# Роковое кресло

Гастон Леру

## Глава 1. Смерть героя

– Ему предстоит пережить скверную минуту…

– Несомненно, но, говорят, этот человек ничего не боится!..

– У него есть дети?

– Нет, он вдовец!

– Тем лучше!

– И потом, все же надо надеяться, что он не умрет! Однако поторопимся!

Услышав этот мрачный разговор, мсье Гаспар Лалует, благовоспитанный человек, торговец картинами и антиквариатом, уже десять лет назад обосновавшийся на улице Лаффит, а в этот день прогуливающийся по набережной Вольтера, изучая витрины лавок со старинными гравюрами и всякой всячиной, поднял голову. В тот же самый момент его едва не сбили на узком тротуаре трое молодых людей в студенческих беретах, появившись из-за угла с улицы Бонапарта. Занятые своей беседой, они даже и не подумали извиниться.

Мсье Гаспар Лалует, предпочитая не ввязываться в ссору, подавил в себе вспыхнувшее было раздражение от такой неучтивости и подумал, что молодые люди, видимо, торопятся на какую-нибудь дуэль, о печальном исходе которой они громко говорили.

Он вновь принялся внимательно рассматривать сундучок, украшенный геральдическими лилиями, который, как предполагалось, был времен Людовика Святого и хранил четки мадам Бланш де Кастий. Но в этот момент позади него опять кто-то сказал:

– Что бы об этом ни думали, он просто смельчак!

А другой голос ответил:

– Говорят, он трижды совершил кругосветное путешествие! Однако не хотел бы я оказаться на его месте. Только бы нам не опоздать!

Мсье Лалует обернулся. Он увидел двух стариков, ускоривших шаг в сторону Института.

«Что же это такое? – подумал мсье Лалует. – Старики стали такими же ненормальным, как и молодые? (Мсье Лалуету было около сорока пяти лет – возраст, когда ты и не молод и не стар.) Вот и эти двое, похоже, направляются на неприятную встречу вслед за студентами, прошедшими только что!» Погруженный в эти мысли, мсье Лалует дошел до угла улицы Мазарини и, возможно, углубился бы в эту извилистую улочку, если бы навстречу ему не выбежали, крича и жестикулируя, четыре господина, в которых благодаря рединготам, высоким шляпам и сафьяновым портфелям под мышками легко можно было узнать профессоров. – Все-таки вы никогда не заставите меня поверить, что он оставил завещание!

– Если он еще этого не сделал, то напрасно!

– Говорят, он уже не раз смотрел смерти в глаза!

– Но, может быть, в последний момент он передумает»?

– Вы считаете его трусом?

– Смотрите.., вот он! Вот он!

И профессора бросились бегом через улицу, площадь и потом направо, в сторону моста Искусств. Тут мсье Гаспар Лалует наконец оторвался от созерцания лавок старьевщиков. Им овладело любопытство. Хотелось увидеть человека, так рисковавшего своей жизнью в условиях и по причинам пока еще неизвестным, но благодаря случаю приобретающим героические очертания.

Пытаясь догнать профессоров, он пошел кратчайшим путем под сводами Института и вскоре очутился на маленькой площади. Здесь стоял памятник с натянутой на него ермолкой, которую все называли куполом. Площадь так и кишела народом. Подъезжали экипажи, раздавались крики кучеров и уличных торговцев и разносчиков газет. Под сводом, ведущим в первый двор Института, шумная толпа окружила какого-то человека, с трудом пробивавшегося сквозь ряды ликующих почитателей. Четыре профессора уже были здесь. Они кричали: «Браво!» Мсье Лалует, сняв шляпу, обратился к одному из них и робко попросил его объяснить, что происходит.

– Вы же сами видите! Это капитан корабля Максим д'Ольнэ!

– Он что, собирается драться на дуэли? – вновь задал вопрос мсье Лалует.

– Да нет, он сейчас произнесет речь, посвященную своему вступлению во Французскую академию, – ответил раздосадованно профессор.

В это мгновение толпа подалась назад, и мсье Гаспара Лалуета унесло в сторону от профессоров. Это друзья Максима д'Ольнэ, радостно обняв своего героя и окружив его почетным эскортом, пытались проникнуть в зал заседаний. Образовалась настоящая давка. Никто и не глядел на пригласительные билеты. Некоторые из пришедших, заранее занявшие себе места понесли убытки, поскольку другие, придя сюда просто так, не уходили. Любопытство буквально приковало их к местам. Тем временем к мсье Лалуету, которого толпа прижала к лапам каменного льва, охранявшего пороги Бессмертия, подошел какой-то ловкач и сказал:

– Если хотите войти, мсье, платите двадцать франков! Мсье Гаспар Лалует, хотя и был всего лишь торговцем картинами и всяким старьем, с большим уважением относился к литературе. Он сам пописывал и опубликовал две работы, составлявшие гордость всей его жизни. Одна из них была посвящена подписям знаменитых художников и способам распознавания их подлинности на картинах, другая – искусству обрамления картин. За эти работы он был удостоен знака отличия Академии, однако сам ни разу не переступал ее порога. Ему и в голову никогда не приходило, что он может выступить здесь с докладом, тем более это никак не вязалось с тем, что он увидел и услышал в последние пятнадцать минут. Например, он никогда не подумал бы, что для того, чтобы произнести речь при вступлении в члены Академии, лучше быть вдовцом, не иметь детей, ничего не бояться и составить завещание. Заплатив двадцать франков, мсье Лалует стал протискиваться вперед и, получив кучу тумаков и подзатыльников, наконец худо-бедно устроился на трибунах, откуда все стоя всматривались в зал.

Туда как раз входил Максим д'Ольнэ.

Слегка побледневший, он шел в сопровождении двух поручителей, графа де Брея и профессора Пелезо, которые были еще бледнее д'Ольнэ.

Легкая дрожь охватила присутствующих. Женщины из числа избранных, находящиеся здесь в большом количестве, не смогли сдержать вздоха восхищения и жалости. Какая-то набожная богатая вдова перекрестилась. Весь зал поднялся, так как все происходящее было столь волнительно, будто люди присутствовали при появлении самой смерти.

Добравшись до своего места, новый академик сел рядом со своими сопровождающими и, подняв голову, обвел твердым взглядом коллег, всех присутствующих в зале, а затем президиум и, наконец, перевел глаза на печальную физиономию того, кому было поручено представить новичка.

Обычно во время такой церемонии этот персонаж выглядит довольно свирепо, словно олицетворяя все литературные пытки, которые ждут новичка в ответ на его речь. На этот же раз он взирал с сочувствием исповедника, пришедшего на помощь пациенту в последние мгновения его жизни.

Мсье Лалует, внимательно следивший за спектаклем этого племени, разукрашенного дубовыми листьями, в то же время не упускал ни одного слова из того, что говорилось вокруг. – Бедный Жеан Мортимар был так же молод и красив, как и этот!

– И так радовался, что его избрали!

– Вы помните, когда он встал, чтобы произнести речь?

– Казалось, он сияет… Он был полон жизни.

– Что там ни говори, это не естественная смерть…

– Нет, не естественная.

Чтобы понять, о чем идет речь, мсье Гаспар Лалует вынужден был обернуться к своему соседу и спросить его, о какой смерти все говорят. Тут он увидел, что обращается к тому же профессору, который так ворчливо уже растолковывал ему происходящее. В этот раз профессор тоже не стал деликатничать.

– Вы что, не читаете газет, мсье?

Да, абсолютно верно, мсье Лалует газет не читал! И тому была причина, но об этом позже. Что же до мсье Лалуета, то он не собирался кричать об этом на каждом углу. Во всяком случае, именно потому, что он не читал газет, тайна, в которую окунулся мсье Лалует, проникнув за свои двадцать франков под своды Института, с каждой минутой все росла и ширилась. Поэтому он не понял, отчего по залу прошел ропот, когда одна благородная дама, которую все называли «прекрасная мадам де Битини», вошла в подготовленную для нее ложу. Все единодушно утверждали, что она весьма нахальна. Однако мсье Лалует не мог понять почему. Дама посмотрела на присутствующих с холодным высокомерием, бросила несколько коротких слов сопровождавшим ее молодым людям и уставилась на Максима д'Ольнэ.

