отыскать.

– Возможно, я бы оказался полезным, если бы вы пожелали мне открыть, что это за человек.

– Это – моя тайна.

– Жаль, очень жаль! В ближайшие дни я встречусь с людьми, знающими чуть ли не каждый уголок Запада. Может быть, они бы оказали помощь советом или действием. Естественно, я имею в виду Олд Шеттерхэнда, Толстяка Джемми, Длинного Дейви, Виннету…

– Виннету? – прервал его Фред. – Вы говорите о знаменитом вожде апачей?

– Да!

– Ага! Ну, вы должны бы знать, почему он принимает участие в любом опасном путешествии. Значит, и с ним вы тоже встретитесь?

– Конечно!

– Где?

– Это он сообщит только Олд Шеттерхэнду. Возможно, на той стороне Льяно-Эстакадо.

– Хм! Тогда и я надеюсь его повидать, потому что тоже намерен перебраться через Стейкед-Плейнз.

– В одиночку?

– Нет! Меня наняла какая-то компания. Я должен провести их через пустыню, а потом проводить до Эль-Пасо.

– Значит, это не обитатели Запада, если им нужен проводник? – спросил Хельмерс.

– Нет. Это янки. Они хотят перебраться через Эстакадо, чтобы на той стороне, в Аризоне, заняться каким-то прибыльным делом.

– Уж не алмазами ли?

– Да, именно ими. Кажется, с собой они везут значительные суммы денег, чтобы подешевле скупить камни на приисках.

Хельмерс покачал головой, а потом спросил:

– Ты, значит, веришь в открытие алмазов?

– А почему бы нет?

– Хм! Я считаю эту алмазную историю большим надувательством.

Он был прав. Как раз в то время появились слухи, что где-то в Аризоне найдены целые россыпи алмазов. По именам перечисляли людей, которых счастливая находка делала богачами в считанные дни. Показывали даже сами алмазы, настоящие и даже иногда очень ценные, будто бы найденные на тех россыпях. За несколько недель слухи пересекли континент. Золотоискатели Калифорнии и северных округов бросили свои доходные участки и поспешили в Аризону, но там землю уже захватили спекулянты. В большой спешке рождались компании, в распоряжении которых оказывались миллионы наивных акционеров. Перспективные делянки надо было выкупить, прежде чем начать на них поиски. Ни одна заявка не утверждалась. Агенты сновали туда и сюда с обнадеживающими пробами породы в руках. В должностных кругах эти пробы интерпретировали в зависимости от ситуации. Агенты старались изо всех сил, раздувая всеобщий интерес, и в кратчайшее время алмазная лихорадка на несколько градусов превысила отшумевшую уже золотую.

Осторожные люди, однако, крепко держались за свои карманы, и предсказываемая ими неудача случилась очень скоро. Весь этот крупный обман был инсценирован несколькими продувными янки. Они вынырнули из неизвестности и снова исчезли, так и не позволив себя узнать. Естественно, вместе с ними растворились и миллионы. Напрасно кляли их акционеры. Большинство держателей акций, кстати, так и не признались во владении этими теперь уже обесцененными бумагами. Они просто не хотели, чтобы их ко всему прочему еще и высмеяли. А столь быстро прославившиеся алмазоносные земли вновь стали пустынными, как и прежде. Обманутые и разочарованные старатели вернулись назад, на свои прежние участки, но нашли там других, оказавшихся поумнее и обустроившихся на брошенных делянках. Тем все и кончилось, об алмазах никто больше не вспоминал.

Описывавшиеся до сих пор сцены происходили как раз вскоре после начала алмазной лихорадки. Фермер принадлежал к тем, кто не доверял слухам. Плутишка Фред, напротив, считал:

– Я бы не хотел сомневаться в подлинности молвы. Если где-то находили алмазы, то почему бы некоторым из них и не лежать в Аризоне? Впрочем, меня это не касается. У меня есть лучшие дела. Что вы на это скажете, мастер Фрэнк? Суждение человека с вашей проницательностью, вашим опытом и знаниями может стать очень полезным для нас.

Хромой Фрэнк, очень польщенный, ответил:

– Меня радует, что вы с таким доверием обращаетесь ко мне, ибо вы нашли в моем лице верного адресата. В данном случае я мог бы блеснуть своими глубокими минералогическими познаниями. Я мог бы объяснить, как из воздуха, мела, поваренной соли и стекла образуется алмаз, вследствие чего он и становится прозрачным, но я знаю, что вы провели достаточно предварительных опытов, чтобы последовать за моими элегантными временными конструкциями. Ваш дух просто не привык к подобным пластичным спектральным методам и легко мог бы получить зрительные и слуховые галлюцинации. Я мог бы рассказать, как шлифуют алмаз. При этом отдирают стенку от использованного спичечного коробка и постепенно трут ею камень. Однако и этот рассказ требует достаточно богатого воображения. Поэтому я безо всяких обиняков хочу вытянуть из хлева быка за рога, из каковой притчи вы сейчас же услышите все, что хотите знать. Если говорить об алмазах, то я придерживаюсь мнения, что это очень хорошее дело, но есть и другие вещи, столь же прекрасные. Когда у меня появляется волчий аппетит, то копченый тюрингский сервелат дороже для меня самого крупного алмаза. А когда у меня разыграется жажда, мне не утолить ее никаким бриллиантом. Разве человеку хочется большего, чем сытно поесть и вдоволь попить? Я вполне доволен собою и своей судьбой. Не надо мне никаких драгоценных камней. Или мне все же стоит пощеголять ими, подвесив на свою амазонскую шляпу? Но там уже есть перо, и этого мне вполне хватит. Итак, если бы я знал, что там, в Аризоне, я найду драгоценный камень примерно такой же величины, как гейдельбергская бочка[31] или, по меньшей мере, как спелая тыква в три центнера весом, тогда бы я поехал туда и взял его. Но меньшего я уже не хочу – это была бы для меня слишком ничтожная добыча. Однако ведь нельзя вообще утверждать, найдется ли там хоть что-нибудь, ну, а если и найдется крошка величиной с маковое зернышко, то зачем она мне! И ни один человек не заманит меня на алмазное месторождение. Да и не бывает таких алмазов, что весили бы три центнера. Таково мое скромное мнение, и каждый разумный человек здесь вполне со мной согласится. Кто же захочет мне возразить, пусть попытается, только я этого ему бы не советовал, иначе ему придется собирать свои конечности по всей округе.

– Хорошо сказано! – воскликнул Хельмерс, протягивая маленькому саксонцу руку. – А та компания, которую ты, Фред, собираешься провести на ту сторону, будет заниматься, верно, не самыми хорошими делами. Во всяком случае, было бы лучше, если бы эти люди со своей кучей денег оставались дома. Освободиться от своих денег они могут очень легко, да только не получат за них и единого алмаза. Они, вероятно, просто неумные парни.

– Почему?

– Потому что позволили заметить, что везут с собой значительные средства. Такие слухи нигде и никогда не приносят пользы, а в наших краях тем более. Итак, гости прибудут позднее? И когда же?

– Я полагаю, что завтра после полудня. Им надо было купить еще пару вьючных лошадей, на что уйдет не менее полусуток. Поэтому я и выехал раньше, чтобы провести оставшееся время у тебя.

– Это ты хорошо сделал, дружище. Сколько же с тобой человек?

