# Лучше не возвращаться

Дик Фрэнсис

Волею случая английский дипломат Питер Дарвин узнает о необъяснимых фактах гибели породистых скакунов в ветеринарной клинике графства Глостершир. Вскоре события принимают еще более серьезный оборот – погибать начинают уже не только лошади, но и люди. Полиция, как всегда, оказывается абсолютно беспомощной. Выросшему в этих краях Питеру удается добиться существенно большего, чем нерасторопным «бобби». Настолько большего, что его собственная жизнь оказывается в опасности.

## ГЛАВА 1

Меня зовут Питер Дарвин.

Все задают мне один и тот же вопрос, поэтому я могу сразу сказать: нет, я не родственник знаменитого Чарлза.

На самом деле я урожденный Питер Перри, но Джон Дарвин, женившись на моей вдовствующей матушке, когда мне было двенадцать лет, дал мне, помимо многого другого, новую жизнь, новое имя, сделал из меня новую личность.

Я смутно помню дни моего далекого детства, которое прошло в Глостершире: с тех пор пролетело двадцать лет. И вот теперь мне, Питеру Дарвину, тридцать два года. Я приемный сын дипломата, и сам состою на дипломатической службе.

Сначала отчиму, потом и мне самому, подчиняясь непредсказуемым распоряжениям министерства, часто приходилось переезжать на место нового назначения. Так что все эти двадцать лет жизни за границей оказались разбитыми на трех четырехлетние промежутки времени, то яркие, то скучные. Я кочевал из Каракаса в Лиму, из Москвы – в Каир, потом в Мадрид. Жилье предоставляло министерство, однако, будь то квартирка в бетонном блоке или роскошный особняк, ни то, ни другое я не мог назвать своим домом.

Близких друзей у меня не было. Круг общения – представители местных органов власти, не получившие продвижения по службе. Другие дипломаты и их дети приезжали и уезжали. Ничто и нигде меня не держало, я был одиноким скитальцем, давно привык к этому и не сетовал на жизнь.

– Загляни к нам, если будешь во Флориде, – бросил на прощание Фред Хачингс, уезжая из Токио, чтобы принять консульство в Майами. – Погостишь денек-другой.

«Это твое „денек-другой“, – с досадой подумал я, – словно стрелка барометра, точно характеризует атмосферу наших взаимоотношений: умеренно теплую до прохладной».

Но вслух я сказал:

– Спасибо.

Он кивнул. Мы проработали вместе несколько месяцев и в общем-то ладили друг с другом. Но приглашение было не совсем искренним. Просто его, как и всех нас, специально учили быть вежливым.

Годом позже я получил неожиданное распределение: меня направляли в Англию, в Комиссию по делам Содружества при Уайтхолле.

– Неужто? – обрадовался отчим, когда я сообщил ему об этом по телефону. – Первым секретарем! Неплохо. Жалованье мизерное, зато сразу получишь небольшой отпуск. Нас навестишь. Мать по тебе скучает.

Итак, пробыв у них почти месяц, я отправился к месту моего назначения в Англию проездом через Майами. Из-за отложенного рейса я опоздал на пересадку, и мне предстояло целые сутки как-то убивать время. Вот тут я и вспомнил о приглашении Фреда Хачингса.

«Почему бы и нет?» – подумал я и, поддавшись минутному порыву, нашел его телефон в справочнике и позвонил.

Голос Фреда звучал неподдельно приветливо, казалось, он искренне мне обрадовался. Я представил его на другом конце провода: сорокалетнего, приземистого, веснушчатого, чересчур энергичного, с испариной на лбу, появлявшейся при малейшем нервном напряжении. Внезапно я вспомнил о наших весьма прохладных отношениях, но отступать было поздно.

– Вот здорово! – продолжал радоваться Фред. – Я бы пригласил тебя переночевать, да детишки приболели. Может, поужинаем вместе? Доедешь на такси до «Ныряющего пеликана», что на 186-й улице, это Северный Майами-Бич. Я буду ждать тебя там в восемь. Ну как, договорились?

– Отлично! – ответил я.

– Ладно-ладно. Всегда приятно повидать старых друзей. – Фред на всякий случай снова повторил адрес ресторана. – Мы там обычно обедаем. Постой… – Он вдруг оживился. – Двое наших друзей тоже уезжают завтра в Англию. Они тебе понравятся. Вдруг вы летите одним самолетом? Я вас познакомлю.

– Спасибо, – упавшим голосом сказал я.

– Не стоит. – Я ощутил, как он просиял на том конце провода, исполненный желания сделать доброе дело. – Ну, до встречи.

Я со вздохом повесил трубку, потом отправил вещи в гостиницу аэропорта, забронировал комнату на ночь и в условленное время подъехал, как и договаривались, к месту встречи.

Ресторанчик, с виду не такой претенциозный, как его название, тускло мерцал огнями в конце темного ряда магазинов. Место было малолюдным, однако у входа стояло около двадцати автомобилей. Я потянул на себя ручку открывающейся наружу двери, шагнул в маленькую прихожую и был встречен приветливо улыбающейся молодой женщиной, которая поинтересовалась:

– Ну, как дела сегодня? – так, будто мы много лет были знакомы.

– Прекрасно, – ответил я и спросил о Фреде. Ее улыбка стала еще шире: Фред уже прибыл.

Казалось, упоминание о нем было для девушки чем-то вроде приятного известия.

Фред сидел один за круглым столиком, застеленным кремовой кружевной скатертью поверх розовой. Ножи и вилки из нержавейки, розовые салфетки, простенькие стаканы, небольшие масляные лампы, гвоздика в овальной вазе – незамысловатая утварь и непритязательные украшения говорили о том, что это заведение среднего пошиба. Не такой уж большой, но уютно обставленный ресторанчик ничем не напоминал о ныряющем или каком бы то ни было еще пеликане.

Фред подхватился и сгреб мою руку, крепко пожав ее. «Улыбающаяся леди» отодвинула для меня стул и, продолжая улыбаться во все тридцать два зуба, предложила усеянное блесточками меню.

– Вот здорово! – повторял Фред. – Прости, я один: Мэг побоялась оставить детей. Ветрянку подхватили.

Я сочувственно вздохнул.

– Обсыпало сорванцов, – сетовал Фред. – Вино будешь?

Мы, по-американски, сначала съели салаты и выпили немного красного вина. Я поинтересовался, как Фреду работается в его нынешней должности.

– Как правило, – начал рассказывать он, – приходится иметь дело с туристами, обращающимися по поводу утерянных документов, украденных денег и сваливших ухажеров. Они обижаются на меня за нечуткость. А я, видите ли, должен десятками выслушивать все эти душещипательные истории, – он искоса глянул на меня. Ему было интересно, как я отреагирую на его высказывания. – Такие, как ты, прилежные секретари, привыкшие к тихой жизни в посольстве, сразу попадаетесь на удочку и проникаетесь сочувствием к вашим слезливым просителям. А все, что нужно половине из них, – это получить бесплатно обратный билет.

– В тебе прибавилось цинизма, Фред.

– Опыта, – парировал он.

«Всегда исходи из того, что тебе лгут, – сказал мне отчим, когда еще только начинал посвящать меня в тонкости своей профессии. – Политики и дипломаты лгуны до тех пор, пока не доказано обратное». «И ты тоже?» – спросил я, сбитый с толку. В ответ он одарил меня своей светской улыбкой и продолжал поучать: «Я не лгу ни тебе, ни твоей матери. И ты не будешь лгать нам. Однако, услышав, как я публично говорю неправду, не подавай виду, помалкивай и постарайся разобраться, зачем я это делаю».

Мы с ним сразу подружились. Я не мог помнить своего родного отца, который умер, когда я был совсем еще крошкой, и мне было все равно, кто займет его место. Конечно, мне очень хотелось иметь папу, как у других детей. А тут вдруг появился этот симпатичный великан, рассыпающий шутки. Как вихрь ворвался он в наши с матерью тихие серые будни и унес на самый экватор, прежде чем мы успели перевести дыхание. Но лишь постепенно, со временем, я понял, как бесповоротно он изменил мою жизнь и как мне на самом деле повезло.

– Куда же тебя посылают? – спросил Фред.

– Никуда. То есть в Англию. Первым секретарем.

– Повезло же тебе, старик!

В голосе Фреда слышались завистливые нотки. Его задело мое неожиданное продвижение, особенно после того, как он проехался насчет прилежных легковерных мальчиков из посольства, каким к тому же он и сам был когда-то.

– Может, в следующий раз меня в Улан-Батор зашлют, – утешал я Фреда. Улан-Батор все считали беспросветной дырой. Даже зло пошучивали, что там вместо автомобиля послу полагается специально обученный як. – Раз на раз не приходится.

Фред скорбно улыбнулся, сознавая, что я заметил его зависть. Он поспешил переключить внимание на наш феттючини, блюдо из продуктов моря, принимаясь за него с чавканьем и необычайным аппетитом. Это блюдо было визитной карточкой ресторана. Фред очень рекомендовал мне его, и, нужно сказать, не зря.

Мы успели наполовину разделаться с этой местной достопримечательностью, как вдруг послышались аплодисменты. Вилка Фреда, который всем своим видом источал удовольствие, застыла в воздухе.

– А, Викки Ларч и Грэг Уэйфилд, – по-хозяйски заметил он. – Это и есть те самые друзья, о которых я тебе говорил: они завтра уезжают в Великобританию, а живут здесь неподалеку, буквально за углом.

Викки Ларч и Грэг Уэйфилд были не просто друзьями Фреда: они здесь пели. Они незаметно появились из-за ширмы в глубине зала, она в белой, с блестками, тунике, он в пиджаке в Мадрасскую клетку, оба в светлых брюках. Но что в них действительно поражало, так это возраст. Артисты оказались немолодыми людьми, давно утратившими былую стройность.

Я подумал, что ничуть не жалел бы, если бы лишился возможности аплодировать почтенным труженикам сцены всю дорогу до Англии. Тем временем они шустро сновали по залу, постукивали по микрофонам, проверяя исправность усиливающей аппаратуры. Фред дружески приветствовал их кивком головы, подмигнул мне и вернулся к своему паштету.

Наконец артисты привели в рабочее состояние аппаратуру и включили музыку. Послышалась тихая, приятная мелодия из старого эстрадного шоу – такая знакомая, непритязательная – хороший фон для поглощения пищи. Немного погодя Уэйфилд взял несколько нот, пробуя голос, и запел. Я в изумлении оторвался от своего феттючини. Вопреки всем моим ожиданиям я услышал хорошо поставленный, чистый, нежный и вместе с тем мужественный голос, отличающийся приятным тембром.

Фред взглянул на меня и довольно улыбнулся. Песня окончилась, слушатели проаплодировали, а музыка продолжала звучать. Снова без объявления и лишнего шума, тихо, ровно запела женщина. Это была песня о любви, возвышенная и немного грустная. Захватывающее, приобретенное с опытом тонкое чувство ритма, выдержанность пауз придавали особую проникновенность ее пению. «Боже мой, – придя в себя от изумления, подумал я, – да они настоящие профи. Старые добрые профи, все еще пользующиеся успехом».

Они по очереди исполнили шесть песен, а напоследок спели дуэтом. Потом под восторженные аплодисменты прошли через зал и сели за наш столик.

Фред представил нас друг другу. Привстав, я пожал артистам руки и, ничуть не кривя душой, сказал, что мне очень понравилось их выступление.

– Они будут петь еще, – пообещал Фред и, словно по старой привычке, налил друзьям вина. – Это лишь небольшой антракт.

При более близком знакомстве они оказались такими же благообразными и немного старомодными, как и во время выступления: он – сохранивший остатки былой красоты мужчина, она – словно юная певичка в оковах стареющего тела.

– Вам приходилось петь в ночных клубах? – спросил я Викки.

Ее голубые глаза удивленно расширились.

– Как вы догадались?

– Что-то есть такое в вашей манере исполнения, нечто интимное, словно предназначенное для полумрака ночных залов. Что-то особенное в движении головы.

– Да, я действительно несколько лет пела в ночных клубах.

Несмотря на свой возраст, она, казалось, физически ощущала мое присутствие. «Единожды женщина – всегда женщина», – пришло мне в голову.

У Викки были совершенно белые волосы, пушистые, уложенные аккуратной шапочкой, и чистая, слегка припудренная кожа. Единственной данью сценическому гриму были шелковистые, темные, загибающиеся кверху накладные ресницы, которые придавали особую выразительность ее взгляду.

– Но я давным-давно ушла оттуда, – сказала она, с легким кокетством взмахнув ресницами. – Обросла детьми, располнела. Постарела. А здесь мы поем так, ради забавы.

У Викки была чистая английская речь, без местного акцента, четкая, хорошо поставленная дикция. Слегка подтрунивая над собой, она казалась такой спокойной, безмятежной и здравомыслящей. Я припомнил, в каких мрачных красках рисовал себе предстоящий полет. «Со стюардессами поболтаю как-нибудь в другой раз», – решил я.

– Моя жена готова кокетничать даже с ножкой стула, – сказал Грэг. Они оба, словно извиняясь, посмотрели на меня и улыбнулись.

– Вы поосторожнее с Питером, – шутя предостерег их Фред. – Он самый отменный лгун из всех, кого я знаю. А уж мне-то приходилось иметь с ними дело, поверьте.

– Как ты можешь! – упрекнула его Викки. – Питер безобиден, как ягненок.

Фред ехидно хмыкнул. Тут он решил убедиться, что мы действительно летим одним рейсом. В этом не было никаких сомнений. У нас были билеты на британский аэробус, прибывающий в Хитроу, и у всех – клуб-класс.

– Замечательно, – не унимался Фред.

«Грэг скорее всего американец, – думал я. – Хотя трудно судить наверняка». Он принадлежал к своеобразному межатлантическому типу людей: едва заметный акцент, американский стиль одежды, но английские черты лица. Он прекрасно держался на сцене, однако у него не было такого природного дара, как у его жены. «Он не был солистом», – подумал я.

– Вы тоже консул, Питер? – спросил Грэг.

– В настоящий момент – нет, – ответил я. Он, судя по всему, был озадачен, поэтому я решил пояснить:

– В системе британской дипломатической службы вы получаете звание, соответствующее вашей нынешней работе, но не всегда сохраняете его в дальнейшем. Вы можете быть вторым или первым секретарем, консулом или советником, генеральным консулом или министром, специальным уполномоченным или послом, но, кем бы вы ни были, по месту своего следующего назначения вы скорее всего получите другой чин. Звание закреплено за должностью. Вы получаете звание в зависимости от того, какую работу выполняете. Фред кивал:

– В Штатах ты становишься, например, послом раз и навсегда. «Господин посол» на веки вечные. Даже если ты был послом в крошечной стране каких-нибудь пару лет, а потом стал бом-жем, звание все равно сохраняется. А в Британии – нет.

– Это плохо, – заметил Грэг.

– Вовсе нет, – не согласился я. – Это даже лучше. Нет четкой иерархии, а следовательно, меньше подхалимажа и унижений.

Они изумленно смотрели на меня.

– Имейте в виду, – сказал Фред с напускной доверительностью, – отец Питера в настоящее время является послом. Для себя они ведут учет всех своих званий.

– Мои всегда ниже, – сказал я, улыбаясь. Викки успокоила меня:

– Я уверена, что в конце концов вы преуспеете. Фред рассмеялся.

Грэг отодвинул свой наполовину недопитый стакан и сказал, что им пора немного поработать, – к всеобщему удовольствию посетителей, которые с готовностью зааплодировали. Они спели еще по три песни. Последним был Грэг с новой версией «Последнего прощания». Он исполнил ее тихо и особенно проникновенно. Это была баллада о моряке, покидавшем свою возлюбленную в южных морях, чтобы вернуться на север, к берегам Британии, где шла война. «Закроешь глаза, – подумал я, – и можно вообразить, что Грэг – совсем еще молодой человек». Прекрасное исполнение. Женщина за соседним столиком вынула носовой платок и украдкой смахнула слезу.

Посетители сидели задумавшись, забыв о давно остывшем кофе. На мгновение в зале воцарилась тишина, лишь потом раздались восторженные аплодисменты.

«Все это, конечно, трогательно, – подумал я, – но как иногда бывает трудно отвлечься от острого ощущения реально окружающей действительности!»

Артисты вернулись за наш столик, сопровождаемые аплодисментами и возгласами одобрения, и теперь уже пили вино, особо не ограничиваясь.

Их подстегивал высокий уровень адреналина – неизбежное следствие всякого рода появлений на публике. Конечно, потребуется некоторое время, чтобы они успокоились. А пока они оживленно болтали, выплескивая о себе массу информации, и, если речь заходила о каком-нибудь курьезном случае, спешили убедить нас, что всегда руководствовались добрыми намерениями.

Я всегда считал добро более привлекательным, чем зло, но понимал, что не все придерживаются того же мнения. На мой взгляд, добро требует большей самоотдачи и мужества, и мои собственные недостатки убеждали меня в этом.

Грэг сказал, что сначала он учился на оперного певца. Но в театре на всех не хватало ролей.