– Она принесет ему несчастье! – крикнул кто-то. По толпе пронеслось:

– Да, да, она принесет ему несчастье!

Мсье Лалует удивился: «Почему принесет несчастье?» – но ему никто не ответил. До сих пор ему удалось выяснить только то, что человек внизу, собиравшийся начать свою речь, звался Максимом д'Ольнэ. Он был капитаном первого ранга и написал книгу «Путешествие вокруг моей кабины», а теперь был избран в Академию и должен занять кресло, в котором раньше сидел магистр д'Аббвиль. А мистерия продолжалась, сопровождаемая криками и жестами. Публика на трибунах кричала:

– Как тот! Не вскрывайте! Ах, письмо! Как тот! Как тот! Не читайте!

Мсье Лалует перегнулся через перила и увидел университетского сторожа, подносившего какое-то письмо Максиму д'Ольнэ. Появление сторожа с письмом в руках, казалось, вывело присутствующих из себя. И только сидящие в президиуме пытались еще сохранять спокойствие. Однако было заметно, что симпатичный мсье Ипполит Патар, постоянный секретарь, дрожал всеми украшавшими его дубовыми листьями.

Максим д'Ольнэ встал, взял из рук сторожа письмо и распечатал его. Он улыбался. И поскольку церемония еще не началась, так как ждали хранителя печати, он прочитал письмо и опять улыбнулся. На трибунах закричали:

– Он улыбается! Улыбается! Тот тоже улыбался!

Максим д'Ольнэ передал письмо своим поручителям, которым было вовсе не до смеха. Вскоре текст письма оказался у всех на устах, и поскольку его передавали от уха к уху, то в конце концов и мсье Лалует узнал содержание странного письма: «Бывают путешествия поопаснее тех, что можно совершить вокруг своей кабины!» Текст этот, казалось, привел зал в исступление, но тут вдруг раздался голос председателя, объявившего ледяным тоном после нескольких звонков колокольчика, что заседание можно считать открытым. В зале моментально воцарилась гробовая тишина.

Максим д'Ольнэ уже поднялся с места, еще более мужественный и отважный; И вот он начал читать свою речь.

Голос звучал отчетливо и звонко. Оратор прежде всего поблагодарил высокое собрание, оказавшее ему честь, приняв в свои члены. Затем, намекнув на траур, объявленный недавно в Академии, перешел к описанию заслуг магистра д'Аббвиля.

Он говорил, говорил…

Рядом с мсье Гаспаром Лалуетом стоял профессор и бормотал сквозь зубы слова, которые, как показалось Лалуету, были навеяны длинной речью: «Он держится дольше, чем тот!» Д'Ольнэ продолжал говорить, и, казалось, все присутствующие, слушая его, понемногу начали вздыхать с облегчением, Стало как-то легче дышать, дамы улыбались, словно им удалось избежать какой-то страшной опасности.

Он говорил, и ничто не прерывало его речь…

Вот он завершил восхваление магистра д'Аббвиля и воодушевился еще больше, перейдя от талантов выдающегося прелата к некоторым общим идеям о святом красноречии. Д'Ольнэ напомнил о нашумевших проповедях, которые стоили магистру д'Аббвилю светских молний, ниспосланных на него за неуважение к гуманитарной науке.

С этими словами новый академик сделал необычно широкий жест рукой, как бы желая в свою очередь высечь эту порожденную гордыней и безбожием науку.

В порыве восхищения, конечно не имеющего ничего академического, но от этого еще более прекрасного, так как это шло от моряка старой школы, Максим д'Ольнэ воскликнул:

– Шесть тысяч лет тому назад, господа, гнев Божий приковал Прометея к скале! Я тоже не из тех, кто опасается людской ярости. Я боюсь лишь грома небесного!

И едва несчастный произнес эти слова, как неожиданно зашатался я, в отчаянии поднеся руки к лицу, рухнул наземь.

Крик ужаса пронесся под сводами зала. Академики бросились к неподвижному телу.

Максим д'Ольнэ был мертв!

Зал с трудом освободили от присутствующих.

Д'Ольнэ умер так же, как за два месяца до этого, при полном зале в момент принятия в Академию, умер Жеан Мортимар, автор «Трагических ароматов». Вначале именно его избрали на место магистра д'Аббвиля. Он также получил письмо с угрозами, доставленное в Институт рассыльным, которого никогда больше ни видели. В письме говорилось: «Иногда ароматы бывают более трагическими, чем это кажется». Мортимар также рухнул замертво через несколько минут после прочтения письма.

Обо всем этом мсье Гаспар Лалует узнал, жадно вслушиваясь во взволнованные речи в толпе, еще недавно заполнявшей зал Института, а теперь оказавшейся в полном смятении на набережной. Ему хотелось узнать побольше, чтобы по крайней мере понять, почему смерть Жеана Мортимара породила опасения в подобной кончине Максима д'Ольнэ. Он услышал разговоры о мести, однако это предположение показалось столь абсурдным, что он не придал ему значения. Тем не менее для очистки совести он счел необходимым спросить имя того, кто решился бы столь странным образом осуществить свою месть. Однако в ответ услышал такой странный набор слов, что даже подумал, не насмехаются ли над ним.

В конце концов близился вечер, дело было зимой, и мсье Лалует решил пойти домой через мост Искусств, по которому, потрясенные ужасным совпадением двух зловещих смертей, торопливо возвращались к себе несколько запоздалых академиков со своими приглашенными..

Тем не менее, прежде чем исчезнуть в темноте, уже сгущавшейся на площади Карусель, мсье Лалует задержался постановил одного из господ, спускавшихся по мосту Искусств, нервная походка которого выдавала волнение от пережитого происшествия. Мсье Лалует спросил:

– И все же, мсье! Известно, от чего он умер?

– Врачи говорят, что от разрыва сердца.

– А первый мсье, он от чего умер?

– Врачи говорили, от кровоизлияния в мозг…

Тут между собеседниками возникла еще одна тень и вмешалась в разговор:

– Все это ерунда! Они оба умерли, потому что захотели занять заколдованное кресло!

Мсье Лалует попытался было удержать эту тень, но она уже исчезла.

Погруженный в размышления, он отправился домой.

## Глава 2. Заседание в зале Словаря

На следующий после зловещих событий день постоянный секретарь Ипполит Патар ровно в час вошел под своды Института. На пороге его поджидал привратник. Он – протянул постоянному секретарю почту:

– Что-то вы сегодня рано, мсье постоянный секретарь. Никого еще нет.

Ипполит Патар взял из рук привратника почту, которая оказалась достаточно объемной, и, ничего не ответив, собрался продолжить свой путь.

Это удивило привратника.

– У мсье постоянного секретаря очень озабоченный вид. Впрочем, здесь все потрясены этой историей!

Однако Ипполит Патар даже не обернулся. И тут привратник совершил ошибку, добавив:

– А что, мсье постоянный секретарь уже прочитал сегодня статью в «Эпок» о заколдованном кресле?

Дело в том, что у Ипполита Патара имелась одна особенность. Бывали дни, когда он казался таким свежим и розовым старичком, приветливым, доброжелательным, радушным, и тогда все в Академии звали его «мой дорогой друг», естественно за исключением обслуживающего персонала, хотя и по отношению к обслуге он становился весьма предупредительным. Но бывали и дни, когда Ипполит Патар превращался в сухого, желтого как лимон старикашку, нервного, раздраженного, желчного. В такие дни лучшие друзья обращались к нему «мсье постоянный секретарь», а обслуге становилось и вовсе не по себе. Ипполит Патар так любил Академию, что делал все, чтобы лучше служить ей. В радостные дни, когда происходили грандиозные академические торжества или вручение премий, являлся розовый Патар. В злополучные дни, когда какой-нибудь жалкий писака осмеливался проявить неуважение к священному учреждению, на сцену выходил лимонный Патар.