– Шестеро, причем некоторые из них выглядят несколько неопытными и соответственно ведут себя, но меня это, естественно, не касается. Кажется, они отправились в путь из Нового Орлеана и вообразили себе, что вернутся туда миллионерами. Ведут они себя как-то заносчиво, но это тоже не мое дело. Они мне платят, а все прочее мне безразлично!

– А найдут ли они дорогу ко мне?

– Конечно, я им так подробно описал ее, что они просто не смогут заблудиться… А, Боб, в чем дело?

Последний вопрос относился уже к негру. День тем временем подошел к концу, и наступили сумерки, очень непродолжительные в тех широтах. Стало так темно, что уже на небольшом отдалении ничего нельзя было разглядеть. Боб и Кровавый Лис, несмотря на оживленную беседу вокруг них, ни на мгновение не упускали мормона из виду. Тот попытался притвориться, что разговор его нисколько не интересует, а так как собеседники, вероятно, посчитали, что мормон, все естество которого выдавало в нем янки, либо вообще не владеет немецким, либо понимает его очень плохо, то поэтому говорили настолько громко, что мормон мог разобрать каждое слово. На чудачества Хромого Фрэнка он и бровью не повел. Это только укрепило мнение о полном непонимании им сути разговора. Однако как только речь зашла об алмазных россыпях, он очень медленно и незаметно передвинулся по скамье поближе к говорившим. Когда же потом Плутишка Фред сообщил о шести мужчинах, которых он должен будет провести через Льяно-Эстакадо, черты лица у мормона крайне напряглись. При замечании проводника, что у этой шестерки, возможно, есть при себе много денег, на тонких губах мормона появилась улыбка, которая в сумерках осталась незамеченной.

Иногда мормон поднимал голову, словно к чему-то прислушивался, а его взгляд нетерпеливо устремлялся в том направлении, откуда он пришел. По тому, что негр не сводил с него глаз, мормон понимал, что его считают почти пленником. Кровавый Лис тоже уставился на него – мормон заметил и это. С каждой минутой ему становилось все неуютнее. Должно быть, мормон помнил о той угрозе, которую высказал негр, веря, что чернокожий способен выполнить ее.

Теперь, когда стемнело, ему показалось, что он сумеет скрыться; позже это, возможно, будет сделать труднее, потому что Боб в полной темноте уж, наверное, придумает какую-нибудь хитрость, чтобы не упустить пленника. И мормон уже протянул руку к своему пакету, мало-помалу подтягивая его к себе. Он уже собирался вскочить и быстро забежать за угол дома. Если бы ему удалось добраться до кустов, то тогда ему, пожалуй, уже не стоило бы бояться преследователей.

Но мормон недооценил Боба. Тот, подобно большинству негров, привык твердо придерживаться однажды принятого решения. Он, похоже, заметил, как мормон старается взять собственный пакет, и в тот самый момент, когда недруг уже собирался вскочить, Боб столь порывисто встал со своего места, что едва не опрокинул Хельмерса. Это действие и вызвало вопрос хозяина о том, что происходит. Боб ответил:

– Массер Боб видел, что вор собирается сбежать. Он уже схватил сверток. Но массер Боб не спускал с него глаз, чтобы не потерять его из вида.

Боб уселся на краешек скамьи, ближайший к мормону, занимавшему место, правда, за другим столом.

– Дай уж парню убежать! – принялся уговаривать его хозяин. – Может быть, он вовсе не стоит того, чтобы за ним так следили.

– Масса Хельмерс прав. Он-то сам того не стоит, а вот украденные им деньги стоят. Он не уйдет, во всяком случае – без сопровождения массера Боба!

– Так кто же этот парень? – тихо спросил Плутишка Фред. – Он мне сразу не понравился. Он похож на волка в овечьей шкуре. Едва увидев его, я почувствовал, что однажды уже любовался этой лисьей физиономией, притом во весьма неблагоприятных для этого парня обстоятельствах.

Хельмерс объяснил ему, отчего Боб так упорно наблюдает за подозреваемым, добавив:

– Вашему Лису тоже кажется, что он уже встречался с этим человеком? Или нет?

– Вроде бы! – ответил молодой человек. – Этот святой последнего дня причинил мне кое-что неприятное.

– В самом деле? И что же это? Почему ты не потребуешь у него объяснений?

– Потому что не знаю, что это было.

– Однако это странно. Если ты убежден, что он причинил тебе зло, ты же должен знать, какое именно.

– Вот этого я и не могу сказать. Я уже ломал голову, стараясь вспомнить, да все напрасно. Мне кажется, что я увидел какой-то страшный сон, а детали его позабыл. И несмотря на такое смутное предчувствие, я все же ничего не могу сделать этому парню.

– Этого я не понимаю. Если уж я что-то знаю, так я в этом уверен. Туманных предчувствий у меня не бывает. А вообще-то уже стало темно. Может, пойдем в комнату?

– Тогда я хоть позабочусь об освещении, чтобы он не смог ускользнуть отсюда.

Он вошел в дом и скоро вернулся с двумя лампами, сделанными из жестяных керосиновых бидонов, в крышках которых пробили отверстия, и из них торчали толстые фитили. Ни стекол, ни колпаков у этих ламп, разумеется, не было. Однако их темного коптящего пламени полностью хватило бы для освещения пространства перед дверью.

Когда хозяин повесил свои лампы на ветки, со стороны кукурузных полей послышался шум шагов.

– Мои руки возвращаются, – сказал Хельмерс.

Под словом «hand»[32] американец подразумевает любого мужчину или женщину, находящихся у него в услужении. Но хозяин ошибся. Когда человек приблизился и вышел на свет, оказалось, что это был незнакомец.

Перед собравшимися предстал высокий бородатый мужчина, одетый в мексиканский костюм, только без шпор, чему здесь все должны были удивиться. Из-за пояса у него виднелись рукоятки ножа и двух пистолетов, а в руке он нес тяжелое, украшенное серебряными кольцами ружье. Зоркий, колючий взгляд его темных глаз обежал всех собравшихся по отдельности. Он производил впечатление жестокого человека, от которого нельзя было ожидать нежных чувств.

Когда взгляд пришельца скользнул по лицу мормона, новый гость слегка подмигнул, но никто, кроме мормона, этого не заметил. Несомненно, это был условный знак.

– Buenas tardes, senores![33] – поздоровался пришедший. – Вечер при бенгальских огнях? Владелец этой асиенды[34] представляется мне поэтической натурой. Позвольте мне отдохнуть с вами четверть часика и дайте-ка мне глоток чего-нибудь эдакого, если здесь это можно получить.

Он говорил на смеси испанского и английского языков, что часто бывает у приграничных жителей.

– Садитесь, сеньор! – ответил Хельмерс на том же жаргоне. – Что будете пить – шнапс[35] или пиво?

– Подите прочь со своим пивом! И слышать не хочу об этой немецкой похлебке. Дайте мне крепкого шнапса и налейте большой стакан. Понятно?

Новый гость держался и говорил как человек, не привыкший позволять шутить с собой. Он вел себя так, словно явился сюда повелевать. Хельмерс встал, чтобы принести заказанное, и показал на скамью, где он приготовил место чужаку. Но тот покачал головой и сказал:

– Спасибо, сеньор! Здесь уже сидят четверо. Лучше уж я составлю компанию вон тому кабальеро[36], скучающему в одиночестве. Я привык к просторам прерии и не люблю тесноты.

Он повесил ружье на дерево и подсел к мормону, поприветствовав его легким прикосновением к широкому полю своего сомбреро. Святой последнего дня аналогичным способом ответил на приветствие. Оба вели себя так, словно были совершенно незнакомы.