– Предпочтение отдается итальянской школе. Однако далеко не всем она по плечу, – горестно вздохнул Грэг. – Я пел в хоре. Я тогда скорее бы умер с голоду, чем согласился спеть «Последнее прощание». В молодости я был снобом в том, что касалось музыки, – он улыбнулся, словно извиняя ошибки юности. – Так я попал в банк помощником младшего служащего в кредитном отделе и вскоре уже мог позволить себе билет в оперу.

– Но вы ведь продолжали петь? – спросил я. – Никто не смог бы спеть вот так без постоянной практики.

Он кивнул.

– Я пел в хоровых ансамблях, иногда – в соборах, словом, где только мог. Ну и, конечно же, в ванной.

Викки страдальчески вскинула ресницы.

– А сейчас они оба поют здесь два-три раза в неделю, – вставил Фред. – Если бы не они, это место заглохло бы.

– Ш-ш-ш… – одернула его Викки, озираясь по сторонам в страхе наткнуться на оскорбленные чувства разгневанного владельца, и, не обнаружив оных, добавила: – Нам здесь нравится.

Грэг сказал, что они уезжают в Англию на месяц. Одна из дочерей Викки выходит замуж.

– Дочь Викки? – переспросил я.

Викки пояснила, что Грэг не был отцом ее детей: двух мальчиков и двух девочек. Она развелась много лет назад. А с Грэгом познакомилась недавно: всего полтора года назад, так что медовый месяц у них еще продолжается.

– Белинда, моя младшая, выходит замуж за хирурга-ветеринара, – сказала Викки. – Она всегда была без ума от животных.

Я засмеялся.

– Ну да, – поправилась она, – надеюсь, от него она тоже без ума. Она так долго с ним работала – и ничего. Все началось буквально месяц назад. Скоро мы попадем в мир лошадей: он в основном имеет дело именно с этими животными, так как работает ветеринаром на Челтенхемских бегах.

Я с трудом подавил в себе возглас удивления, и они вопрошающе посмотрели на меня.

Я объяснил:

– Отец и мать познакомились на бегах в Челтенхеме.

Они так обрадовались этому совпадению, что я решил не уточнять, что это были мои мать и отчим, и не стал акцентировать на этом внимание. «Во всяком случае, – подумал я, – моим настоящим отцом был Джон Дарвин: единственный отец, которого я помню».

Фред, словно припоминая что-то, спросил:

– Если не ошибаюсь, твой отец всю молодость провел на бегах? Ты, помнится, сказал так в Токио, когда ходил на Кубок Японии.

– Я мог так сказать, – согласился я, – хотя это и было небольшим преувеличением. Да он и сейчас там бывает, если подворачивается такая возможность.

– А что, это общепринято среди послов – ходить на бега? – засомневалась Викки.

– Что касается конкретного отдельно взятого посла, – с добродушной иронией ответил я, – то он считает ипподромы прекрасным местом для дипломатической деятельности. Он приглашает шишек из местного жокей-клуба на вечера в посольство, а они в свою очередь приглашают его на бега. Отец говорит, что на бегах узнает о стране больше, чем за месяц дипломатических обменов рукопожатиями. И он, пожалуй, прав. Ты ведь знаешь, – продолжил я, обращаясь к Фреду, – что в Токио на ипподроме есть специально отведенные места для парковки велосипедов.

– Э-э-э… – промямлил Фред, – я прослушал.

– Не просто автомобильные стоянки, а специальные – для мотоциклов и велосипедов. Их выстраиваются целые ряды. И это может многое рассказать о японцах.

– Что же, например? – поинтересовалась Викки.

– То, что они непременно доберутся туда, куда им нужно, любым способом.

– Вы это серьезно?

– Разумеется, – сказал я с напускной важностью. – А еще у них есть места для «парковки» детей. Вы оставляете вашего малыша попрыгать в большом надувном Дональде Даке, а сами беззаботно отправляетесь проматывать денежки на бегах.

– А это о чем говорит? – поддразнивала меня Викки.

– О том, что детский парк приносит доход, намного превышающий расходы на его содержание.

– Вы за Питера не волнуйтесь, – успокоил Фред, – у него случаются подобные заскоки, но в ответственной ситуации на него всегда можно положиться.

– Спасибо на добром слове, – сказал я мрачно. Грэг задал нам еще несколько вопросов о днях нашего пребывания в Японии. Спросил, например, нравилось ли нам там. В этом мы с Фредом были единодушны: мы оба были в восторге от Страны восходящего солнца. А что касается языка, то и он, и я немного говорили по-японски. Фред был первым секретарем в отделе коммерции, в его задачу входило «смазывать» колеса торговли. Моя работа заключалась в том, чтобы разузнать, что может произойти в ближайшем будущем на политической арене.

– Другими словами, – пояснил Фред, – Питер ходил на обеды и коктейли и попивал сакэ из маленьких деревянных коробочек вместо стаканов.

Обычаи и традиции Японии произвели на меня такое сильное впечатление, что месяц пребывания в Мехико не вытеснил воспоминаний о них. Я испытывал странное чувство лишения, покинув культуру, которую долго и тщетно пытался постичь. Это была не столько ностальгия, вызванная расставанием, сколько расставание с самой ностальгией.

Посетители постепенно расходились, и в конце концов, кроме нас, в зале никого не осталось. Викки и Грэг отправились складывать аппаратуру, а мы с Фредом, как само собой разумеющееся, оплатили счет, разделив сумму пополам до последнего цента.

– В иенах возьмешь? – спросил я.

– Ради Бога, – взвыл Фред, – ты что, не мог поменять немного в аэропорту?

Мог. Просто привычка. Фред взял банкноты и вручил мне несколько монет сдачи, которые я невозмутимо положил в карман. В министерстве всегда не хватало наличных, и текущая оплата никак не соответствовала нашему положению и ответственности, возложенной на нас. Но я не жаловался. Никто не становится дипломатом в надежде разбогатеть. Чтобы я мог сэкономить на такси, Фред предложил подвезти меня до аэропорта, что было очень мило с его стороны.

Викки и Грэг вернулись к нам. У нее была большая белая сумка, украшенная блестящими разноцветными камешками, а он нес объемный рюкзак из мягкой ткани, по-мальчишески перебросив обе лямки через одно плечо. Вчетвером мы вышли из ресторана и еще долго стояли у входа, прощаясь друг с другом. Викки и Грэг строили планы на завтрашний день.

На стене у входа, в рамке под стеклом висело меню, а по бокам – небольшие черно-белые фотографии наших друзей. Было совершенно ясно, что все фотографии сделаны много лет назад.

Викки проследила за направлением моего взгляда и вздохнула с плохо скрываемой грустью. Несмотря на то что ее фото было изрядно подретушировано, оно все же сохраняло сходство с оригиналом. Однако такой блеск глаз, такое изящество в наклоне плеч, гладкий, без единой морщинки лоб могли быть у Викки лет двадцать назад. Фотография Грэга была не такой качественной, даже несколько расплывчатой, как будто увеличенной с не очень четкого отпечатка. С нее нам открыто улыбалось лицо молодого Грэга, красивое, мужественное, с темными, теперь исчезнувшими усами.

По фотографии Викки трудно было угадать ее характер, но фото Грэга могло рассказать о многом. Перед нами был довольно умный, уверенный в себе человек, очень артистичный, пользующийся успехом, отличающийся завидным оптимизмом, и, похоже, не любитель посплетничать за глаза.

Последние пожелания доброй ночи… Викки подставила щеку, а я с легкостью поцеловал ее.

– Наша машина там, – сказала она, указывая куда-то в темноту.

– А моя – вот, – Фред показал в другую сторону.

Мы кивнули друг другу и разошлись. Вечер был окончен.

– Какие милые люди, – довольно улыбался Фред.

– Да, – согласился я.

Мы сели в машину и благовоспитанно пристегнули ремни. Фред завел двигатель, включил фары, дал задний ход и развернул автомобиль в направлении аэропорта.

– Стой! – закричал я резко, силясь отстегнуть ремень. Защелка, которая так легко застегнулась, теперь не поддавалась.

– Что такое? – испугался Фред, автоматически нажимая на тормоз. – Что, черт возьми, случилось?!

Я ничего не ответил. Мне наконец-то удалось отстегнуть проклятый ремень. Открыв дверцу, я выбрался из машины и, едва коснувшись ногами земли, побежал.

Фред разворачивал автомобиль и в скользнувшем луче фар сверкнула усеянная блестками туника Викки. Я успел заметить, что она боролась с кем-то, потом упала, а чья-то темная фигура навалилась на нее сверху. Было ясно: на бедняжку напали.

Викки пронзительно закричала, и я бросился к ней.

Я изо всех сил заорал: «Викки! Викки!» – в надежде вспугнуть грабителя. Но не тут-то было. Злодей был полон решимости и не собирался отпускать свою жертву. Он черной громадой навис над Викки, которая изо всех сил брыкалась, пытаясь освободиться.

Где же Грэг?

Я с разгону налетел на бандита в надежде сбить его с ног. Но он оказался тяжелее, чем я предполагал. Мое появление его отнюдь не испугало, и он был далек от того, чтобы дать деру. Грабитель бросил на меня хищный взгляд: я был для него лишь еще одной жертвой. Огромный кулачище полетел мне в лицо, я инстинктивно присел, и это меня спасло. Схватив бандита за одежду, я пытался отбросить его к стоящей рядом машине.

Безуспешно. Тут последовал удар кулаком в грудь, и у меня перехватило дыхание. Было такое ощущение, будто мне размазали сердце по позвоночнику. Передо мной возникло лицо грабителя – нечто темное с узкими щелками глаз. Он был пониже меня, но крепче сложен.

Я проигрывал борьбу. Это меня, конечно, злило, но толку от моей ярости было мало. Я вдруг ощутил, что столкнулся не просто с жаждой наживы, а с какой-то непонятной враждебностью. Передо мной был не грабитель, а исполненный ненависти враг.

Викки со стоном отползла в сторону, но вдруг поднялась на ноги и, словно под гипнозом, двинулась в направлении бандита. Через его плечо я увидел, как сверкнули ее глаза, круглые от страха и одновременно полные решимости. Викки прицелилась и изо всех сил пнула негодяя ногой. Он зашипел от боли и повернулся. Я в свою очередь тоже ударил бандита, попав ему под колено.

Вдруг Викки вскинула руки, зловеще скрючив пальцы с накрашенными алым лаком ногтями. Ее туника была залита кровью, рот дико исказился, в тусклом свете фонарей напоминая волчий оскал. Она исторгла вопль, который, начиная от нижних регистров, дошел до фортиссимо – где-то в районе «си» последней октавы.

У меня самого волосы встали дыбом. Да и у грабителя нервы не выдержали. Он неуверенно попятился в сторону, стараясь обойти Викки, а потом спотыкаясь пустился наутек.

Викки бросилась мне на грудь и, содрогаясь всем телом, разразилась рыданиями, изливая невостребованную ярость боя.

– Боже… О Боже… – бормотала она сквозь слезы. – Их было двое… Грэг…

Нас ослепил свет фар быстро приближающегося автомобиля. Мы с Викки прижались друг к другу, словно испуганные крольчата. Я уже готов был отпрыгнуть в сторону, увлекая ее за собой, как вдруг завизжали тормоза, и машина остановилась. От нее отделилась темная фигура. В свете фар силуэт приобрел знакомые очертания: Фред собственной персоной. Консул приходит на помощь жертвам разбойного нападения! Старина Фред… Кружилась голова, и я был слегка не в себе от всего происшедшего.

– С ней все в порядке? – взволнованно спрашивал меня Фред. – Где Грэг?

Мы с Викки отпустили друг друга, и все втроем стали озираться по сторонам, высматривая Грэга.

Мы увидели почти одновременно: он лежал без сознания около заднего колеса темно-синего «БМВ», принадлежавшего ему и Викки. На мгновение мы замерли в ужасе, боясь поверить страшной догадке. Викки, вскрикнув, опустилась на колени. Я присел на корточки и нащупал пульс на шее Грэга.

– Он жив, – сказал я, с облегчением распрямляясь.

Викки снова разрыдалась от перенесенного потрясения. Неизменно практичный Фред заметил:

– Нужно вызвать «Скорую».

Я согласился, но, прежде чем мы успели что-либо предпринять, послышался вой сирены, и к нам подкатила полицейская машина, мигая красными, белыми и синими огнями на крыше.

Высокий полицейский в темно-синей, цвета ночного неба, униформе со знаками отличия на груди, держа наготове свою записную книжку, поинтересовался, что же произошло. Только что ему доложили, что здесь кричала женщина. «Молодцы, – подумал я, – быстро среагировали».

Мы еще не успели ответить на его вопрос, как вдруг Грэг застонал и попытался сесть. Он изумлено смотрел на нас и казался заметно постаревшим. Викки поддержала его за плечи. Грэг трагично, с болью и благодарностью во взгляде посмотрел на нее, увидел кровь на тунике и попросил прощения.

– Простить?! – воскликнула Викки. – За что? Грэг не ответил, но было ясно, что он имеет в виду: он просил прощения за то, что не сумел защитить ее. «Слава Богу, – подумал я, – он помнит, где он и что произошло».

Полицейский отстегнул от пояса рацию, вызвал «Скорую помощь» и, с необыкновенной мягкостью в голосе, еще раз спросил у Викки, что случилось. Она взглянула на него и, судорожно всхлипывая, попыталась ответить. Бедняжка так волновалась, что говорила сбивчиво и невнятно, получались лишь смутные обрывки фраз:

– Портмоне Грэга… стукнули его головой о машину… падала тень… я не разглядела… он пытался… понимаете, он пытался снять серьги… билеты на самолет… у дочки свадьба… гады… – Она вдруг замолчала, словно осознав, что несет чушь, и растерянно посмотрела на полицейского.

– Вам нужно успокоиться, мадам, – дружелюбно поддержал ее тот. – Продолжите, когда придете в себя.

Викки глубоко вздохнула и предприняла новую попытку рассказать о происшедшем:

– Они поджидали за машиной… подонки… набросились на Грэга, когда он обходил… ненавижу… чтоб им пусто было…

От волнения шея и скулы Викки покрылись красными пятнами, щеки пылали. Шея с одной стороны была залита кровью.

– Не волнуйтесь, все позади, – приговаривал полицейский с неподдельной мягкостью и сочувствием: видать, еще не успел очерстветь на службе. «Примерно моего возраста», – подумал я.

– Ухо болит, – пожаловалась Викки и зло добавила: – Подонок, убить мало!

– Твоя серьга! – спохватился Фред и стал шарить по карманам в поисках носового платка. – Нужно перевязать рану.

Викки осторожно потрогала пальцами ухо и вдруг отчаянно вскрикнула.

– Скотина… – проговорила она дрожащим голосом. – Чертова скотина… Он снял… Да он просто вырвал… Он порвал мне ухо!

– Неужели серьги так трудно снять? – как бы невзначай поинтересовался полицейский.

Викки, готовая снова расплакаться от горечи и возмущения, воскликнула:

– Мы купили их в Бразилии!

– Э-э-э… – растерянно промямлил блюститель порядка.

– Викки, – дружелюбно упрекнул ее Фред, – какое это имеет значение: в Бразилии или где…

Она изумленно взглянула на него, удивляясь его непониманию.

– Это значит, что они не защелкиваются с обратной стороны, – язвительно заметила она, – а завинчиваются. Как болт и гайка. Поэтому они не выпадают и не теряются, их трудно украсть…

Последнюю фразу Викки уже говорила сквозь слезы, но, словно спохватившись, взяла себя в руки, гордо шмыгнула носом и приосанилась. «Нужно отдать должное ее самообладанию, – подумал я. – На мгновение поддастся панике, но тут же снова приструнит себя. Ужасно взволнована, но контроль над собой не теряет».

– И еще, – плаксиво пожаловалась Викки (отчаяние на мгновение пересилило гнев), – они украли сумочку. Там был паспорт… и, о черт, моя грин-карта… и наши билеты!

Две слезинки просочились сквозь защитную оболочку самоконтроля.

– Что теперь делать? – простонала в отчаянии Викки.

Ее мольба не осталась без ответа. Спаситель в облике Фреда прагматично заметил, что он все-таки консул, что не напрасно ест свой хлеб и, так или иначе, непременно доставит ее на свадьбу к любимой доченьке.

– А теперь, мадам, – обратился к Викки полицейский, оставаясь безучастным к проблемам передвижения в пространстве, – не могли бы вы описать нападавших?

– Было темно.

Ее вдруг разозлил этот вопрос, разозлило все происшедшее. С досадой она бросила:

– Они были темнокожие.

– Черные?

– Да нет, – она сердилась еще и потому, что не знала, что отвечать.

– А какие, мэм?

– Темнокожие. Не знаю. У меня ухо болит.

– А одежда, мэм?

– Черная… Какая теперь разница?.. То есть, все произошло так быстро. Он пытался снять с меня кольца… – Викки вытянула пальчики. Что ж, если камни были настоящие, на них можно было позариться.