В этот день привратник, видимо, не заметил, какого цвета был мсье Патар, иначе бы не получил столь резкую отповедь мсье постоянного секретаря. Услышав о заколдованном кресле, мсье Патар резко обернулся.

– Занимайтесь своими делами! Я не знаю, что такое заколдованное кресло, но мне известно, что в привратницкой всегда полно журналистов! Имеющий уши, да услышит!

И развернулся, чтобы уйти, оставив пораженного привратника.

«Читал ли мсье постоянный секретарь статью о заколдованном кресле!» Да вот уже несколько недель, как он только такие статьи и читает! А после ошеломляющей смерти Максима д'Ольнэ, последовавшей вскоре за не менее ошеломляющей смертью Жеана Мортимара, весьма маловероятно, что газетчики оставят столь увлекательную тему.

Какой же это изощренный ум (Ипполит Патар даже остановился, задавая себе этот вопрос), какой изощренный ум осмелился увидеть в этих двух смертях нечто иное, кроме очень печального совпадения? Жеан Мортимар умер от кровоизлияния в мозг, это вполне естественная смерть. А Максим д'Ольнэ, находившийся под впечатлением от трагического конца своего предшественника, взволнованный торжественностью церемонии и вдобавок напуганный мрачными прогнозами злобных писак, прогнозами, которыми сопровождалось его избрание, умер от разрыва сердца. И его смерть тоже была не менее естественной.

Пройдя через первый дворик Института и повернув налево, к лестнице, ведущей в секретариат, Ипполит Патар сердито постучал металлическим кончиком своего зонта по неровной и мшистой брусчатке.

«Что же неестественного, – спрашивал он сам себя, – в том, что произошел разрыв сердца? Такое может случиться с каждым. Любой может умереть от разрыва сердца, даже произнося речь во Французской академии!» И добавил: «Только для этого нужно быть академиком».

Подумав так; Ипполит Патар в задумчивости остановился у первой ступеньки лестницы. Хотя мсье постоянный секретарь и отрицал это, он был достаточно суеверен. Сама мысль о том, что любой Бессмертный может умереть от разрыва сердца, побудила его украдкой коснуться правой рукой деревянной ручки зонта, который он держал в левой. Ведь каждому известно, что дерево хранит вас от злой судьбы.

Он стал подниматься по лестнице, прошел, не задерживаясь, мимо секретариата, затем остановился на второй лестничной площадке и громко сказал:

– Вот если бы не эта история с двумя письмами! Но ведь все дураки тут же попались на удочку! Два письма, подписанные инициалами Э.Д.С.Э.Д.Т.Д.Л.Н., всеми инициалами этого шарлатана Элифаса!

Постоянный секретарь принялся громко произносить в звучной торжественной тишине лестницы ненавистное имя того, кто с помощью преступных чар, похоже, навлек злой рок на прославленную ассамблею: Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ля Нокс!

С таким именем – и пытаться представить свою кандидатуру во Французскую академию! Этот несчастный, написавший абсолютно смехотворный опус «Хирургия души», шарлатан, уверяющий всех, что он маг, еще надеется заполучить бессмертную славу и занять кресло магистра д'Аббвиля!

Маг! Да он скорее колдун, уверяющий, что знает прошлое, будущее и все секреты, способные превратить человека в хозяина Вселенной! Алхимик! Да что там! Вещун! Астролог! Чародей! Некроман!

И он еще захотел быть избранным в Академию! От возмущения Ипполит Патар даже задохнулся. Тем не менее после провала этого колдуна, как он того и заслуживал, на выборах в Академию погибли двое несчастных, которые должны были занять кресло магистра д'Аббвиля!

О! Читал ли, мсье постоянный секретарь эту статью о заколдованном кресле?! Да он уже сегодня утром прочел ее в нескольких газетах, и ему еще предстояло прочитать ее в «Эпок». Он с удивительной для своего возраста энергией яростно развернул газету: статья занимала две колонки на самой первой странице, повторяя все те бредни, которые давно уже набили оскомину Ипполиту Патару. Действительно, стоит теперь войти в какой-нибудь салон или в библиотеку, как тут же услышишь «Ну так что? Как там это заколдованное кресло?» «Эпок» по поводу необычного совпадения двух удивительно «академических» смертей, похоже, собиралась основательно изложить легенду, связанную с креслом магистра д'Аббвиля. В некоторых парижских кругах, особо интересовавшихся тем, что происходит по ту сторону моста Искусств, были убеждены, что теперь это кресло посещал дух мести мага Элифаса де Сент-Эльм де Тайбур де ля Нокса! И поскольку после своего провала в Академии этот Элифас исчез, то «Эпок» не могла не высказать своего сожаления, что перед самым своим исчезновением он произнес угрозу, за которой вскоре последовали две неожиданные смерти. Выходя в последний раз из клуба «Дуновение души», который он основал в салоне мадам де Битини, Элифае, говоря о кресле знаменитого прелата, сказал буквально следующее: «Несчастье ждет каждого, кто захочет усесться туда раньше меня!» Вообще-то у «Эпок» никакой уверенности ни в чем не было. Там считали, что, принимая во внимание письма, полученные обоими академиками перед смертью, очевидно, Академия имеет дело с каким-то проходимцем или безумцем. Газета хотела, чтобы разыскали этого Элифаса, и чуть ли не требовала вскрытия тел Жеана Мортимара и Максима д'Ольнэ.

Статья была не подписана, тем не менее Ипполит Патар обругал за нее анонимного автора, обозвав его идиотом, толкнул находящуюся перед ним дверь и вошел в первый зал с колоннами и пилястрами. Там были бюсты и скульптурные портреты усопших академиков. Поприветствовав их на ходу, он прошел дальше, через второй зал к третьему, меблированному столами, покрытыми зеленым сукном. Вокруг столов стояли аккуратно расставленные кресла. В глубине на широком панно выделялась фигура во весь рост кардинала Армана Жана дю Плесси, герцога де Ришелье.

Постоянный секретарь вошел в зал Словаря, который был еще пуст. Он закрыл за собой дверь, занял свое обычное место, положил рядом почту и аккуратно пристроил в доступном взору углу свой зонтик, без которого никогда на улицу не выходил. От относился к нему так ревниво, словно это была какая-то священная реликвия.

Затем он снял шляпу, надел вместо нее маленькую шапочку из черного бархата и неслышными шажками начал обход столов, стоящих друг к другу углами и образующих пространства, в которых размещались кресла. Некоторые из них были по-настоящему знаменитыми.

Проходя мимо таких кресел, постоянный секретарь задерживал на них свой печальный взгляд и, качая головой шептал славные имена. Так он добрался до портрета кардинала Ришелье:

– Добрый день, ваше преосвященство, – приподня в шапочку, приветствовал он.

Затем, повернувшись спиной к великому человеку, погрузился в созерцание стоявшего прямо перед ним кресла Это было кресло как кресло, ничем не отличавшееся от других в этом зале, – с четырьмя ножками, с квадратной спинкой, но именно в нем обычно сидел магистр д'Аббвиль, когда присутствовал на заседаниях, я никто более не занимал его после смерти прелата. В том числе бедняги Жеан Мортимар и Максим д'Ольнэ, которым так и не удалось переступить порог зала закрытых заседаний или зала Словаря, как его принято было называть. А ведь это был главный зал в королевстве Бессмертных, именно здесь стояли сорок кресел Бессмертия.

Итак, постоянный секретарь созерцал кресло магистра д'Аббвиля.

Вдруг он громко сказал:

– Заколдованное кресло!

И пожал плечами. Затем уже насмешливым тоном произнес роковую фразу: «Несчастье ждет каждого, кто захочет усесться туда раньше меня».

Неожиданно он почти вплотную приблизился к креслу.

– Так вот, – вскричал он, ударив себя в грудь, – мне, Ипполиту Патару, смешны наговор и Элифас де Сент-Эльм де Тайбур де ля Нокс, и я сейчас усядусь в тебя, заколдованное кресло!

Повернувшись, Патар собрался устроиться в кресле… Однако, уже наполовину согнувшись, вдруг остановился, выпрямился и сказал:

– Пожалуй, нет, я не буду садиться! Это слишком глупо! Не следует придавать значение подобным глупостям.