Хельмерс вошел в дом. Все остальные, побуждаемые естественной для них вежливостью, избегали в открытую глядеть на чужака. Это обстоятельство позволило ему шепнуть мормону:

– Что же ты не приехал? Знаешь же, как нам нужны известия.

«Мексиканец» проговорил эти слова на чистейшей английском языке.

– Мне не дают уйти, – ответил мормон.

– Кто же это?

– Вот тот проклятый ниггер.

– Это тот, что не сводит с тебя глаз? Какие претензии у него к тебе?

– Он утверждает, что я украл деньги у его хозяина, и собирается меня линчевать.

– Первое он, возможно, и угадал, но уж второе он должен выкинуть из своей башки, если не хочет, чтобы мы кнутами раскрасили его шкуру в кроваво-красный цвет. Есть новости?

– Да, шестеро искателей алмазов с большими деньжищами хотят пересечь Льяно.

– Тысяча чертей! Это нам подходит! Посмотрим, что у них в карманах. У последней жалкой компашки нечего было искать. Но тише! Хельмерс идет.

Хозяин возвращался с пивной кружкой, наполненной шнапсом. Поставив ее перед чужаком, он сказал:

– Вот, получите, сеньор! Вы, наверное, сегодня много времени провели в седле?

– В седле? – удивился незнакомец и вылил в себя почти половину содержимого кружки. – Разве у вас нет глаз? Или же, наоборот, у вас их столько, что вы видите то, чего на самом деле нет? Кто сидит в седле, тот должен иметь лошадь!

– Конечно.

– Так где же у меня лошадь?

– Видимо, там, где вы ее оставили.

– Valgame Dios![37] He стану же я оставлять свою лошадь в тридцати милях от вашей хибары, чтобы выпить у вас пойло, которое ни к черту не годится!

– Не пейте его, если оно вам не нравится! Впрочем, не помню, чтобы я говорил о тридцати милях. У такого человека, как вы, обязательно должна быть лошадь. Где она сейчас находится, меня не касается – это ваше дело.

– И я так думаю. Вам вовсе не стоит об этом заботиться. Поняли?

– Вы намереваетесь оспорить мое право позаботиться о лошади, попавшей на мою одинокую ферму?

– Вы меня боитесь?

– Ба! Хотел бы я посмотреть на человека, которого бы испугался Джон Хельмерс!

– Рад этому, потому что я как раз собирался спросить, могу ли я получить ночлег в вашем доме.

При этом он бросил на Хельмерса выжидательный взгляд. А тот ответил:

– Для вас в доме нет места.

– Черт возьми! Это почему же?

– Потому что вы сами сказали, что мне нечего о вас заботиться.

– Но не могу же я ночью отправиться к вашему ближайшему соседу, до которого я доберусь в лучшем случае к завтрашнему обеду!

– Ночуйте под открытым небом! Вечер погожий, земля теплая, и звездное небо будет для вас самым прекрасным одеялом, какое только можно вообразить.

– Так вы и в самом деле прогоняете меня?

– Да, сеньор. Кто хочет стать моим гостем, тот должен соблюдать вежливость.

– Значит, для того только, чтобы переспать в каком-то загаженном закутке, мне надо пропеть серенаду под гитару или под мандолину? Впрочем, как хотите! Мне не нужно вашего гостеприимства. Я везде найду местечко, где смогу подумать перед сном о том, что я скажу вам, когда нам снова придется встретиться.

– Только не забудьте подумать еще и о том, что я вам на это отвечу!

– Я должен понимать ваши слова как угрозу, сеньор?

Говоря это, незнакомец поднялся и грозно выпрямился перед хозяином во весь свой высокий рост.

– О, нет, – Хельмерс бесстрашно рассмеялся. – Пока меня не вынудят, я очень мирный человек.

– Таким и советую оставаться. Вы живете почти на краю Равнины Смерти. Здесь нужно соблюдать осторожность, чтобы жить с людьми в мире, иначе совершенно неожиданно дорогу к вам может найти Дух Льяно-Эстакадо.

– Вы с ним знакомы?

– Пока я его не видел. Но известно, что охотнее всего он является надменным людям, чтобы отправить их на тот свет.

– Не хочу с вами спорить. Может быть, все те люди, которых когда-либо находили в Льяно с дыркой от «Духа» во лбу, были в свое время надменными парнями. Однако же странно, что все они были разбойниками и убийцами.

– Вы так полагаете? – насмешливо спросил чужой. – Вы смогли бы это доказать?

– Более или менее. У этих надменных парней находили вещи, ранее принадлежавшие тем, кого убили или ограбили в Льяно. Это – достаточное доказательство.

– Если это так, я хотел бы вас дружески предостеречь: здесь, на своей уединенной ферме, никогда не обходитесь с людьми холодно, иначе вас тоже могут найти с дыркой во лбу.

– Сеньор! – взорвался Хельмерс. – Если вы скажете еще хотя бы слово, я вас уложу. Я не убийца, я – очень почтенный человек. Куда скорее можно посчитать способным на такой поступок того, кто прячет свою лошадь в кустах, чтобы притвориться бедным, безвредным человеком, чтобы хозяин не догадался, что имеет дело с bravo[38].

– Это обо мне? – спросил чужак, рассвирепев.

– Если вы узнали в моих словах себя, я ничего против не имею. Сегодня вы уже второй человек, который лжет, когда говорит о том, что у него нет лошади. Первым солгал вот этот святой последнего дня. Возможно, ваши лошади стоят вместе. Может быть, там же находятся и другие всадники, ожидающие вашего возвращения. Предупреждаю, что этой ночью я буду охранять свой дом, а завтра на рассвете осмотрю окрестности. Тогда, вероятнее всего, выяснится, что у вас есть очень хорошая лошадь!

Чужак сжал кулаки, поднял правую руку для удара, шагнул поближе к Хельмерсу и крикнул ему в лицо:

– Парень, не хочешь ли ты сказать, что я bravo? Повтори-ка это пояснее, если у тебя хватит смелости, и тогда я убью тебя…

Его прервали.

Кровавый Лис обратил на этого человека меньше внимания, чем на его ружье. Когда чужак поднялся и повернулся к дереву спиной, юноша встал и подошел к дубу, намереваясь получше рассмотреть ружье. И тут его равнодушное лицо приняло совершенно другое выражение. Глаза вспыхнули, складка железной решимости пролегла у рта. Он повернулся к чужому и, прерывая его речь, положил ему руку на плечо.

– Что тебе надо, мальчик? – спросил незнакомец.

– Вместо Хельмерса отвечу тебе я, – спокойно сказал Кровавый Лис. – Да, ты bravo, разбойник и убийца. Берегись Духа Льяно, которого мы называем Мстящим Духом, потому что он воздает возмездие за каждое убийство, стреляя убийце прямо в лоб.

Гигант отступил на несколько шагов, окинул юношу взглядом, одновременно и удивленным и презрительным, а потом издевательски рассмеялся:

– Ты спятил, малыш? Стоит мне только пошевелить пальцем, и я сотру тебя в порошок!

– Молчи! Ты имеешь дело с Кровавым Лисом. Ты думал, что тебе позволено быть наглым с людьми. И тут появляется мальчишка, который сумеет доказать, что тебя надо бояться не больше, чем мертвеца. Мстящий Дух наказывает смертью убийц из Льяно. Ты убийца, а так как Духа здесь нет, то я заменю его. Читай свои последние Pater noster[39] и Ave Maria[40]. Скоро ты предстанешь перед вечным судьей!