– Обручальное кольцо, – объяснила она, – этот подонок не успел его снять, спасибо Питеру.

Ночь расколола пронзительная сирена «скорой помощи», которая, ослепительно мигая вспышкой, подкатила к нам и выплеснула «десант» целеустремленных медработников, с профессиональной сердечностью принявших на себя заботу о Викки и Грэге и обращавшихся с ними как с малыми детьми. Полицейский сказал, что поедет в больницу и, как только ухо Викки и голова Грэга будут соответствующим образом обработаны, поможет им составить письменное заявление о нападении. Но Викки, похоже, пропустила его слова мимо ушей.

Мигая огнями и завывая сиренами, примчались еще две полицейские машины. Из них высыпалось столько парней в темно-синих униформах, что можно было арестовать половину всех жителей в окрестности. Наши с Фредом руки вдруг оказались прижатыми к крыше автомобиля. Нас обыскивали, а мы при этом отчаянно оправдывались, настаивая на том, что мы вовсе не грабители, а британский консул, свидетели и друзья потерпевших.

Очень кстати полицейский, прибывший первым, оглянулся и мимоходом сказал что-то, чего за общим шумом я не расслышал, но что, судя по всему, сняло с нас наиболее тяжкие подозрения. Фред во весь голос продолжал настаивать на идентификации своей личности как британского консула, пока наконец надменным тоном его не попросили подтвердить это документально. Ему позволили достать необычно больших размеров кредитную карточку, которая, благодаря наличию фотографии, подтвердила его дипломатический статус, что повлекло за собой постепенную и неохотную перемену в отношении к нему окружающих.

Грэгу помогли встать на ноги. Я направился к нему, но был тут же остановлен рукой в сумеречно-синем.

– Спросите у него ключи от машины, – подсказал я. – Если она останется здесь на всю ночь, ее угонят.

Нехотя сумеречно-синий крикнул что-то через плечо, и в ответ на наш запрос тут же поступила информация: Грэг обронил ключи, когда на него напали. Сумеречно-синий отправился посмотреть, нашел ключи и, получив соответствующие указания, вручил их Фреду.

Ребята в униформах действовали с необычайной скоростью, несомненно являвшейся результатом продолжительной практики и считавшейся нормальной в подобной ситуации.

Викки и Грэга посадили в машину «Скорой помощи», которая тут же отправилась. Следом за ней уехал прибывший первым полицейский. Остальные рассеялись по близлежащей территории в поисках грабителей. Предполагалось, что они могли спрятаться, оставаясь где-то рядом. «Черта с два», – подумал я.

Один из вновь прибывших записал мою фамилию под фамилией Фреда и был явно озадачен адресом, который я продиктовал: Англия, Лондон, Уайтхолл, Комиссия по делам Содружества.

– Дипломатическая неприкосновенность, как и у него? – он кивнул головой в сторону Фреда.

– Если я могу чем-нибудь помочь… – сказал я. Он задумчиво почмокал губами и спросил, что я видел.

Я рассказал все до мельчайших подробностей. Видел ли я грабителя вблизи? Ну да, он ведь меня ударил. Внешность?

– Темнокожий.

– Черный?

Я замешкался, испытывая в отношении цвета кожи те же затруднения, что и Викки.

– Не индиец и не африканец. Возможно, из Центральной Америки, – предположил я. – А может, латиноамериканец. Я не слышал, как он говорил. Точнее не могу сказать.

– Одежда?

– Черная. – Я мысленно вернулся к недавним событиям, вспоминая, как пытался отбросить его и вызывая в памяти ощущение от прикосновения к одежде, за которую я схватился. – Я бы сказал, черные джинсы, черная коттоновая водолазка, черные кроссовки. Когда он побежал, я не смог разглядеть его как следует.

Я высказал свои предположения относительно возраста грабителя, его роста и веса. Но, к сожалению, я не запомнил его лица настолько, чтобы с уверенностью сказать, что узнаю его в другой одежде и при дневном свете.

Сумеречно-синий закрыл записную книжку и вынул две визитки: одну для Фреда, другую для меня. Он был бы признателен, если бы мы явились в полицейский участок завтра утром, в десять. Он многозначительно посмотрел на нас: дескать, если бы не крыша министерства международных отношений, его просьбу следовало бы расценивать как приказ.

Принимавшие участие в облаве вернулись, конечно же, без бандита, но, к нашему удивлению, с серьгой Викки, которую нашли на земле. Ее описали и, снабдив ярлыком, оставили в распоряжении полиции как вещественное доказательство. Ничего, напоминающего белую сумку Викки, украшенную разноцветными камешками, или бумажник Грэга, или же его рюкзак, обнаружить не удалось.

Так же быстро, как и прибыли, ребята в униформах умчались, оставив нас с Фредом во внезапно навалившейся тишине. Мы стояли, слегка пришибленные всем происшедшим, и тупо смотрели друг на друга, пытаясь сообразить, как нам действовать дальше.

Несколько любопытных зевак из числа местных жителей скрылись за дверьми своих домов, продемонстрировав довольно низкий интерес к поднявшемуся было шуму и сине-бело-красной иллюминации, так, словно подобное представление было для них обычным делом. И это при том, что данный район, как удрученно заметил Фред, считался сравнительно спокойным.

– Ты бы подогнал «БМВ» к больнице, а потом забрал бы их и отвез домой.

– Э-э-м…

– Сам я не могу, – небезосновательно заметил Фред, – я обещал Мэг, что не задержусь. Она с ног сбилась. Дети все время плачут: прыщики чешутся.

– А разве их не отвезут домой в машине «Скорой помощи»?

Фред с жалостью посмотрел на меня.

– Это тебе не Национальная служба здравоохранения. В этой стране за все с тебя три шкуры сдерут.

– Ну ладно, где больница?

Он начал объяснять мне дорогу, но в конце концов сдался и сказал, что лучше сам покажет, как ехать. Так он сопроводил меня до самых ворот больницы, красноречиво указал на них через открытое окно машины и, не задерживаясь, укатил в направлении злополучной ветрянки. Я нашел Грэга и дружелюбного полисмена угрюмо сидящими бок о бок в зале ожидания, первого – бледным и изможденным, второго – пышущим здоровьем и наблюдающим за снующими мимо медсестрами, чем и я решил заняться, едва устроившись на соседнем сиденье.

– Как самочувствие? – спросил я Грэга, хотя ответ был налицо.

– Измучился, – ответил он, – но с головой вроде бы все в порядке. Врач сказал, что тут только кровоподтек. Некоторое время соблюдать покой, только и всего.

Я кивнул и сказал:

– Я пригнал вашу машину. Если хотите, отвезу вас домой.

– Спасибо, – вяло поблагодарил Грэг.

На этом диалог исчерпал себя. Соотношение медсестер преклонного возраста и способных продолжать род равнялось примерно десяти к одному. Грустно.

Спустя некоторое время наконец появилась Викки в кресле-каталке,. которое толкала (пожилая) медсестра, и в сопровождении юного доктора, чей белый, но изрядно запачканный халат говорил о долгих часах, проведенных на дежурстве. Викки была в залитой кровью блестящей тунике, а голову ее обхватывала основательная белая повязка. Она сидела с закрытыми глазами и прижимала ко рту салфетку. Лицо, очищенное от грима и накладных ресниц, выглядело морщинистым и дряблым. Артистка в ней перестала существовать, и в тот момент Викки превратилась в обыкновенную старушку.

Юный врач сказал Грэгу, что с его женой все в порядке, он зашил ухо под местным наркозом, и оно быстро заживет. Викки прописали болеутоляющее, успокоительное и антибиотики. Вечером следующего дня нужно прийти на перевязку. Наконец Викки открыла глаза, но от этого не стала выглядеть лучше.

Я взглянул на часы – как выяснилось, было уже почти два ночи. «Как летит время, когда не приходится скучать!» – с известной долей сарказма подумал я.

Врач ушел, и полицейский осторожно задал Викки несколько вопросов, на которые она тихо и безучастно ответила. Потом он вручил обоим артистам визитную карточку и попросил их завтра утром в десять зайти в полицейский участок для дополнительной дачи показаний.

– И вы тоже, – добавил он, обращаясь ко мне.

– Ваши ребята уже дали мне визитку, – сказал я, показывая ему карточку.

Полицейский, внимательно изучив ее, кивнул:

– То же место, то же время.

На этом он пожелал нам доброй ночи и откланялся. Я понял, что его доброта была лишь привычным стилем работы, а вовсе не проявлением искреннего сочувствия к каждому человеку, с которым ему приходилось иметь дело. И все же это было лучше, чем наглое бесцеремонное обращение, доведенное до автоматизма.

Снова появилась медсестра, на этот раз лишь для того, чтобы довезти Викки до порога и ни шагу дальше. Она решительно заявила, что на этом ее миссия закончена и дальше медицинская страховка не действует. Мы еле уговорили ее разрешить нам подогнать машину к двери, чтобы не заставлять Викки идти к ней самой. Медсестра нехотя и с раздражением пошла на эту уступку. Свои обязанности в плане медицинского обслуживания Грэга и Викки она уже выполнила.

Супруги решили сесть вместе, а я вкратце расспросил их, как проехать к их дому, по крайней мере узнал, в какую сторону двигаться. Удивительно, как нам вообще удалось добраться, потому что Викки сразу закрыла глаза и так и проспала всю дорогу, а Грэг то и дело начинал дремать. Лишь когда я останавливал машину, он просыпался и спрашивал, где мы находимся. Я бы сам был рад получить ответ на этот вопрос.

Я старался подавить в себе растущее раздражение и вел машину как можно аккуратнее, пока наконец мы не дотащились до их дома и не въехали в полукруглый двор у парадного входа. К счастью, ключи от двери оставались в кармане у Грэга. Не стоило сейчас рассуждать вслух о бандитах, которые, зная, что Викки и Грэг находятся в больнице, могли воспользоваться этим и ограбить дом в их отсутствие.

Попросив супругов оставаться пока в машине, я взял у Грэга ключ и с некоторой тревогой вставил его в замочную скважину. Внутри было темно и тихо. Я нащупал выключатель, зажег свет и окончательно убедился, что мои опасения напрасны. В доме все было в порядке.

Тем не менее я не мог избавиться от ощущения собственной уязвимости и в любой момент ожидал нападения, которое могло последовать из многочисленных кустов. Я поспешил проводить Викки и Грэга внутрь, не желая напугать их до потери сознания, но как же они были медлительны!

Супруги жили в одноэтажном доме, где между комнатами не было закрывающихся дверей. Ведь в Южной Флориде не существовало проблем, связанных с обогревом жилья и сохранением тепла.

Я обошел весь дом, чтобы убедиться, закрыты ли окна, и обнаружил, что во внутреннем убранстве помещения характерный вкус Уэйфилдов нашел выражение в ярких флористических картинках и мебели красного дерева.

Вернувшись, я нашел обоих хозяев в креслах около входной двери. Они сидели, словно не смогли сделать ни шагу дальше, а жизненная энергия, еще недавно бившая в них ключом, достигла своего нижнего предела. Я посоветовал им выпить горячего сладкого чая, прежде чем отправляться спать. Что же касается меня, я собирался вызвать такси.

Они в ужасе посмотрели на меня.

– О, нет, – сказала Викки дрожащим голосом, – оставайтесь здесь, прошу вас. Мне неприятно об этом говорить, но я чувствую себя такой разбитой. Я боюсь. Ничего не могу с собой поделать. Они могут появиться здесь. Мне пришло в голову, что они могут узнать наш адрес.

Грэг дотянулся до ее руки и пожал ее. Он, собственно, не сказал вслух, что боится, но тем не менее тоже просил меня остаться.

– Вы их напугали, – сказала Викки, – и, если вы будете здесь, они не придут.

Я с тоской подумал об уютной постели в гостинице аэропорта, понимая, что не могу оставить этих охваченных паникой стариков одних ночью. Я знал их не более шести часов, но казалось, что уже целую вечность.

– Хорошо, я останусь, – согласился я, – однако это вовсе не я их вспугнул. Это вы, – я посмотрел на Викки, – это сделали вы своим бесподобным воплем.

Я вспомнил, как она тогда выглядела – с алыми скрюченными ногтями и сверкающими глазами – живое воплощение всех темных сил женского пола, с доисторических времен заставлявших трепетать от ужаса мужскую половину человечества.

– Вы были великолепны, – сказал я и добавил бы «ужасны», если бы счел это необходимым.

При воспоминании о случившемся ее лицо прояснилось, в глазах блеснула озорная искорка.

– Дело не только в крике, – сказала она. – Дело в пинке.

– И куда же вы его?.. – поинтересовался я, начиная догадываться.

Она посмотрела на свои туфли с высокими каблуками и острыми носами.

– А как вы думаете? – спросила она. – Не забывайте, что я когда-то танцевала. Это называется «высокий кик». Я стояла сзади и целилась прямо ему в задницу. Я так разозлилась, что готова была его убить.

Она подняла глаза, в которых затаилась лукавая усмешка, и с чувством удовлетворенной жажды мести продолжала:

– Я попала. Это был пинок что надо – прямой и сильный. Он собирался вас ударить и для равновесия расставил ноги… – Она выжидательно посмотрела на меня, а потом договорила, утвердительно кивнув: – Я врезала ему по яйцам.

## ГЛАВА 2

Двумя сутками позже я сидел в самолете, следовавшем в Англию. Через проход доносилось мирное посапывание Викки и Грэга, закутанных одеялами до самых подбородков. Они спали, склонив головы друг к другу, словно невинные младенцы в колыбельке.

– Питер, тебе не очень сложно отложить свою поездку еще на денек? – спросил Фред. – Ведь тебя там не ждут какие-то срочные дела. А Грэг и Викки ужасно потрясены всем происшедшим, сам понимаешь.

Фред был искренен до самозабвения в своем порыве сделать доброе дело, а точнее, заставить меня сделать доброе дело. Вспомнив, что когда-то у меня была футболка с надписью: «Стресс – это когда твой кишечник говорит „нет“, а язык говорит: „да, с радостью“, – я улыбнулся. Фред спросил почему.

– Да так просто.

– Ну, подождешь денек?

– Ладно, договорились.

– Вот и здорово! Я был уверен, что ты согласишься. Я им сразу сказал.

Мы разговаривали у него в кабинете в консульстве на следующий день после нападения. Предыдущая ночь прошла спокойно. Грабители больше не появились. Но наутро несчастные супруги, одетые в халаты, шаркали по кухне, как дряхлые старички, пытаясь приготовить завтрак, который был так им необходим. У Викки болело ухо, у Грэга на лбу темнел огромный синяк, и оба выглядели подавленными и разбитыми.

– Все мои кредитные карточки… – уныло проговорил Грэг. – Нужно об этом позаботиться.

Он поднял телефонную трубку и принялся обзванивать все обслуживающие фирмы, сообщая им плохую новость.

Я вспомнил о своих вещах, которые оставались нетронутыми в моем номере, и позвонил в гостиницу. Нет проблем, я в любой момент могу забрать свой багаж, но все равно за предыдущую ночь придется заплатить. Вполне справедливо, согласился я.

Как только они оделись, я отвез Викки и Грэга к Фреду, а потом – в полицейский участок, как и было назначено. Нужно сказать, эта поездка окончательно подорвала и без того скудный запас жизненных сил Уэйфилдов. Единственным светлым моментом для Викки было возвращение ее серьги, хотя она понимала, что пройдет еще немало времени, прежде чем она снова сможет носить ее.

– Я хочу поскорее забыть о прошлой ночи, – вспылила она во время беседы в участке.

Но приветливый полицейский дружелюбно и настойчиво продолжал задавать ей свои вопросы. Наконец нас отпустили, и мы втроем – в «БМВ», а Фред – в своей машине поехали через весь город в его официальную резиденцию.

Как оказалось, консульство состояло из нескольких кабинетов, расположенных в высотном здании со стеклянными стенами. Туристы и многие британские фирмы долго требовали его открытия. Но финансирование консульства здесь, если верить местной сплетне, поведанной нам Фредом, предполагало его закрытие где-то в другом месте, где наплыв туристов спал. Поднявшись на двадцать первый этаж, мы протиснулись через узкую высокую дверь в небольшой холл, уже оккупированный исполненной негодования супружеской четой, которую ограбили в Дисней-парке, и человеком в инвалидной коляске, доставленным сюда полицией, потому что он позабыл, где остановился во Флориде, и ездил по улицам, то и дело повторяя свой британский адрес.

Две миловидные девушки за стеклянной перегородкой, тщетно пытавшиеся разобраться с поступившими жалобами, встретили Фреда вздохами облегчения.

– Бронированное стекло, – гордо пояснил нам Фред и знаками попросил девушек впустить нас через стеклянную дверь с электронным замком.

За этой дверью все пространство было разумно разделено на секции, повторяющие соответствующие отделы посольства в миниатюре: архив, шифровальная комната, конференц-зал, отдельные кабинеты, большая комната для деловых секретарей, кухня и более просторный кабинет с лучшим видом из окон для руководителя.