И постоянный секретарь вернулся на свое место, по пути украдкой коснувшись деревянной ручки своего зонтика.

Тут открылась дверь, и появился хранитель печати, за которым следовал директор. Хранитель печати был из обычных хранителей, которых избирают каждые три месяца, но директором Академии в этом триместре оказался великий Лустало, один из крупнейших ученых мира. Его вели за руку как слепого. Однако зрение у него было хорошее. Просто он настолько отключался от действительности, и это было известно, что в Академии решили не отпунильницу и оставили одного, как бы давая понять, что теперь он может быть абсолютно спокоен.

Затем, подойдя к окну и выглянув в пустынный дворик, постоянный секретарь и хранитель печати поздравили друг друга с тем, что благодаря своей уловке сумели удачно избавиться от журналистов. Еще вчера вечером они официально объявили, что Академия, в полном составе приняв участие в похоронах Максима д'Ольнэ, для выборов преемника магистра д'Аббвиля соберется вновь лишь через две недели. Все так и говорили «кресло магистра д'Аббвиля», как будто уже дважды на это место не избирались новые претенденты.

Таким образом удалось обмануть газетчиков. На самом деле выборы должны были состояться на следующий день после смерти Максима д'Ольнэ, следовательно, именно в описываемый нами день, когда Ипполит Патар направлялся в зал Словаря. Каждый академик был предупрежден об этом лично постоянным секретарем, и чрезвычайное, закрытое заседание должно было начаться через полчаса.

Хранитель печати шепнул на ухо постоянному секретарю:

– А как с Мартеном Латушем? От него есть что-нибудь?

Задавая свой вопрос, хранитель смотрел на секретаря с нескрываемым волнением.

– Нет, я ничего не знаю, – уклончиво ответил Патар.

– Как! Вы ничего не знаете?

Постоянный секретарь показал на нераскрытую почту.

– Я еще не смотрел почту.

– Так смотрите же скорее, несчастный!

– Что это вы так торопитесь, мсье хранитель печати! – нерешительно протянул Патар.

– Патар, я вас не понимаю!

– А вы что, очень спешите узнать, что, возможно, Мартен Латуш, единственный кто осмелился выставить свою кандидатуру вместе с Максимом д'Ольнэ, кстати заранее зная, что его не изберут, вы очень спешите узнать, господин хранитель печати, что Мартен Латуш, единственный, кто у нас остается, теперь отказывается занять кресло магистра д'Аббвиля?

Хранитель печати от удивления вытаращил глаза, но тут же сжал руку постоянного секретаря:

– О, Патаря вас понимаю..

– Тем лучше, мсье хранитель печати! Тем лучше!

– Значит вы вскроете свою почту только после…

– Да-да, мсье хранитель печати, когда он будет уже избран, мы всегда успеем узнать, что он отказывается! Ах, ведь их не так много, претендентов на заколдованное кресло!

Они смолкли. Снаружи, во дворике, начали собираться какие-то группки, но ни постоянный секретарь, ни хранитель печати, погруженные в свои мысли, не обращали на них внимания.

Постоянный секретарь тяжело вздохнул. Хранитель печати нахмурил брови и сказал:

– Вы только подумайте! Какой позор, если в Академии останется только тридцать девять кресел!

– Это меня убьет! – отозвался Ипполит Патар. А в это время великий Лустало спокойно размазывал по носу чернила, окуная пальцы в чернильницу в полной уверенности, что это его табакерка.

Неожиданно дверь с шумом распахнулась: вошел Барбантан, автор «Истории дома Конде».

– А знаете, как его зовут?! – воскликнул он.

– Кого это? – забеспокоился постоянный секретарь, который, будучи в грустном расположении духа, все время опасался нового несчастья.

– Да его же! Вашего Элифаса!

– Как это «нашего» Элифаса?

– Ну, их Элифаса… Так вот. Мсье Элифаса де Сент-Эльм де Тайбур де ля Нокса зовут Бориго, просто мсье Бориго!

В зал стали заходить академики. Все оживленно переговаривались.

– Да-да, – повторяли они, – мсье Бориго! Он велел прекрасной мадам де Битини рассказать об этом приключении. Так говорят журналисты!

– Значит, журналисты здесь? – огорчился постоянный секретарь.

– То есть как это, здесь ли они? Их полно во дворе. Они знают, что мы собираемся, и утверждают, что Мартен Латуш больше не выставит свою кандидатуру.

Мсье Патар побледнел и словно выдохнул:

– Я не получил никакого уведомления на этот счет.

Все в волнении начали его расспрашивать. Он успокаивал их, однако без особой уверенности:

– Это очередная выдумка журналистов… Я знаю Мартена Латуша… Этого человека не запугаешь… Впрочем, мы сейчас же приступим к голосованию.

Слова Патара были прерваны шумным появлением одного из поручителей Максима д'Ольнэ, графа де Брея.

– Знаете ли вы, чем торговал ваш Бориго? – злорадно вопросил вновь пришедший. – Он торговал оливковым маслом! И поскольку родился в Провансе, в долине Карей, то вначале придумал себе имя Жан Бориго дю Карей…

В этот момент дверь снова открылась, и вошел мсье Рэймон де ля Бэйссьер, старый египтолог, написавший пирамиды томов о первой пирамиде.

– Я его знаю именно как Жана Бориго дю Карей, – просто сказал он.

Появление египтолога было встречено ледяным молчанием. Он был единственным, кто голосовал за Элифаса Это из-за него Академия покрыла себя позором, отдав один голос за какого-то там Элифаса! К тому же Рэймон де ля Бэйссьер был старым другом прекрасной мадам де Битини.

Постоянный секретарь пошел к нему навстречу.

– Не мог бы наш дорогой коллега сказать нам, не торговал ли в то время мсье Бориго оливковым маслом, детской кожей, волчьими зубами или салом повешенных?

Раздался смех. Но Рэймон де ля Бэйссьер словно его и не слышал. Он ответил:

– Нет! В то время он был в Египте секретарем Мариетбея, выдающегося продолжателя дела Шампольона[1], и занимался расшифровкой таинственных текстов, высеченных тысячи лет тому назад на стенах усыпальницы пирамиды фараонов V и VI династий. Он искал секрет Тота[2]!

И, произнеся эту тираду, старый египтолог направился к своему месту. Однако его кресло уже занял по рассеянности другой академик. Ипполит Патар коварным взглядом посмотрел на египтолога поверх своих очков и спросил:

– В чем же дело, дорогой коллега? Вы не садитесь? Кресло магистра д'Аббвиля ждет вас!

Де ля Бэйссьер ответил тоном, заставившим обернуться некоторых из Бессмертных:

– Нет! Я не сяду в кресло магистра д'Аббвиля!

– Почему же? – осведомился с неприятным смешком постоянный секретарь. – Почему же вы не сядете в кресло магистра д'Аббвиля? Уж не принимаете ли вы всерьез все эти бредни, которые рассказывают о заколдованном кресле?

– Я не принимаю всерьез никакие бредни, мсье постоянный секретарь, но не собираюсь садиться в это кресло просто потому, что не хочу, вот и все!

Коллега, занявший место Рэймона де ля Бэйссьера, тотчас освободил его и уже без всякой насмешки почтительно поинтересовался: верит ли он сам, Рэймон де ля Бэйссьер, проживший столько лет в Египте и благодаря своим исследованиям сумевший, как никто другой, углубиться в истоки Каббалы[3], верит ли он в злой рок?

– Не берусь отрицать! – ответил египтолог. Это заявление заставило всех насторожиться, и, поскольку оставалось еще минут пятнадцать до начала голосования, ради чего и были созваны все академики, они попросили де ля Бэйссьера объясниться.

Тот окинул собрание взглядом и убедился, что никто уже не улыбается, даже Патар отбросил свою грубоватую насмешливость.