Эти слова молодого человека, почти еще мальчишки, произвели исключительное впечатление на присутствующих. Лис представился им в совсем ином свете, чем раньше. Он стоял, гордо выпрямившись, с угрожающе поднятой рукой, сверкающими глазами и непоколебимой решимостью на посуровевшем лице – настоящий судебный исполнитель, посланец правосудия.

Незнакомец, хотя он и был на целую голову выше юноши, слегка побледнел, но быстро пришел в себя, расхохотался и выпалил:

– Он действительно сошел с ума! Блоха хочет проглотить льва! Ничего подобного слыхом не слыхивал! Ну, парень, докажи же мне, что я убийца!

– Брось смеяться! Все будет так, как я сказал – можешь мне в этом поверить!.. Кому принадлежит вот это ружье?

– Конечно, мне.

– И когда оно стало твоим?

– Ну, лет двадцать назад, если не больше.

Несмотря на насмешливый тон, несмотря на высказанное в словах пренебрежение, крепкий и сильный мужчина был настолько поражен самообладанием мальчишки, что ему даже не пришло в голову воздержаться от ответа.

– И ты сможешь это доказать? – продолжал спрашивать Кровавый Лис.

– Парень, как я могу это доказать? А ты сам способен опровергнуть мои слова?

– Да. Это ружье принадлежало сеньору Родригесу Пинто из поместья Дель-Мерисо, которое находится по ту сторону от Кедровой рощи. Два года назад он отправился в гости на ферму Кадло вместе с женой, дочерью и тремя вакеро[41]. С тамошними хозяевами он распрощался, но к себе уже больше не вернулся. Вскоре после этого в Льяно-Эстакадо нашли шесть трупов. Следы на земле выдали, столбы были переставлены. Это ружье принадлежало ему, и в тот раз он взял его с собой. Если бы ты утверждал, что купил ружье у кого-то в течение последних двух лет, этому можно было бы поверить. Но ты сказал, что уже двадцать лет владеешь этим ружьем. Следовательно, ты не купил его по случаю или у преступника. Значит, ты сам убийца и подпадаешь под действие закона Льяно-Эстакадо.

– Собака! – взорвался незнакомец. – Я сотру тебя в порошок! Это ружье – моя собственность. Докажи, что оно принадлежало тому асьендеро![42]

Кровавый Лис взял ружье в руки и нажал на маленькую серебряную пластину, вставленную в приклад. Она отскочила, а под ней оказалась другая пластинка, на которой было выгравировано имя упомянутого сеньора.

– Смотри! – сказал Кровавый Лис, показывая ружье. – Вот неопровержимое доказательство, что ружье принадлежало асьендеро. В свое время он не раз одалживал мне ружье, поэтому я так хорошо с ним знаком. Убийце крайне опасно носить с собой краденую вещь, особенностей которой он не знает. Я не хочу спрашивать у других, считают ли они этого человека убийцей. Сам я этому верю, и моей уверенности достаточно. Мгновения его жизни сочтены.

– И твоей – тоже! – выкрикнул чужак и подскочил к Кровавому Лису, пытаясь вырвать у него ружье.

Но Кровавый Лис молниеносно отскочил на несколько шагов, направил ружье на незнакомца и приказал:

– Стоять! Иначе тебя встретит пуля. Я-то уж знаю, как вести себя с людьми подобного типа. Хромой Фрэнк, Плутишка Фред, ну-ка возьмите его на прицел и, если он только пошевелится, убейте его!

В мгновение ока все подняли свои ружья и направили их на чужого человека. Дело шло о законе прерий, которому должны были подчиняться все.

Незнакомец понял, что дело приняло серьезный оборот. На карту была поставлена его собственная жизнь, поэтому он застыл в неподвижности.

Кровавый Лис опустил свое оружие, так как оба других ружья удерживали пришельца на месте, и спокойно сказал:

– Я объявляю приговор, и он будет немедленно приведен в исполнение.

– По какому праву? – спросил дрогнувшим голосом незнакомец. – Я невиновен. Да если бы и был виноват, то все равно не могу позволить, чтобы меня линчевали безродные бродяги, а прежде всего – несмышленыш вроде тебя.

– Я покажу тебе, что вышел из детского возраста. Я не стану убивать тебя, как это делает палач с осужденным. Мы останемся с глазу на глаз с тобой, каждый с оружием в руках. Твоя пуля с таким же успехом сможет сразить меня, как и моя – тебя. Это будет честный обмен выстрелами. Мы поставим жизнь против жизни, хотя я-то мог бы сразу уложить тебя – ведь ты же находишься в моих руках.

Уверенный в себе юноша, выпрямившись, стоял перед незнакомцем. Тон его голоса был серьезным и решительным, и тем не менее слова звучали настолько спокойно, словно подобный поединок не на жизнь, а на смерть был обычным для него. Молодой человек импонировал всем присутствующим, исключая, конечно, того, к кому были обращены его слова. Или тот только прикидывался, что поведение противника ничуть не задевает его? Незнакомец громко, с издевкой рассмеялся и ответил:

– С каких это пор здесь, на границе, верховодят зеленые юнцы? Только не подумай, что я оказался в твоих руках лишь благодаря твоему мужеству и предусмотрительности. Если бы здесь не было этих мужчин и стволов их ружей, нацеленных на меня, я бы уже задушил тебя, открутил бы голову, словно любопытному воробьишке. Если ты настолько сошел с ума, что равняешь меня с собой, я не возражаю. Но пойми одно: только что ты сказал свое последнее слово! Моя пуля еще никогда не расходилась с целью, и я покажу тебе дорогу в ад! Ловлю тебя и всех остальных на слове. Я требую честного боя и – свободной дороги для победителя!

– Ты получишь и то и другое, – ответил Кровавый Лис.

– Ты хорошо меня понял? Если ты падешь от моей пули, то я смогу уйти, куда мне понравится, и никто не в праве будет меня задержать!

– Ого! – вмешался Хельмерс. – Так не пойдет. Если даже тебе повезет с выстрелом, то здесь найдутся другие джентльмены, которым захочется поговорить с тобой. Им тебе тоже придется дать объяснения.

– Нет, все должно быть по правилам, – прервал его Кровавый Лис. – Этот человек принадлежит мне. У вас нет на него никаких прав. Я вызвал его на поединок и дал слово, что борьба будет честной. А это означает, что после моей смерти он будет свободен.

– Но, малыш, подумай…

– Мне не о чем думать!

– Возможно ли, чтобы заведомый негодяй безнаказанно убивал тебя?

– Если это ему и удастся, то только потому, что я захотел с ним стреляться. Правда, он принадлежит, безусловно, к грифам Льяно-Эстакадо. Собственно говоря, таких типов без лишних разговоров следует забивать кнутами. Но мне противно быть палачом. Я удостаиваю его иной, более почетной, смерти. Но снисхождение должно распространяться и на виновника моей гибели. Итак, поклянитесь сейчас же, скрепив обещание словом и пожатием рук, что он сможет беспрепятственно удалиться в том случае, если застрелит меня!

– Раз ничего другого ты не желаешь, мы вынуждены это сделать. Но тебе, уходящему из мира, с укором говорим: своей необоснованной мягкостью ты позволишь негодяю заниматься своим ремеслом и вдали отсюда.