Сотрудниками этого разумно спланированного офиса были: сам Фред, два секретаря-референта и два вице-консула, один из которых занимался торговлей, а другой ведал такими деликатными вопросами, как нелегальная торговля наркотиками.

Фред провел Викки и Грэга в конференц-зал, достаточно просторный, чтобы в нем поместился круглый обеденный стол, окруженный стульями, а затем кивнул мне, приглашая в свои личные апартаменты, и, когда мы вошли, закрыл дверь.

– Они сегодня не смогут уехать, – сказал он. «Они» означало Грэг и Викки. – С билетами нет проблем, но необходим ее паспорт, и нужно сходить в больницу. Кроме того, она говорит, что еще не успела упаковать вещи.

– Не забудь поменять замки в доме, – добавил я.

– Так ты останешься еще на денек, чтобы помочь им, правда?

Я открыл было рот, чтобы возразить, но, подумав, снова закрыл его. И тут взгляд Фреда потеплел, он радовался, что ему удалось убедить меня.

Мы с Фредом относились к одному рангу в системе британской дипломатии. И консула, и первого секретаря можно было бы приравнять к званию полковника, если сравнивать с армией.

Как и в армии, следующий шаг являлся бы повышением. Первых секретарей и консулов было много, а вот советники, генеральные консулы и министры находились уже почти у самой вершины пирамиды. По всему миру можно было насчитать по меньшей мере шестьсот консулов и едва ли не больше первых секретарей, однако всего лишь около полутораста послов.

Фред посмотрел из окна на открывавшийся вид – пальмы, синее море с солнечными бликами на поверхности воды, небоскребы в деловом центре Майами – и сказал, что никогда не чувствовал себя более счастливым человеком.

– Рад за тебя, Фред, – произнес я и был в ту минуту совершенно искренен.

Он обернулся, грустно улыбаясь: его тело было неуклюжим и приземистым, но ум – подвижным и гибким, как акробат.

– Мы оба знаем, – сказал он, – что в конце концов ты преуспеешь больше, чем я.

Я хотел было возразить, но Фред жестом остановил меня.

– Здесь, – продолжал он, – впервые за всю мою жизнь я почувствовал себя у штурвала. Это необыкновенное чувство. Захватывающее. Я просто хотел поделиться с тобой. Я не многим могу это сказать. Другие не поймут. Но ты-то понимаешь, правда?

Я медленно кивнул:

– Мне никогда по настоящему не приходилось руководить. Такое случалось лишь изредка, и то Первый секретарь, консул – чиновники 7-го ранга категории «А» министерства по делам Содружества и международных отношений Великобритании. Ненадолго. Всегда нужно было перед кем-то отчитываться.

– А это гораздо легче, – и Фред усмехнулся совсем по-ребячьи. – Вспоминай обо мне иногда, расхаживая по Уайтхоллу.

Я вспоминал о нем, сидя в авиалайнере, когда Викки и Грэг спали по ту сторону прохода. Пожалуй, за последние несколько дней я узнал его лучше, чем за все время в Токио, и, конечно, теперь я относился к нему по-другому. Он понял, что такое быть самому себе начальником, и это отточило его характер, помогло избавиться от взвинченности и манерности, и, может, однажды настанет день, когда его лоб останется сухим.

Не знаю, как ему это удалось, он уговорил меня не только лететь в Англию вместе с его попавшими в беду друзьями, но и благополучно доставить их к дочери в Глостершир. Я сознавал, что если бы они направлялись куда-нибудь в Нортумберленд, я бы иначе отреагировал. Но было так любопытно снова попасть в провинцию, где прошло мое детство. Оставалось еще две недели отпуска, а никаких определенных планов относительно того, как их провести, у меня не было, разве что нужно было подыскать жилье в Лондоне. Итак, в Глостершир – почему бы нет?

По прибытии в Хитроу я взял напрокат машину и повез бесконечно благодарных Уэйфилдов на запад в сторону Челтенхема, туда, где проходили скачки. Викки сказала, что ее дочь жила едва ли не у самой беговой дорожки.

Так как Викки раньше здесь не бывала, а я весьма смутно помнил эти места, пришлось пару раз остановиться, чтобы свериться с картой. Мы не заблудились и добрались в Челтенхем к полудню.

Заехав на станцию техобслуживания, разузнали, как ехать дальше.

– Ветлечебница? Повернете направо, проедете пожарную станцию…

Строения, возвышавшиеся по обе стороны шоссе, представляли собой удивительную смесь веков: старые и ветхие дома затеняли агрессивные фасады магазинов и пабы, выстроенные в современном стиле. Это больше напоминало не поселок, а пригород: сказывалось отсутствие единого стиля.

Ветлечебница представляла собой основательное кирпичное здание, выстроенное вдали от дороги. Рядом было достаточно места для парковки не только нескольких автомобилей, но и целого фургона для перевозки лошадей. Кстати, подобный большой фургон как раз и стоял около дома. Неужели ветеринары больше не принимают вызовов на дом?

Я остановил взятую напрокат машину в свободном углу асфальтированной площадки и помог Викки выйти из автомобиля. Она отсидела ногу, а темные круги вокруг глаз, мешки под глазами и усталый, измученный вид свидетельствовали о том, что ее разбудили в два часа ночи, пусть даже часы показывали семь утра по местному времени.

Ее зашитое ухо было аккуратно заклеено пластырем, а большую бесформенную повязку уже сняли. Тем не менее Викки выглядела усталой пожилой женщиной. И даже ее попытка слегка преобразиться с помощью губной помады не возымела никакого результата.

Да и погода была не на нашей стороне. Из субтропиков Флориды – в серый холодный февральский день Англии – такая смена климата кого угодно выбила бы из колеи, а для наших героев с их травмами была просто губительна.

На Викки был темно-зеленый брючный костюм и белая рубашка – наряд, не соответствующий представлению англичан о выходной одежде. Она даже не удосужилась оживить этот ансамбль бижутерией или золотой цепочкой. Ей казалось достаточным просто сесть в самолет.

Грэг изо всех сил старался быть для Викки опорой, но, несмотря на все его возражения, было ясно – недавние события и потеря сознания здорово подорвали его силы. Так что многочисленные сумки и чемоданы мне пришлось перетаскивать самому, хоть Грэг и успел раз шесть извиниться, жалуясь на слабость.

Я никоим образом не рассчитывал, что они оба, словно резиновые, сразу же вернутся в прежнее состояние. Бандиты оказались сильными и жестокими. Мне достался всего один удар, и то было впечатление, будто заехали огромной дубиной. К тому же в полиции нас здорово огорчили, высказав предположение, что грабителей вряд ли поймают. В животной злобности и жестокости, исходивших от них, по-видимому, не было ничего необычного. Викки, во всяком случае, посоветовали больше не носить серег с резьбой вместо обычного замочка.

– Чтобы им было легче меня ограбить? – спросила она с горьким сарказмом.

– Лучше носите подделку вместо настоящих камней.

Она покачала головой:

– Не так-то просто иметь настоящую вещь. Грэг вышел из машины последним. Втроем мы направились к кирпичному зданию, вошли внутрь через стеклянную дверь и оказались в просторном вестибюле. На полу – коричневое ковровое покрытие, из мебели – два стула и деревянная стойка, на которую можно облокотиться, пока разговариваешь с девушкой, сидящей по ту сторону в глубине зала.

Девушка сидела за столом и разговаривала по телефону.

Мы подождали.

Тем временем она сделала какие-то заметки, положила трубку, обратила в нашу сторону вопросительный взгляд и произнесла:

– Слушаю вас.

– Белинда Ларч… – начала было Викки.

– К сожалению, в данный момент отсутствует, – холодно ответила девушка. Ее нельзя было упрекнуть в невежливости, но готовности помочь в ее голосе тоже не ощущалось. Взглянув на Викки, можно было понять: еще немного, и она расплачется.

– Будьте добры, подскажите, как нам ее найти, – заговорил я. – Это ее мать, она только что приехала из Америки. Белинда ждет ее.

– Ах, да, – тем не менее девушка не проявила особого радушия. – Если не ошибаюсь, вы должны были приехать вчера?

– Я звонила, – оправдывалась Викки.

– Присядьте, – сказал я ей. – Вы с Грэгом останетесь. Здесь как раз есть два стула, а я поищу вашу дочь.

Они сели. Я так долго опекал их, что, если бы я приказал им лечь на пол, они бы так и сделали.

– Итак, – сказал я, обращаясь к девушке, – где мне найти Белинду?

Она начала было отвечать с тем же безразличием, но вдруг увидела в моем взгляде нечто, что заставило ее изменить отношение. «Очень благоразумно», – подумал я.

– Вообще-то она в больнице, помогает ветеринару. Вы не сможете туда пройти. Они оперируют лошадь. Мне очень жаль, но вам придется подождать.

– Вы можете позвонить ей?

Она собиралась сказать «нет», но взглянула сначала на Уэйфилдов, потом на меня и, недовольно вскинув брови, подняла трубку телефона.

Разговор был коротким, однако не безрезультатным. Девушка положила трубку и достала из выдвижного ящика стола связку ключей с номерком.

– Белинда говорит, что будет занята еще в течение часа. Вот ключи от коттеджа. Она сказала, чтобы вы ехали туда, а она приедет, как только освободится.

– А где находится этот коттедж?

– Там на номерке указан адрес, но я не знаю, где это.

«И на том спасибо», – подумал я. Затем препроводил Грэга и Викки обратно в машину и принялся расспрашивать прохожих, как нам проехать. К сожалению, все они знали не больше нашего. Наконец мне удалось получить более или менее надежные сведения у монтера с телефонной станции, сидевшего на телеграфном столбе. Из его объяснений следовало, что надо ехать в гору, а после спуска на первом перекрестке – налево.

– Это будет первый дом справа, – прокричал мне монтер. – Вы его не пропустите.

На самом деле я все-таки чуть не пропустил его, потому что у меня было несколько иное представление о коттеджах. Ни соломенной крыши, ни розовых кустов у крыльца. Ни маленьких решетчатых окошек, ни чисто выбеленных стен. Коттедж Тетфорд представлял собой самый настоящий особняк, и лет ему было не больше, чем Викки или Грэгу.

Я неуверенно притормозил машину, однако ошибки быть не могло: на квадратных каменных колоннах виднелась надпись «Коттедж Тетфорд» – по одному слову на каждой половине внушительных каменных ворот. Я остановился, вышел, открыл ворота, въехал во двор и снова затормозил на посыпанной гравием площадке.

Передо мной стояло блекло-серое трехэтажное здание из камня, добытого в каменоломнях Котсвольда, неподалеку отсюда. Серая шиферная крыша, оконные рамы выкрашены в коричневый цвет. Единственным неожиданным элементом строгого фасада был расположенный над парадным входом, окруженный каменной балюстрадой крытый балкон, в глубине которого виднелись высокие окна.

Викки неуверенно выбралась из машины, опираясь на мою руку, ее буквально сдувало ветром.

– Это и есть тот самый коттедж? – растерянно спросила она.

Викки окинула взглядом пустые цветочные клумбы, голые деревья, замызганную траву, и ее плечи опустились еще ниже.

– Да не может быть, чтобы это…

– Если ключ подойдет, то может, – сказал я, стараясь придать своему голосу веселость. Ключ между тем подошел и совершенно свободно повернулся в замочной скважине.

Внутри было очень холодно. Похоже, здесь давно не топили. Мы стояли посреди прихожей с паркетным полом и смотрели на ряд закрытых дверей и деревянную лестницу, ведущую к неизведанным радостям верхних этажей.

– Ну что ж, – сказал я, чувствуя, как меня самого пробирает дрожь, – посмотрим, что мы тут имеем.

Я решительно открыл одну из дверей, ожидая увидеть по меньшей мере длинный коридор, но обнаружил всего лишь туалет.

– Слава Богу, – со вздохом облегчения сказал Грэг, осматривая все удобства. – Простите, Питер, – он протиснулся мимо меня, вошел и закрыл за собой дверь.

– Ну вот, один из нас вполне удовлетворен, – сострил я, едва удержавшись от ехидного смешка. – Теперь давайте поищем, где здесь камин.

Одна из двустворчатых дверей вела в большую гостиную, другая – в столовую, а третья – в маленькую гостиную с креслами, телевизором и, благодарение небесам, камином с газовой горелкой, так что ни дрова, ни уголь нам не понадобились.

Когда мы его включили, по комнате быстро распространилось приятное тепло, а на стене заплясали огненные блики. Викки молча опустилась в кресло возле камина. Она съежилась, дрожала и выглядела совсем больной.

– Я сейчас, – сказал я и отправился на разведку вверх по лестнице, в надежде найти одеяла или что-нибудь подобное.

Наверху все двери тоже были закрыты. Первая, которую я открыл, вела в ванную. Я напомнил себе прорицателя, предсказывающего местонахождение воды. В следующей комнате стояли рядом две кровати, застеленные чистым бельем.

Здесь я обнаружил нечто получше одеял: пледы королевского синего цвета, усеянные белыми маргаритками. Я сгреб их в охапку и очень аккуратно стал спускаться вниз по голым полированным ступенькам. Малейшая неосторожность – и можно грохнуться, как на катке.

Викки так и сидела у камина. Грэг с несчастным видом стоял около нее.

– Так, – сказал я, вручая им пледы, – укутайтесь хорошенько, а я посмотрю, что там есть на кухне в плане спиртного.

– Может быть, «Джонни Уокер»? – высказал пожелание Грэг.

– Поищу.

Теперь все двери были открыты, кроме двух, еще не исследованных. Как выяснилось, одна из них вела в кладовку, где хранились половые щетки, садовые принадлежности и цветочные горшки, а другая – в холодную, чистую кухню с белой пластиковой мебелью и полом, выложенным белым и черным кафелем. На стоящем посередине столе я обнаружил первые признаки недавнего присутствия человека: неначатую коробочку чая, какой-то заменитель сахара и раскрашенный в шотландскую клетку пакет с песочным печеньем. Холодильник был пуст, если не считать молока в картонной упаковке. Как выяснилось при более тщательном изучении содержимого буфета, кроме обычной кухонной утвари, там было много домашнего джема, всевозможных концентрированных супов и разных рыбных консервов, в основном тунца.

Я вернулся к Викки и Грэгу, которые теперь угрюмо сидели, закутавшись в синие, усеянные белыми маргаритками, пледы.

– Одноразовый чай или растворимый кофе? – предложил я.

– Чай, – отвечала Викки.

– А «Джонни Уокер»? – с надеждой поинтересовался Грэг.

Я улыбнулся, умиляясь его простодушию, и продолжил поиски. Но ни в столовой, ни в кухне, ни в гостиной ничего спиртного обнаружить не удалось. Я приготовил обоим чай и вместе с песочным печеньем и плохими новостями отнес его в маленькую гостиную.

– Вы имеете в виду, вообще ничего? – разочарованно воскликнул Грэг. – Даже пива?

– Я не нашел.

– Они его спрятали, – неожиданно вставила Викки. – Наверняка у них есть.

Может, они, то есть владельцы, кем бы они ни были, так и сделали, но, с другой стороны, набитые продуктами буфеты стояли незапертыми, и в доме не осталось ничего, что я не смог бы открыть.

Викки пила чай, держа чашку обеими руками, так, чтобы согреть их. В гостиной к тому времени стало ощутимо теплее, чем в других комнатах, и я начал подумывать о том, чтобы обойти весь дом и зажечь или включить все камины или обогревательные приборы, какие только удастся обнаружить.

Но осуществлению моих благородных намерений помешал шум подъехавшей машины. Хлопнула дверца, и послышались быстрые шаги молодой женщины, которая, похоже, очень спешила. Надо полагать, это была Белинда.

Мы услышали, как она позвала:

– Мать!

А вслед за этим на пороге появилась и она сама. Худенькая молодая женщина, одетая в потертые джинсы и выцветшую куртку оливкового цвета. Довольно миловидная, невысокого роста, но хорошо сложена. «Лет тридцать», – подумал я. Ее светло-русые волосы были стянуты в «конский хвост» – больше для удобства, нежели для красоты. Она казалась взволнованной, но, как вскоре выяснилось, не из-за приезда Викки.

– Мать! Слава Богу, вы нашли коттедж.

– Да, дорогая, – устало ответила Викки.

– Здравствуй, Грэг, – коротко бросила Белинда, мимоходом чмокнув его ради приличия. «Мать» в свою очередь получила причитающуюся ей долю радушия: поцелуй в щеку, однако никаких теплых объятий любящей дочери.

– Ладно, мама, прости, я не могу сейчас остаться, – сказала она. – У меня вчера был свободный день, я специально отложила все дела, но ты приехала только сегодня… – Она пожала плечами. – Мне нужно возвращаться. Погибла лошадь. Надо сделать заключение о смерти. – Она вдруг пристально посмотрела на мать: – Что у тебя с ухом?