Тогда низким голосом он сказал:

– Здесь мы касаемся тайны. Все невидимое, что нас окружает, составляет тайну, и современная наука, гораздо дальше древней проникшая в видимое, оказалась очень отсталой во всем, что касается невидимого. Кто сумел постичь древнюю науку, тот сумел проникнуть и в невидимое. Например, мы не видим злого рока, но он тем не менее существует. Кто станет отрицать, что существуют удача v невезение? То и другое чрезвычайно активно влияет на людей и их дела. Сегодня об удаче или невезении говорят как о фатальности, против которой нет никакого средства Древняя наука после многовековых опытов сумела определить эту таинственную силу, и, возможно – я говорю возможно, – тот, кто сумел добраться до истоков этой науки, научился управлять этой силой, иными словами вызывать счастливую или злую судьбу. Вот так Наступила тишина. Все молча глядели на кресло. Немного спустя постоянный секретарь спросил:

– А что, мсье Элифас де ля Нокс действительно проник в невидимое?

– Думаю, да, – твердо ответил Рэймон де ля Бэйссьер, – иначе я бы не голосовал за него. Именно каббалистическая наука сделала его достойным занять место среди нас. – Кабалистика, – добавил он, – возродившаяся сегодня под названием пневматология, – самая древняя и самая почтенная из наук. Насмехаться над ней могут лишь глупцы.

Рэймон де ля Бэйссьер еще раз окинул взглядом собрание Никто теперь не смеялся.

Зал постепенно заполнился людьми. Кто-то спросил:

– В чем же состоит секрет Тота?

– Тот, – ответил ученый, – это создатель египетской магии, и его секрет составляет тайну жизни и смерти.

– Владея таким секретом, наверное, очень обидно не быть избранным во Французскую академию, – послышался тоненький голосок постоянного секретаря.

– Мсье постоянный секретарь, – торжественно заявил Рэймон де ля Бэйссьер, – если господин Бориго или Элифас, зовите его как угодно, это не имеет ровно никакого значения, если этот человек овладел, как утверждает, секретом Тота, то, поверьте, он стал сильнее, чем вы или я. И если бы я, к своему несчастью, допустил, чтобы он стал моим врагом, то с большим бы удовольствием повстречался ночью на дороге с кучей вооруженных бандитов, чем среди бела дня вышел бы один на один с ним, даже безоружным.

Старый египтолог так горячо и убежденно произнес эти последние слова, что они произвели настоящую сенсацию. Один только постоянный секретарь с сухим смешком заметила:

– Возможно, это Тот научил его гулять по парижским салонам в фосфоресцирующей одежде. Кажется, председательствуя на собраниях пневматиков в салоне мадам де Битини, он как раз выряжался в светящийся костюм.

– У каждого, – спокойно ответил Рэймон де ля Бэйссьер, – есть свои маленькие слабости.

– Что вы хотите этим сказать? – неосторожно спросил мсье постоянный секретарь.

– Ничего, – загадочно ответствовал де ля Бэйссьер, – вот только позвольте мне, мой дорогой Патар, выразить удивление тем, что над таким серьезным магом, как господин Бориго дю Карей, потешается наш самый главный фетишист.

– Это я фетишист? – вскричал Ипполит Патар, наступая на коллегу. Рот его так и раскрылся от удивления, он кинулся в бой, воинственно выставив челюсть вперед, словно решил проглотить разом всю египтологию. – Откуда вы взяли, что я фетишист?

– Да просто видел, как вы стучите по дереву, думая, что этого никто не замечает!

– Я стучу по дереву? Вы видели, как я стучал по дереву?

– Больше двадцати раз на дню!

– Вы лжете, мсье!

Тут в ссору вмешались присутствующие. Послышались голоса: «Полноте, господа!», «Мсье постоянный секретарь, успокойтесь!», «Мсье де ля Бэйссьер, эта ссора недостойна ни вас, ни Академии!» И лихорадочное состояние охватило избранное общество, состояние весьма необычное для Бессмертных. Лишь один великий Лустало, казалось, ничего не замечал. Словно не слыша происходящего вокруг, он неистово окунал перо в свою табакерку.

Ипполит Патар выпрямился и стоя на цыпочках кричал, пронзая своими глазками старого Рэймона:

– Он уже всем надоел со своим Элифасом Покойным Сент-Эльм де ля… Дай Бог де ля Бокс дю Бублико дю Каравай!

Рэймон де ля Бэйссьер, несмотря на столь злую и неуместную в устах постоянного секретаря шутку, остался хладнокровным.

– Мсье постоянный секретарь, – сказал он, – никогда в жизни я не лгал, и уже не в моем возрасте меняться. Не далее чем вчера, перед торжественным заседанием, я видел, как вы прикасались к ручке своего зонтика.

Ипполит Патар кинулся вперед, и его с величайшим трудом смогли удержать от нанесения оскорбления действием старому египтологу. Он кричал:

– Мой зонт! Мой зонт! Прежде всего я запрещаю вам даже упоминать о моем зонте!

Однако де ля Бэйссьер заставил его умолкнуть, торжественно указав на роковое кресло:

– Раз вы не фетишист, сядьте туда, если посмеете!

Гудевшее как улей собрание разом замерло. Все переводили глаза с кресла на мсье Ипполита Патара и с мсье Патара на кресло.

Ипполит Патар заявил:

– Я сяду, если захочу! Мне никто не смеет приказывать! Но прежде позвольте, господа, напомнить вам, что уже пять минут, как настал час голосования. – И он прошел на свое место, мигом обретя все свое достоинство.

Его шествие сопровождалось улыбками. Он заметил это и, пока каждый из присутствующих занимал свое место, сказал желчно, сразу превратившись в лимонного Патара:

– Правила не запрещают тем из моих коллег, кто пожелает сесть в кресло магистра д'Аббвиля, сделать это.

Никто не пошевелился. Неожиданно какой-то остроумец нашел выход из положения:

– Лучше не садиться туда из уважения к памяти магистра д'Аббвиля.

В первом же туре Мартен Латуш, единственный претендент, был единогласно избран в Академию.

Только после этого Ипполит Патар вскрыл свою почту. И испытал радость, утешившись после многих огорчений, поскольку среди писем не нашел ничего от Мартена Латуша.

Он покорно принял исключительное задание Академии лично известить Мартена Латуша о радостном событии.

Такого еще не бывало.

– Что вы ему скажете? – спросил хранитель печати мсье Ипполита Патара.

Постоянный секретарь, голова которого пошла кругом от всех этих историй, рассеянно ответил:

– А что можно ему сказать? Скажу: «Мужайтесь, мой друг…»

Итак, в этот же вечер, когда уже пробило десять, какая-то одинокая тень с величайшими предосторожностями, желая избежать слежки, заскользила по пустынным тротуарам старинной площади Дофин и остановилась перед низким домиком. В вечерней тишине пустой площади глухо стукнул дверной молоток.

## Глава 3. Шагающий ящик

После ужина Ипполит Патар никогда не выходил из дому. Он знал, что такое гулять ночью по улицам Парижа. Он слышал разговоры, да и читал в газетах о том, что это очень опасно. Когда он думал о ночном Париже, ему всегда представлялись темные, кривые улочки, разбросанные то тут, то там одинокие фонари и подозрительные тени, подстерегавшие припозднившихся обывателей, как во времена Людовика XV.

И поскольку мсье Патар проживал в отвратительном квартале Бюси, занимая тесную квартирку, которую, не захотел покинуть и после литературных успехов, и после академической славы, то, пробираясь той ночью узкими старинными улочками, пустынными набережными и темным Новым мостом к тихой площади Дофин, он не увидел никакой разницы между тем, что ему рисовало воображение, и мрачной реальностью.

Боялся.. Он боялся грабителей… И особенно журналистов…

Ипполит Патар дрожал при мысли, что какой-нибудь репортеришка застанет его, постоянного секретаря, здесь в то время, как он совершает ночную вылазку к новому академику Мартену Латушу.

Тем не менее для такого исключительного дела он предпочел спасительную темноту яркому свету дня И вообще, если начистоту, мсье Ипполит Патар в эту ночь не столько беспокоился о том, чтобы вопреки всем обычаям официально объявить новоиспеченному академику, что он избран (событие, о котором тот, впрочем, не мог не знать), сколько ему хотелось выяснить у самого Мартена Латуша, правда ли, что он заявил о снятии своей кандидатуры и отказе от кресла магистра д'Аббвиля.

Ведь именно об этом писали вечерние газеты. И если это было верно, то положение Французской академии становилось ужасным и смешным.

Ипполит Патар не стал колебаться. Прочитав после ужина ужасную новость, он надел пальто и шляпу, прихватил зонтик и вышел на улицу… На абсолютно темную улицу… И теперь дрожал на площади Дофин перед дверью Мартена Латуша, взявшись за дверной молоток.

Он несколько раз ударил, но дверь не открылась.

Тут постоянному секретарю показалось, будто слева от него в дрожащем свете одинокого фонаря появилась какая-то странная, удивительная, непонятная тень.

Да, он увидел нечто вроде шагающего ящика! Квадратного ящика на ножках, который бесшумно возник и скрылся в ночи.

Патар ничего не увидел, ничего не различил над ящиком. Это был шагающий ящик! Ночью! На площади Дофин! И мсье постоянный секретарь исступленно забарабанил в дверь молотком.

Лишь с большим трудом он осмелился бросить еще один взгляд в сторону, откуда появилось это странное видение.

В этот момент раскрылось, осветилось слуховое окошко в старой двери дома Мартена Латуша. Луч света ударил в обезумевшее от страха лицо постоянного секретаря.

– Кто вы? Что вам надо? – спросил грубый голос.

– Это я, мсье Ипполит Патар.

– Патар?

– Постоянный секретарь… Академии…

При слове «Академия» окошечко с шумом захлопнулось, и мсье постоянный секретарь вновь оказался один на безмолвной площади. Тут он опять увидел, теперь уже справа, тот самый шагающий ящик.

По худым щекам чрезвычайного представителя знаменитой компании Бессмертных заструился пот, однако к чести мсье Ипполита Патара следует заметить, что паника, которой он чуть было не поддался в этот ужасный миг, началась не столько от безумного видения шагающего ящика и не из страха перед грабителями, а скорее от мыслей об афронте, которому подверглась Французская академия в лице своего постоянного секретаря.

Ящик, появившись, тут же исчез.

В какой-то прострации несчастный Патар растерянно озирался по сторонам.

Ах, эта старая, старая площадь с ее исхоженными тротуарами, лестницами, мрачными фасадами домов, с огромными, черными и пустыми глазницами окон, пропускавшими уже никому не нужные сквозняки в заброшенные и покинутые Бог знает сколько лет тому назад комнаты.

Молящий взгляд мсье Ипполита Патара обратился на мгновение поверх остроконечных крыш к небесному своду, по которому скользили тяжелые тучи, а затем вновь спустился на землю, как раз вовремя, чтобы вновь увидеть в тусклом свете луны перед Дворцом правосудия шагающий ящик.

Он изо всех сил бежал на своих ножках со стороны Орлож. Это была дьявольская картина!

И бедняга в отчаянии вцепился обеими руками в деревянную ручку зонтика.

Вдруг он так и подскочил. Позади него словно что-то взорвалось.

И послышался гневный голос:

– Это снова он! Снова он! Ну я сейчас ему покажу!

Ипполит Патар прислонился к стене. Ноги стали ватными, не было сил даже позвать на помощь… Что-то вроде палки от метлы завертелось над его головой. Он закрыл глаза, готовый пожертвовать собой ради Академии. А когда открыл их снова, то удивился тому, что еще жив. Палка от метлы, продолжая вращаться над ворохом юбок, удалялась, сопровождаемая шумом галош, шлепающих по тротуару.

Значит, эта метла, крики, угрозы предназначались вовсе не ему. Он вздохнул с облегчением. Однако откуда возникло это новое явление?

Мсье Патар обернулся. Дверь, находившаяся за ним, была приоткрыта. Он толкнул ее и вошел в коридор, который привел его во дворик. Он оказался у Мартена Латуша.

Мсье постоянный секретарь заранее узнал кое-что о хозяине дома. Ему было известно, что Мартен Латуш – старый холостяк. Он живет вместе со старой служанкой, которая не переносит музыки – единственного его увлечения. У Бабетты (так звали служанку) был поистине тиранический характер, и бедному Латушу приходилось с ней несладко.

Однако она была ему чрезвычайно предана, и, когда он вел себя хорошо, баловала его как ребенка. Мартен Латуш переносил эту преданность с покорностью мученика. Великий Жан-Жак тоже прошел через подобные испытания, но это, однако, не Помешало ему написать «Новую Элоизу». Мартен Латуш, несмотря на всю ненависть Бабетты к музыке и духовым инструментам, тем не менее сумел написать пять толстых томов «Истории музыки», чем заслужил самые высокие награды Французской академии.

Мсье Ипполит Патар остановился в коридоре у выхода во двор, уверенный в том, что только что видел и слышал грозную Бабетту. И подумал, что она сейчас вернется.

Поэтому он стоял не шелохнувшись, не осмеливаясь ее окликнуть из страха разбудить сварливых жильцов и не рискуя войти во двор, чтобы не сломать себе шею.

Наконец терпение постоянного секретаря было вознаграждено. Снова послышалось шлепанье галош, и входная дверь шумно захлопнулась. Тотчас же на гостя наскочила огромная черная масса.

– Кто здесь?

– Это я, Ипполит Патар.., из Академии, постоянный секретарь… – сказал он дрожащим голосом.

– Что вы хотите?

– Мсье Мартена Латуша…

– Его нет дома… Однако заходите… Я должна вам кое-что сказать.

Мсье Ипполита Патара втолкнули в комнату с дверью под аркой. Благодаря свету масляной лампы, стоявшей на грубом столе светлого дерева и освещавшей кухонную утварь у стены, постоянный секретарь догадался, что его ввели в буфетную. Дверь за ним захлопнулась.

Теперь он видел перед собой огромный живот, покрытый фартуком в клетку, и два кулака, упершихся в широчайшие бедра. Один из них по-прежнему сжимал метлу.

Где-то над ним, там, куда он все еще не осмеливался поднять голову, сиплый голос произнес:

– Значит, вы хотите его убить?

Сказано это было с акцентом, присущим аверонцам, поскольку Бабетта, как и Мартен Латуш, была родом из Родеза. Ипполит Патар не ответил, дрожа от страха.

Голос зазвучал вновь:

– Скажите, мсье Постоянный, вы задумали его убить?

«Мсье Постоянный» энергично покачал головой в знак отрицания.

– Нет, – выдавил он наконец, – нет, мадам, я вовсе не хочу его убивать, я просто хотел его увидеть.

– Хорошо, увидите, мсье Постоянный, потому что в сущности у вас вид честного человека… Вы его увидите, потому что он здесь. Но раньше мне надо с вами поговорить… Поэтому, мсье Постоянный, уж извините, пришлось пригласить вас в буфетную.

И грозная Бабетта, отложив наконец свою палку, сделала знак Ипполиту Патару следовать за ней к окну. Там стояли два стула.

Но прежде чем сесть, Бабетта поставила масляную лампу за плиту, отчего угол, куда она увлекла Патара, оказался погруженным в полную темноту. Затем она вернулась и очень тихо открыла одну из внутренних створок, закрывавших окно. Показался оконный проем, забранный железной решеткой, и дрожащий лучик фонаря немного осветил лицо Бабетты. Мсье Патар взглянул на нее и окончательно успокоился, хотя все маневры старой служанки не могли не заинтриговать и не встревожить его. Лицо же ее, которое порой устрашало людей, было в это мгновение таким жалобным, что он преисполнился к ней доверия.

– Мсье Постоянный, – начала Бабетта, усаживаясь напротив академика, – не удивляйтесь, я нарочно тушу свет, чтобы следить за шарманщиком. Но пока не об этом речь.., сейчас я хочу только одно спросить (в сиплом голосе вновь появились слезливые нотки): вы хотите его, убить?

Говоря это, Бабетта взяла руки Ипполита Патара в свои, и он не отдернул их, глубоко взволнованный отчаянием, шедшим из самого сердца через Аверон.

– Послушайте, – продолжала Бабетта, – скажите честно, по совести, как говорят в суде, положа руку на сердце, вы верите, что все эти люди умерли своей смертью? Ответьте, мсье Постоянный!

Услышав вопрос, которого никак не ожидал, «мсье Постоянный» испытал некоторое смущение, но спустя мгновение, которое Бабетте показалось весьма долгим, довольнi твердо ответил:

– По совести, да.., я верю, что эти две смерти естественны.

Снова наступило молчание.

– Мсье Постоянный, – прозвучал низкий голос Бабетты, – а вы хорошо подумали?

– Врачи, мадам, объявили…

– Врачи часто ошибаются, мсье… Ведь такое уже, бывало, вспомните. Послушайте, я скажу вам одну вещь: так не умирают, ни с того ни с сего, на одном и том же месте, говоря одни и те же слова, с разрывом лишь в несколько недель… Если только кем-то это не подготовлено!

Своим скорее выразительным, чем правильным языком Бабетта сумела прекрасно обрисовать сложившуюся ситуацию. Это поразило постоянного секретаря.

– Что же вы полагаете? – спросил он.

– Я полагаю, что ваш Элифас де ля Нокс – гадкий колдун. Сказал, что будет мстить, и он их отравил… Возможно, в письмах был яд… Вы мне не верите? Этого не может быть? Но, мсье Постоянный, послушайте меня… Может быть, это другое! Я задам вам один вопрос: скажите по совести, если мсье Латуш, произнося эту свою речь, упадет замертво, как те двое, вы тоже скажете, что это естественно?

– Нет, не скажу! – ответил не колеблясь Ипполит Патар. – По совести?

– По совести!

– Так вот, мсье, я не хочу, чтобы он умирал.

– Но он не умрет, мадам!

– Так говорили и о мсье д'Ольнэ, а он умер!

– Это не повод для того, чтобы мсье Латуш…

– Возможно! Но, во всяком случае, я запретила ему выставлять свою кандидатуру в вашу Академию.

– Но он избран, мадам! Он уже избран!

– Нет, ведь он не явился лично! А именно это я говорила всем журналистам, которые приходили сюда. И не стоит отказываться от этих слов.

– Как это он не явился! Но у нас есть его письма.

– Это больше не считается… Начиная с письма, которое он написал вам вчера при мне, тотчас как узнал о смерти д'Ольнэ, он написал его при мне… Вы должны были получить его сегодня утром… Он мне его читал… Что снимает свою кандидатуру в Академию…

– Клянусь вам, мадам, что я не получал его! – заявил Ипполит Патар.

Бабетта помедлила с ответом, затем произнесла:

– Я верю вам, мсье Постоянный.

– Может, это почта виновата, – изрек Патар, – она иногда плохо работает!

– Нет, – со вздохом ответила Бабетта, – нет, мсье Постоянный! Не почта! Вы не получили письма, потому что он не опустил его в ящик. – Она снова вздохнула. – Он так хотел быть членом вашей Академии, мсье Постоянный! – И Бабетта заплакала. – Ох! Это его погубит, это его погубит…

Сквозь слезы она твердила:

– У меня предчувствие.., оно никогда не обманывает… Ведь верно, мсье Постоянный, это будет неестественно, если он умрет, как те двое… Не делайте так, чтобы у него все было, как у других, пусть не говорит эту вступительную речь…

– Это, – тотчас ответил Ипполит Патар, глаза которого увлажнились, – это невозможно! Обязательно нужно, чтобы кто-то произнес слова похвалы магистру д'Аббвилю.

– Мне-то все равно, – заныла Бабетта. – Но ему, увы! Он только об этом и думает. Как бы восхвалить этого магистра д'Аббвиля, – Он ведь такой добряк… Похвалить-то, он всегда рад… Уж это его не остановит, раз он решил быть в вашей Академии… Но у меня предчувствие, говорю вам…

Бабетта вдруг перестала плакать.

– Тихо! – прошептала она. И злобно уставилась на противоположный тротуар.

Мсье постоянный секретарь посмотрел туда же и увидел прямо под уличным фонарем шагающий ящик. Только теперь у него были не только ноги, но и голова, необычная косматая и бородатая голова, которая едва выступала над огромным ящиком.

– Бродячий музыкант, – пробормотал Ипполит Патар.

– Шарманщик! – поправила его шепотом Бабетта, считавшая всех музыкантов шарманщиками. – Честное слово, вернулся! Видать, думает, что мы легли спать… Не шевелитесь! – Она так разволновалась, что было слышно, как бьется ее сердце. И процедила сквозь зубы: – Сейчас увидим, что он будем делать!

На противоположном тротуаре шагающий ящик стоял на месте. Косматая, бородатая голова поверх ящика неподвижно смотрела в сторону мсье Патара и Бабетты, совершенно очевидно их не видя. Голова была столь заросшей, что нельзя было различить ни одной черты, но взгляд был живой и острый.

«Я где-то видел эти глаза», – подумал мсье Ипполит Патар.

И забеспокоился еще больше. Однако он не испытывал потребности в новых событиях, чтобы усилить волнение, которое росло само по себе. Так странно и таинственно было сейчас в этой старой кухне, за решетками темного окна, рядом с этой славной служанкой, разбередившей душу своими вопросами… (На самом делена самом деле! Он ответил, что обе смерти были естественными! А если и третий умрет! Какая ответственность ложится на мсье Ипполита Патара и какие ждут его угрызения совести!) Сердце «мсье Постоянного» билось теперь так же громко, как и у старой Бабетты…

Что в такой час на пустынном тротуаре делала косматая, бородатая голова, возвышавшаяся над шарманкой? Почему шарманка так таинственно шагала только что, появляясь, исчезая, возвращаясь после того как ее прогнали? (Потому что, конечно, это ее с таким жаром преследовала Бабетта по ночному тротуару, мчась во весь опор в своих галошах.) Почему ящик вернулся и встал под уличным фонарем напротив с этой непроницаемой бородой и мигающими глазами? «Сейчас увидим, что он будет делать», – сказала Бабетта.

Но он лишь смотрел…

– Погодите! – вдруг выдохнула служанка… – Погодите! – И с тысячью предосторожностей направилась к кухонной двери.

Очевидно, она собиралась повторить свою охоту… Да, она была отважная женщина, несмотря на весь свой страх!..

Мсье постоянный секретарь на мгновение оторвал взгляд от неподвижного ящика на тротуаре, чтобы проследить за тем, что делает Бабетта. Когда он вновь взглянул на улицу, ящика уже не было. Он исчез.

– Ой, он ушел! – сказал Патар.

Бабетта вернулась к окну и тоже посмотрела на улицу.

– Никого нет! – простонала она. – Из-за него я умру от страха! Если мне когда-нибудь удастся вцепиться ему в бороду!

– А что ему нужно! – на всякий случай спросил постоянный секретарь.

– Это надо у него спросить, мсье Постоянный! Надо у него спросить!.. Но он не дает приблизиться… Исчезает быстрее тени. И потом, вы знаете, я родом из Родеза! Там у нас шарманщики приносят несчастье!

– Да? – удивился мсье Патар, прикоснувшись к деревянной ручке своего зонта. – А почему?

Бабетта, крестясь, еле слышно произнесла:

– Банкаль…

– Что? Банкаль?

– Банкаль позвала шарманщиков, чтобы они играли на улицах, и не было слышно, как убивают беднягу Фюальдеса… А вы разве не знаете эту историю, мсье Постоянный.

– Да-да, знаю, действительно дело Фюальдеса… Однако я не вижу…

– Вы не видите? Но вы слышите? Слышите?

Отчаянно подавшись вперед и приложив ухо к стеклу, Бабетта, казалось, слышит то, что не достигло слуха мсье Ипполита Патара. Тем не менее он в сильном волнении вскочил с места.

– Вы сейчас же отведете меня к мсье Латушу, – выпалил он, пытаясь придать своему голосу хоть какую-то властность.

Однако Бабетта рухнула обратно на стул.

– С ума схожу, что ли? – простонала она. – Мне показалось… Однако такое невозможно… А вы ничего не слышали, мсье Постоянный?

– Нет, абсолютно ничего.

– Да, я сойду с ума с этим шарманщиком. Вот привязался!

– Как это привязался!

– Даже и днем, когда его меньше всего ожидаешь увидеть, он появляется во дворе… Я его прогоняю… А он на лестнице, за дверьми, где угодно… Ему любой угол хорош для того, чтобы спрятать свой музыкальный ящик. А по ночам бродит под нашими окнами…

– Да, это действительно неестественно, – произнес постоянный секретарь.

– Вот видите! А я что говорю!

– И давно он бродит здесь?

– Вот уже почти три месяца.

– Столько времени?..

– О! Иногда он неделями не появляется… Подождите, в первый раз я его увидела. – Тут Бабетта замолкла.

– Когда же? – спросил Патар, удивленный этой внезапной паузой.

Старая служанка прошептала:

– Есть вещи, о которых я не должна говорить, но все же, мсье Постоянный, шарманщик появился здесь тогда, когда мсье Латуш выдвинул свою кандидатуру в вашу Академию, я даже ему сказала, что это нехороший знак! И именно в это время те двое умерли. И потом он вновь появляется каждый раз, как только заговаривают об Академии… Нет, нет, все это совсем не естественно! Однако я больше ничего не могу вам сказать…

Она энергично затрясла головой. Патар был чрезвычайно заинтересован. Он снова сел на свое место. Бабетта, как бы разговаривая сама с собой, продолжала:

– Иногда я себя уговариваю… Мол, выдумываю что-то. В мое время в Родезе, если кто-то встречал на улице шарманщика, сразу крестился, а детишки кидали в него камнями и он убегал. – И задумчиво добавила: – А этот все время возвращается.

– Вы говорили, что не можете мне что-то сказать, – напомнил Патар. – Это касается шарманщика?

– Есть вещи и похуже шарманщика…

Она снова затрясла головой, как бы прогоняя от себя соблазн все ему рассказать. Чем больше она трясла головой, тем больше мсье Патару хотелось, чтобы Бабетта продолжала говорить.

Он решился тогда на крайнюю меру:

– В конце концов эти смерти, возможно, не так уж естественны, как могут показаться… И если вы, мадам, что-то знаете, то вы будете больше всех виноваты в том, что может произойти.

Бабетта в мольбе сложила руки.

– Я поклялась перед Богом, – сказала она. Мсье Патар резко поднялся со стула:

– Отведите меня к вашему хозяину, мадам.

Бабетта вздрогнула.

– Значит, кончено? – умоляюще вопросила она.

– Что именно? – сухим тоном осведомился постоянный секретарь.

– Я спрашиваю вас: все кончено? Вы его избрали в свою Академию.., теперь он там.., и станет произносить речь в честь магистра д'Аббвиля?

– Ну конечно, мадам.

– И сделает это в присутствии всех?

– Конечно.

– Как те двое?

– Как те двое!? Но так нужно! Однако при этих словах голос постоянного секретаря потерял суровость и даже немного задрожал.

– Ну так вы убийцы! – спокойно произнесла Бабетта, широко перекрестившись. – Но я не дам убить мсье Латуша. Я спасу его вопреки ему самому.., пусть я поклялась… Сядьте, мсье Постоянный… Я все скажу. – Она опустилась на колени прямо на кафельный пол. – Я поклялась своим здоровьем и нарушаю свою клятву.. Но Бог, он читает в моем сердце, и он простит меня. Так вот что произошло…

Мсье Патар жадно слушал Бабетту, рассеянно смотря через приоткрытую створку на улицу. Он увидел, что шарманщик вернулся и уставился своими мигающими глазками куда-то поверх головы мсье Патара, на второй этаж дома. Постоянный секретарь вздрогнул. Однако тут же овладел собой, чтобы ненароком резким движением не дать понять Бабетте о происходящем на улице.. Так что она спокойно продолжала свой рассказ.

Стоя на коленях, она не могла ничего увидеть. Да и не пыталась. Она с трудом говорила, вздыхая, пытаясь выложить все сразу, как на исповеди.., чтобы побыстрее освободиться от груза на совести.

– Случилось так, что через два дня, после того как вы не приняли моего хозяина в Академию, так как в тот момент не захотели его принять и взяли сначала мсье Мортимара, а затем мсье д'Ольнэ, так вот после обеда, когда я обычно уходила из дому, а в тот раз осталась у себя на кухне, о чем мсье Латуш не знал, я увидела, как пришел какой-то мсье, сам поднялся к моему хозяину и тот заперся с ним у себя. Я его никогда раньше не видела. Минут через пять пришел другой мсье, которого я тоже не знала, и быстро поднялся, словно боясь быть замеченным… Я услышала, как он постучал в дверь библиотеки, которая тотчас же приоткрылась; так что теперь их там стало трое: мсье Латуш и те два мсье. Прошел час.., и другой… Библиотека-то находится как раз над моей кухней… Меня больше всего удивило то, что я не слышала и шагов.., вообще ничего… Меня это очень заинтриговало, а я, признаться, очень любопытна. Мсье Латуш мне не говорил, что к нему должны были прийти.. Вот я и поднялась по лестнице и приложила ухо к двери библиотеки. Ничего не было слышно… Ей-Богу… Я постучала, но мне не ответили. Тогда я открыла дверь – там никого не было.

Поскольку в библиотеку вела лишь одна дверь из небольшого кабинета, не считая входной двери, то я и пошла к ней. Однако я очень удивилась, так как никогда, еще никогда до этого не входила в кабинет мсье Латуша. И хозяин в нем никогда никого не принимал, он просто был помешан на этом. Он там писал и хотел быть уверенным в том, что его никто не побеспокоит. Он часто уступал мне во многом, но ни разу не разрешил войти в кабинет. Даже заказал специальный ключ, и никто другой не мог туда войти. И сам убирался в своем кабинете. А мне говорил: «Это мой уголок, Бабетта, все остальное твое, и там ты можешь тереть и чистить сколько угодно». А тогда он заперся внутри с этими двумя мужчинами, а я их и в глаза не видела.

Ну вот я и стала прислушиваться. Я пыталась понять, что там говорят и что там происходит. Но они говорили очень тихо. Меня злило, что я не могу ничего разобрать. Наконец я поняла, что там ИДЕТ какой-то спор. И вдруг услышала, как мой хозяин, повысив голос, сказал, это я четко разобрала: «Не может быть! Это было бы самым большим преступлением на свете!» Вот что я услышала! Собственными ушами… Я еще не опомнилась от этих слов, как дверь вдруг открылась… И те двое незнакомцев буквально набросились на меня… «Не делайте ей ничего плохого! – воскликнул мсье Латуш, плотно закрывая двери своего кабинета. – Я за нее отвечаю как за себя самого!» Он подошел ко мне и сказал: «Бабетта, я не стану тебя спрашивать, слышала ли ты что-нибудь или нет Но ты должна поклясться на коленях перед Богом, что никогда не расскажешь ни одной живой душе о том, что могла слышать и что увидела. Тебя не должно было быть дома. Значит, ты не видела, как эти два мсье входили ко мне. Ты их не знаешь. Поклянись в этом, Бабетта».

Я смотрела на своего хозяина. Никогда еще у него не было такого выражения лица. Обычно он такой мягкий, из него можно веревки вить, а в тот момент ярость сквозила во всех его чертах. Он дрожал! Оба незнакомца тоже наклонились ко мне с угрожающими лицами. Я рухнула на колени и поклялась во всем, чего они требовали… Тогда те двое по очереди ушли, с опаской оглядываясь по сторонам. Еле живая, я спустилась на кухню посмотреть, как они уходят. И вдруг заметила., в первый раз., шарманщика! Он стоял, вот как сейчас, под фонарем… Я перекрестилась… В дом пришла беда.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

1

Шампольон Жан Франсуа (1790—1832) – французский ученый, раскрывший тайну древнеегипетского иероглифического письма.

2

Египетский бог мудрости и письма.

3

Мистическое учение, согласно которому амулеты и формулы, а также цифры обладают целительными свойствами.