– Ну, если речь только об этом, то я совершенно спокоен. Он сказал, что еще никогда его пуля не проходила мимо цели. Но я тоже заряжаю свое оружие не для того, чтобы лишь проделать дырку в воздухе. Ну, парень, скажи-ка, на каком расстоянии мы будем стреляться?

– Пятьдесят шагов, – ответил незнакомец, к которому и был обращен вопрос.

– Пятьдесят? – Кровавый Лис расхохотался. – Не слишком-то близко. Ты, кажется, очень уж любишь собственную шкуру. Только тебе это не поможет. Слушай, признаюсь тебе по-дружески, что у меня привычка целиться прямо в лоб, как у Мстящего Духа. Так что поберегись! Боюсь, сегодня ты получишь прибавку в мозги: несколько лотов[43] свинца. Выдержишь ли ты это – дело твое…

– Все хвастаешь, мальчик! – сказал его соперник. – Я получил желаемое: обещание свободного пути. Теперь давай поскорее покончим с делом. Дай-ка сюда мое ружье!

– Ты получишь его только тогда, когда закончатся все приготовления, не раньше, потому что верить тебе нельзя. Хозяин должен отмерить расстояние – пятьдесят шагов. Когда мы разойдемся по местам, Боб подойдет с лампой к тебе, а Хромой Фрэнк с другой – ко мне, чтобы мы могли хорошенько видеть друг друга и вернее прицеливаться. Потом Плутишка Фред даст в руки ружье, а Хельмерс вручит мне мое. Команду отдаст Хельмерс, и с этого момента мы сможем стрелять. Каждому положено по два выстрела, потому что у нас обоих двустволки.

– Ближе подходить можно? – спросил незнакомец.

– Нет! Раз ты определил расстояние, то и остановимся на нем. Того, кто покинет свое место, прежде чем состоится обмен выстрелами, убьют секунданты. Для этого Боб и Фрэнк приготовят свои пистолеты. Застрелен будет и тот из нас, кому придет на ум сбежать до того, как его противник сделает оба выстрела.

– Прекрасно! – воскликнул Боб. – Массер Боб сейчас же пустит пулю в подлеца, если тот захочет убежать!

Он вытащил из-за пояса пистолет и, угрожающе ухмыляясь, показал его чужаку.

Все прочие согласились с условиями, выдвинутыми Кровавым Лисом. Сразу же начались приготовления. все так ими занялись, что никто и не подумал обратить внимание на благочестивого Тобайаса Прайзеготта Бартона. А тот, пользуясь суматохой, медленно передвинулся со своего места на самый угол скамьи и вытянул ноги из-под стола, чтобы в подходящий момент сбежать.

Теперь оба соперника заняли свои места на расстоянии пятидесяти шагов один от другого. Возле чужака встал негр, держа в левой руке лампу, а в правой кавалерийский пистолет, изготовленный к стрельбе. Рядом с Кровавым Лисом устроился Хромой Фрэнк с лампой; в другой руке он также держал револьвер, хотя это было пустой формальностью, поскольку он был уверен в том, что против молодого человека, известного своей честностью, не понадобится применять оружие.

Хельмерс и Плутишка Фред держали заряженные ружья. Даже для привыкших к опасностям людей наступил момент наивысшего напряжения. Языки пламени, чуть колышась в потоках воздуха, освещали тусклым красноватым сиянием обе группы. Мужчины стояли неподвижно, но в этом неверном свете все же казалось, словно они беспрестанно перемещаются. В такой обстановке было нелегко прицелиться. Главная трудность состояла в том, что в полутьме нельзя было различить ни прорези прицела, ни тем более мушки.

Кровавый Лис расслабился, словно готовился к партии в крикет, тогда как его противник пребывал совсем в другом настроении. Плутишка Фред, передававший ему ружье, а значит, оказавшийся совсем близко от незнакомца, видел злобный блеск в его глазах и нетерпеливое подрагивание рук.

– Вы готовы? – спросил Хельмерс.

– Да, – ответили оба, причем незнакомец уже вытянул руку за своим ружьем.

У него, разумеется, было намерение опередить с выстрелом Кровавого Лиса, пусть даже на полсекунды.

– Нет ли у кого распоряжений на случай смерти? – опять спросил Хельмерс.

– Хватит болтовни! – возбужденно выкрикнул чужак.

– Нет, – на удивление спокойным голосом ответил юноша. – По тому, как ведет себя этот парень, я вижу, что в меня он может попасть только случайно. Он же весь дрожит. А все, что тебе положено знать, ты найдешь в моей седельной сумке. Теперь позаботься о том, чтобы мы поскорее закончили поединок!

– Ну, тогда к оружию! Огонь!

Он протянул ружье Кровавому Лису. Молодой человек, сохраняя полнейшее хладнокровие, взял его и потряс в правой руке, как бы желая удостовериться в тяжести оружия. Он поступал совсем не так, как положено действовать в тех случаях, когда жизнь зависит от одного короткого мгновения.

Иначе вел себя его соперник. Он почти вырвал свое ружье из рук Плутишки Фреда. Он развернулся левым плечом вперед, чтобы сузить поверхность, подверженную поражению, и припал щекой к прикладу. Раздался выстрел.

– Вот это да! – заголосил негр. – Массер Кровавый Лис не задет! Это – судьба! У-лю-лю!

Он прыгал, размахивал руками, вел себя как одержимый.

– Утихомирься, парень! – крикнул ему Хельмерс. – Как же можно прицелиться, если ты так размахиваешь лампой!

Боб моментально понял, что его поведение вредит именно тому, кому он желал победы. И он моментально стал неподвижным, закричав:

– Массер Боб теперь будет стоять тихо! Массер Боб не дрогнет! Массер Кровавый Лис должен поскорее выстрелить!

Но незнакомец не оторвал щеки от ружейной ложи. Он еще раз нажал на спуск – и опять промахнулся, хотя Кровавый Лис продолжал стоять, подставляя пуле свою грудь и небрежно покачивая ружье в правой руке.

– Тысяча чертей! – выругался чужак.

От удивления он застыл на несколько мгновений. Потом он прибавил еще одно крепкое словцо, не в силах удержаться, и отпрыгнул в сторону, намереваясь бежать.

– Стой! – выкрикнул негр. – Буду стрелять!

В тот же момент послышался треск выстрела. Но спустил крючок не один негр.

Кровавому Лису хватило того короткого мгновения, пока его противник застыл от ужаса. Он вскинул ружье и нажал на спуск столь быстро, словно ему вообще не надо было целиться, потом повернулся, схватился за патронташ, чтобы по привычке сразу же зарядить опустевший ствол, и сказал:

– Он получил свое! Подойди-ка к нему, Фрэнк! Прямо посередине лба ты увидишь дырку.

Кровавый Лис стоял спиной к поверженному противнику, а голос его звучал так спокойно, словно он не совершил ничего особенного.

Фрэнк и Хельмерс поспешили туда, где лежал незнакомец. Кровавый Лис, перезарядив ружье, медленно пошел за ними.

А оттуда уже раздавался торжествующий голос негра:

– Вот это смелость! Вот это доблесть! Массер Боб застрелил негодяя! Он лежит здесь и не шевелится. Видите, масса Хельмерс и масса Фрэнк, что старина Боб угодил ему в лоб? О, массер Боб очень храбрый. Он легко расправится и с тысячей врагов!

– Да, ты исключительно хороший стрелок! – одобрительно кивнул Хельмерс, склонившись над мертвецом и осматривая его. – А куда ты, собственно говоря, целился?