– Я рассказывала по телефону…

– Ах да, помню. Я так волнуюсь из-за лошадей… И как ухо – заживает? Кстати, мы будем венчаться в церкви, а не расписываться в бюро регистрации. Гостей мы приглашаем сюда, в этот дом. Позднее поговорим об этом. А сейчас мне нужно обратно в больницу. Чувствуйте себя как дома. Можете съездить за продуктами, смотрите сами. Я там вчера принесла молока и кое-какой мелочи.

Тут наконец ее взгляд упал на меня.

– Простите, не расслышала, как вас зовут?

– Питер Дарвин, – представился я.

– Питер нам так помог, не знаю, что бы мы без него делали – устало проговорила Викки.

– Вот как? Что ж, очень мило с вашей стороны.

Ее взгляд скользнул дальше. Она не смотрела ни на кого конкретно, а как бы старалась охватить взглядом всю комнату.

– Сандерсоны, хозяева, уехали в Австралию на пару месяцев. Они сдают дом очень дешево, мама.

И я договорилась насчет продуктов… Ты всегда говорила, что хочешь, чтобы у меня была настоящая свадьба. Вот я и решила, что, в самом деле, было бы неплохо устроить все, как полагается.

– Да, дорогая, – отвечала Викки, вяло улыбаясь.

– Завтра – три недели, как мы помолвлены, – сообщила Белинда. – А теперь, мать, мне правда пора.

Я вдруг вспомнил, как когда-то давно, в Мадриде, отец сказал мне:

«Ребенок, который называет свою маму „мать“, хочет главенствовать над ней. Никогда не называй так свою маму».

«Не буду».

«Ты можешь называть ее мамой, мамочкой, душечкой, мамулей или даже глупой старой коровой, как однажды на прошлой неделе ты буркнул себе под нос, но никогда матерью. Понял?»

«Да».

«А кстати, почему ты назвал ее глупой старой коровой?»

Солгать ему было просто невозможно: он все видел по глазам. С трудом сглотнув слюну, я сказал правду:

«Она не отпустила меня в Памплону, поучаствовать в корриде, потому что мне только пятнадцать лет».

«Ну и правильно. Твоя мама, как всегда, права. Она сделала из тебя человека, и когда-нибудь ты поблагодаришь ее за это. И никогда не называй ее матерью».

«Не буду».

– Мать, – сказала Белинда, – Кен предлагает вместе поужинать. Он хотел, чтобы мы сегодня выбрались, но со всем этим переполохом… Я позвоню вам позже.

Она махнула рукой, развернулась и умчалась так же стремительно, как и появилась.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом Викки, как бы оправдываясь, проговорила:

– Она была таким чудесным ребенком, такой нежной и ласковой. Но что поделаешь, девочки вырастают и становятся самостоятельными… – Она помолчала и вздохнула. – У нас с ней замечательные отношения. Просто мы очень мало видимся.

Грэг тайком многозначительно посмотрел на меня, но от комментариев воздержался. Было ясно, что он примерно того же мнения об этой «радушной» встрече. «Белинда, – подумал я, – ужасная эгоистка».

– Ну что ж, – я заговорил, стараясь приободрить их, – мы можем пока внести в дом чемоданы, а потом, если хотите, я схожу за продуктами.

Мы принялись устраиваться на новом месте, и суета помогла хотя бы отчасти заполнить образовавшийся эмоциональный вакуум. Через некоторое время Викки пришла в себя настолько, что изъявила желание осмотреть верхние этажи дома. Просторная кровать, на которой, похоже, почивали сами Сандерсоны, была застелена чистым бельем, и можно было хоть сейчас лечь спать. В шкафах по-прежнему находилась одежда старых хозяев. Викки не проявила интереса к принесенным мной наверх чемоданам, сказав, что распакует их позже. Она решила лечь спать прямо вот так, в одежде, поверх покрывала.

Предоставив Грэгу позаботиться о ней, я спустился вниз. Но вскоре Грэг появился, взволнованный и расстроенный.

– Белинда просто дрянь, – сказал он. – Викки плачет. Она не хочет оставаться в чужом доме. Я не знаю, как ее успокоить.

– Посидите у камина, а я позабочусь о еде.

Тут я подумал, что в Англии мне не довелось часто ходить по магазинам за продуктами, по крайней мере с тех пор, как я учился в Оксфорде. Я больше привык есть то, что дают, ведь жить в основном приходилось в гостиницах или общежитиях.

Я отправился обратно в поселок с разношерстной архитектурой и купил все необходимое, о чем только смог вспомнить. Надо же, у себя на родине я чувствовал себя иностранцем. Внутреннее устройство магазинчиков несколько изменилось с тех пор, как я бывал в них много лет назад. Продукты были иначе упакованы, иначе раскрашены, даже разменные монеты изменили форму.

Я обнаружил, что совершенно потерял представление, если только имел его раньше, о ценах в английских магазинах. Все казалось ужасно дорогим, даже если сравнивать со стандартами Токио. Моя неосведомленность озадачила продавцов, так как я выглядел англичанином. Никогда раньше я не попадал в подобную ситуацию. «Можно только догадываться, – подумал я, – как бы чувствовал себя человек, вернувшись на полвека назад, в то время, когда мои родители были детьми, время, которое миллионы людей еще очень хорошо помнят».

Мама рассказывала, что тогда зимой все дети отмораживали себе носы и щеки. Но я не мог себе представить, как это – ходить с отмороженным кончиком носа.

Я купил виски для Грэга, газеты, кое-какие предметы домашнего обихода и поспешил вернуться в коттедж Тетфорд, где все оставалось без изменений.

Грэг дремал, но, когда я приехал, проснулся и вышел в холл, дрожа от холода. При виде виски он заметно оживился, прошел за мной в кухню и наблюдал, как я раскладываю продукты.

– Ну вот, теперь у вас все есть, – сказал я, закрывая холодильник.

Он вдруг встревожился:

– Но вы ведь останетесь?

– Видите ли… Нет.

– Но… – в его голосе слышалось неподдельное огорчение. – Я понимаю, вы и так много для нас сделали, но прошу вас… Еще на одну ночь.

– Грэг…

– Прошу вас. Ради Викки. Пожалуйста. Было ясно, что и ради него тоже. Я мысленно вздохнул. Я успел к ним привязаться и подумал, что могу остаться на одну ночь здесь, а уж с утра начну мое новое знакомство с Глостерширом. Итак, в очередной раз, вопреки мнению моего кишечника, я сказал «да».

Викки проснулась в полседьмого вечера, и мы услышали, как она спускается вниз, осторожно переступая со ступеньки на ступеньку и жалуясь, что они такие скользкие.

Виски к тому времени в бутылке поубавилось, мы с Грэгом успели прочесть все газеты и разобраться, как работает телевизор. Мы сидели и слушали новости, которые были сплошь и рядом о смерти. Подумать только, сколько существует разных способов умереть!

Белинда так и не позвонила.

Тем не менее в семь часов подъехала машина, и вошла доченька собственной персоной. Как и в прошлый раз, она была преисполнена не столько любви и нежности, сколько желания покомандовать. Теперь, правда, она притащила с собой своего нареченного.

– Мать, ты виделась с Кеном два или три года назад, помнишь?

– Да, дорогая, – деликатно ответила Викки, хотя накануне сказала мне, что совершенно его не помнит. Она подставила щеку для поцелуя и после едва заметной паузы все-таки его получила.

– А это Грэг, – продолжала Белинда. – Получается, что он мой отчим, – она издала короткий смешок. – Так странно иметь отчима после всех этих лет.

– Очень приятно, – вежливо сказал Кен, – Рад с вами познакомиться, сэр.

Грэг одарил его своей американской улыбкой и объяснил, как приятно, что его привело в Англию такое счастливое событие.

В тот момент Кен едва ли походил на счастливого жениха. Каждый его жест выдавал волнение – не обычное нервное напряжение, которое может испытывать человек при встрече с родителями своей будущей жены, а целый букет страхов и опасений, слишком сильных, чтобы их можно было скрыть.

Угадывалось что-то норвежское в форме его головы, в бледно-голубых глазах и белокурых волосах, уже довольно редких. А вообще он был высоким, стройным, жилистым, как бегун на длинные дистанции, лет сорока, и, на мой взгляд, внешность его полностью соответствовала– его профессии.

– Простите, не запомнила, как вас зовут, – обратилась ко мне Белинда. Было ясно, что она совершенно не расстроена этим обстоятельством.

– Питер Дарвин.

– Ах да, – она кивнула Кену, – мамин помощник.

– Очень приятно, – он небрежно пожал мою руку, – Кен Макклюэр.

Имя казалось таким знакомым.

– Кении?

– Нет, Кен. Кении – мой отец.

– Ага.

Никто не заметил, но цепочка воспоминаний на мгновение забросила меня куда-то в область подсознания. Кении Макклюэр. Я слышал что-то о Кении Макклюэре. Но что? Какое-то далекое воспоминание…

Он покончил с собой.

Внезапно я вспомнил ощущение любопытства, которое испытывал в далеком детстве, когда впервые узнал, что люди, оказывается, могут себя убивать. Мне было интересно, как они это делают и что при этом чувствуют.

Кении Макклюэр работал ветеринаром на Челтенхемском ипподроме. Я помнил, что несколько раз объезжал с ним беговую дорожку в его «Ленд-ровере», но сейчас никак не мог представить, как он выглядел.

Кен по случаю встречи попытался приодеться: натянул костюм, рубашку и галстук, но вот с туфлями дал маху, один был черный, а другой – коричневый. Белинда пришла в синем шерстяном платье до середины икр и все в том же жакете бледно-оливкового цвета. И так как она сама попыталась принарядиться, то критично отнеслась к Викки, которая этого не сделала.

– Мама, ты выглядишь, как будто спала в этой одежде.

– Да, дорогая, это действительно так.

Белинда повела ее наверх, чтобы переодеть во что-нибудь не такое мятое, а Грэг тем временем предложил Кену немного выпить.

Кен с сожалением посмотрел на бутылку.

– Пожалуй, не стоит, – сказал он. – Я за рулем, так что…

Короткая пауза. На мгновение между ними образовался вакуум. Они смотрели друг на друга, не зная, как продолжить разговор.

– Белинда рассказала нам, – нашелся наконец Грэг, – что сегодня у вас случилось несчастье с лошадью.

– Она погибла. – Кен наглухо, чугунной крышкой, закрыл котел с бурлящими в нем треволнениями сегодняшнего дня, но напряжение все же просочилось в его речевом стаккато. – Я не смог спасти ее.

– Мне очень жаль, правда.

Кен кивнул. Его бледно-голубой взгляд обратился на меня.

– Я немного не в себе сегодня. Забыл, как вас зовут.

– Питер Дарвин.

– Ах да. Родственник Чарлза? —Нет.

Он изучающе смотрел на меня.

– Вас, наверное, и раньше спрашивали об этом?

– Пару раз.

Его интерес ко мне иссяк, однако мне подумалось, что при других обстоятельствах мы бы с ним нашли больше точек соприкосновения, чем он с Грэгом. Но Кен тем не менее старался:

– Белинда говорила, что вас ограбили, сэр, вас и… э-э… маму.

При воспоминании о недавних событиях Грэг переменился в лице и предоставил Кену краткий отчет о случившемся. Тот в ответ изобразил негодование и посочувствовал:

– Как вам не повезло!

Он говорил с глостерширским акцентом, не сильным, но заметным. Если попробовать, я бы тоже мог легко вспомнить это наречие, хотя давно сменил его на итонский английский, переняв его у отчима. Он сразу сказал, что у меня есть способности к языкам, и заставил меня выучить французский, испанский и русский, еще когда я был подростком. «Это самый подходящий возраст для изучения языков, – говорил он. – Я пошлю тебя в английскую школу поучиться два последних года, чтобы ты мог поступить в университет, но, чтобы стать настоящим полиглотом, языки нужно учить там, где они считаются родными».

Один за другим я всосал в себя французский – в Каире, русский – в Москве, испанский – в Мадриде. Отчим упустил из виду японский, но это скорее промах министерства иностранных дел, которое не направило его в соответствующую страну.

Наконец появились Викки и Белинда. На этот раз Викки была в красном. Мы решили отправиться куда-нибудь разлечься.

Кен ехал впереди и показывал дорогу к маленькой провинциальной гостинице, при которой был кабачок. Белинда сидела с ним рядом, а я во взятой напрокат машине снова вез Викки и Грэга, которые устроились вместе на заднем сиденье, из-за чего Белинда сделала вывод, что «помощник» значит «шофер». Когда, придя в бар, я поддержал предложение Кена выпить перед обедом, она наградила меня неприязненным взглядом.

Мы разместились за небольшим круглым столиком в углу зала, плотно заставленного тяжелой дубовой мебелью. На стенах висели бра с красными абажурами. Их света едва хватало, чтобы прочесть меню. Общая атмосфера производила впечатление такого тепла и уюта, которые можно встретить только в британском пабе.

Белинда уставилась на меня поверх своего стакана:

– Мать говорит, что вы ее секретарь, но я не могу понять, зачем она наняла вас.

– Нет, дорогая, – начала было Викки, однако Белинда жестом заставила ее замолчать.

– Секретарь, водитель, помощник вообще, какая разница? – сказала она. – Теперь, пока ты здесь, я могла бы прекрасно заботиться о тебе сама. Простите за откровенность, но я не могу понять, как ты оправдываешь эти дополнительные расходы?

У Грэга и Викки отвисли челюсти. Они совершенно растерялись, и было ясно, что им ужасно неловко.

– Питер… – Викки не знала, что ответить.

– Все в порядке, – успокоил я ее, а Белинде сказал миролюбиво: – Я государственный служащий, первый секретарь в министерстве иностранных дел, ваша мать не платит мне. Я здесь только для того, чтобы поддержать ее и Грэга в течение нескольких дней, пока они не придут в себя после нападения. Мне все равно нужно было ехать в Англию, и мы решили путешествовать вместе. Мне, наверное, следовало сразу все объяснить. Прошу прощения.

Я понял, что, если просишь прощения там, где не виноват, это непременно приводит в замешательство твоего оппонента. Японцы всегда так делают. Белинда пожала плечами и жеманно скривила губки.

– Если так, простите, – сказала она, глядя в мою сторону, но не на меня конкретно, а выдерживая лишь общее направление. – Но откуда мне было знать?

– Я же тебе говорила… – начала было Викки.

– Ничего страшного, – сказал я. – Что тут у нас интересного в меню?

Белинда была хорошо осведомлена в этом плане и принялась инструктировать мать и Грэга. Мысли Кена витали неизвестно где, но он изо всех сил старался на сегодняшний вечер отогнать мрачное настроение, и в некоторой степени ему это удалось.

– Какое вино вы предпочитаете за обедом… э-э-э… мама? – спросил Кен.

– Не называйте меня мамой, зовите просто Викки.

Он назвал ее Викки легко, безо всякого «э-э-э». Она сказала, что предпочитает красное вино. Любое. Он может выбрать сам. «Викки и Кен найдут общий язык», – подумал я, любуясь ею. За обедом Белинца немного смягчилась, и это придало особый шарм ее утонченной красоте, которая каким-то образом привлекла Кена. Грэг предложил тост за их бракосочетание.

– Вы женаты? – спросил его Кен, чокаясь с Викки.

– Пока нет.

– Подумываете об этом?

– Постольку – поскольку…

Он понимающе кивнул, а я вспомнил о молодой англичанке, с которой распрощался в Японии и которая переключила свое внимание на более крупную рыбину в дипломатическом пруду. Английские девушки – сотрудницы посольств – в основном представляли собой высококачественную продукцию престижных институтов, они были умны и, как правило, привлекательны. Союзы между ними и неженатыми дипломатами для обеих сторон делали жизнь интереснее и обычно распадались достойно, без слез. У меня были трогательные расставания в трех разных странах, и я нисколько не жалел об этом.

К тому времени, как подали кофе, отношения между Грэгом, Викки, Белиндой и Кеном приобрели те очертания, которые они и должны были сохранять в дальнейшем. Викки, как роза, которую поставили в свежую воду, ожила настолько, что ненавязчиво флиртовала с Кеном. Грэг и Кен внешне казались радушными, но не сумели избавиться от внутреннего напряжения. Белинда подавляла мать, была сдержанна с Грэгом и принимала Кена как само собой разумеющееся. В целом вполне приличный коллектив родственников.

Кен по-прежнему через каждые пять минут на мгновение предавался своим мрачным мыслям, но и не думал делиться ими. Вместо этого он рассказал о лошади, которую два года назад купил по дешевке, чтобы спасти ее от усыпления.

– Хорошая лошадка, – говорил он. – Она сломала берцовую кость, и владелец решил ее усыпить. Я сказал ему, что мог бы спасти лошадь, если бы он заплатил за операцию, но он пожалел денег. К тому же лошадь не смогла бы принимать участие в гонках еще в течение года. Владелец пришел к выводу, что нет смысла лечить животное, а выгоднее просто усыпить. Я предложил ему немного больше денег, чем он заработал бы, продав мясо на корм для собак, и он согласился. Я сделал операцию, выходил лошадь, отдал ее тренеру, а на днях она выиграла скачки. Теперь Ронни Апджон, это бывший хозяин, заговаривает со мной только для того, чтобы сказать, что пришьет мне дело.