– Массер Боб целился прямо в лоб и попал именно туда.

– А посмотри-ка на свои штаны. Что ты там видишь? – спросил Хельмерс.

Боб опустил лампу и посмотрел на то место, куда указывал Хельмерс.

– Дырка, – ответил он.

– Да, дырка, которая образовалась от твоей пули. Ты палил через штанину!.. Но каков выстрел! – Это он обернулся уже к Лису. – Такого и вправду никто больше не повторит. Я и не увидел, как ты целился.

– Я знаю свое ружье, – скромно ответил молодой человек, – а еще я верил, что все произойдет именно так, потому что парень был слишком возбужден. Он весь дрожал от злости. Вести себя подобным образом глупо, тем более когда целая жизнь зависит только от двух выстрелов.

Незнакомец был мертв. Круглая, с рваными краями дырка чернела точно посреди лба.

– Совсем как у Духа Льяно-Эстакадо, – с удивлением сказал Плутишка Фред. – Да, это был по-настоящему мастерский выстрел! Парень получил свое. Что будем делать с трупом?

– Мои люди могли бы его закопать, – ответил Хельмерс. – Потому что даже самый последний негодяй все-таки остается человеком и его нужно предать земле. Но правосудие должно совершаться, и там, где кончается власть закона, люди вынуждены защищать себя собственными руками. Да в этом случае и не может быть речи о суде Линча, потому что в этом поединке у противников были равные шансы. Итак, доказано, что это был убийца, помилуй, Господи, его душу! А теперь мы хотим… Что это? Что такое?

Боб громко закричал. Он был единственным, чьи глаза не смотрели на мертвеца.

– Хей-хо! – ответил чернокожий. – Пусть масса Хельмерс поглядит вон туда!

И негр показал рукой в том направлении, где стояли столы и скамьи. Теперь там было совершенно темно, потому что обе лампы освещали группу людей, столпившихся возле мертвеца.

– Ну, и что там?

– Ничего, там абсолютно никого нет. Когда масса Хельмерс и все прочие приглядятся, они совершенно ничего не увидят, потому что его там нет.

– Ах, вот что! Мормон сбежал! – понял Хельмерс и резко выпрямился. – А ну быстрее в погоню! Посмотрим, удастся ли ему уйти!

Все тотчас же разбежались. Каждый мчался в том направлении, куда вело его неясное предчувствие. На месте поединка остался лишь Кровавый Лис. Он был неподвижен и вслушивался в ночную темноту. В таком положении и застали его возвращавшиеся с неудачных (как это и можно было предположить) поисков.

– Да, я так и думал! – кивнул головой Кровавый Лис. – Мы поступили глупо. Возможно, этот богобоязненный мормон куда опаснее убитого. Я его наверняка видел, да вот не помню, где именно. Разумеется, я постараюсь опять с ним встретиться, и как можно скорее! Желаю всем доброй ночи.

Он поднял ружье, выпавшее из рук убитого, и пошел к своей лошади.

– Ты хочешь уехать? – спросил Хельмерс.

– Да, мне давно уже пора отправляться, да вот с этим вором пришлось потерять много времени. Ружье я беру с собой, чтобы вручить наследникам законного владельца.

– Когда я увижу тебя снова?

– Когда это будет нужно. Не раньше и не позже.

Он вскочил в седло и уехал рысью, никому не подав руки.

– Какой странный молодой человек! – покачав головой, высказал свое мнение Плутишка Фред.

– Оставьте его в покое! – ответил Хельмерс. – Он всегда знает, что делает. Да, он молод, но справится с очень многими людьми и постарше, и посильнее себя. Я убежден, что рано или поздно он возьмет в оборот этого мастера Тобайаса Прайзеготта Бартона, а может быть, и многих других.

Глава вторая. ДВОЕ НОСАТЫХ

Незадолго до того, как Хромой Фрэнк и Боб встретились с Кровавым Лисом, еще двое мужчин ехали верхом в направлении от Колмен-Сити. Однако вряд ли они заглядывали в городок, потому что их вид говорил о том, что они долгое время жили вдали от цивилизованных мест.

Оба мула, на которых ехали мужчины, обнаруживали, правда, признаки усталости, однако было заметно, что они вполне прилично откормлены, словом, находятся в хороших руках. Совсем иное впечатление производили всадники; у них были такие вытянутые и сильно исхудавшие лица, что по ним можно было сделать поспешный вывод: голод гостит у этих парней неделями. Однако здоровый цвет кожи и достойная осанка свидетельствовали, что это не так. Для Дикого Запада характерен здоровый сухой воздух, который не благоприятствует накоплению излишнего жирка, зато укрепляет мускулатуру и придает суставам ту силу и выносливость, без которых человек быстро погибает в бескрайних прериях.

Удивляло поразительное сходство всадников. Кто бы их ни увидел, сразу же посчитал бы братьями и даже близнецами. Сходство было таким сильным, что отличить их (тем более, что оба были одинаково одеты и вооружены) можно было только по шраму, который тянулся поперек щеки одного из всадников.

На них были удобные темно-серые шерстяные куртки и точно такие же штаны, крепкие ботинки на шнурках, бобровые шляпы с широкими полями; тяжелые широкие одеяла висели за спиной подобно плащам. Пояса были обтянуты кожей гремучей змеи. За них цеплялось обычное мелкое оружие и прочие принадлежности обитателей прерий. Были у них и ружья, но попали они к всадникам уж, конечно, не прямиком из оружейной лавки; судя по внешнему виду оружия, можно было с полным правом сказать, что они заслуживали прозвище «стреляющих палок». Однако тот, кто знал, что может сделать достойный житель Запада со столь древним Firelock[44], никогда бы не вздумал задирать нос перед владельцем такого оружия. Человек с Запада любит свое ружье, но не цацкается с ним. Чем невзрачнее оно становится за долгий срок службы, тем с большим уважением он относится к своему оружию.

К сожалению, было нельзя назвать красавцами обоих всадников; причина этого заключалась в том, что выступающая часть их лиц была развита совершенно необыкновенно. О, что у них были за носы! Можно было поклясться, что двух других таких органов обоняния не найдешь во всей стране. Не только величина, но и форма, и цвет были необычны. Нет, чтобы получить полное представление о таких носах, надо было их увидеть. И при этом носы были удивительно схожи. Не было другой такой пары братьев, переживших к тому же, верно, немало житейских бурь, потому что возраст их переступил середину пятого десятка.

Только не надо думать, что лица братьев производили отталкивающее впечатление – вовсе нет! Братья были тщательно выбриты, и никакая борода не скрывала доброжелательного выражения лиц. В уголках рта, казалось, навсегда угнездилась легкая, беззаботная улыбка, а светлые зоркие глаза смотрели на мир так по-доброму, так по-дружески, что только очень плохой знаток людей стал бы утверждать, что, мол, братьев надо опасаться.

Местность, в которой находились всадники, можно было назвать довольно бесплодной. Земля взращивала только узловатые горные сосны вперемешку с юкками и кактусами. Казалось, поблизости нет никакого водоема. Судя по рыскающим взглядам всадников, места эти были им незнакомы. Временами один из едущих приподнимался в стременах, чтобы получить больший обзор, но почти сразу же с выражением разочарования опускался в седло.

– Чертовски грустные места! – сказал человек со шрамом на щеке. – Кто знает, отыщем ли мы сегодня хоть глоток свежей воды. Ты как думаешь, Тим?

– Хм! – промычал другой. – Мы как раз приближаемся в Льяно-Эстакадо. Здесь нечего ожидать иного. Или ты полагаешь, Джим, что в пустыне текут ручьи яичного пунша и пахты?

– Молчи, сердце мое! Не соблазняй меня! Яичный пунш – высочайшее из наслаждений. Кто его не пробовал, то может в конце концов удовлетвориться и пахтой. Но здесь даже и той нет. Боюсь, что мы вынуждены будем довольствоваться соком кактусов.

– Ну уж нет! Пока мы еще не на Равнинах. Хельмерс-Хоум, которого мы достигнем завтра, должен стоять у воды. Следовательно, мы еще не покинули плодородных земель. Надеюсь, что Олд-Силвер-Майн, наша сегодняшняя цель, лежит посредине островка деревьев или кустарника – такие иногда случаются даже в пустынях… Или возле него… А ты знаешь, мои надежды очень редко обманывают меня.

– Не мог бы ты помолчать? Пока что наши надежды завели нас в никуда.

– Этого ты не должен говорить, Джим. Мы с тобой не смогли бы вести праздную жизнь – это точно; но в карманах у нас лежит хорошенькая сумма, и если нам повезет по ту сторону Льяно – мы добьемся положения в обществе.

– Да… если! Быть миллионером – высочайшее из наслаждений. А пока что у нас порой не бывает даже еды. Мы думали только о том, как бы побыстрее продвинуться вперед, и не тратили время на то, чтобы подумать о жарком. Я вовсе не требую индюшку, но охотно бы встретил, ну, хоть луговых кур. Возможно, они позволили бы моему ружьецу сказать им: «Добрый день».

– Твои рассуждения пробуждают аппетит! А вот я бы довольствовался уже тем, если бы симпатичный зайчишка вздумал нам показаться. Тогда бы мы… Осторожнее! Вот и он! Молли, постой спокойно один-единственный раз!

Это требование, сопровождавшееся натяжением поводка, адресовалось мулу. Тот остановился, как вкопанный, словно и впрямь понял обращение. Прямо перед всадниками среди редких пучков травы метался длинноухий заяц местной разновидности. Тим быстро прижался щекой к ружью и нажал на спуск. Заяц кувыркнулся и остался лежать на земле. Пуля вошла ему в голову. Нельзя было сделать лучше выстрела из такого древнего ружья.

Техасский заяц по размеру аналогичен своему немецкому родственнику. В местных степях он встречается в большом количестве и ценится охотниками за хорошее мясо. У этого зайца очень длинные уши, напоминающие органы слуха мулов, поэтому его и назвали «заяц-мул».

Тим подъехал к лежащему зайцу, поднял его и сказал, отправляясь дальше:

– Жаркое есть, думаю, что и водичка найдется. Видишь, мои предчувствия оправдываются, Двое таких парней, как мы, всегда найдут то, что им нужно.

– И алмазы тоже? Их-то мы подождать могли бы.

– И алмазы, говорю тебе! – ответил решительно Тим. – Конечно, на той стороне кое-что есть, как я предполагаю. Если же это обман, с нами случится то же, что и с другими, которые ничего не нашли. Мне по меньшей мере не жить, если я узнаю, что мы напрасно стремились к своему счастью… Слушай! Не выстрел ли это?

– Да, кто-то стрелял. Полли это тоже слышала.

Джим имел в виду своего мула, который как раз втянул ноздрями воздух и крайне энергично захлопал ушами. Обычно степной охотник дает кличку своему животному. Этих двух мулов, судя по разговорам их хозяев, назвали Молли и Полли – две клички, которые были столь же схожи между собой, как и имена владельцев – Джим и Тим.

Братья выпрямились и посмотрели в том направлении, откуда они услышали выстрел. Он прозвучал дальше, чем мог видеть их глаз, поскольку они оказались в ложбине; но Тим показал вверх, в воздух, где тяжело раскручивал спирали пернатый хищник.

– Индюшачий гриф, – сказал он. – Не так ли, Джим?

– Нет! Это королевский гриф, что видно по пестрому оперению. Оно у него бледно-желтое, и он уже покормился падалью, причем так нажрался, что летать может с большим трудом. Выстрелом нарушили его трапезу, и теперь мы должны посмотреть, что это были за люди. В этих краях очень полезно знать, кто тебе встретился. Вблизи Льяно неясностей не должно быть. Легкомысленных и неосторожных легко могут сожрать грифы, а это я никак бы не мог назвать величайшим из наслаждений. Итак, вперед, Тим!

Они пришпорили своих мулов. Но ведь известно, что эти животные – упрямые создания. Обычно такую тварь как раз тогда, когда нужно спешить, не сдвинешь с места. Но как бы для того, чтобы поквитаться, мул имеет привычку сорваться в бешеный галоп, когда у всадника появляется неотложная причина для остановки. К сожалению, Молли не составляла похвального исключения. Едва Тим дал ей почувствовать шпоры, как она уперлась всеми четырьмя ногами и неподвижно застыла, словно упрямый козел. Тим надавил сильнее, но результатом стало лишь то, что мул опустил голову к передним ногам, тогда как зад его резко пошел вверх в попытке сбросить всадника. Однако Тим отменно знал свою многолетнюю подружку, чтобы позволить ей выбросить себя из седла.

– Что ты себе позволяешь, old Yoker?[45] – он рассмеялся. – Я из тебя капризы-то повыбью.

Тим потянулся назад, схватил упрямицу за хвост и резко рванул его на себя. Сейчас же Молли ударила всеми ногами землю и пустилась вперед так, что Джим со своей Полли едва поспевали за нею. Этот чувствительный рывок за хвост был тем секретным оружием, своевременное применение которого могло сейчас же сломить упрямство Молли. Кто не знал этого средства, тот, несмотря на шпоры и кнут, вынужден был подчиняться ее настроению, хотя Молли могла быть иногда весьма покладистой. Каждая зверюшка любит проявлять свой характер; хорошо, что есть средства, действенные иногда не только для одной определенной особи, но и для целого рода. Так, например, представители знаменитого семейства Equus asinus[46] пристрастились к тому, чтобы сразу же после пробуждения слушать свое двухголосое пение, беспокоя всю округу. Если такому солисту привязать к хвосту камень или любую другую тяжесть, то хвост и уши у него сразу повиснут – и ни одного звука от него больше не услышишь.

Когда братья выбрались из ложбины, они, к своему удивлению, здесь, вблизи от Равнин, увидели высотку с раздвоенной вершиной, поднимавшуюся на расстоянии примерно шести английских миль от них. Одновременно они заметили всадников – их было шестеро, – скучившихся возле какого-то предмета, лежащего на земле. При этом всадники оказались так близко, что добраться до них можно было бы раньше, чем за минуту. Братья остановились. Надо было немедленно определить: не проявят ли к ним враждебность эти всадники?

Братьев сразу заметили. Круг, образованный шестеркой, разомкнулся, но никаких угрожающих движений не последовало.

– Как нам быть? – спросил Джим. – Подъехать?

– Думаю, что да. Они же нас увидели, и если это действительно Bushranners[47], с ними в любом случае придется сразиться. Стало быть, лучше быть предусмотрительными и не дать себя окружить. Давай подготовимся к стрельбе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Легины – деталь одежды, прикрывающая икры ног, которую часто изготовляли из выделанной лосиной или оленьей кожи. В дневнике одного из английских путешественников XVIII века можно найти такое описание легин: «куски грубой шерстяной ткани, обмотанные вокруг икр и завязанные бечевкой или тесемкой под коленом в целях предупреждения укусов змей».