– Вот свинья, – возмущенно вставила Викки. Ронни Апджон. Я пытался вспомнить.

Это имя было мне знакомо. Никаких четких ассоциаций не возникало, кроме того, что в моей памяти оно было связано с другим: Трэверс.

Апджон и Трэверс.

Кто или что были эти Апджон и Трэверс?

– Через пару недель мы собираемся выставить свою лошадь здесь, в Челтенхеме, – похвалился Кен. – Я запишу ее на имя Белинды, и, если она выиграет, это будет хорошим свадебным подарком нам обоим.

– А что это за скачки? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Бег с препятствиями на двухмильную дистанцию. Вы бываете на ипподроме?

– Хожу иногда, – ответил я. – Правда, я уже много лет не был в Челтенхеме.

– Родители Питера познакомились на бегах в Челтенхеме, – пояснила Викки, и после должных возгласов удивления со стороны Белинды и Кена, я предложил их вниманию полную версию цепочки событий, в которой не все было правдой, но которая была вполне приемлема для дружеской беседы за ужином со случайными знакомыми.

– Мама работала секретаршей, – сказал я, – а отец влетел к ней в офис с каким-то вопросом, и хлоп – любовь с первого взгляда.

– Ну, у нас все получилось далеко не с первого взгляда, – сказала Белинда, – а, наверное, с пятнадцатого или шестнадцатого.

Кен кивнул.

– Я ходил мимо нее несколько месяцев, а разглядел лишь недавно.

– Ты тогда волочился за этой отвратительной девчонкой – Иглвуд, – поддразнила его Белинда.

– Иззи Иглвуд далеко не отвратительна, – запротестовал Кен.

– Ой, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, – парировала его невеста, и, похоже, так оно и было на самом деле.

Я задумался. Иззи Иглвуд – опять знакомое имя, но что-то было не так. Оно звучит немного иначе. Иглвуд, да. Но не Иззи. Почему не Иззи? А как?

Рассет!

Я чуть не рассмеялся вслух, но благодаря длительной практике мне удалось сохранить невозмутимый вид. Имя Рассет Иглвуд было предметом насмешек в самых пошлых юношеских шутках. Какого цвета у Рассет Иглвуд трусики? Никакого, она их не носит. Рассет Иглвуд не нужен матрас. Она сама им является. Что Рассет Иглвуд делает по воскресеньям? То же, что и в остальные дни, только дважды. Мы, конечно, оставались в неведении относительно того, что же все-таки она делала. Мы называли это «ЭТО», и «ЭТО» проходило в любом контексте. Они «ЭТИМ» занимаются? Хи-хи-хи. Настанет день – этот невообразимый день – и мы на собственном опыте узнаем, что «ЭТО» такое. А тем временем об «ЭТОМ» говорили все в мире скачек, да и, как мы понимали, везде где бы то ни было.

Отец Рассет Иглвуд был одним из ведущих тренеров стипль-чеза. Этот факт и делал похабные истории еще более смешными.

Я продолжал вспоминать. На окраине поселка, в полумиле от нашего маленького дома, стояли конюшни Иглвудов. Каждое утро на рассвете мы слышали топот копыт их лошадей, которых выгоняли пастись. Во дворе конюшен я часто играл с Джимми Иглвудом, до тех пор пока его не сбил грузовик и он не умер после трех недель пребывания в коме. Я хорошо помнил это событие, но напрочь забыл лицо Джимми. Я вообще плохо запоминал лица, в памяти оставались лишь смутные черты.

– Твоя Иззи Иглвуд убежала с гитаристом, – брезгливо вставила Белинда.

– А что ты имеешь против гитаристов? – сказала Викки. – Твой отец был музыкантом.

– Вот именно. Это тоже не в их пользу.

Викки выглядела так, будто ее склонность защищать своего бывшего мужа, с которым она давным-давно развелась, от нападок Белинды была плохой привычкой.

Я обратился к Кену:

– Вы слышали, как поют Викки и Грэг? У них замечательные голоса.

– Нет, не слышал, – сказал он и при этом выглядел чрезвычайно удивленным.

– Мать, я бы хотела, чтобы ты этого не делала, – заявила Белинда властным тоном.

– Не делала чего? Не пела? – спросила Викки. – Но ты же знаешь, что мы любим петь.

– Вы уже не в том возрасте, – это был скорее не упрек, а мольба.

Викки внимательно смотрела на дочь, а потом, словно начиная понимать что-то, спросила:

– Ты стыдишься этого? Тебе не нравится, что твоя мать вырастила тебя, зарабатывая на жизнь пением в ночных клубах?

– Мама! – Белинда с ужасом посмотрела на Кена. Однако тот вовсе не был шокирован, а, напротив, проявил дружеский интерес:

– Неужели правда?

– Да, пока время не положило этому конец.

– Мне бы очень хотелось вас послушать, – сказал Кен.

Викки улыбнулась ему.

– Мать, пожалуйста, – взмолилась Белинда, – не нужно рассказывать этого всем подряд.

– Не буду, дорогая, раз тебе не нравится. Мне же хотелось крикнуть во всеуслышание:

«Белинда должна гордиться тобой! Прекрати потакать ее эгоистичной гордыне!» Хотя, учитывая то, как сильно Викки любила свою дочь, ее можно было понять.

Кен попросил счет и заплатил кредитными карточками. Но, прежде чем мы успели подняться, чтобы уйти, откуда-то из складок его одежды донесся настойчивый звонок.

– Черт, – выругался он, нащупывая под пиджаком и отстегивая от пояса маленький портативный телефон. – Мне звонят. Прошу прощения.

Он разложил трубку, ответил, назвав свое имя, и некоторое время слушал. Похоже, это был не обычный вызов к больному животному, потому что кровь внезапно отхлынула от лица Кена, он неловко вскочил и еле удержался на ногах, такой высокий и нескладный.

Окинув всех нас, сидящих за столом, безумным невидящим взглядом, он произнес:

– Клиника горит!

## ГЛАВА 3

В ветлечебнице был пожар. Но, как выяснилось, горело не само новое здание больницы, стоявшее особняком в глубине усадьбы.

Еще с дороги мы увидели, что огнем охвачен административный корпус вместе с пристроенным к нему приемным отделением. Это было квадратное одноэтажное здание, занимавшее большую площадь, и сейчас оно медленно умирало. С крыши высоко в небо взмывали алые языки пламени, рассыпая фейерверк золотистых искр. Зрелище было ужасное и вместе с тем величественное.

Узнав о происшедшем, Кен как безумный бросился к машине и умчался один, предоставив остальным следовать за ним. Белинда невыносимо страдала, так как она почувствовала себя ненужной.

– Почему он не подождал меня? – Она повторила свой вопрос четыре раза, но он так и остался без ответа.

Я превысил скорость, предельно допустимую в населенном пункте.

Мы не могли подъехать к ветлечебнице, потому что она была окружена пожарными и полицейскими машинами, а также просто любопытными, которые полностью блокировали подъездной путь. Шум стоял неимоверный.

В свете прожекторов, фар и уличных фонарей фигуры суетящихся людей отбрасывали густые черные тени, а от языков пламени на шлемы пожарных, на огромные лужи и на застывшие в ужасе лица стоявших за шнуром ограждения людей ложились огненные блики.

– О Боже, лошади… – проговорила Белинда, едва ли не на ходу выскакивая из машины, и побежала к толпе. Я видел, как она протискивалась вперед, расталкивая людей. Потом я потерял ее из виду, но вскоре снова заметил: Белинда спорила с человеком в униформе, преградившим ей путь. Кена нигде не было видно.

Один за другим громыхнули два взрыва, в результате которых мощные столбы огня вырвались наружу сквозь расплавленные окна, а вслед за ними – вихрь разъедающего глаза дыма.

– Назад! Назад! – послышались крики.

Еще два взрыва. Из окон, словно из огнемета, через всю площадку для парковки автомобилей к людям устремились гигантские языки ослепительного пламени, заставив всех в панике броситься врассыпную.

Снова взрыв. Снова неистовая вспышка разбушевавшегося огня. Пожарные собрались, совещаясь, как действовать дальше.

И тут с оглушительным треском рухнула вся крыша, выдавив из окон огонь, словно зубную пасту из тюбика. Это была кульминация, вслед за которой последовала драматическая развязка: бушующая огненная стихия уступила место огромным клубам непроглядного дыма. Казалось, мокрые черные развалины напичканы приспособлениями пиротехники. Запахло горечью.

В воздухе кружилась горящая зола, оседая на волосы людей серыми хлопьями Слышалось шипение воды, попадающей на раскаленные головни. Люди кашляли от дыма. Толпа начала постепенно рассеиваться. Наконец мы втроем смогли подойти ближе к дымящимся развалинам. Нужно было найти Белинду и Кена.

– Вы думаете, это не опасно? – забеспокоилась Викки. – Думаете, эти бомбы больше не будут взрываться?

– Это не бомбы, а скорее всего баки с краской, – заметил я.

Грэг был удивлен:

– Разве краска взрывается?

«Он что, с Луны свалился, – подумал я, – не знает таких простых вещей? Это в его-то возрасте». А вслух сказал:

– Даже мука взрывается.

Викки бросила на меня странный взгляд, в котором ясно читалось сомнение в моей честности. Однако на самом деле воздух, насыщенный мучной пылью, может взорваться от малейшей искры. То же касается многих других веществ, определенная концентрация которых в воздухе в виде пыли или тумана приводит к взрыву. Все, что для этого нужно, – кислород, огонь и какой-нибудь оболтус.

– Почему бы вам не вернуться в машину? – предложил я Викки и Грэгу. – А я поищу Белинду и Кена. Скажу им, что отвезу вас обратно в дом.

Они оба облегченно вздохнули и медленно пошли к машине. Толпа любопытных тем временем стала редеть. Я расспросил полицейских. Никаких следов Белинды или Кена не обнаружил, зато заметил справа от сгоревшего здания проход – продолжение парковочной площадки, – который вел в глубину усадьбы. Там я увидел какое-то движение, огни и людей.

В отдалении в луче света на мгновение возникла фигура Кена Я направился туда, не обращая внимания на предостерегающие окрики, доносившиеся сзади. Кирпичная стена излучала такой жар, что я едва не спекся. Наверное, об этом меня и хотели предупредить. Я ускорил шаг, надеясь, что вся эта громадина не рухнет и не сделает из меня цыпленка табака.

Кен заметил меня и застыл на месте с открытым ртом, в ужасе глядя туда, откуда я пришел.

– Боже правый! – воскликнул он. – Вы что, здесь? Это опасно. С той стороны есть другой путь.

Он указал назад, и я увидел еще один подъезд с другой дороги и еще одну пожарную машину, которая тушила огонь со двора.

– Чем я могу помочь? – спросил я.

– Лошади целы, – ответил Кен. – Но я должен… Должен…

Он замолчал, и его вдруг начало трясти. До сих пор нужно было быстро, не задумываясь действовать, и вот только теперь Кен осознал весь ужас происшедшего. Лицо его перекосилось, губы задрожали.

– Господи, помоги!

Это была мольба совершенно отчаявшегося человека, и, казалось, утрата больничного здания была не единственной потерей. Я, конечно, не мог заменить ему Бога, но, так или иначе, я не раз помогал людям выкручиваться из тяжелых ситуаций. Например, аварии автобусов, перевозивших багаж британских туристов, заканчивались, образно говоря, у порога посольства, и мне приходилось улаживать множество личных трагедий.

– Я отвезу Викки и Грэга обратно домой, а потом вернусь, – предложил я.

– Вернетесь? – Кен с благодарностью посмотрел на меня уже за одно мое доброе намерение. Его продолжало трясти. Еще немного, и он потеряет контроль над собой.

– Держитесь, – сказал я, и, не тратя времени даром, вышел через задние ворота и поспешил вдоль узкой подъездной дороги, потом свернул в аллею, которая и вывела меня к основной дороге. Я с радостью обнаружил, что нахожусь всего в нескольких шагах от нашей машины. Викки и Грэг совершенно не возражали, чтобы я отвез их домой и оставил одних. Они намеревались лечь в постель и проспать, не вставая, по меньшей мере неделю, и просили передать Белинде, чтобы она их не будила.

Собираясь покинуть Тетфорд, я еще раз быстро взглянул на них: они понуро стояли посреди полированного холла – такие слабые и беззащитные. Им пришлось пережить серьезное потрясение, но за все время, что я провел рядом с ними, они ни разу по-настоящему не пожаловались.

Я сказал, что вернусь утром, и взял с собой ключ от входной двери. Грэг и Викки проводили меня до порога, чтобы закрыть за мной дверь.

Отыскав объездную дорогу, я попал во двор ветлечебницы тем же путем, что и покинул его. Снова этот дымный воздух, от которого драло в горле, как при начинающейся ангине. Пожарная машина уехала, так как в шланге брандспойта появилась течь. Только один пожарный в шлеме и желтом комбинезоне дежурил около дымящихся развалин, следя, чтобы те не разгорелись снова. Я быстро окинул взглядом уцелевшую часть построек: новое одноэтажное здание, в окнах которого горел свет, конюшню под крышей с широким карнизом (все стойла были открыты и пустовали) и стеклянную галерею длиной в тридцать ярдов, соединявшую сгоревшее и уцелевшее здания. Как ни странно, галерея почти не пострадала. Лишь ближайшие к пожару стойки слегка покосились.

Вокруг все еще суетилось много народу. Казалось, что передвигаться спокойным шагом в данной ситуации считалось неприличным. Тем не менее самое страшное было уже позади. Оставалась лишь работа по уборке пожарища. Слава Богу, на этот раз дело обошлось без жертв, и одно это можно было считать удачей.

Поскольку Кен нигде не появлялся, а дверь в новое здание была открыта, я решил поискать его там. Войдя внутрь, я оказался в просторной прихожей, меблированной под приемную, с шестью откидными стульями и минимумом других удобств. Все, включая кафельный пол и кофеварку, стоявшую в углу, было залито водой. Человек, тщетно пытавшийся заставить кофеварку выполнять ее прежние функции, в сердцах стукнул ее кулаком так, словно она явилась последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

– Где Кен? – спросил я его.

Он указал на распахнутую дверь и снова набросился на бедную кофеварку. Я же направился, куда мне было указано. Как выяснилось, выход вел в коридор, оканчивающийся с обеих сторон дверьми. Одна из них была открыта, и из нее лился яркий свет. Там, в небольшом кабинете, я и нашел Кена. К моменту моего появления людей в нем собралось явно больше, чем соответствовало замыслу архитектора.

Кен стоял у расшторенного окна и дрожал, как от холода. За металлическим столом, нахмурившись, сидел седой мужчина. Около него стояла женщина с выпачканным сажей лицом и гладила его по плечу. Еще двое мужчин и одна женщина стояли, кто опершись на крышку стола, кто прислонившись к стене. В комнате пахло дымом, который они внесли сюда вместе с одеждой. К тому же было довольно зябко, чем сторонний наблюдатель вполне мог объяснить дрожь Кена.

Когда я появился в дверном проеме, головы всех присутствующих повернулись в мою сторону – всех, кроме самого Кена. Я окликнул его. Он обернулся и посмотрел на меня. Однако ему понадобилось секунды две, прежде чем он узнал меня.

– Входите, – сказал он и коротко объяснил остальным: – Он нам помогает.

Те кивнули, не задавая лишних вопросов. Все выглядели изможденными и молчали, словно зажатые в сандвиче из лихорадочной деятельности во время пожара и понимания того, что нужно как-то жить дальше. Мне часто приходилось иметь дело с людьми, находящимися в таком вот подвешенном состоянии. Впервые я столкнулся с этим, когда мне было двадцать три года, во время моего первого назначения. Тогда я работал в консульстве в одной забытой Богом стране. Консул находился в отъезде, и мне пришлось самому разбираться с разбившимся британским аэропланом, который в темноте врезался в лесистый склон, разбросав изувеченные тела пассажиров по росшим вокруг деревьям. Кроме всего прочего, я выехал на место аварии и дежурил там, отгоняя мародеров. Потом в город прибыли родственники погибших, чтобы опознать то, что осталось от пассажиров аэроплана, и, как само собой разумеющееся, они обратились ко мне за утешением. Все это лишь к слову о том, как иногда люди взрослеют в одно мгновение. С тех пор на мою долю не выпадало более серьезных испытаний.

В кабинет вошел человек, сражавшийся с кофеваркой. Он прошел мимо и сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене.

– Кто вы? – спросил он, глядя на меня снизу.

– Друг Кена.

– Питер, – добавил Кен.

Человек пожал плечами, не выказав большого интереса в мой адрес.

– Кофеварку угробили, – объявил он.

Это был человек неопределенного возраста, от тридцати до пятидесяти лет, с рыжими ресницами и выпачканными в золе лицом и руками. Новость, принесенная им, была безрадостно воспринята окружающими.

Сидевший за столом седовласый мужчина, наверное, являлся старшим не только по возрасту, но и по положению. Он окинул взглядом присутствующих и устало спросил:

– Какие будут предложения?