Вернуться

2

Масса (англ. ) – испорченное мастер (см. след, прим. ); обычно использовалось слугами по отношению к сыновьям хозяина; равнозначно обращению «молодой господин».

Вернуться

3

Массер – испорченное мастер (англ.), то есть «хозяин, владелец, господин»; обычно используется как форма обращения.

Вернуться

4

Черт возьми! (англ.).

Вернуться

5

Мормоны – религиозная секта, возникшая в 1830 году на востоке Соединенных Штатов. Названа по мистической «Книге Мормона», которую основатель секты Джозеф Смит якобы перевел по указанию ангела с медных скрижалей. Учение мормонов представляет собой смесь различных религий и верований. Наряду с Христом мормоны признают и других богов. Мормонская церковь – строго иерархическая, упорядоченная организация. Для рядовых ее членов обязательно подчинение духовным чинам и «пророку» (или «провидцу»), духовному главе мормонов. Во время действия повести среди мормонов было распространено многоженство.

Вернуться

6

Ранчо (англ. Ranch).

Вернуться

7

Хоум (англ.) – «дом, жилище», но также и «родной дом, родина».

Вернуться

8

Bloody Fox (англ.) – Кровавый Лис.

Вернуться

9

Август Второй Сильный (1670 – 1733) – курфюрст Саксонии (с 1690 г. ), король польский (1697 – 1709); союзник Петра I в Северной войне.

Вернуться

10

Alma mater – Благодатная мать – так называли средневековые студенты свой университет, тогда как сказанное Хромым Фрэнком является механической смесью латинского и немецкого слов, которая не имеет никакого смысла.

Вернуться

11

Хромой Фрэнк имел в виду не экватор, а параллель (географическую широту).

Вернуться

12

Гиппократ (ок. 460 – 377 до н. э.) – выдающийся греческий врач и естествоиспытатель, один из основоположников античной медицины.

Вернуться

13

«Туда, туда» – слова из припева песни Миньоны, героини романа В. Гете «Школьные годы Вильгельма Мейстера». Дальше Фрэнк исполнит куплет, пародирующий эту песню и начинающийся подлинной строкой великого немецкого писателя.

Вернуться

14

«Эврика!» – (греч. – нашел!) – восклицание, приписываемое великому древнегреческому ученому Архимеду, после того, как он нашел решение предложенной ему задачи о взвешивании золотых слитков (впоследствии оно стало известно как закон Архимеда).

Вернуться

15

Хромой Фрэнк имеет в виду Чингисхана и героев древнегреческой истории – три сотни спартанских воинов, защищавших под предводительством своего царя Леонида узкий горный проход от персидских полчищ и со славой погибших при этом.

Вернуться

16

Слоновья нога – народное название растения Tesradinaria elephantipes.

Вернуться

17

Santa Complicius – здесь Фрэнк пародирует крылатое латинское выражение sancta simplicius (святая простота). «И все-таки она движется!» – намек на приписываемую Галилео Галилею фразу, будто бы сказанную им на суде инквизиции после отречения от своих взглядов на строение Солнечной системы и публичного признания неподвижности Земли: «И все-таки она вертится!»

Вернуться

18

Филиппика – гневная, обличительная речь (так назывались политические речи великого древнегреческого оратора Демосфена, направленные против македонского царя Филиппа II).

Вернуться

19

В данном случае соответствует вежливому обращению господин (англ.).

Вернуться

20

Диггер – старатель, золотоискатель (англ.).

Вернуться

21

Свевы – союз германских племен, проживавших на Хафеле, средней Эльбе и в области Майна; позднее свевы вошли в другие племенные союзы, например, маркоманов. Гепиды – племенное название части германского народа готов, которые после переселения большей части своих соплеменников в пределы причерноморских степей оставались до середины III в. н. э. в районе устья Вислы.

Вернуться

22

Житель Дикого Запада, обыкновенно – охотник или бродяга (англ.).

Вернуться

23

Ого! (англ.).

Вернуться

24

Фриско – так в просторечии американцы называют город Сан-Франциско.

Вернуться

25

Геркулес – римский вариант имени Геракл – мифологический герой Древней Эллады, сын верховного эллинского бога Зевса и смертной женщины Алкмены; почитался как величайший герой Греции; в позднеантичное время ему стали оказывать почести как богу. Гераклу приписывались многочисленные подвиги и героические поступки. Минотавр – мифическое чудовище, человекобык, рожденный Пасифаей, женой критского царя Миноса; содержался в лабиринте, куда доставляли предназначенных ему в жертву прекраснейших юношей и девушек Афин. Убил чудовище афинский царевич Тесей, освободив свой город от ужасной дани.

Вернуться

26

Небукаднесар (правильнее: Набукудуриуссур) – вавилонский царь, более известный под именем Навуходоносора II (604 – 562 до н. э.). Последний крупный царь Вавилонии; вел многочисленные захватнические войны в Передней Азии. Имя Навуходоносора было уже в древности окружено огромным количеством разнообразных легенд.

Вернуться

27

Schmollis – студенческий тост. Viduzit – правильно Fiduzit (от лат. fiducia sit – ответный тост).

Вернуться

28

Боско, Бартоломео (1793 – 1863) – знаменитый фокусник и манипулятор, в свое время прозванный «королем мускады», (мускадой называли маленький шар, входивший в стандартный арсенал странствующих чародеев). Долгое время жил в Дрездене, там же и умер. Писал книги об искусстве чародейства и карточных фокусах.

Вернуться

29

Должно быть: testemonium pauperiem (лат.) – подтверждение Ущерба (юридический термин, не к месту употребляемый Фрэнком).

Вернуться

30

«Идиосимпатия» – Хромой Фрэнк имел в виду идиосинкразию, измененную чувствительность организма к некоторым пищевым продуктам.

Вернуться

31

Гейдельбергская бочка – огромный деревянный сосуд емкостью 221 726 литров, установленный в 1751 году в подвале княжеского замка немецкого города Гейдельберга по распоряжению курфюрста Карла-Теодора.

Вернуться

32

Рука (англ.).

Вернуться

33

Добрый вечер, господа! (исп.).

Вернуться

34

Асиенда (исп.) – поместье или ферма в странах Латинской Америки.

Вернуться

35

Водка (нем.).

Вернуться

36

Здесь: сударь (исп.).

Вернуться

37

Черт возьми! (исп.).

Вернуться

38

Здесь: разбойник (исп.).

Вернуться

39

Отче наш (лат.) – название молитвы.

Вернуться

40

Богородица, радуйся (лат.) – название католической молитвы.

Вернуться

41

Пастух (исп.); то же, что и английское «ковбой».

Вернуться

42

Помещик, владелец имения (исп.).

Вернуться

43

Лот – старинная мера веса; во второй половине XIX в. в Германии лот был приравнен к одной тридцатой части т. н. таможенного фунта и равнялся 16 2 /3 грамма.

Вернуться

44

Firelock (англ.) – кремневое ружье.

Вернуться

45

Старый шутник (англ.); однако на жаргоне слово Yoker может означать также «человек, парень», и тогда все выражение переводится «старина».

Вернуться

46

Научное название осла.

Вернуться

47

Автор, видимо, имел в виду bush-rangers, как в Австралии называли беглых преступников, скрывавшихся в зарослях, «буше», и живших грабежом.

Вернуться