– Отправляться спать, – высказал свое мнение обидчик кофеварки.

– Купить нормальный компьютер, – сказал другой мужчина, – записывать информацию на диски и в будущем хранить их в подвале.

– Запоздалое предложение, – возразила одна из женщин, – все записи сгорели.

– Так ведь новые будут.

– Если мы не потеряем работу, – с горечью сказал Кен.

То же подумали и остальные, и их лица стали мрачнее прежнего.

– Как начался пожар? – спросил я. Седовласый мужчина с глубокой усталостью в голосе ответил:

– У нас шли покрасочные работы. Сами мы придерживаемся правила не курить в помещении, но вот рабочие с их сигаретами… – Он не договорил, так как ситуация не нуждалась в дальнейших комментариях.

– Значит, это не поджог, – сказал я.

– Вы что, репортер? – подозрительно поинтересовалась одна из женщин.

– Вовсе нет.

Кен покачал головой:

– Он дипломат, улаживает всякие дела.

Это сообщение ни на кого не произвело особого впечатления. Женщины заявили, что дипломат – это последняя вещь, в которой они нуждаются в эту минуту. Но седовласый мужчина заметил, что, если у меня есть какое-то дельное предложение, меня готовы выслушать. Поколебавшись, я сказал:

– Я бы оставил здесь на всю ночь дежурного и включенный свет.

– Э-э-э… Зачем?

– А если это поджог?

– Не может быть, – возразил седовласый. – Кто бы стал поджигать здание больницы?

– К тому же тут трудно рассчитывать на успех, ведь больница построена из огнеупорных материалов. Она не должна была загореться, – поддержал его другой мужчина.

– Так ведь сгорело только одно здание, – заметила одна из женщин. – Благодаря противопожарной двери галерея не пострадала. Правда, пожарные вылили тонны воды на тот край…

– И угробили кофеварку, – вставил мужчина, сидевший на полу.

Лишь некоторые из присутствующих измученно улыбнулись.

– Так что больница, можно сказать, уцелела, – сказал, обращаясь ко мне, седовласый. – Но мы потеряли медикаменты, лабораторию, операционные для мелких животных и, как вы слышали, все записи, которые у нас хранились. Одна только налоговая ситуация… – Он замолчал, обреченно покачав головой. – Пожалуй, предложение отправляться спать самое разумное. Есть смысл поработать в этом направлении. Однако, если есть добровольцы остаться здесь на всю ночь…

С каждого из них на сегодня было довольно, поэтому все молчали.

После заметной паузы Кен отрывисто проговорил:

– Я останусь, если останется Питер. «Вляпался, что называется, – подумал я. – Ну хорошо». А вслух сказал:

– О'кей.

– Кто завтра по вызовам? – спросил седовласый мужчина.

– Я, – ответил Кен.

– И я, – отозвалась темноволосая молодая женщина.

Седовласый кивнул.

– Договорились, Кен остается. Остальным спать. – Он поднялся на ноги, устало опираясь на крышку стола. – Военный совет здесь, завтра в девять.

Он обошел стол и остановился напротив меня.

– Кем бы вы ни были, спасибо, – и он коротко пожал мне руку. – Кэри Хьюэтт, – представился он.

– Питер Дарвин.

– О, вы родственник… Я покачал головой.

– Нет. Конечно, нет. Уже поздно. Всем домой. Он первым вышел из кабинета, а остальные, зевая, последовали за ним. Все мимоходом кивали мне, но уже не представлялись. Никто из них не проявил особого интереса к незнакомцу, на которого они так запросто оставляли свою собственность. Очевидно, они верили Кену, и автоматически это доверие распространялось на его друзей.

– Где Белинда? – спросил я, когда все наконец разошлись.

– Белинда? – Кен, казалось, не сразу понял, о чем его спрашивают. – Белинда… Она с лошадьми.

Он помолчал, а потом объяснил:

– В стойлах находились три лошади, наши пациенты. Им был нужен постоянный уход. Мы отвели их к одному тренеру, у него во дворе есть место. Белинда за ними присмотрит. Снова пауза.

– Они начали беспокоиться, сами понимаете. Учуяли запах дыма. И мы ведь не знали… То есть больничный корпус тоже мог сгореть. Да и стойла…

– Ну да.

Он все еще слегка дрожал.

– Здесь довольно прохладно, – заметил я.

– Что? Да, пожалуй. Пожарные велели не включать центральное отопление до тех пор, пока его не проверят. Тут газовая горелка.

– А в административном корпусе тоже?

– Да, но она была выключена. На ночь газ всегда выключают: пожарные требуют. Они даже грозились перекрыть основной вентиль.

Кена снова начало трясти.

– Это просто какой-то кошмар. Это… это…

– Понимаю, – сказал я, – присядьте.

Я указал на стул, на котором прежде сидел седовласый мужчина – единственное в комнате, на чем можно было сидеть. Кен подошел и упал на него как подкошенный. У него были длиннющие ноги, которые, казалось, вот-вот развинтятся в тазобедренном суставе, в коленях и в щиколотках. Такой себе разборный скелет. Удлиненный скандинавский череп еще больше подчеркивал это ощущение. А по тонким, с крупными костяшками пальцам просто можно было изучать анатомию.

– Если не считать самого пожара, – спросил я, – что-то еще произошло?

Он поставил локти на стол, обхватил руками голову и в течение минуты ничего не отвечал. Когда же наконец он заговорил, голос его был низким. Казалось, ему с трудом удается себя контролировать.

– Мне приходится оперировать лошадей примерно пять раз в неделю. Считается нормальным, если на операционном столе погибает примерно одна из двухсот. У меня выходило где-то одна-две смерти в год. И с этим ничего не поделаешь: лошади тяжело переносят наркоз. Но дело в том, – он тяжело глотнул, – что за последние два месяца я потерял таким образом четверых.

Я бы воспринял это скорее как невезение, чем как злой рок, и спросил:

– А это считается слишком много?

– Вы не понимаете! – воскликнул Кен, как если бы у него ком застрял в горле. Ему с трудом удавалось себя сдерживать. – Ведь слухи распространяются мгновенно, как огонь в лесу. Начинаются пересуды. А когда плохие отзывы о враче постоянно у всех на слуху, ему перестают присылать своих лошадей. Люди обращаются к другому ветеринару. На создание репутации уходят годы, а рухнуть все может в один момент, вот так, – и он щелкнул своими длинными пальцами. – Я-то знаю, что я хороший хирург. Кэри знает, все знают, иначе бы меня давно вышвырнули. Пусть сами решают. Но, как бы там ни было, они тоже к этому причастны.

Я обвел рукой пустой кабинет:

– Люди, которые здесь были?.. Кен кивнул.

– Шесть ветеринаров, включая меня, а также Скотт, анестезиолог. Я знаю, о чем вы хотите спросить, и сразу скажу вам, нет, его я не виню. Он хорошо знает аппаратуру и опытный помощник ветеринара, как и Белинда.

– Что случилось этим утром? – спросил я.

– То же, что и в прошлый раз, – удрученно проговорил Кен. – Я стягивал винтами расколовшуюся берцовую кость. Обычная операция. Но пульс у лошади вдруг снизился, давление упало, и мы так и не сумели его восстановить.

– Мы?

– Обычно мы оперируем втроем: Белинда, Скотт и я. Но сегодня моим ассистентом был Оливер Квинси. И это по настоянию владельца, потому что до него дошли нехорошие слухи. Однако лошадь все-таки погибла. И я не могу… я не… в этом вся моя жизнь.

После небольшой паузы я заметил:

– Надо полагать, вы проверили оборудование и медикаменты, которые были использованы.

– Естественно, причем не раз. Этим утром мы дважды все проверили, прежде чем приступить к работе. Даже трижды: я, Скотт и Оливер. И каждый делал это отдельно.

– А кто проверял последним?

– Я.

Он ответил не задумываясь, но потом понял всю важность заданного мной вопроса и, уже медленнее, повторил:

– Последним проверял я. Понимаю, что, может быть, мне не следовало этого делать, но я должен был убедиться.

«Реплика и поведение человека, у которого совесть чиста», – подумал я и сказал:

– Вам не кажется, что в сложившихся обстоятельствах было бы благоразумнее предоставить оперировать эту лошадь кому-нибудь из ваших коллег?

– Что? – Он непонимающе посмотрел на меня, но. вспомнив, что я не разбираюсь в тонкостях его профессии, пояснил: – Мы коллеги лишь в широком смысле этого слова, ведь у каждого своя специальность. Кэри и те две женщины специализируются на мелких животных, правда Люси Амхерст может прооперировать овцу или даже пони. Джей Жарден заведует крупным рогатым скотом. У меня – лошади. А Оливер Квинси работает со всеми крупными животными и ассистирует как Джею, так и мне, но он недостаточно опытен как хирург. По крайней мере, здесь, в клинике, он выполняет в основном амбулаторную работу. Он может сделать простую операцию, кастрацию, например, но ее мы делаем на дому.

Кен наконец-то перестал дрожать. Скорее всего возможность излить душу помогла ему снять нервное напряжение.

– Все мы до определенной степени взаимозаменяемы, – продолжал он. – То есть любой из нас может закрыть рану и остановить кровотечение, будь то у хорька или у ломовой лошади. Каждый знает все наиболее частые заболевания животных и как их лечить, но дальше мы уже специализируемся каждый в своей сфере. – Он помолчал. – На самом деле во всей округе не много таких хирургов, как я. Случалось, другие ветеринары направляли ко мне сложных животных. Клиника приобрела солидную репутацию, и мы просто не можем допустить ее потери.

Я поразмыслил немного и спросил:

– А в отделениях для кошек и собак случались какие-нибудь чрезвычайные ситуации?

Кен удрученно покачал головой:

– Нет, только лошади.

– Те, которые участвуют в скачках?

– В основном. Правда, пару недель назад был случай с лошадью, принимавшей участие в показательных прыжках по олимпийским стандартам, и то она умерла не во время операции. Мне пришлось ее усыпить, – он скорбно смотрел перед собой. – Неделей раньше я порядочно повозился с ее задней ногой, которую она поранила во время неудачного прыжка. Ее уже отправили домой, так как дело шло на поправку. И тут меня срочно вызвали к ней на дом. Приехав, я увидел, что ногу раздуло, как воздушный шар, и все сухожилие воспалилось к чертовой матери. Бедняжка не могла даже встать. Я дал ей болеутоляющее, привез сюда, вскрыл ногу, но бесполезно… Сухожилие отошло от кости. Уже ничего нельзя было поделать.

– И часто такое случается? – спросил я.

– Да нет, черт его подери. Хозяин лошади просто взбесился, приехала его дочь, вся в слезах. Тут такой стоял трам-тарарам! Слава Богу, лошадь была застрахована, иначе было бы еще одно судебное разбирательство. Нам бы следовало застраховаться от несчастных случаев во время практики, так, как это делают в Америке. В мире скачек иногда приходится иметь дело с такими скандалистами! И в ста процентах случаев они требуют, чтобы результат лечения был успешным. Но в действительности это невозможно.

У меня было смутное чувство, что кое-какие подробности он опустил, но я решил, что это сугубо профессиональные нюансы, которых я бы все равно не понял. Как бы там ни было, я понимал, что он вовсе не обязан посвящать меня во все подробности сложившейся ситуации.

Ночь становилась все холоднее. Кен ушел в себя, погрузившись в раздумья. У меня было большое желание немного поспать. Ну кто явится сюда среди ночи поджигать больницу? С моей стороны было большой глупостью предположить подобное.

И все же я встряхнулся и вышел в галерею. Все спокойно, повсюду яркий свет. Я вернулся в прихожую и убедился, что коллеги Кена, когда уходили, заперли входную дверь.

Все абсолютно надежно.

Несмотря на то что в прихожей было сыро, здесь казалось значительно теплее, чем в галерее и кабинете. Я прислонил ладонь к стене, обращенной к сгоревшему зданию. Она была горячей, но не настолько, чтобы вызвать опасения. Тепло скорее успокаивало. На тяжелой двери, ведущей в стеклянную галерею, стянутой болтами, висела пластиковая табличка с надписью: «Противопожарную дверь держать закрытой». Дверь была значительно горячее, чем стена, но вряд ли на ней можно было поджарить яичницу. Третья дверь из прихожей вела в просторную, без особых удобств душевую, а четвертая выходила в стерилизационную. Никаких притаившихся поджигателей ни здесь, ни там не наблюдалось.

Мимо испорченной кофеварки я вернулся обратно в кабинет и попросил Кена, чтобы он показал мне оставшуюся часть помещения. Он, словно в летаргическом сне, поднялся со стула и начал рассказывать мне, что любой врач, оперирующий в данный момент, мог использовать кабинет, в котором мы находились, чтобы записывать ход операции и выписывать рецепты.

– Потом все записи, – добавил он, сокрушенно качая головой, – относились секретарю и помещались в базу данных.

– В компьютер? – спросил я, щелкнув пальцами в направлении монитора, стоявшего на специальном столике около письменного стола.

– Да, в основной компьютер, который находился в административном корпусе. Но секретарь вносил только дату, кличку животного, имя владельца, тип операции и номер дела. На то, чтобы внести в компьютер все записи, понадобилось бы слишком много времени, да и ошибок было бы немало. Если кто-то хочет навести справки, он просто узнает номер дела и находит нужную папку. – Кен беспомощно развел руками. – Только теперь все папки уничтожены, да и сам компьютер, конечно, тоже. По крайней мере, этот терминал сдох. Таким образом, уже не на что сослаться, чтобы доказать, что все операции, оканчивавшиеся смертельным исходом, проводились как положено, с выполнением всех необходимых требований.

Я про себя подумал, что, с другой стороны, если имели место отступления от необходимых требований, то все записи, фиксирующие это, тоже благополучно исчезли. Все же я верил в искренность Кена, иначе с чего бы это я разгуливал среди ночи по ветеринарной больнице в поисках охотников пошалить со спичками?

– Досаднее всего то, – сказал Кен, – что архитектор, которого мы наняли для постройки клинического отделения, предупреждал нас о несоответствии этого здания требованиям противопожарной безопасности. Он сказал, что везде нужно установить тяжелые огнеупорные двери, а нам, если честно, совершенно не хотелось этого делать. Такие двери очень мешают передвигаться… Мы понимали, что просто будем оставлять их открытыми. И вот пожалуйста – архитектор оказался прав! Слава Богу, он потребовал, чтобы мы установили эти двери по крайней мере в обоих концах галереи. Пожарные сказали, что именно двери да еще длина коридора буквально спасли клиническое отделение.

– А почему галерея такая длинная?

– Это как-то связано с подземными магистралями. Ближе не оказалось подходящего места для фундамента – вот и пришлось построить галерею, не то бегали бы под дождем от одного здания к другому.

– К лучшему.

– Как оказалось.

– А как давно построили клинику?

– Три или четыре года назад. Да, точно. Три с половиной года.

– И все сотрудники ее используют? Кен кивнул.

– Только не для мелких операций. Бывает, приходится оказывать срочную медицинскую помощь прямо на месте, если, например, собаку переедет машина или еще что-нибудь в этом роде. Вообще-то тут есть операционный блок для мелких животных. А еще в основном здании есть… были небольшие кабинеты, там мы проводили вакцинацию и все такое.

Кен замолчал.

– Господи, как это все ужасно!

Он встал, медленно вышел из комнаты и направился к центральному коридору. Пол везде был выложен черной, с серыми вкраплениями, виниловой плиткой, стены – безукоризненно белые. Клиника явно не предназначалась для удовлетворения прихотей пациента-человека, здесь все подчинялось требованиям практичности и противопожарной безопасности.

В помещении не было ничего, сделанного из дерева. Везде металлические двери в металлических косяках, выкрашенные коричневой краской. Как сказал Кен, три из них, слева, вели в кладовки. Все они были заперты. Кен открыл их, и мы все осмотрели – нигде никого. Справа от входа в кабинет располагалась комната побольше, разделенная на две части. В одной части находилось стационарное рентген-оборудование, а в другой – передвижной аппарат на колесах. Еще там стоял топчан со сложенными и, похоже, неиспользованными простынями. Дверь, которая сейчас была закрыта, вела на площадку для парковки автомобилей и предназначалась для пациентов.

– Приходится запирать все эти двери, включая и ту, что ведет в кабинет, – мрачно прокомментировал Кен. – Мы обнаружили, что, когда мы заняты в операционной, отсюда пропадают вещи. Вы себе не представляете, что только может украсть человек!

«Стремление подобрать то, что плохо лежит, – это что-то вроде врожденного инстинкта», – подумал я.

Сразу за рентген-кабинетом находилась тяжелая противопожарная дверь, которая, по идее, должна была преградить нам дорогу. Она была на месте, но оказалась распахнутой, а между ней и косяком был вставлен приличных размеров деревянный клин. Кен проследил за моим взглядом и пожал плечами.

– В этом-то вся проблема. Трудно открывать эту дверь, когда твои руки заняты инструментами. Как только приехали пожарные, они сразу ее закрыли, но кто-то успел ее снова открыть. Сила привычки!

Впереди была очень широкая дверь, на которую, по всей видимости, эта привычка не распространялась. Коридор же поворачивал вправо.

– Эта дверь, – сказал Кен, – ведет из этой части здания к операционному блоку. А коридор поворачивает к наружной двери.

Он открыл дверь, прошелся рукой по ряду выключателей, чтобы осветить нам дальнейший путь, и вывел меня в вестибюль с большим количеством дверей.

– Здесь у нас комнаты для переодевания, – говорил Кен, по очереди открывая двери слева и справа, – а впереди – предоперационная, где мы надеваем халаты, перчатки и тому подобное. Будет лучше, если мы сейчас наденем халаты и чехлы для обуви. Это в целях соблюдения чистоты в операционной.

Вручив мне пару одноразовых полиэтиленовых чехлов и какую-то хлопчатобумажную робу, он и сам экипировался аналогичным образом. Потом мы надели шапочки наподобие тех, которыми пользуются в душе, и специальные маски. Я представил себя актером, снимающимся в медицинском фильме, в сцене, где играют одни глаза.

– Здесь также находятся инструменты и медикаменты, – продолжал Кен, указывая на стеклянные шкафы, запиравшиеся на ключ. – Вот этот шкаф открывается с двух сторон: отсюда, а также из операционной. Шкаф с медикаментами сделан из небьющегося стекла и запирается на два замка.

– Настоящая крепость! – не удержался я.

– Кэри прислушивается к советам наших страховых агентов, так же, как участковых и инспекторов пожарного надзора, – все они тут побывали.

Кен указал на дверь слева:

– Эта ведет в операционную для мелких животных.

Дверь справа вела в подсобку.

– В операционную можно попасть через подсобку, – сказал он, – но мы пройдем туда прямо отсюда.

Он толкнул двухстворчатую дверь, которая была прямо перед нами и, как ни странно, оказалась незапертой, и шагнул на арену всех своих несчастий.

С первого взгляда стало ясно, что мы попали в операционную, несмотря на то что стол в центре зала был футов девять в длину, со стойками на каждом углу, как у кровати с пологом. Вдоль стен расположились непонятно для чего предназначенные тележки, повозки и столы на колесиках, полностью из металла. У меня было ощущение гораздо большего пространства, чем я ожидал.

Явно не испытывая к столу особого благоговения, Кен обогнул его и прошел к дальней стене. Снова звякнули ключи – и целая секция отъехала в сторону, открывая нашему взору еще одну комнату. Я прошел внутрь вслед за Кеном и, к своему удивлению, обнаружил, что пол здесь очень мягкий. Я вопросительно посмотрел на Кена. Он кивнул и пояснил:

– Стены также покрыты мягкой обивкой, – он ткнул кулаком в обтянутую серым полиэтиленом панель. – Это все равно что маты в спортзале. Снижает шок. Здесь мы усыпляем лошадей, а мягкая обивка предотвращает ушибы, когда они падают.

– Уютная комнатка, – с издевкой заметил я. Кен едва заметно кивнул и указал наверх:

– Видите вон те рельсы на потолке и цепи, что свисают вниз? Мы стягиваем копыта лошади металлическими манжетами, обитыми мягким, прикрепляем их к цепям, поднимаем лошадь, и ее везут по этим рельсам в операционную, – он указал на раздвижную дверь, – прямо к столу. Потом мы опускаем лошадь так, как нам надо. Стол передвижной, и его также при необходимости можно перемещать.

«Век живи, век учись, – подумал я. – И такое узнаешь!»

– Приходится, правда, поддерживать, э-э-э… переносить… голову, – сказал Кен.

– Ну да, конечно.

Он вернул на место раздвижную дверь и снова запер ее. Потом прошел по топкому покрытию к другой двери, также обитой мягким и выходившей в небольшой коридор. Мы пересекли его и попали в комнату, которую Кен назвал залом подготовки к операции.

– Здесь все необходимое для оказания первой помощи, – вкратце объяснил он. – Тут мы принимаем вновь прибывших животных.

Кен снял чехлы и бросил их в специальный контейнер, жестом предложив мне сделать то же самое.

– Отсюда можно выйти в коридор и дальше – на улицу.

Порыв ветра внес через открытую входную дверь хлопья тлеющей золы. Мы пошли дальше, и Кен снова запирал все двери, которые мы миновали. На каждом ключе у Кена висел цветной брелок с приклеенным к нему ярлыком, содержащим краткую информацию о назначении того или иного ключа в общей схеме больничных замков. Кен бренчал ключами, как заправский тюремщик.

Выйдя на улицу, мы все же оставались под широким карнизом, который тянулся вдоль четырех новых боксов, выстроившихся в ряд слева от нас. Ворота боксов по-прежнему оставались открытыми, пациентов в них не было.

– Ну, вот и все, – вздохнул Кен, оглянувшись вокруг. – Здесь мы принимаем больных животных и заводим их прямо в приемное отделение. Как правило, мы не можем терять время.

– И почти всегда вам приводят лошадей? Кен кивнул.

– Очень редко – крупный рогатый скот. Это зависит от ценности животного, если расходы себя оправдывают. А так – да, в основном лошади. Здесь люди любят поохотиться, и часто лошади прокалывают копыта. Бывает – ранятся о колючую проволоку. Если мы не можем оказать необходимую помощь в домашних условиях, мы приводим их сюда. Например, при ранениях брюшной полости, и тому подобном. И опять-таки, многое зависит от того, насколько хозяин дорожит животным.

Размышляя над тем, что я узнал, я спросил:

– А сколько лошадей на вашем участке?

– Точно не могу сказать. Мы постоянно обслуживаем где-то полдесятка или больше конюшен скаковых лошадей, пять школ верховой езды, несколько пони-клубов, а также бесчисленных охотников, артистов, спортивных наездников и просто тех, кто держит пару рысаков, чтобы время от времени прокатиться… Ах да, еще приют для престарелых стиплеров. Так что лошадей в Глостершире хватает.

– Как и любящих хозяев, – вставил я. И надо же, Кен улыбнулся:

– Да, и именно это держит нас на плаву. – Улыбка исчезла. – До сегодняшнего дня.

– Закон равновесия, – попытался успокоить его я. – Теперь несколько месяцев кряду дело будет обходиться без смертельных случаев.

– Сомневаюсь.

Я прислушался к безнадежности и страху, звучавшим в его голосе, и подумал: «А что, если они вызваны чем-то, чего Кен так и не рассказал мне?»

– Вряд ли кто-нибудь прячется в стойлах, – сказал вдруг Кен.

– Мы можем проверить.

Он пожал плечами, но мы все-таки прошлись вдоль боксов и убедились, что они пусты, включая небольшие отсеки для корма.

– Вот так-то, – сказал Кен на обратном пути. Он закрыл и запер на щеколды все боксы, а потом повел меня не обратно в операционный блок, а к другому входу, который находился в нише, слева от операционного блока и через который мы попали в конец выложенного черной плиткой коридора. Оттуда через расшторенные окна было видно место, где стояла пожарная машина. На стене напротив окон расположился длинный ряд крючков. Там висели две куртки с капюшонами, пара полотняных кепок и хомут. Внизу на полу стояли несколько пар высоких резиновых сапог, а на полочке сверху – сменная обувь.

Кен тщательно вытер ноги о коврик у входной двери и подождал, пока я сделаю то же самое. Затем он открыл очередную дверь, и мы оказались всего в нескольких шагах от того места, с которого начали. Кен отнес халаты обратно в комнату для переодевания и вернулся.

– Как непривычно тихо повсюду, – сказал он, – а ведь обычно здесь довольно шумно.

Я согласился и заметил, что, наверное, можно больше не опасаться вторжения незваных гостей. При этом я пожалел о своем предложении установить круглосуточное дежурство. Накануне я не подумал о том, что может быть холодно. Однако уже в три часа утра зуб на зуб не попадал, а на рассвете могло стать еще холоднее.

– Что, если мы воспользуемся теми куртками, – предложил я, – и еще завернемся в одеяла?

– Можно, – начал говорить Кен, но был прерван тем же приглушенным зуммером, что и в ресторане. Звонил телефон, висящий у него на поясе.

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, словно задумавшись на мгновение, кому мог понадобиться в такое время, но потом все же отстегнул телефон и ответил:

– Хьюэтт и партнеры. Да… Это Кен.

Я не предполагал, что он способен побледнеть еще больше, однако это случилось. Его снова начало трясти.

– Да, – сказал он. – Хорошо. Выезжаю немедленно.

Пальцы не слушались его, когда он пристегивал телефон обратно к поясу. Он три или четыре раза глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя, но в бледно-голубых глазах по-прежнему сквозила тревога.

– Это из вернонсайдской конюшни, – сказал Кен. – У них там племенная кобыла с коликами. Конюх выгуливал ее, а ей стало хуже. Я должен ехать.

– Может, лучше послать кого-нибудь другого? – подсказал я.

– Нет. Если я пошлю кого-то другого – можете считать, что меня уволили.

Кен посмотрел на меня безумным взглядом человека, стоящего перед необходимостью принять решение, требующее большого мужества. Потом, словно у него не было выбора, он решительно зашагал вдоль коридора к комнате, где хранились медикаменты. Там он быстро выбрал несколько пузырьков, взял шприцы и другие необходимые инструменты.

Пальцы дрожали.

Он ничего не уронил.

– Меня не будет в течение часа, – сказал Кен. – Это в лучшем случае.

Он посмотрел на меня, но тут же отвел глаза.

– Ничего, что я оставляю вас здесь? Вы ведь не обязаны… Я едва знаком с вами.

– Ничего, я останусь, – кивнул я.

– Если что, вызывайте полицию, – и Кен стремительно двинулся по коридору в направлении пальто, висевших у двери. Уже на ходу он бросил через плечо, что мне не нужно отвечать на телефонные звонки, потому что они все равно будут переадресованы на его мобильный телефон. Они так обычно и делали, адресат менялся в зависимости от того, кто был на дежурстве.

– Сами можете звонить, – добавил он, взяв с вешалки куртку. Затем он снял с ног туфли и скользнул в резиновые сапоги. – Ключи я вам лучше оставлю.

И он бросил мне тяжелую связку.

– До встречи.

Он выбежал через дальнюю дверь, загремев щеколдой. Через несколько секунд заработал двигатель его автомобиля, и я услышал, как он выезжает со двора.

Когда шум машины стих, я попытался натянуть на себя оставшуюся куртку оливкового цвета, но она была впору женщине невысокого роста, такой, как Белинда, а мне совершенно не годилась. Недолго думая, я отправился в рентген-кабинет за одеялом, завернулся в него до самого подбородка, уселся на мягкий стул, стоявший в кабинете, закинул ноги на стол и погрузился в чтение статьи в ветеринарном журнале о перемещении зародыша в бесплодных кобыл из других конематок для вынашивания и возможных влияниях этого перемещения на породистость плода.

Нельзя сказать, чтоб это было захватывающим развлечением.

Пару раз я повторял обход, уже не опасаясь обнаружить где-нибудь новый костерок. Я по-прежнему не был уверен, что здесь имел место поджог. Однако Кену так не везло последнее время, что трудно было считать этот пожар случайностью.

Я прочел еще одну статью, на этот раз об иммуносорбентной пробе как экспресс-тесте на антитела в медикаментозном лечении скаковых лошадей. К сожалению, под рукой не оказалось ничего другого, что можно было бы почитать. Я вспомнил одного приятеля, так он вообще мог читать расписание автобусов при отсутствии других текстов.

Хьюэтт и компания автобусом не ездили.

И тут я заметил телефон. Кому бы позвонить в три часа утра? В Мехико сейчас около девяти часов вечера. Можно позвонить родителям. Хотя нет, пожалуй, не стоит.

Я сонно просмотрел отчет о трехмерном компьютерном сканировании костных стрессовых факторов в коленном сухожилии. Неожиданный стук в окно заставил меня очнуться. Стучали сильно, чем-то металлическим, похоже монетой.

Приблизившись к стеклу, из темноты возникло лицо стучавшего, и я услышал:

– Откройте!

Он энергично тыкал пальцем в направлении задней двери. Пока я шел по коридору, я вспомнил, что стучавший был тем самым человеком, который молотил по кофеварке. Затем он вместе со всеми присутствовал в кабинете, то есть являлся сослуживцем Кена.

Человек вошел, шумно топая ногами и жалуясь на холод. В руках он держал два больших термоса. Он объяснил, что в спешке забыл дома ключи.

– Но я знал, что ничего страшного: Кен сказал, что вы здесь.

– Кен? – удивился я. Человек кивнул.

– Да, он уже возвращается: везет кобылу.

Он сунул мне оба термоса, сбросил боты и потянулся за сменной обувью, которая стояла на полке над вешалкой. Сунув ноги в туфли, он снял свою теплую куртку на подкладке. Но тут же заметил:

– Да здесь холодина, – и надел ее обратно. – Кен позвонит Белинде, а я должен подготовить операционную.

Он шел и продолжал говорить:

– Ненавижу эти вызовы среди ночи! – Мы вошли в центральный коридор. – Ненавижу сломанные кофеварки.

Он прошагал в кабинет, забрал у меня один термос, отвинтил крышку и использовал ее вместо чашки. Он пил, а от кофе струился пар и запах уюта.

– Хотите? – спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– С удовольствием.

Он наполнил крышечку снова и осторожно протянул ее мне. Это был несладкий растворимый кофе, довольно крепкий и с молоком. Что ж, в данный момент лучше, чем шампанское.

– Прекрасно! – сказал я, завинчивая крышку обратно.

– Так. Я полагаю, вы ничего не знаете об анестезии лошадей?

– Ничего.

– Очень плохо. Ключи Кена? Хорошо.

Он подхватил связку и быстро вышел. Это был высокий, широкоплечий, темноволосый человек лет сорока. Движения его были отрывистыми и резкими. Казалось, в его мышцах накопилось гораздо больше энергии, чем ему было необходимо, и она то и дело рвалась наружу.

Я вышел за ним в коридор и увидел, что он открывает одну из подсобок.

– Так, – сказал он, – нам нужен физраствор. Он вошел внутрь и вскоре появился снова с пластиковыми канистрами, наполненными прозрачной жидкостью.

– Не поможете мне поднести вот это?

Не дожидаясь ответа, он, не глядя, сунул мне обе канистры и нырнул обратно, чтобы взять еще, а потом рванул вдоль коридора, набирая скорость. Продолжая вполголоса ругаться, он открыл широкую дверь, которая вела в вестибюль, а оттуда – в операционную.

– Ненавижу все эти двери, – неистовствовал он, запихивая канистры в шкафы, открывавшиеся одновременно и сюда, и в операционную, а потом снова закрыл дверцу на крючок.

– Вы не могли бы надеть халат и чехлы?

Мы подготовили все необходимые принадлежности, и после того, как сами переоделись, он, пятясь, прошел через двухстворчатую дверь в операционную, придержав одну половинку двери для меня.

– Так, – он продолжал суетиться, – вентилятор.

Он подкатил одну из металлических тележек, стоявших у стены, к изголовью операционного стола.

– Во время анестезии у лошадей нарушается дыхание, – объяснил он, – как и у большинства млекопитающих. Впрочем, и у птиц тоже. Приходится накачивать в них воздух. Ничего, что я все это вам рассказываю?

– Продолжайте.

Он быстро взлянул на меня и, поняв, что мне действительно интересно, продолжил:

– Мы подаем анестезирующее вещество вместе с кислородом. Как правило, это галотан. Мы стараемся применять минимальное количество, делаем лишь легкую анестезию, потому что лошади очень плохо ее переносят.

Он со знанием дела соединил вместе трубочки вентилятора и воткнул электрический шнур в розетку, расположенную на полу.

– Мы все это ad infinitum перепроверили вчера утром. Просмотрели каждую мембрану, помпу, проверили кислород, который поступает из внешних цилиндров, когда мы поворачиваем вот этот кран, – он показал какой. – Если, случается, сердце начинает останавливаться, то черта с два мы можем с этим что-то поделать. Совсем недавно нам пришлось хлебнуть лиха.

Он резко оборвал свой рассказ, словно вспомнив, что я здесь не совсем свой.

– Во всяком случае, я все проверяю дважды.

Он сновал туда-сюда, подготавливая необходимое оборудование, а я стоял около, чувствуя, что надо бы помочь, но понимал недостаточную для этого свою компетентность.

Снаружи донесся звук хлопнувшей дверцы машины. Скотт – судя по всему, это был именно Скотт, анестезиолог, – поднял голову, а потом откатил раздвижную перегородку настолько, чтобы мы могли пройти в обитое мягким помещение. Он пересек топкий пол своей энергичной походкой и открыл дверь, ведущую в коридор. Я двигался за ним по пятам, то и дело наступая на чехлы. Вместе мы прошли по коридору и вышли наружу, окунувшись в холодный предрассветный воздух. Кен в куртке и сапогах спускал трап с небольшого трейлера для перевозки лошадей, который он прибуксировал сюда своим «Лендровером».

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru