Джон Боуман
Остров Демонов

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Мессир де Роберваль окинул взглядом земли, не принадлежащие ему, и его лицо исказилось болью неистребимой досады: быть управляющим и опекуном великолепного имения, держать все в своих руках – и не владеть этим! Но ничего другого ему не оставалось – ничего!

Двоюродные братья де Коси следили за каждым шагом управляющего, почти оскорбляя его, пристально наблюдали за здоровьем маленькой наследницы и за планами устройства ее личной жизни – так же как они наблюдали за прекрасной Мадлен де Коси, ее матерью. Как они всполошились, когда Мадлен добилась разрешения королевы на брак с его братом!

«Ишь, словно стервятники! – подумал Роберваль. – Но так ничего и не получат! У девушки хорошее здоровье, и она запросто родит наследника».

И аж застонал, лишний раз вспомнив, что не открывалось никаких перспектив и ему. Обернувшись, он посмотрел на свою жену, ехавшую позади. Глаза женщины были закрыты: долгое путешествие из Парижа по ухабистым дорогам всегда вызывало у нее сильные головные боли. Роберваль ухмыльнулся издевательски, и крепкой рукой внезапно ткнул жену в плоскую грудь. От неожиданной боли она открыла глаза и прикрыла ладонью рот, чтобы сопровождающие их слуги не слышали ее вскрика. Она с отвращением посмотрела на мужа.

– Франсуа! Господи!

Мелко позлорадствовав, Роберваль отвернулся и спрятал квадратный подбородок в воротник.

– Если бы ты родила мне сына, – пробормотал он. – Я бы не продавал сейчас девушку другому.

– А ты уверен, что это моя вина? – с напряжением в голосе откликнулась мадам. Она ненавидела мужа, но больше не боялась его: столько раз она видела проявление малодушия с его стороны. – Что-то я не слышала, чтобы хоть одна из твоих хваленых потаскух родила тебе ребенка.

Роберваль грыз ноготь большого пальца, бросая на жену косые взгляды.

– О каком ребенке может идти речь, коли ты такая хилая?

– Ну, так и не касайся меня, – парировала она. Спустя минуту она повернулась к нему, неожиданно сменив тему. – Что касается Маргерит, то ты мог бы получить лучшую цену, чем предложил Турнон, учитывая ее деньги и красоту.

Роберваль недовольно хмыкнул, но почувствовал некоторое облегчение, потому что в этом случае их интересы совпадали. Не стоит давать жене лишний повод задуматься о его бесплодии. Ведь он действительно не раз предпринимал отчаянные попытки обмануть окружающих, выдав ребенка, рожденного какой-нибудь шлюхой от другого, за своего – но ему не везло в этом, как, впрочем, и во всем остальном. Он мог только спать с женщиной, но его семя умирало внутри нее.

– Она слишком молода для настоящего брака, а я не могу ждать, – ответил он. – Никто, кроме Турнона, не пожелал связываться с одиннадцатилетним ребенком. – Он снова окинул взглядом широко простертые луга со стадами коров, обильно плодоносящие фруктовые сады, высокий навозный бурт возле фермы, и его губы задрожали от неподдельного уныния. Он снова повернулся к жене. – Я буду управлять имением, пока она не родит первого ребенка.

Супруга поняла его.

– Турнон не молод.

– Ему пятьдесят пять, и у него в голове планы очередного путешествия.

– Когда ему нужна девочка?

Роберваль фыркнул.

– Он взял бы ее прямо сейчас, но мы условились, что она останется со мной, пока не придет ее время. А уж мы должны проследить, чтобы оно не настало слишком скоро.

На этот раз жена не отозвалась. И тоже оглядела имение, о котором мечтал Роберваль – старый яблоневый сад, разрушающиеся стены позади рва… Мадам почти не видела Маргерит с тех пор, как дядюшка определил будущее девушки.

«Этому суждено произойти», – подумала мадам, вздрогнув. Он должен был использовать девушку для достижения своей цели. Женщина знала, что ее муж безмерно честолюбив, и к тому же его вдохновляет блестящий успех его младшего брата, женившегося на состоянии и престиже. А разве все остальные не были честолюбивы? На какой-то миг она почувствовала расположение к этому крепкому блондину, которого так хорошо понимала.

– Маркиз стар, поэтому все поймут, что ты ищешь своей выгоды. – Она была удивлена выражением удовольствия на его лице. – Когда он приедет посмотреть на покупку?

– Завтра он должен быть здесь, – ответил Роберваль.

– Ты скажешь Маргерит сегодня?

– Ей. может сказать де Лор. Все равно для ребенка это ничего не значит.

Мадам невольно вспомнила себя в тринадцать лет, и его грубые попытки ускорить ее готовность к материнству – ускорить, несмотря на то, что ее время еще не пришло. Возможно, это и стало причиной ее бесплодия. «Если я действительно бесплодна, – подумала она, – по крайней мере, из-за этого у него есть причина охранять девушку».

– Если бы не ее происхождение, она все равно стала бы очередной проституткой, – добавил Роберваль.

Он дернул вожжи, и копыта лошадей забарабанили по мосту. Они проехали под аркой древних ворот и остановились перед крыльцом, на котором их ждала маленькая наследница в сопровождении мадам Бастин де Лор, усердно следившей за поведением девочки. Маргерит и Бастин склонились в реверансе, а Роберваль небрежно махнул перчаткой.

– Ну, племянница, поцелуй своего дядюшку. Ведь мы так давно не виделись.

Няня подтолкнула девочку, которая робко спустилась по ступенькам. Роберваль спешился, подошел к ней и склонил свое желтое морщинистое лицо с полными красными губами к ребенку Поцеловав Маргерит, он отошел назад, чтобы еще раз окинуть взглядом маленькую фигурку.

– Господи, ты посмотри, какая красавица, Элен, – он повернул девочку к жене. – Настоящая красавица. – Он погрозил пальцем Бастин. – Мы должны хорошенько охранять это сокровище, де Лор!

ГЛАВА 2

Маргерит вопросительно поглядела на свою няню, и та ответила слабым кивком головы. Тогда девочка отодвинула стул и, повернувшись к дяде, сделала глубокий реверанс. Вид новой голубой юбки заставил ее позабыть о резкой боли, которую причинял пояс, обхватывающий талию. Она на секунду задержалась в реверансе, рассматривая мягкие складки сатина, и подняла удивленный взгляд на дядю, который все еще не замечал ее. Он жадно глотал эль.

– Франсуа, ребенок ждет!

Роберваль поставил бокал и посмотрел на племянницу. На его губах и бороде блестели капельки эля. Он достал платок, отер рот и рыгнул.

– Настоящая красавица, – пробормотал он.

«Красавица» же надеялась, что он больше не будет ее обнимать. Она была нежным и ласковым ребенком, но частая смена настроений дяди пугала ее.

– Маргерит пора в свою комнату, – прошептала Бастин и приподнялась, чтобы проводить девочку.

Маргерит понял а, что теперь-то дядя наверняка поцелует ее, и почти почувствовала его колючие бакенбарды на своей щеке. Но он переключил свое внимание на Бастин.

– Останьтесь, де Лор. Нам нужно кое-что обсудить, – он великодушно махнул племяннице рукой.

Не дожидаясь повторного разрешения, девочка быстро поднялась и заторопилась из холла. Проникнувшись беспокойством своей няни, она даже не слышала ее слов.

– Иди в свою комнату, Маргерит! – словно заклиная, прошептала Бастин.

Проходя мимо ряда слуг, Маргерит замедлила шаг – и до нее донесся голос дяди, но его слова едва достигали ее сознания.

– Де Лор, мы подобрали пару для нашей красивой…

Маргерит добралась до галереи, из которой был виден зеленый двор, залитый солнцем. Девочка знала, что слуги сейчас заняты, прислуживая дяде, так что она осталась совершенно свободна. Ноги невольно понесли ее из мрачного коридора к дверям, ведущим в аллею, где, может быть… может быть, Пьер все еще ждал ее. Она могла показать ему свой новый наряд, она могла рассказать ему о дяде – Пьер был единственным, кому она сейчас доверяла – если только он все еще ждал ее.

Задыхаясь, она подбежала к бреши в старой стене – и в растерянности остановилась. Пьера не было!

– О-о-о-ох! – выдохнула Маргерит. Не обращая внимания на новый наряд, она без сил опустилась на землю, не сводя погрустневшего взгляда с пролома. Вдруг что-то чувствительно ударило ей по макушке; быстро углядев в траве рядом с собой яблоко, девочка подняла глаза к верхушке дерева, раскинувшего над ней ветви. Там-то и притаился Пьер, в легкой рубашке с закатанными рукавами. Он рассмеялся и легко соскользнул вниз.

– О, Пьер! – воскликнула она. – Ты так мне нужен!

А друг между тем удивленно осматривал ее с головы до ног и даже дотронулся до жемчуга, вплетенного в ее волосы.

– Ты похожа на принцессу! – восхитился он.

Именно этих слов ждала Маргерит с тех самых пор, как горничная помогла ей облачиться в столь дивный наряд. Она величественно выпрямилась, расправив подол юбки.

– Приехал мессир, мой дядя…

Пьер нахмурился.

– Разве он может быть мессиром? Аббат говорит, что сир де Роберваль не принят при дворе.

Пьеру было четырнадцать лет, и он всегда раздражал Маргерит тем, что постоянно ссылался на мнение аббата или на сведения, почерпнутые из книг.

– Мой дядя в самом деле мессир. У него много слуг, и он такой важный… – но Маргерит не могла всерьез рассердиться, потому что Пьер все еще завороженно разглядывал ее, не пропуская ни единой детали – от увитой нитками жемчуга прически до длинного подола ее прекрасного нового платья. Неожиданно наклонясь, он уткнулся лицом в ее волосы.

– Может быть, я тоже стану когда-нибудь милордом, – тихо сказал он.

– Обязательно станешь, мой Пьер. Ты будешь путешествовать, носить роскошное платье…

Пьер неожиданно отскочил в сторону.

– Ну, что такое? – возмущенно всплеснула руками Маргерит. Это был еще один из обычных выкрутасов Пьера, который ей тоже не слишком понравился.

– Аббат говорит, что сделает из меня священника, – его голос почему-то охрип. Неожиданно мальчик взобрался на стену и остался там, с трудом держа равновесие. – Но ничего у него не выйдет! – крикнул Пьер и спрыгнул во двор аббатства.

Маргерит шумно втянула воздух.

– Уф! – досадливо выдохнула она и, подобрав подол платья, направилась к дому.

Ну почему Пьер не хочет быть священником? Из рассказов Бастин она знала, что священники жили счастливо и достаточно богато, а наиболее галантные из них даже под рясой носили светское платье. Это нравилось Маргерит.

Внезапно она увидела олененка, привлеченного зелеными яблоками. Какое-то мгновение он испуганно смотрел на девочку, а потом бросился через тропинку в кусты, что росли по берегу Соммы, опоясывавшей замок. Маргерит снова подобрала подол своего платья и бросилась было за олененком, но вовремя вспомнила о колючей виноградной лозе, которая могла изодрать одежду, и пустилась в обход по тропинке, ведущей к реке. Она одернула платье и осмотрелась по сторонам, но олененок исчез. Девочка на секунду остановилась, чтобы поправить прическу, а потом снова повернулась к прекрасным остроконечным башням и крепким стенам замка. Сегодня замок казался ей не таким, как всегда. Может быть, из-за приезда дяди и его жены, а может быть, из-за обиды на столь неожиданное исчезновение Пьера.

Но что так обеспокоило Пьера? Сколько Маргерит себя помнила, друг всегда мог развеселить и утешить ее; теперь же она чувствовала какое-то отчуждение, необъяснимое отчуждение, которое, – она даже остановилась, стараясь разобраться в своих ощущениях, – которое она заметила и в своем дяде, и в его жене, и даже в Бастин. Пройдет ли это? Или это происходит внутри нее, вместе со взрослением.. ? Однако, разглядев лозу на знакомых древних стенах замка и тени под тисами и дубами, Маргерит с облегчением улыбнулась. Они скоро уедут, ее дядя и тетя, и все вокруг нее снова станет привычным: она окажется под защитой давно знакомого мира, так же, как стены замка, окруженные парком, фруктовыми садами и цветниками. По мосту через ров снова будут скрипеть только колеса подвод, привозящих зерно и овощи с полей, и опять в замке останутся только Пьер, Бастин и она.

Утвердившись в этих приятных мыслях, девочка ускорила шаг. Да, это будет просто прекрасно, если Пьер станет священником. Он может остаться в аббатстве, и тут же поблизости будут она и Бастин – трое на островке, принадлежащем только им.

ГЛАВА 3

Маргерит проснулась – и затаила дыхание, прислушиваясь к голосам просыпающейся за окном природы. Села в кровати, обхватив руками худые колени. Уловила утреннюю песню дрозда, издававшего где-то поблизости короткие и резкие трели.

Спрятавшись за балдахином своей кровати, девочка слышала, как Элиза наливает воду в кувшин для умывания, а из гардеробной доносится сонной бормотанье Бастин.

– Санти, сколько времени? Элиза, Элиза, барышня уже проснулась?

Но Маргерит сидела тихо, прикрыв глаза, как бы сопровождая дрозда в полете над парком и садом, избегая теней и радуясь солнечным лучам. «Доброе утро, братья», – говорила она звонарям на колокольне. «Доброе утро, Пьер», – говорила она заспанному мальчишке, бредущему в трапезную позади вереницы монахов.

– Доброе утро, мадемуазель.

Сквозь закрытые веки она почувствовала свет и, открыв глаза, увидела раздвинутые занавески и встревоженное лицо Элизы.

– Я встаю! – сдалась Маргерит. Она спустила ноги с кровати, и Элиза неловко опустилась на колени, чтобы надеть ей шерстяные чулки.

– Мне все равно, что говорит маменька. Я должна увидеть, действительно ли солнце так же прекрасно снаружи, как и отсюда. Ничего не говори, Элиза…

Перебежав комнату, она быстро и небрежно поклонилась иконе с изображением своей святой. Она слышала голос Бастин в гардеробной и торопилась выскочить на улицу раньше, чем ее заметит няня.

– Пятно от травы не отстиралось, Элиза. Ты только посмотри!

Бастин отдернула шторы, держа в руках прекрасное голубое платье. Как только Маргерит увидела в окне лицо няни, рассматривающей зеленоватое пятно на платье, ее приподнятое настроение мгновенно улетучилось. Теперь уже не удастся скрыть, что она сидела на траве.

– Его не заметно, маменька, не беспокойтесь, – в раскаянии закричала Маргерит.

Бастин чуть было не задохнулась от возмущения.

– Не заметно?

– Во всяком случае, спереди. А тыл я никому не буду показывать!

Бастин, однако, не восприняла ее попытку отшутиться.

– Принеси щелока, Элиза, – приказала она испуганной горничной. – Мы должны снова его постирать. – Она вернулась в гардеробную. – Что за ребенок!

Маргерит взяла кусок хлеба, принесенного Элизой, и принялась уныло его жевать. Вчера вечером ей слегка попало, и она была уверена, что Бастин отстирает пятно – а там уж все забудется. Но если платье окончательно испорчено, то, как знала Маргерит, няня будет безутешна. Сама она отказывалась в это верить – прекрасное платье, единственное сатиновое платье, которое у нее когда-либо было, – и, возможно, последнее, если ее дядя осерчает на такую неаккуратность.

– Маменька?.. – ответа не последовало, и Маргерит осторожно заглянула в комнату. Бастин сидела спиной к ней, теребя в пальцах сатин. – Может быть, попробовать заутюжить складку, – предложила Маргерит примирительным тоном, – тогда будет едва заметно…

– Это не поможет.

Маргерит вошла в комнату и подняла подол платья: каждое пятно на ткани казалось ей пятном грязи на ее теле.

– Оно было таким красивым, – жалобно прошептала она.

Бастин вздохнула и привлекла Маргерит к себе.

– Не беспокойся, моя дорогая. Бастин все исправит, – сказала няня, и от этих слов Маргерит мгновенно почувствовала себя счастливой.

– Значит, я смогу надеть его сегодня? – спросила она и почувствовала, как напряглись руки няни. – Мой дядя ничего не заметит.

Бастин отпустила Маргерит и собрала платье.

– Да где эта дуреха Элиза? Да, дорогая, тебе лучше надеть платье, но сначала мы сделаем складку. Сегодня должен приехать друг твоего дяди, мессир…

– О! – Маргерит не смогла скрыть своего разочарования. Еще один чужак должен нарушить ее уединение. – Он будет похож на моего дядю, как ты думаешь?

Бастин медлила с ответом.

– Нет, – сказала она наконец, растягивая слова. – Он гораздо старше. Он маркиз… богатый… и со множеством титулов…

– Мне бы не хотелось, чтобы он приезжал. Мне не хочется, чтобы и дядя оставался здесь…

– Не говори так, дорогая. Твое счастье в его руках. Он любит тебя…

– Не любит. И я не люблю его. Большой… безобразный… – холодное молчание Бастин заставило Маргерит замолчать. Она сообразила, что няня не просто ошеломлена, а ужасно напугана. – Что случилось, маменька?

Бастин крепко обняла ее за плечи.

– Постарайся понравиться ему, – горячо прошептала она. – О, моя дорогая, не огорчай своего дядю!

ГЛАВА 4

Маргерит спускалась вслед за дядей по лестнице, чувствуя себя необычайно подавленной. Бастин осталась наверху, и теперь Маргерит пыталась понять смысл ее страстного предупреждения. На самом деле девочка не считала, что дядя не любит ее. Все окружающие проявляли к ней привязанность и заботу, и на словах мессир де Роберваль не был исключением. Она лишь имела в виду, что ей бы не хотелось, чтобы он ее любил. И по поведению Бастин она чувствовала, что не зря отвергала любовь дяди и что это сулит ей опасность.

Ее тетя и маркиз, друг дяди, сидели в дальнем конце зала. Когда Маргерит и Роберваль вошли, те обернулись к ним. Маркиз казался колченогим мальчиком, а на фоне пламени камина одно его плечо торчало выше другого.

Маргерит остановилась, чувствуя все нарастающую тяжесть на сердце, но дядя так резко потянул ее за руку, что она чуть было не потеряла равновесие. Тетя поднялась им навстречу.

– Подойди, Маргерит, не бойся, – она повернулась к маркизу. – Она общалась лишь со своей няней и со слугами…

Роберваль коротко рассмеялся.

– Как жемчужина в шкатулке.

Маргерит подошла к тете, бросая быстрые взгляды на маркиза, и остановилась.

Он вовсе не был похож на дядю. Несмотря на хрупкое телосложение, в нем чувствовались изящество и благородство, что еще больше подчеркивалось его великолепным платьем: камзол из серого бархата с серебряными пуговицами был отделан мехом рыси, серые шелковые панталоны обтягивали его тощие бедра, а на серебряных пряжках играли отблески пламени камина.

Роберваль поднес подсвечник прямо к испуганному лицу девочки.

– Ну как? – в его грудном голосе явственно звучало удовлетворение.

– Дурак! Мне не нужно говорить, что она красива, – голос у маркиза был чистым и молодым. – Опусти свечи, Роберваль, ты пугаешь девушку!

Маргерит посмотрела ему в лицо и только сейчас заметила, как он стар. Он не носил бороды, и щеки его были изрезаны морщинами; над тонкими губами хищно нависал длинный нос, а в прямых рыжеватых волосах сквозила сильная проседь. Но глубоко посаженные глаза были ясны и улыбались – совершенно не по возрасту.

– Твой дядя так и не представил нас друг другу, – сказал он. – Я Шарль де Турнон; ну а вы, конечно, девица де Коси.

Маргерит присела в реверансе.

– Вы должны простить меня, мадемуазель, – продолжил маркиз, склоняя голову, – но даже королеве грустно смотреть на мою несчастную спину, которой Бог наградил меня при рождении.

Маргерит промолчала.

– Говори, – прошипела тетя. – Скажи маркизу, что ты находишь его обаятельным, как это делают все дамы при дворе.

– Я в восхищении от вас, монсеньер.

– Нет, Маргерит, давай говорить друг другу только правду. Ты считаешь меня стариком, в котором есть что-то зловещее.

– Вы совсем не кажетесь стариком, – неожиданно для себя возразила девочка.

Роберваль засмеялся.

– Это ты старик, Роберваль, невоспитанный старик. У меня и Маргерит есть нечто общее. – Турнон дотронулся до своего сердца и улыбнулся в первый раз. – Молодость вот здесь! – он сделал несколько шагов – осторожных, будто боясь уронить свой собственный горб – и привлек Маргерит к себе. – Давай уедем отсюда туда, где мы сможем вместе чувствовать себя молодыми.

Когда они медленно шли по галерее, он взял ее за руку и – это напомнило Маргерит прогулки с Пьером, пока тому еще не исполнилось четырнадцати лет, и он не вышел из детского возраста. Вот они достигли конца галереи и вышли к зеленой лужайке, тянущейся до самого сада. Маргерит невольно захотелось побежать по этому простору, но крепкая рука маркиза удержала ее.

– Не сегодня, мадемуазель. – Его голос был столь приятным и даже ласковым, что Маргерит впервые доброжелательно посмотрела на него. Эта разница между внешностью и голосом восхищала девочку, и она невольно была заинтригована манерой общения нового знакомого. Ей даже показалось, что они были давними друзьями. Турнон обнял ее за плечи и опять привлек к себе.

– Ты славная девушка, но я уверен, что ты мало знаешь о любви.

Мягкий мех его камзола защекотал нос Маргерит, так что она едва не чихнула. Она подумала было, что на самом деле ничего не знает о любви, но потом вспомнила: маркиз ведь даже не подозревает о существовании Бастин и Пьера.

– Отведи меня в свое тайное прибежище, Маргерит, у тебя наверняка должно быть какое-то укромное местечко, которое принадлежит только тебе…

Маргерит задумалась. До приезда дяди ей казалось, что весь замок и парк принадлежат ей – ей и не нужно было укрытие. Были, правда, еще брешь в стене и старая яблоня; но это принадлежало не только ей, а и Пьеру. Немного погодя она подумала про вчерашнего олененка и тропинку к реке.

– Мы можем спуститься к реке, – сказала девочка. – Ветви ив образовали там шалаш.

В тени ив вода была спокойной, словно зеркало; она подступала к самым корням деревьев и зеленому берегу, усыпанному розовыми маргаритками. Своими длинными и ловкими пальцами Турнон начал мастерить маленькие кораблики из листьев и веточек и опускать их на воду, так что скоро по течению поплыла целая флотилия зеленых парусов. Делая кораблики, он не забывал расспрашивать свою спутницу.

– Ты когда-нибудь чувствовала себя одинокой, Маргерит?

Маргерит надкусила травинку, которую держала в руках, и покачала головой. Маркиз предложил ей присесть на траву рядом с ним, но она осталась стоять, вспомнив запрет Бастин и свое испорченное платье. Его игра с корабликами казалась такой детской, что девочка про себя изумлялась: как ему удалось осадить ее дядю, казавшегося таким важным вельможей?

– Тебе никогда не хотелось увидеть, что находится за этими стенами? Тебе никогда не хотелось побывать при дворе? Или в Других странах?

Пьер часто забирался на верхушку старой яблони и представлял себя то испанским адмиралом, открывающим Новую Испанию, то знаменитым рыцарем Баярдом, наводящим ужас на язычников, то королем, одержавшим победу при Мариньяне и капитулировавшим при Павии. Пьер всегда порывался убежать. Он ненавидел строгость порядков и размеренное разнообразие жизни аббатства. Если в мечтах своих он готовился стать рыцарем, то подруга должна была сделаться его дамой сердца, чтобы он мог носить ее цвета и складывать трофеи к ее ногам. Но Маргерит охотнее удержала бы его дома.

– Стены твоего замка обветшали, Маргерит, – добавил маркиз. – О, камни еще достаточно тверды, но они отжили свой век. Эти башни, коридоры и бойницы теперь совершенно бесполезны. Сегодня окна Франции широко распахнуты: полы вместо шкур покрывают ковры из Генуи, на стенах висят картины Леонардо и дель Сарто, а Италия, которую мы пытались завоевать, сейчас завоевывает нас сама.

Маргерит не переставала удивляться его способности перевоплощаться из старика, казалось, впавшего в детство, в мудрого сеньора. Его глаза внимательно рассматривали ее: маленькие, хитрые, как у африканской обезьянки, которую она видела в Аббевиле, и печальные одновременно.

Турнон снял плащ и расстелил его на траве.

– Садись на плащ, и ты не запачкаешь платье.

Маргерит колебалась, боясь испортить великолепный бархат, но он взял ее за руку, посадил рядом с собой и привлек так близко, что рысий мех снова защекотал ей ноздри. Она задержала дыхание, чтобы не чихнуть.

Теперь спутник ее заговорил так тихо, что она едва расслышала его, занятая разглядыванием серебряных, белых и черных ворсинок меха.

– Я никогда не сознавал себя молодым, – начал маркиз. – Давным-давно – когда я был твоих лет, дорогая – мне нравились Греция и Рим. Я, вероятно, чем-то прогневил Бога, и он не дал мне возможности стать частью своего столетия: меня совершенно не волновали рыцарские турниры и великие сражения, – начинающиеся во имя победы и золота.

Маргерит ощутимо задело пренебрежение, прозвучавшее в его голосе: ведь речь шла именно о том, ради чего жил Пьер. Но разве для нее эти вещи не были такими же призрачными, как игрушечные кораблики маркиза, плывущие по течению?

– Но неожиданно мой век настал, и в свои преклонные годы я обрел молодость и новый, юный мир. Ты знаешь о священной черте, делящей этот новый мир между королевствами Испании и Португалии?

– Пьер рассказывал мне, – ответила девочка, не раздумывая, но он не обратил внимания на ее слова.

– Они ничего не оставляли для Франции. Ты знаешь, что король Франциск спрашивал себя: неужели праотец Адам оставил только этих двух наследников? Ты знаешь первооткрывателя новых земель, Картье?

Маргерит покачала головой.

– Канальи не стали бы слушать приказов какого-то плюгавого горбуна, – продолжал Турнон, – но я знал, что могу командовать людьми, отдающими распоряжения. Два года назад мы шли под парусами… – он неожиданно замолчал и вложил вновь сделанный кораблик в руку Маргерит. – Пусти его, – сказал он.

Маргерит нагнулась и опустила кораблик на воду. Турнон всколыхнул воду рукой, заставляя кораблик плыть вперед.

– Он плывет к устью Соммы, в пролив, мимо Англии, туда, где вокруг лишь море и небо, навстречу новой земле, которую можно увидеть только в мечтах. Ты хотела бы поплыть на этом корабле, Маргерит?

Она смотрела на кораблик, сделанный из листа. Он обогнул камень, попал в струю течения и начал набирать скорость. Маргерит думала о незнакомой земле, о диких и злобных животных. К тому же она знала, каким был бы ответ Пьера.

– Да, – сказала она.

– Наши бретонские и нормандские рыбаки давно знали побережье Лабрадора, но для меня оно было таинственным и прекрасным – несмотря на то, что дорогу нам преграждали льды. Когда, наконец, мы прорвались к острову Болье и вошли в пролив, перед нами оказались покрытые зеленой растительностью шхеры, разбросанные тут и там по морской глади. Мы шли на юг, мимо побережья Терр-Нев, а потом повернули на запад. И вдруг за один день стало так тепло, что матросы загорали и резвились в воде, как дельфины, а с берега доносился такой чудесный аромат, что мы готовы были пойти на смерть, лишь бы достичь земли и найти эти странные цветы и сочные плоды, испускавшие его.

Было по прежнему тихо, и вода оставалась такой же спокойной. Прижимаясь к меху рыси, Маргерит чувствовала тепло того дня и прекрасный аромат, доносившийся с залитых солнцем берегов. Ей не было нужды спрашивать, был ли ее собеседник одним из тех, кто первым ступил на берег.

– И вы не боялись сирен и грифонов? – спросила девочка.

– Это все выдумки моряцкие байки, – отвечал маркиз, улыбаясь. – Мы вошли в залив, который назвали Шали, и высадились на землю, которую Картье назвал «Гасп». Он мечтал покорить эту чудесную землю Франции.

– А как же цветы и плоды? – она старалась все запомнить, чтобы потом рассказать Пьеру.

– Аромат исчез, как только мы высадились, но там росли прекрасные деревья, дикая пшеница, горох, смородина, земляника и розы. Мы видели несколько видов животных – неопасных, конечно, – и дикарей…

– Дикарей! – Маргерит резко выпрямилась и уставилась на него. До сих пор все звучало тихо и мирно, словно сон, она даже представила себе обнаженных матросов, резвящихся в воде. – И что они вам сделали?

– Мы беседовали с ними, – ответил новый знакомый, довольный ее удивлением. До той минуты она сидела так тихо, что он не знал, смог ли ее заинтересовать. – Они рассказали нам о великой реке, несущей свои воды за сотни миль. Их кожа была красной, как медь, и у них были длинные черные волосы. Они были высокими и стройными, и совершенно не носили одежды. Мы захватили в плен двоих из них, – тихо сказал Турнон, и Маргерит представила себе, как высохший скрюченный старик, похожий на ребенка, захватывает в плен таинственных дикарей.

– И что вы сделали с ними?

– Мы привезли их во Францию, чтобы показать королю, – равнодушно отвечал маркиз. – Картье взял их с собой в качестве проводников и переводчиков, когда в прошлом году поплыл обратно.

– И вы не отправились вместе с ним? – удивленно спросила Маргерит. Было так очевидно, что он любил эту сказочную землю.

– Нет, я должен был остаться, чтобы убедить короля послать туда экспедицию. Нужны люди, чтобы заселить Новую Францию. Тогда… тогда отправлюсь туда и я.

Он взял в руки завиток волос, упавший на ворот ее платья, и поднес к губам.

– Ты поедешь со мной, моя Маргерит, в мой новый юный мир? Там я построю тебе новый замок. Там мы будем молоды вместе.

Маргерит села. Она чувствовала губы, прикасавшиеся к ее шее, но в этот момент думала о таинственных островах, чудесном аромате и дикарях. Она не сомневалась в том, что он может взять ее с собой, этот мужчина-ребенок, обладавший властью над ее дядей, дикарями и даже самим королем.

– Да, – сказала она, – если вы возьмете Пьера… и Бастин.

Он медленно заглянул ей в лицо.

– Я знаю Бастин, – кивнул он. – Расскажи мне о Пьере.

Маргерит ощутила, как кровь приливает к ее щекам, и ее начинает лихорадить. Только Бастин знала о Пьере. Если аббат узнает, то Пьер будет наказан. Пять лет назад Пьер впервые перелез через стену, и с тех пор она не рассказывала о нем никому, кроме няни, а теперь она должна была раскрыть свою тайну незнакомцу. Она просительно посмотрела на Турнона.

– Только вы никому не должны рассказывать, – прошептала она.

– Кто такой Пьер, Маргерит?

– Мой друг… из аббатства, – она не могла понять выражения лица маркиза. Его глаза оставались спокойными, но рот дрогнул, словно он усмехался про себя.

– Монах?

Маргерит покачала головой.

– Просто мальчик. Мой друг…

– Сколько ему лет?

Встретившись со взглядом собеседника, Маргерит обнаружила, что не может отвести глаза.

– Ему четырнадцать.

Турнон отвел взгляд, и Маргерит принялась рассматривать свои руки.

– Четырнадцать, – произнес он задумчиво. – Он… он когда-нибудь целовал тебя?

– Иногда, – ответила девочка почти шепотом.

– Он?..

Неожиданно Турнон схватил ее за плечи, и Маргерит уже подумала, что он собирается встряхнуть ее, но вместо этого маркиз с неожиданной силой привлек ее к себе и прижал губы к ее губам. Сперва казалось, что это знак прощения, но потом девочке померещилось: Турнон пытается задушить ее. Она начала отталкивать его, чтобы глотнуть немного воздуха. Спустя мгновение маркиз отпустил ее, и, подняв испуганные глаза, Маргерит увидела его удовлетворенную улыбку.

Он глубоко вздохнул.

– Мы никому не расскажем о Пьере, моя дорогая. Но мы и не возьмем его с собой.

Маргерит отпрянула от него, сжав губы, чтобы не расплакаться. Она видела, что маркиз больше не злится, и была рада, что он никому ничего не расскажет о Пьере. Она только не сказала: «Если вы не возьмете Пьера, я тоже не поеду», – но подумала об этом.

– Прости, если напугал тебя, – сказал Турнон, тяжело дыша. – Сядь рядом, Маргерит.

Она быстро поднялась на ноги.

– Я… я не хочу, – тихо сказала девочка. – Бастин будет беспокоиться. Я должна вернуться.

– Нет, Маргерит! – он тоже встал. – Я еще не поднес тебе своего подарка…

Она задержалась, готовая в любой момент сорваться с места.

– Ты простила меня? – спросил Турнон.

Она молча кивнула.

Маркиз достал из кармана батистовый платок и развернул его.

– Это тебе с невиданных островов.

Ее глаза невольно уловили отблеск солнца на заморской раковине.

– Спасибо, монсеньор, – она едва согнула колено – так, что Бастин никогда не признала бы это за реверанс.

Он сделал шаг к ней.

– Позволь мне подуть на твои волосы. Так делают дикари.

Маргерит уловила изменения в его тоне… но, как бы то ни было, не могла позволить ему вновь прикоснуться к себе.

– Нет.

Она направилась к замку, но маркиз поймал ее за руку и развернул к себе.

– Маргерит, – настойчиво сказал он. – Это был только поцелуй, дитя мое!

Она боролась с ним, спеша вырваться, но маркиз крепко держал ее, пытаясь успокоить. Между тем, воспоминания о его цепких руках и морщинистом лице навевали на Маргерит ужас. Она нагибала голову, чтобы избежать прикосновения его губ, и пинала его колени.

– Это не был поцелуй… – рыдала она.

Неожиданно кроваво-красная раковина ожила. Из нее стремительно высунулось что-то, похожее на алую ленту. Маргерит вскрикнула, со всей силы оттолкнула Турнона и, подобрав полы юбки, бросилась бежать к замку.

Она слышала всплеск воды и крик маркиза, но не остановилась. Пробежав парком и аллеей, Маргерит влетела в замок и устремилась прямо в свою комнату, продолжая рыдать.

Она пыталась запереть дверь, но тут в комнату вошла Бастин.

– Запри дверь! – выдохнула Маргерит и рухнула на пол.

Бастин задвинула засов.

– Что случилось, дорогая?

– Бастин, Бастин! Что случилось с девочкой? – послышался из-за двери голос мадам де Роберваль.

– Минутку, минутку, мадам, – ответила Бастин.

Она уложила Маргерит на кровать и легла рядом, продолжая успокаивать девочку. Раздался мощный стук в дверь.

– Откройте, де Лор! Откройте дверь!

Бастин шевельнулась, но Маргерит судорожно вцепилась в нее.

– Нет! Нет! – почти беззвучно выдохнула она.

Де Роберваль снова постучал.

– Де Лор, вы слышите? Откройте!

– Это твой дядя, дорогая, – прошептала Бастин. – Он в гневе.

Но Маргерит не отпускала ее.

– Де Лор! – бушевал Роберваль.

– Успокойся, Роберваль! – возник голос Турнона. – Девочка напугана. Успокойся, я тебе говорю.

– Что?..

– Это было для нее слишком неожиданно. Я напугал ее. Но она успокоится и мы будем друзьями.

– Никогда! Никогда! – шептала Маргерит, припав к груди няни. – Я не хочу его больше видеть! Я не хочу больше видеть своего дядю!

Бастин обняла ее.

– О, моя дорогая! – еле слышно, но с глубоким состраданием произнесла она. – Тебе не избежать встречи со своим дядей, дорогая. Ты в его власти, и он выдает тебя за маркиза. Потом ты будешь принадлежать господину де Турнону.

После этих слов Маргерит перестала плакать и замерла. Она во власти… она будет принадлежать… Она во власти этого грубого мужлана. Она будет принадлежать тому дьяволу, который носит змею в кроваво-красной раковине и который мог бы задушить ее, если бы захотел.

Поняв все, Маргерит вдруг успокоилась. Она должна подумать. Никогда, никогда она не может принадлежать кому бы то ни было, кроме Пьера и Бастин!

ГЛАВА 5

Пьер наблюдал, как брат Жан-Батист готовился метнуть камень. Массивное тело монаха откинулось назад, правый рукав его рясы задрался, обнажив волосатую руку с чудовищными мышцами. Брат Жан сделал три коротких церемонных шажка и кинул. Монахи радостно загалдели, а братья Эсташ и Гиацинт отправились посмотреть на отметку, оставленную победителем; брат Гиацинт подобрал рясу, открыв голые икры.

Брат Ноэль измерил расстояние до отметки. Жан-Батист удовлетворенно кивнул головой и повернулся к Пьеру, равнодушно сидевшему на земле.

– Ну что, молодой петушок? Ты, видать, и не попробуешь перекукарекать своего старшего брата, который с помощью святых удивил даже самого себя?

Пьер медленно поднялся и посмотрел на камень, избегая выжидающего взгляда брата Жана.

– Это был хороший бросок, – ответил мальчик сухо.

Мычание брата Жана выражало уязвленное тщеславие.

– Хорошо! Пусть молодой петушок метнет камень, и мы посмотрим, умеет ли он кукарекать.

– Камень! Камень!

– Да, Пьер! Твой бросок!

Пьер оглядел выжидающие лица монахов и потупил взгляд. Он с такой силой пнул скамью ногой, что от резкой боли на его глазах выступили слезы. Он опустил голову и повернулся, чтобы уйти.

– Сегодня я не буду бросать, – сказал он.

Брат Жан так сильно вцепился в Пьера, что тому захотелось ударить монаха.

– В чем дело, плутишка? Последние дни ты выглядишь довольно жалко.

– Ни в чем, – зло ответил Пьер, взял камень у брата Ноэля и быстро подошел к линии. Сделав короткий замах, он метнул снаряд. Камень упал, немного не долетев до отметки брата Жана, но гораздо дальше предыдущих бросков Пьера.

Брат Жан заключил Пьера в объятия, и все вокруг возбужденно затараторили. Пьер попытался вырваться из объятий монаха, но его обида рассеялась.

– Неплохо прокукарекал, петушок, – завопил брат Жан. – Скоро ты победишь старого петуха. В нашем курятнике появилось новое прекрасное пополнение.

Брат Гиацинт с мрачным видом пощупал мускулы Пьера и осмотрел его с ног до головы.

– Неплохо, – заключил и он, – может быть, для его состояния есть причина.

– Конечно, если только это не лихорадка, разгорячающая ему кровь, – ответил брат Ноэль и протянул руку, чтобы вытереть пот с пушка на верхней губе Пьера. Тот отбил протянутую руку, но его взгляд снова помрачнел.

– Оставьте его в покое, – вмешался брат Жан и слегка растолкал монахов.

– Может, всему виной девушка? В его годы я…

– Умерь свой пыл, Ноэль, постыдился бы, – оборвал его брат Жан.

– Ты попал в самую точку, – подхватил брат Эсташ. – Вон щеки-то – так и пылают. Есть у него девушка, – я даже скажу, кто: дочь мельника.

– Дочь мельника! – воскликнул брат Гиацинт.

– Вот и неправда! – Пьер вырвался из объятий брата Жана. Он разом побледнел, но на его щеках остались два алых пятна. – Это не так, говорю вам!

– Тишина!

В одно мгновение монахи и Пьер успокоились и опустили головы перед аббатом. Его голубые глаза холодно блестели, а лицо побагровело от гнева.

– Что за разговоры в монастыре! – Вскричал настоятель. – Я слышал, что кое-кто соблазнился дочерью мельника. – Он сделал длинную паузу, ожидая ответа, но никто не осмелился произнести ни слова. – Виновник будет наказан, и сурово! – Он повернулся, чтобы уйти и добавил более спокойно: – Иди за мной, Пьер.

– Отче преподобный, – пробормотал брат Жан, ужасаясь собственному безрассудству. Он опустился на колени, и аббат медленно повернул к нему голову.

– Говори, Жан-Батист!

– Он не виноват, преподобный отче. Он только…

– Пекись о своих собственных грехах, Жан-Батист, – ответил аббат и неторопливо направился к двери. Пьер продолжал стоять, пока брат Гиацинт не подтолкнул его. Только тогда мальчик двинулся вслед за аббатом.

Аббат вошел в свою келью, шурша шелковой рясой. Он остановился перед великолепным распятием, подобного которому Пьер никогда не видел: обнаженный Иисус, выточенный из полупрозрачного мрамора, пригвожден был к золотому кресту. Аббат перекрестился, пробормотал коротенькую молитву и молча ждал, пока Пьер сделает то же самое. Закончив, Пьер обернулся и взглянул на аббата. Тот смотрел мимо него на распятие.

– Мне прислали это недавно. Удивительная работа, не правда ли? Настоящее искусство, которое передает сам дух нашего Спасителя!

Пьер снова обернулся к распятию.

– Оно великолепно, – согласился мальчик тем же тоном, каким оценил бросок брата Жана.

Аббат подошел к креслу и сел.

– Пьер! – Пьер повернулся и снова его плечи распрямились, а подбородок приподнялся. – На колени! – Пьер заколебался, но аббат топнул ногой. – На колени, Пьер!

Пьер неохотно повиновался. Он рассматривал богатый, языческий рисунок ковра, ожидая, когда настоятель заговорит.

– Так значит, дочь мельника? – начал аббат. Пьер покачал головой. – Грех плоти не смертелен, сын мой. Я мог бы простить его. – Пьер снова покачал головой. – Посмотри на меня, Пьер. Нет, это не исповедь. Я не хочу слышать о твоих грехах. Я хочу… сядь, племянник.

Строгость монастырской дисциплины была нарушена, и Пьер подошел к аббату.

– Дядя…

– Да, – кивнул аббат. – Сядь, Пьер. Ты знаешь, чего я хочу…

– И вы знаете, чего я хочу, – мятежно ответил Пьер. Он пытался заставить своего дядю опустить глаза, но лицо аббата было свежо и красиво, его голубые глаза сверкали под золотистыми бровями, а пурпурная шапочка так оттеняла его черты, что он казался видением за гранью алмаза. Пьер первым отвел взгляд.

– Я знаю, о чем ты думаешь и чего хочешь – или думаешь, что хочешь. Но в этих твоих исканиях… во время бодрствования в ночные часы… неужели ты не слышишь голоса?

– Нет, – решительно ответил Пьер. – Никакого голоса, кроме вашего… Почему вы хотите, чтобы я жил такой же жизнью, как они? Почему?

– Не такой, как они, дитя мое! Такой, как я! С твоим состоянием, с нашим родовым положением…

– Возьмите себе эти деньги, если хотите. Я буду сражаться, как это положено рыцарю, и сам завоюю себе титул.

Аббат сидел молча. Наконец он снял с пальца пурпурный перстень. Немного погодя, он глубоко вздохнул и поднес камень к свету, чтобы полюбоваться его сиянием.

– Ты слишком долго жил среди грубых монахов, – наконец сказал он. – Мы должны позаботиться, чтобы ты больше времени проводил в библиотеке. Я слышал хорошие отзывы о тебе от брата Бонифация…

– Вы не сделаете из меня монаха, Я стану рыцарем и буду побеждать на турнирах!..

– Господи! Ты можешь одерживать победы на земле твоего отца, Пьер. Возможно, тебе придется участвовать и в сражении, если имперская армия подойдет слишком близко. Враг завоевал Пикардию…

Пьер вскочил на ноги.

– Что? Немцы уже в Пикардии?

– Каким счастливым ты выглядишь, – печально заметил аббат. – У тебя такой же трудный характер, как и у твоей матери.

Он протянул руку, и Пьер повернулся, чтобы уйти. – Я по-прежнему уверен, что ты не согрешил с девушкой, Пьер.

Юноша остановился и покраснел.

– Нет, отец мой.

– И у тебя не было никаких тайных встреч… – Пьер почувствовал, как бешено заколотилось его сердце – … с дочерью мельника?

– Нет, отец мой, – едва вымолвил Пьер.

Аббат кивнул.

– Ты знаешь, каково будет наказание, если это неправда. Ступай, сын мой.

Пьер вышел на крыльцо, на залитый солнцем двор, когда процессия монахов, Склонив головы и качая четками, свисающими на черные рясы, направились в трапезную. Он заметил брата Жана и брата Гиацинта, но в общей веренице они казались одинаково безликими. Позади них плелись новообращенные, и Пьер присоединился к ним, нарушая линию. Один из новичков толкнул Пьера плечом, а когда тот сделал вид, что ничего не заметил, новенький запрыгнул на спину Пьера и стиснул его ногами. Пьер сделал вид, что ничего необычного не происходит, но когда они подошли к дверям трапезной, он сильно ударил локтем назад, ощутив упругий живот новичка. Как ни в чем не бывало, Пьер вошел в трапезную и сел вместе со старшими братьями, отдельно от новообращенных.

Со склоненной головой он выслушал предобеденную молитву, после которой было слышно только позвякивание посуды (всяческие разговоры во время еды были категорически запрещены, так что приходилось объясняться знаками). Пьер уставился в тарелку и больше не поднимал глаз.

Его удивили слова, сказанные аббатом: «У тебя такой же сложный характер, как и у твоей матери». Он всегда представлял свою мать доброй и мягкой, похожей на святую мученицу с иконы. Неужели ею тоже овладевало это стремление к непослушанию, этот внутренний мятеж, который сводит его с ума? Неужели она, сестра аббата, сопротивлялась гласу власти? А его отец, знаменитый рыцарь? Неужели и у него был сложный характер? Коль это так, и в его протесте должна быть какая-то добродетель. Если бы они не умерли так рано, он бы не оказался в аббатстве!

Была и другая фраза, удивившая его: «… если имперская армия подойдет слишком близко. Враг завоевал Пикардию!» Недалеко отсюда шло сражение, погибали люди, а коленопреклоненные герои получали рыцарские звания; недалеко отсюда, в то время как брат Гиацинт, брат Жан и брат Эсташ жевали хлеб и ели похлебку, одерживались победы. Пьер оттолкнул тарелку, не обращая внимания на негодование законопослушных монахов.

Святой Бенедикт повелел своим чадам отдыхать после полуденной трапезы, чтобы подготовиться к ночной службе. Монахи поблагодарили Бога за то, что получили, и даже за то, чего не получили, и молча направились по кельям.

Пьер, как племянник аббата и ученик магистра, отца Бонифация, имел собственную отдельную келью, в которой не было ничего, кроме иконы богоматери и распятия. Войдя внутрь, он оставил дверь открытой, чтобы услышать приближающиеся шаги. Пока он, стоя на коленях, читал молитву, все звуки вокруг постепенно затихли. Убедившись, что монахи и послушники легли спать, мальчик осторожно вышел во двор. Будто убегающий каторжник, он переметывался от одного здания к другому и вскоре скрылся в кукурузном поле.

У бреши в стене, отделявшей землю аббатства от имения Коси, он остановился, отдышался и перелез на другую сторону. Там, забравшись на старую яблоню, он и поджидал Маргерит.

ГЛАВА 6

Кольцо с большим зеленым камнем было потеряно, и мадам де Роберваль пришла в бешенство. Слуги и служанки под предводительством Бастин обыскивали замок во второй раз, но Маргерит была уверена, что они не будут искать в водосточном желобе за окном ее комнаты.

– Как ты могла потерять его, если и часа не прошло? Две сотни экю…

Маргерит знала, что должна изо всех сил постараться забыть о своем недостойном поступке. Она должна забыть до воскресенья, иначе не сможет принять причастие. Если бы только пошел дождь; или сорока заметила бы блеск металла, или произошло бы чудо!.. Она закрыла глаза, обратившись со страстной молитвой к Святому Иуде, в чьих силах было совершить невозможное.

– Когда твой дядя узнает… тебя уже здесь не будет… его хватит удар…

Маргерит знала, что совершила действительно недостойный поступок, но даже мысль о наказании не смущала ее. Когда ей принесли это кольцо, подарок маркиза, оно показалось ей приворотным средством, способным связать ее.

Бастин вошла в комнату, печально качая головой.

– Мы перерыли все постели и одежду, вытрясли ковры и исползали на четвереньках полы.

– Ты думаешь, Элиза?.. – спросила мадам, и Маргерит затаила дыхание. Но Бастин уверенно покачала головой.

– Это добропорядочная девушка. Она показала нам всю свою одежду. Кроме того, она не покидала комнату с тех пор, как вы принесли кольцо.

– Проклятие господне над нами! – простонала мадам, но Маргерит знала, что та преувеличивает. – Маркиз так возбужден, несмотря на ее вчерашний каприз, что взял бы ее сейчас же.

– Но его привлекает лишь ее молодость! – в ужасе воскликнула Бастин.

– Ее молодость – это именно то, чего он хочет. Он хочет омолодить самого себя или обрести то, чего никогда не имел. Он впервые почувствовал себя молодым, и теперь способен говорить только об одном – о зеленых островах и новых землях. Но, кроме всего этого, ему нужна еще непорочная девица!

– Мадам!.. – возмутилась Бастин.

– Пока что Роберваль не заключил сделку, но он отправляется в Париж с маркизом, а я остаюсь здесь…

Она замолчала, будто вспомнив о том, как Бастин любила Маргерит, и выслала девочку из комнаты.

Маргерит медленно вышла во двор, продолжая размышлять. Двое ее врагов скакали по дороге в Париж, а ей оставалось только ждать, в то время как решалась ее судьба.

Наконец она позволила себе забыть о них, как заставила себя забыть о спрятанном кольце.

Пьер спрыгнул с дерева, едва она подошла. Уперев руки в бока, он удивленно разглядывал ее платье из грубой шерстяной ткани и неприбранные волосы.

– Сегодня ты не так прекрасна, – съязвил он, уверенный, что это разозлит ее.

Девочка глубоко вздохнула.

– Да, – невесело согласилась она. Ей очень хотелось, чтобы Пьер разделил ее горе, но никак было не найти слов, чтобы рассказать о своей тайне. – Мое новое платье выстирано.

– Ты только послушай, что сказал аббат! – возбужденно воскликнул Пьер. – Они сражаются здесь, в Пикардии. Войска императора…

– Здесь? – переспросила Маргерит, растерянно озираясь по сторонам.

– Не здесь, глупая, на границе.

– А!.. – ей недосуг было думать о реальных событиях, происходивших в нескольких лье отсюда, или о том, что случится через год, через месяц, даже и завтра. Ей хотелось вернуться во вчерашний мир, который она так хорошо знала, потому что он был частью ее.

Пьер сел верхом на свисающую ветку, которая давно служила ему боевым конем. На ней он раскачивался и в десять, и в двенадцать лет.

– Я въеду в лагерь, встану на одно колено, положу свой меч к ногам герцога и склоню голову…

– Нет, нет, Пьер! Не ходи сражаться с императором! – Маргерит протянула к нему руки. – Посади меня на своего коня, и давай уедем в Аббевиль.

– Попозже, мадемуазель. Сначала я должен одержать победу. Я должен получить рыцарское звание от короля. Потом я вернусь за тобой.

– Нет! – решительно тряхнула головой Маргерит. – Давай уедем в Аббевиль сейчас! Пожалуйста, Пьер! – Она достала из кармана конфету, припасенную с обеда. – Посмотри, я дам тебе эту конфету, если ты сделаешь это!

– Попались, дьяволята!

Они обернулись одновременно – и увидели мадам де Роберваль, зло глядевшую на них. Она схватила Маргерит за плечо и наотмашь ударила ее по щеке.

– Флиртуешь с этим негодяем!

Пьер пришел в такое же неистовство, как и Маргерит, которую еще никогда никто не бил. Он спрыгнул с ветки и встал перед разъяренной женщиной.

– Я не негодяй, мадам, и девушка не сделала ничего дурного.

Мадам оглядела его с ног до головы.

– Кто же ты такой и откуда взялся?

– Я племянник аббата, – твердо ответил Пьер. – И я перелез через стену из аббатства.

– Убирайся прочь. Аббат узнает от меня о поведении своего выродка. – Она толкнула Маргерит. – Ступай в дом, распутница! Не подобает нареченной невесте упрашивать какого-то негодяя взять ее в Аббевиль.

ГЛАВА 7

Мадам ходила взад и вперед по своей комнате, поджидая Бастин, и нервно пинала ковер на полу. Ее взбесила вовсе не прерванная сцена, хотя она и чувствовала удовлетворение. Надежда Маргерит сбежать с возлюбленным была всего лишь детским капризом, а дерзкий мальчишка будет наказан, когда аббат получит ее послание.

Гораздо больше ее беспокоило то, что маркиз начал угрожать Робервалю, а не обращаться с ним, как с хранителем жемчужины, каковой является его племянница. Мадам почувствовала неподдельную тревогу, опасаясь за осуществление своих планов. Маркиз был своенравным и не терпел возражений. Его недоверие к Робервалю заставило оговорить время, когда он получит девушку. Он предложил деньги в залог того, что свадьба не состоится до тех пор, пока девушка не будет готова.

– Если он оставил залог Робервалю, то сможет сыграть свадьбу хоть завтра, – цинично пробормотала мадам де Роберваль.

В этот момент в дверь постучали, и в комнату вошла Бастин. Мадам собралась с мыслями.

– Вы знаете, где я ее нашла? – требовательно спросила она. Бастин кивнула, почувствовав комок в горле. – Роберваль убьет нас обоих, если с ней что-нибудь случится.

– Это не то, что вы думаете, – сказала Бастин. – Они дружат несколько лет…

– Несколько лет? Вы хотите сказать, что эти тайные встречи?..

– Они тайные только из-за Пьера, – ответила Бастин. – Я часто была с ними. Они встретились, когда ей было пять, а ему – восемь. Они ни с кем больше не дружили.

– И все же вы знаете, что скажет ее дядя, если узнает об этом негодяе.

– Он не негодяй, мадам. Он племянник аббата, Пьер де Шабо, племянник аббата и…

Глаза мадам расширились.

– Племянник адмирала? – тихо спросила она.

– Да, мадам. Это и есть тот Пьер, которого должны наказать. Аббат очень строгий. Он бережет мальчика и его состояние для церкви.

– Вы думаете… они любят друг друга? – с надеждой спросила мадам.

– Любят? Они любят как дети. Они представляют себя рыцарем и дамой…

Мадам отвернулась, чтобы скрыть возбуждение. Союз с племянником Филиппа де Шабо, близкого друга короля и его советника – как бы это ускорило ее продвижение в свет! В этом случае Маргерит действительно осчастливила бы своего дядю!

– Прикажите запрягать лошадей, де Лор, – решительно приказала мадам. – И пусть соберут мои вещи. – Бастин удивленно взглянула на нее. – Мессир де Роберваль должен узнать об этом.

Бастин неохотно направилась к двери, но на пороге обернулась.

– Мадам, зачем ему знать об этом? Я клянусь, что в этом нет ничего дурного!

Мадам махнула рукой и дождалась, пока закрылась дверь. Потом вдруг театрально хлопнула в ладоши.

– Ничего такого! – нарочито громко и четко повторила она. – Ничего!

ГЛАВА 8

Раздетый до пояса и привязанный к центральному столбу, подпиравшему потолок трапезной, Пьер прислушивался к шагам монахов, собиравшихся на ужин. Мальчик чувствовал, как они приостанавливались при виде его и задерживали дыхание. «Это, – говорил он себе, будет самой тяжелой частью наказания». Иеромонах был первым. Пьер услышал свист розог, и его тело напряглось, ожидая удара, но ему не пришлось закусывать губы, чтобы сдержать крик: тело, казалось, превратилось в камень и не чувствовало боли.

Розги передавались от монаха к монаху, и Пьеру мнилось, что он узнает некоторые из рук, наносивших удары… Это, несомненно, был брат Жан, который долго размахивался и в последний момент придержал розги так, что иеромонах даже закричал:

– Не жалей грешника! Это приказ аббата!

А это наверняка брат Эсташ, который ударил с таким вожделением, что прутья даже запели. Похоже, он испытывал удовольствие, причиняя боль другому.

И все-таки тяжелее всего в наказании было молчание во время ужина. Руки и спина мальчика ныли от боли, но напряженные и сочувствующие взгляды монахов досаждали ему гораздо больше. Вот когда ему пришлось закусить губы! Один раз Пьер не смог сдержать громкого стона и думал, что умрет со стыда.

В конце трапезы иеромонах развязал его и знаком приказал следовать за ним. Выйдя из трапезной, он обратился к Пьеру.

– Ты будешь всю ночь бодрствовать перед алтарем, а аббат обещает подумать о прощении. Он встретится с тобой во время заутрени.

Мрак и пустота церкви создавали ощущение, как при погружении в реку. Огоньки лампад и свечей бликами играли на золоте и серебре, но Пьер намеренно повернулся спиной к алтарю, подальше от глаз святых. Колокола не будут звонить до полуночи, так что у него довольно времени на размышления. Он посмотрел на полуобгоревшую свечку перед ликом святого.

– Когда она погаснет, – сказал он сам себе, – я убегу!

С этими словами он вернулся к мыслям об армии короля и о том, как ему лучше пробраться к восточной границе Пикардии.

ГЛАВА 9

Сверкающими полуприкрытыми глазами Роберваль наблюдал за своим слугой, равнодушно готовящимся к отъезду. Сам он не испытывал никакого удовольствия от этого путешествия с Турноном.

– Ишь, спесивый горбун! – проворчал Роберваль сквозь зубы. – Если бы я только знал, как он ее захочет!.. Но разве можно было ожидать чего-то подобного от пятидесятилетнего!

Род Коси, земли, драгоценности и богатства… Роберваль не мог предположить, что не это будет главной приманкой для Турнона, потому что сам во сне и наяву мечтал лишь об этом. Вот если бы он, вместо своего смазливого брата, женился на Коси – тогда бы мир узнал его имя!

– Генри никогда не был силен, – пробормотал он. – Но ему везло… Везло, пока не умер, – добавил Роберваль, подумав.

Внезапно со двора раздался стук лошадиных подков. Мессир торопливо подошел к узкому окну, выглянул наружу и с изумлением узнал своих лошадей. Он увидел мадам, вылезающую из кареты, и почти обрадовался, хотя ее появление было нарушением его приказа. Он почти улыбался, когда вышел в коридор.

– Зараза! – крикнул он. – Каким ветром тебя занесло сюда, женушка?

В темноте он заметил, что ее тень склонилась в глубоком реверансе.

– Тем же ветром, что и тебя, муженек, – язвительно ответила она. – Возможно, это само провидение.

Роберваль закрыл дверь и внимательнее обычного посмотрел на жену, подошедшую к камину. Та уже сняла накидку и стоя у огня грела руки. Он знал, что супруга его отнюдь не глупа, и вовсе не каприз привел ее сюда, поэтому надеялся, что она не будет испытывать его терпение, но и не хотел выказывать свое любопытство.

– Что скажешь? – наконец примирительно спросил он.

– Как у тебя складывается путешествие с маркизом?

– К черту этого урода! – взорвался Роберваль.

Мадам рассмеялась.

– Кажется, ты получил надбавку к цене.

– Да. Он предлагает десять тысяч экю сейчас, и еще столько же, когда получит ее. Но он требует немедленной передачи опеки…

– Невиданная щедрость, если девочка еще не потеряла невинности, – спокойно сказала мадам.

Мороз пробежал по коже Роберваля, потом кровь ударила ему в голову – и он двинулся к женщине, вытянув руки.

– Франсуа, – резко окликнула его мадам, – если ты задушишь меня, как я обо всем расскажу?

Он остановился, продолжая нервно содрогаться.

– Тогда, ради Бога, говори, Элен!

Мадам прошлась по комнате, подобрала свою накидку и наконец заговорила.

– Как только ты уехал, она потеряла кольцо…

– Изумруд! – застонал Роберваль, но мадам не дала ему опомниться и рассказала все, что видела в саду, чувствуя, что каждое ее слово впивалось в его тело подобно лезвию ножа.

– Он?.. Ты узнал а? – вскричал Роберваль, едва она закончила.

– Бастин заверяет, что нет… что они еще дети. Но… – она развела руками, – близость, удобный случай – кто знает?..

– Я убью негодяя! Я спущу с него шкуру!..

– Он не негодяй! – ответила мадам. Вот и кульминационный момент ее рассказа: Роберваль это почувствовал. – Он – Пьер де Шабо. – Она ждала ответной реакции, но муж стоял словно немой, с побледневшим лицом. – Шабо, Франсуа! – Она потрясла мужа за плечо. – Адмирал Шабо! Как тебе нравится стать родней великого флотоводца Франции?

До Роберваля дошел смысл сказанного: он пошатнулся, схватился за стул и вдруг неожиданно рухнул на пол.

Мадам склонилась над ним, усмехаясь.

– И это любовь, – добавила она. – Это то, о чем мечтает каждый. Великий союз и настоящая любовь!

Роберваль с трудом поднялся на ноги. Он ухватил супругу за плечи и тряс так исступленно, что ее кости, казалось, вот-вот не выдержат, но она совершенно не чувствовала боли.

– К черту Турнона! – победоносно воскликнул он. – Я скручу этого кривого урода. Когда он услышит…

– Нет, Франсуа, нет, мой теленочек, – нежно возразила мадам. – Ты должен это сделать, но не сегодня. – Он выжидательно посмотрел на Элен. – Как ты повидаешься с Шабо?

– Я напишу ему. Я предложу…

Мадам покачала головой.

– Что значат ее богатство и имя для него, друга короля и правителя Бургундии? Нет, мессир. Адмирала может тронуть только то, чего ты как раз не понимаешь. Это любовь. Двое милых детей, которые любят друг друга с детства. О!.. – она неожиданно замолчала, задохнувшись. – Я сама хотела бы поговорить с ним.

Роберваль странно проницательно глянул на жену.

– А что с Турноном? – спросил он.

– Турнон представит тебя ко двору. Он рекомендует своего будущего родственника королю и мадам д'Этамп, которая, как я слышала, одновременно любовница короля и Шабо. И конечно, он сведет тебя с самим Шабо. О, Франсуа, когда это случится, ты должен взять меня с собой, – молила она.

Теперь взгляд Роберваля стал отчетливо подозрительным.

– Ты слишком многого хочешь! Что бы это значило?

ГЛАВА 10

Роберваль как влитой держался в седле, ощущая свое тело неестественно маленьким внутри крупных складок оранжевого бархата и желтого сатина. Позади него в своем сером камзоле с серебряными пуговицами ехал Турнон; Роберваль старался не смотреть на маркиза, чтобы не выдать внутреннего торжества.

Копыта лошадей стучали по мостовой между рядами лип, а впереди маячил почти нереальный из-за собранных в нем богатств новый замок Франциска I, Фонтенбло – украшение Франции и предмет зависти остального мира.

Робервалю сделалось душно, ему хотелось расстегнуть камзол; но он не сделал этого, а попытался дышать более глубоко и часто.

– Нервишки, дядя? – спросил Турнон. После того, как Роберваль согласился на его условия, маркиз не упускал случая называть его так, причем делал это с иронией, досаждавшей Робервалю (тому казалось, что этим более старший маркиз намекает на его низкое положение. – Расслабься. Ты увидишь, король – чудесный человек, уверяю тебя.

Роберваль не ответил. Он еще сильнее сжался, когда лошади въехали в Овальный двор. Его поразила роскошно одетая стража и шеренга лакеев. Когда один из слуг подошел, чтобы помочь им спешиться, Роберваль так разволновался, что поставил ногу мимо стремени и полетел наземь, сбивая с ног лакея. Он сильно ударился подбородком, но даже не посмотрел вниз, чтобы убедиться, что его платье не порвано. С досады он оттолкнул от себя лакея.

– Должно быть, бедняга здорово струхнул, если стал таким неуклюжим, – заметил Турнон, изящно слезая с лошади.

Роберваль заметил ухмылки стражи и покраснел от стыда и злости. Он с удовольствием бы переломил хребет проклятому старикашке, но что он будет делать без Турнона в этом запретном мире, где даже слуги презирают его? Он отступил назад, пропуская Турнона, и начал вслед за ним подниматься по лестнице.

Длинная галерея выглядела удивительно соразмерной. Вдоль нее по обе стороны замерли колоссальные статуи богов и богинь, по стенам между ними висели картины. Потолок, обрамленный позолоченным карнизом, был расписан итальянскими мастерами. Небольшие окна с глубокими амбразурами по одной стене выходили в сад, а по другой – на пруд, украшенный изящным мраморным фонтаном.

У Роберваля и вовсе сперло дыхание, и он лишь изредка бросал осторожные взгляды на окружающее великолепие. Он был обеспокоен огромным количеством дам, великолепно одетых и украшенных драгоценностями, которые приветствовали Турнона, останавливались, чтобы разглядеть его самого, и начинали перешептываться за их спинами. Теперь он жалел, что не послушал жену, которая предлагала надеть камзол из черного бархата: ему показалось, что все обсуждали его платье оранжевых и желтых оттенков.

Внезапно Турнон остановился.

– Извини меня, дядя, я должен поговорить со своим другом.

Роберваль вцепился в рукав Турнона.

– Не оставляйте меня, – его голос был хриплым, и он не мог скрыть своего ужаса.

Турнон засмеялся.

– Господи, это не страшнее, чем первая брачная ночь для твоей племянницы! Идем, скорее покончим с этим! – он взял Роберваля под руку и повел прямо к открытым дверям, за которыми находился огромный тронный зал. Турнон сообщил их имена герольду, который повторил вслух, делая ударения на титулах.

– Шарль де Турнон – виконт де Бопре, маркиз де Турнон, кавалер ордена Святого Михаила и ордена Золотого Руна, – а далее тоном, который показался Робервалю менее почтительным, продолжил, – Жан Франсуа де ла Рош, мессир де Роберваль.

Его ноги отказывались идти. Роберваль застыл, судорожно глотая воздух и молясь о том, чтобы скорее убраться из этого места, доставлявшего ему столько мучений. Турнон потянул его за руку.

– Дядя! – проворчал он, и Роберваль позволил ввести себя во внутреннюю галерею, заполненную народом. Здесь ему стало немного легче, потому что все взгляды были обращены на огромный трон, осененный знаменами, стоявший на великолепном ковре из пурпурного бархата, и на закрытые двери.

Турнон кивал направо и налево, отвечая на приветствия.

– Это двойной праздник, – объяснил он Робервалю, – в ознаменование разгрома имперской армии в Пикардии и в честь возвращения моего друга Картье из Нового Света.

В этот момент заиграли трубы – и все голоса разом смолкли в напряженном ожидании.

– Монсеньер Генрих, дофин Франции, – объявил герольд и на одном дыхании продолжал: – Мадам Диана де Пуатье, сенешаль Нормандии.

В зал вошел юноша, на вид едва достигший семнадцати лет. Его смуглая кожа оттенялась костюмом, сияющим белизной от воротника до чулок. Но об руку с ним шла не юная девушка, а женщина такой красоты, что на какой-то момент Роберваль позабыл даже свои страхи. Она была одета в черное с серебром платье, а вся ее фигура казалась усыпанной алмазами; но прекраснее всего казались ее полуобнаженные грудь и плечи, приподнятый подбородок, безукоризненно правильный нос и тонкие брови.

– Смотри в оба, – тихо предупредил Турнон, а Роберваль почти подпрыгнул, так он был восхищен.

– Это и есть герцогиня? – прошептал он.

– Нет, когда появится герцогиня, тебе лучше не смотреть с таким восхищением на любовницу дофина. Это Диана де Пуатье. Сейчас она оплакивает смерть мужа.

– Неужели она любовница этого юноши?

– Совершенно точно, что она уже стала матерью, когда он родился. Ходят слухи, что она была любовницей короля до того, как стала любовницей его сына. Есть даже такие, кто считает, что она была любовницей всех королей, начиная с Людовика Святого. Говорят, она ведьма, околдовавшая дофина. Но разве это грех – обладать секретом вечной молодости? – отвечал Турнон.

В это время снова заговорил герольд:

– Екатерина Медичи, дофина Франции.

В зал в сопровождении дам вошла девушка со светлыми волосами, в великолепном костюме, немного напоминавшем мужской. Высоко подняв голову, она перешагнула пурпурный ковер, словно он был грязной лужей. Генрих и Диана сели справа от трона, а ее кресло стояло перед ними возле короля.

– Итальянка, жена дофина, – прошептал Турнон. – Весь двор чего-то ждет: Диана ждет, когда подрастет дофин, а Екатерина ждет, когда состарится Диана.

– Мадам Анна де Писсле, герцогиня д'Этамп, – возвестил герольд.

– Вот герцогиня, любовница короля.

Это была невысокая блондинка с широким лбом и ясными голубыми глазами – женщина, которая умела смеяться и знала, когда нужно смеяться! На голове у нее покоилась золотая диадема, отделанная сапфирами, а шею украшало ожерелье – опять же из сапфиров величиной с голубиные яйца.

– Смотри, – направил внимание своего спутника Турнон.

Когда герцогиня д'Этамп села в кресло слева от трона, по залу прошло движение – и присутствующие как бы разделились на две группы.

– Вот тебе линия – незримая, но более реальная, чем государственная граница. А властительная Анна и прекрасная Диана наблюдают за присутствующими и запоминают, кто на чьей стороне.

– Мы на стороне герцогини, – благодарно вздохнул Роберваль.

Турнон кивнул.

– Нужно быть уверенным, что находишься на нужной половине. От этого многое зависит…

Восемь герольдов разом провозгласили:

– Король и королева!

В это мгновение невероятное стало реальным. Даже если бы вошедший родился с рогами и хвостом, он все равно выглядел бы естественно, а все остальные мужчины смотрелись бы уродами. Он был настоящим, живым, ему хотелось верить, его хотелось любить

Под руку государь вел Элеонору, королеву Франции, но она терялась в его великолепии. Его взгляд охватил весь зал. Роберваль даже почувствовал, как глаза короля удивленно сощурились при виде его оранжево-желтого наряда. Франциск подвел королеву к ее креслу, в который раз оценил красоту Дианы, встретился взглядом с Анной и опустился на трон, расправив полы своей шелковой мантии по пурпурному бархату, как на картинах.

У Роберваля задрожали колени.

Началось какое-то шевеление: те, кто долго отсутствовал при дворе, или те, кто должен быть представлен, заняли позиции согласно списку. Но Турнон проигнорировал установленный порядок.

– Нас не забудут, – сказал он. – Давай-ка воспользуемся этим минутным переполохом, чтобы приблизиться к светилам, которые не так ярки, но обладают не меньшей властью.

Роберваль полностью положился на Турнона и неуклюже поспешил за его сухой фигуркой.

– Пардон, монсеньер. Пардон, мадам. О-о-о! Бонжур! Какое удовольствие, графиня. Вы все так же прекрасны и обворожительны. Пардон, монсеньер!

Они продолжали свой путь, и мгновение спустя Роберваль заметил поверх перекошенного плеча маркиза приближающуюся улыбку герцогини.

– Мой дорогой, – сказала она, поднимая руку так высоко, что Турнон не мог проигнорировать ее. – Это, несомненно, ваш день. Мы все ждем нашего дорогого Первооткрывателя.

– А как же адмирал? – спросил Турнон. – Это и его триумф. Картье – его протеже.

Д'Этамп взглянула на дверь.

– Что-то задерживает его. Он пожалеет, если пропустит прием Картье.

Турнон вспомнил про Роберваля.

– Мадам, позвольте представить вам моего дядюшку, господина де Роберваля. Я сватаюсь к его племяннице…

Герцогиня учтиво повернулась к Робервалю, но потом изумленно уставилась на него и взорвалась таким громким смехом, что разговоры вокруг нее утихли. Даже король обернулся на звуки столь любимого им голоса.

Мадам легонько хлопнула Турнона по плечу.

– Неподражаемый младенец! – сказала она так громко, чтобы ее могли услышать Генрих и Диана. – Вы появились при странном дворе, Роберваль: здесь бабушек лелеют как любовниц, а дедушки сватаются к детям. Сир, вы слышали: наш дорогой Турнон привел своего дядюшку.

Роберваль чувствовал, как бешено заколотилось его сердце. Теперь весь двор смотрел на него. Дофин поднялся, держа руку на эфесе шпаги, а его лицо стало таким же белым, как и платье. Но король прервал несколько затянувшуюся паузу. Он картинно запрокинул голову и расхохотался.

– Господи! Он находит чудесный омолаживающий источник в своем новом мире – и не приносит нам даже бокала воды, чтобы и мы сумели продлить молодость! Ну, Турнон, представьте своего дядю!

Роберваль поклонился, пытаясь сосредоточить внимание на пурпурном бархате, подоле мантии Франциска и золотых пряжках его туфель. Был ли это конец или только начало? Что же ему теперь делать? Заявление Турнона обеспечило Робервалю могущественных врагов и разрушило его планы. Что он скажет Элен? Но даже целуя королевское колено, он заметил, что Турнон остался стоять, лишь немного склонив голову. Сейчас Роберваль ненавидел его – за эту самоуверенность тоже.

– Роберваль? – спросил король. – Из Пикардии?

– Это был титул моего отца, Ваше Величество, полученный им от Людовика XII.

Франциск так внимательно разглядывал Роберваля, что тот снова начал дрожать, чувствуя, что может случиться что-то невероятное.

– То, что дано, может быть отобрано. А то, что отобрано, может быть возвращено. Новое лицо всегда желанно здесь, сударь… – его голос затих, и только после кивка Турнона Роберваль понял, что эта божественная аудиенция закончилась.

Король и весь двор смотрели на высокого и красивого рыцаря, который прошел через длинную галерею и грациозно преклонил колено перед королем, словно приглашая его на танец.

– Мои извинения, государь.

– Не стоило спешить, Филипп, – ответил Франциск, улыбаясь. – Мы не смогли бы начать без тебя – во всяком случае, сегодня.

– Семейные дела… – начал рыцарь, но король остановил объяснения.

– Королю нужны великие полководцы, Филипп, – он кивнул герольду. – Пригласите Первооткрывателя.

Рыцарь отошел к мадам д'Этамп.

– Значит, дела семейные, Филипп?

– Не слишком важные, – равнодушно отозвался Филипп.

– Однако ты заставил ждать короля… и меня, – заметила она, надув губы.

– У нас дружная семья, Анна, ты же знаешь, – ответил он, как бы предотвращая дальнейшие вопросы. – Турнон! – воскликнул он с дружеским кивком.

– Дорогой адмирал!

Только сейчас Роберваль понял, что перед ним – Шабо, но возможности для знакомства не представилось: зазвучали трубы, и в зал вошел низкорослый мужчина, обтянутый камзолом из коричневого бархата, с бегающими голубыми глазками.

Картье ожидали, но все присутствующие даже охнули при виде его спутников: это были два вождя, такие же величественные, как сам Франциск или его адмирал, со свитой диких воинов.

– Монсеньеры Доннакона и Домагайя, – едва вымолвил герольд.

Мантии из бобровых шкур с лисьими хвостами только наполовину прикрывали их бронзовые тела. Воины не впервые появлялись при дворе, но каждый раз их мужество и красота заменяли им одежды, заставляя относиться к ним, как к настоящим вельможам. Они преклонили колени, как это сделал Картье, и стояли так, пока король не подошел и не обнял его.

– Добро пожаловать домой, дорогой Первооткрыватель. Ты заслужил нашу благодарность и получишь ее сполна.

– Мы выполнили задачу, Ваше Величество, – сказал Картье приглушенным голосом. – Это мгновение вознаграждает все – длинную холодную зиму, смерть… – он выразительно развел руками, показывая всем, чего это стоило. Мореплаватель напоминал ребенка, удовлетворившего свое любопытство. Его хриплый голос звучал уверенно. – Вожди Доннакона и Домагайя принесли вам подарки, Ваше Величество. Я пришел с пустыми руками, но я дарю вам канадскую землю, самую величественную в мире реку Святого Лаврентия, которая простирается до дальнего моря. Я дарю вам город на скалах, который мы назвали Монреаль.

На глазах Франциска выступили слезы. Он привлек Картье к себе и расцеловал в обе щеки. Дофин вскрикнул, подбежал, чтобы тоже обнять Картье. Королева, дофина, герцогиня и Диана встали, захваченные общим порывом. Все обнимали Картье, что-то восклицая.

Шабо тоже обнял Картье.

– Сын мой! Сын мой!

Турнон пожал Картье руку.

– Адмирал называет тебя своим сыном, а я называю тебя своим старым другом!

Картье обнял сутулые плечи.

– Это все правда, – сказал он. – Они действительно существуют – твой Новый Свет и твоя Новая Франция!

ГЛАВА 11

Роберваль прогуливался по пустым галереям. Он ушел из тронного зала, когда Шабо увлек его покровителя, но перед встречей с адмиралом он хотел обдумать ту сцену, свидетелем которой только что был: невиданная щедрость благодарного короля. Картье было обещано все, чего он ни пожелает/ Роберваль осознавал великолепие его открытия, но больше всего его поразили открытые двери к богатству и титулам – его целовал сам король! За это можно было пойти на все, что угодно! А Картье был протеже адмирала. Именно Шабо сделал все это возможным. Он сделал так много для простого бретонского моряка! «Мы дружная семья», – сказал он.

Роберваль начал было грызть ногти, но, опомнившись, оглянулся вокруг. Галерея была пуста, так что он снова поднес руку ко рту. Если бы только Турнон так много не болтал! Его дядя! Дядя этого уродливого горбуна! когда он мог породниться с величайшим человеком во Франции после короля! Судьба всегда играла с ним недобрые шутки. Что он скажет Шабо, если встретит его? Должен быть какой-то выход. Он подумал о своей жене.

– Что она могла бы сделать, чего бы я не смог? – громко спросил он с саркастической усмешкой, – Она говорит о любви…

Неожиданно его лицо посветлело, а палец замер по дороге ко рту. Любовь? Шабо был, несомненно, чувствительным человеком. Он целовал Картье и плакал. Шабо любил свою семью…

Роберваль быстро обернулся, высматривая лакея.

– Где находятся покои адмирала? – спросил он посыльного, торопливо спешащего мимо.

Мальчик остановился и посмотрел на Роберваля.

– Я иду от него, монсеньер. Но адмирал послал за своей лошадью – он сейчас уезжает.

Роберваль увидел фигуру в плаще и высоких сапогах, приближающуюся по галерее, и закусил губу.

– Монсеньер! – позвал он и напряженно улыбнулся. Но Шабо не услышал. – Монсеньер адмирал!

Шабо остановился.

– Да, – учтиво отозвался он и, моргнув, посмотрел на Роберваля.

– Я – Роберваль, монсеньер. Я был с монсеньером де Турноном. У меня не было возможности быть представленным вам…

– Может статься, в другой раз. Простите, монсеньер, но я спешу по неотложному делу.

– Я… я надеялся поговорить с вами, монсеньер адмирал, о вашем племяннике… и моей племяннице…

Шабо обернулся, взглянул на свой кулак, в котором была зажата какая-то бумага, а потом на Роберваля.

– О да, Роберваль. Я получил письмо от своего брата, аббата…

Это немного подбодрило Роберваля. Всем ли очевидна была эта любовь? Написал ли об этом аббат?.. Его губы скривились в вымученной улыбке.

– Это любовь, монсеньер адмирал, – он старался говорить так же, как говорила бы Элен. – Это именно то, что мы желаем своим детям. Прекрасный союз и настоящая любовь!

Последовала пауза, во время которой Шабо пристально разглядывал Роберваля.

– Прекрасный? Союз? – произнес он с расстановкой.

Роберваль видел, что Шабо – мудрый опекун. Он почувствовал себя более уверенно, когда понял: нужна приманка, настоящая приманка, как бы там ни рассуждала Хелен. И заговорил, взвешивая каждое слово:

– У нее прекрасное будущее, монсеньер. Она богата, она наследница Коси. Ее мать…

– Я помню ее мать. Прекрасная Мадлен де Коси. Я помню, что она вышла замуж по любви. Это был настоящий скандал!

Роберваль так и остолбенел. Последние слова изменили тон разговора, и у него перехватило дыхание.

– Соединить такое великое имя с такой мразью, как ты!

Роберваль вспыхнул; потом кровь отхлынула от его лица – так, что даже алые губы побледнели. Его рука схватилась за рукоять шпага.

– Ла Рош… – начал он хрипло.

– Ла Рош! – спокойно, но с нескрываемым презрением ответил адмирал. – Варвары! – махнул он рукой. – Я не стану пачкать свой клинок. – Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. – Мне жаль маленькую наследницу, отданную старику ради прибыли. При дворе только об этом и говорят.

Роберваль вздрогнул: так вот каково было истинное значение смеха герцогини – и короля!

– Я не объединю наш род с твоим даже за все богатства Франции! – воскликнул Шабо.

Роберваль смотрел вслед уходящему адмиралу. Его кулаки разжались, а плечи опустились.

– Поражение! – пробормотал он.

Неожиданно его лицо перекосилось, а из горла вырвался стон.

– Ты заплатишь! – взвизгнул он. – Ты заплатишь, ненавистная жена! – он судорожно прикусил зубами костяшки пальцев. – Сука!

ГЛАВА 12

Сир был так же велик, как и милость божья. И Франция была его частью. Даже Пикардия, которая на карте была не больше мизинца, на деле оказалась необъятной страной. Пьер был в нескольких днях ходьбы от аббатства – и все же не достиг ничего, кроме пустоты в желудке и близости смерти.

Сражение? Вокруг него было так же мирно и тихо, как и за стенами аббатства. Он повстречал нескольких солдат-гасконцев, но эта встреча не слишком обрадовала. Те спросили, как его зовут, и перекинулись парой шуток. Потом Пьер рассказал, что собирался присоединиться к армии на севере, но теперь решил остаться и воевать вместе с ними. Один из солдат рассмеялся и начал насмехаться, когда Пьер сказал, что ему шестнадцать лет. Пьер пришел в ярость, и тогда уже все принялись потешаться над ним, а сержант ударил его пониже спины ножнами своей шпага. Пьер попытался дать сержанту сдачи – солдаты обозвали его «от горшка два вершка».

Они бросили Пьера на дороге, и он в ярости выкрикивал им вслед все ругательства, какие только слышал от монахов. Он плелся позади, потому что они тоже шли на войну; но теперь беглец скорее бы умер, чем стал товарищем по оружию гасконцам!

Прошло три дня, прежде чем он смог заставить себя просить подаяния. До того он воровал фрукты в садах и утолял жажду у источников. Но в конце концов у него начались такие судороги и такие сильные боли в желудке, что он просто был вынужден клянчить милостыню у жен фермеров. Так он перестал голодать. Он не боялся, что его примут за сбежавшего аристократа, потому что теперь его одежда была не менее рваной и грязной, чем у любого крестьянина.

Он был недалеко от Перонны, когда увидел первые приметы войны. Все чаще и чаще появлялись разрушенные дома и сожженные поля. Стены самой Перонны уцелели, но замок, в который Карл Бургундский заманил и захватил в плен старого короля Людовика XI, был разрушен немецкой миной. У стен города Пьер повстречал нескольких крестьян, у которых не осталось ни домов, ни средств к существованию, и они рассказали ему об осаде, о том, как жители города лили кипящую смолу на головы захватчиков и вынуждены были есть кошек и крыс, прежде чем маршал де Флеранс привел войска для их спасения. Они рассказали о своей героине – Мари Фори, которая, подобно Жанне д'Арк, сражалась плечом к плечу с мужчинами, вселяя в них мужество. Жители города были неимоверно горды собой, потому что считали, что спасли Францию: от Перонны имперская армия двинулась бы в Париж. Пьеру стало обидно, что он опоздал. Всего несколько дней назад! Если он поспешит, то сможет догнать армию, преследующую врага. Крестьяне уговаривали его не дурить и возвращаться домой, потому что Франция уже спасена. Но Пьер упрямо качал головой.

Следовать за армией было нетрудно: кругом валялись опрокинутые повозки, мертвые лошади и искореженное снаряжение. Пьер подобрал себе панцирь, шлем и набедренный щиток. Доспехи заставили его почувствовать себя одним из тех героев, которых оставили на поле боя, посчитав мертвыми, но которые были только ранены (во что нетрудно было поверить, взглянув на его ноги, покрытые ссадинами) и теперь спешили догнать своих товарищей.

На этих истощенных землях не осталось ни крошки еды, чтобы украсть или попросить; не было здесь и стогов сена, в которых можно было переночевать. Пьер свернулся калачиком на обочине дороги и повел разговор со своим протестующим желудком.

– Успокойся! Разве тебе хуже, чем тем, кто сражался в осажденном городе? Они ели крыс!

Его даже затошнило при мысли, что в один прекрасный день он почувствует такой голод, что будет способен съесть крысу – может быть, это случится даже завтра. Пьер решительно закрыл глаза и заснул, как настоящий солдат.

Внезапно он проснулся от того, что чьи-то руки шарили у него за пазухой. Он ткнул рукой в темноту, вскочил на колени. Раздался вскрик, и руки исчезли.

Пьер заметил огонь костра, а на его фоне – круг темных силуэтов, нагнувшихся над ним. Он выпрямился в рост и приготовился драться насмерть.

Из круга шагнул высокий мужчина и остановился перед ним. Он резко задал вопрос на языке, которого Пьер никогда не слышал. Мужчина, однако, повторил вопрос на немецком, а потом и на французском.

– Я француз, – ответил Пьер, держась как можно прямее, чтобы его не сочли трусом.

– Ранен?

– Нет.

– Подойди, – велел мужчина, указывая на огонь, – чтобы мы могли видеть, что за птичка нам попалась. – Пьер не тронулся с места. Мужчина снова повернулся к нему. – Ты подойдешь, или тебя принести? – его акцент трудно было распознать, но тембр и интонации голоса приятно контрастировали с властным тоном.

Пьер неохотно двинулся вперед, охраняемый со всех сторон.

У костра сидела группа людей, которых можно было принять за сообщников Люцифера. Женщины в грязных рваных платьях носили украшения из стекла и меди, которые покрывали их грудь, свисали среди волос и болтались в ушах. Мужчины тоже носили серьги и браслеты. Их головы были повязаны яркими платками, а у многих волосы были такими же длинными, как у женщин. Яркие костюмы подчеркивали смуглость кожи, поблескивавшей в отсветах костра. Пьер понял, что здесь, в Пикардии, стал пленником цыган, которые, несомненно, сделают его своим рабом. Он приблизился к мужчине, которого принял за главаря.

Мужчина пристально посмотрел на него, потом протянул руку и повернул подбородок Пьера к огню.

– Да это мальчишка!

Пьер оттолкнул руку и уставился на цыгана. Мужчина, запрокинув голову, рассмеялся, и его смех был подхвачен остальными. Пьер ненавидел цыган, но все же их смех отличался от смеха гасконцев: они не дразнились.

– Мы приняли тебя за солдата, парень, за мертвого солдата, – объяснил главарь.

– Я хочу присоединиться к армии, – твердо ответил Пьер.

Мужчина уважительно посмотрел на него.

– И ты станешь солдатом. Надеюсь, что не мертвым.

После этих слов все снова рассмеялись. Внезапно в круг прорвалась какая-то старуха, громко браня весельчаков, и низко нагнулась, вглядываясь в лицо Пьера. Ему были отвратительны ее корявое лицо и беззубый рот.

– Ты голоден? – спросила она.

Пьер не смог ответить.

– Принесите что-нибудь.

Пьер недоверчиво глянул на главаря, удивляясь его любезности. Все его чувства притупились, и он едва стоял на ногах. Лица, огонь костра – все закружилось перед его глазами. Он осторожно опустился на землю. Старуха исчезла. Раздался неопределенный звук, похожий на странную музыку, какой Пьеру никогда не приходилось слышать; не знал он и инструмента, издающего этот звук. Фигуры, толпившиеся вокруг него, исчезали одна за другой, и сначала один, а потом и другие голоса подхватывали песню. Пьер не мог определить: станет ли он жертвой колдовства или умрет от голода.

Внезапно рядом с ним снова появилась старуха. Его ноздри защекотал запах приправы и тушеного мяса. Он посмотрел на старуху, а потом на миску в ее руках. Женщина осторожно зачерпнула ложкой похлебку, и он жадно проглотил великолепный кусок мяса вместе с жижей.

– Спасибо, – благодарно выдохнул Пьер. – Спасибо тысячу раз, – он взял миску и принялся за обе щеки уписывать ее содержимое.

Когда он закончил, старуха поднялась и обратилась к вожаку. Было видно, что ее слова удивили его.

– Она говорит, что ты имеешь громкое имя и положение. Она хочет, чтобы ты остался с нами, – главарь улыбнулся Пьеру. – Ты будешь о ней заботиться, если мы отдадим тебя ей?

Пьер уставился на него, едва понимая смысл сказанного. Он разомлел от пищи и тепла костра и тут же провалился в глубокий сон.

С большим трудом Пьеру удалось узнать, что он находится среди египтян. Их главаря звали Конти, и ему подчинялись по крайней мере пятьдесят человек, не считая детей, которых носили в корзинках и награждали шлепками и подзатыльниками за плач и вопли. Все египтяне были родственниками между собой, поэтому он так и не смог определить, были ли они семьей или целым племенем. Они шли на восток – очевидно, к месту встречи с другими египтянами – и пользовались как могли последствиями сражений, подбирая все, что было выброшено или потеряно. Потом мальчик понял, что бродяги хотели ограбить его, приняв за труп, и что когда они шли не по таким прибыльным местам, то не гнушались воровством и разбоем, а может быть, и чем-нибудь похуже.

Конти ехал на великолепной лошади и, как и полагалось вожаку, был одет в бархатный камзол, который, однако, потерся и пообтрепался, так что не придавал ему важности. Он не был настоящим рыцарем по тем законам, которые знал Пьер: даже мавры и сарацины осудили бы его поведение, но Пьеру было очевидно его дворянское происхождение и благородство души.

История этих бродяг, которую постепенно узнал Пьер, была поистине печальной. Они были потомками тех жестоких египтян, которые отказали в гостеприимстве Святой деве Марии и Святому Иосифу во время их пришествия в Египет. За это ужасное преступление Господь обрек их нацию на жалкое и никчемное существование.

Пьер путешествовал с цыганами как будто во сне. Хотя они шли по следам армии, война, казалось, отступала все дальше и дальше. Сидя у костра, он слушал их меланхолические напевы и даже немного выучил их язык. После многолетнего заточения в монастыре его устраивало такое бездомное существование, и ему нравился Конти, когда тот, выпрямившись во весь рост, обращался к своим соплеменникам на незнакомом Пьеру языке или пел печальные песни.

Но во время танцев общее настроение менялось. Женщины собирали свои пестрые юбки так, что те делались похожими на петушиные хвосты. Зрители хлопали в ладоши, а танцоры увеличивали темп пляски, подчиняясь ударам бубна. С этим инструментом они обращались так умело, что, казалось, сам воздух звенел вокруг.

Сначала Пьера раздражала старуха Шеба, которая постоянно наблюдала за ним со стороны, но со временем он привык к ней и даже иногда улыбался в ответ на ее взгляды. На второй вечер, когда он положил свою пустую миску в общую кучу грязной посуды, Шеба кивнула ему и пригласила сесть рядом с собой возле костерка. Мальчик удивленно смотрел на женщину, когда она взяла его за руки и держала их ладонями вниз, словно это прикосновение о чем-то ей говорило. Наконец она перевернула их и стала водить сухим пальцем по линиям, как будто читая что-то. Затем поднесла его руки поближе к свету, почти водя по ним носом, и принялась что-то бормотать. Пьер был возбужден, потому что слышал, как эта ведьма предсказывала будущее тем, кого они встречали на дороге.

– Что ты видишь? – нетерпеливо спросил он.

– Ты дерешься… с мужчиной!

– Я буду драться со множеством мужчин. Я собираюсь стать солдатом!

Шеба посмотрела ему в глаза.

– Нет, с одним! Ты будешь ненавидеть его!

Пьер почувствовал озноб от ее голоса. Она снова наклонилась над его ладонями.

– Я убью его?

– Ты будешь любить женщину.

– Я буду любить много женщин, – уверенно сказал он.

Гадалка покачала головой.

– Ты будешь любить только раз. Это… – она пыталась вспомнить нужное слово на французском, но в конце концов начертила пальцем прямую линию на земле. – Судьба!

Пьер не был разочарован ее словами.

– Я стану рыцарем?

Старуха ничего не ответила, лишь посмотрела в огонь. Неожиданно она стала стонать и выть.

– Что это? Я буду убит в сражении? – спросил мальчик почти с надеждой.

Но что-то непонятное нашло на гадалку, и она не смогла ответить. Старуха продолжала выть и стонать, а Пьер встал, огорченный, и тихо отошел.

На следующий день табор догнал армию. Лагерь расположился на вершине холма, и Пьер мог различить знамена, виденные раньше только на картинках в книгах. Египтяне не хотели встречаться с живыми солдатами, и поэтому собирались обойти холм стороной. Пьер попрощался с ними и, к своему удивлению, даже пожалел о разлуке. Он поблагодарил их за пищу и заботу, они подбодрили его, а Конти подарил золотую цепь.

– Чтобы тебе остаться целым и невредимым, – посоветовал он, обнимая Пьера, – в следующий раз спи под кустом. Большинство моих соплеменников не будут разбираться, выросли ли у тебя усы и борода.

Пьер подошел к Шебе, но она не пыталась обнять его.

– Это судьба, – пробормотала она, – и ты не можешь изменить ее.

Пьер неуклюже поблагодарил старуху и попрощался, а потом направился к лагерю на холме. На полпути он остановился и оглянулся: египтяне шли караваном вдоль реки. Увидит ли он их снова когда-нибудь?

Пьер сразу же понял, что это то самое войско, которое преследовало немцев вплоть до самой границы, мстя за сожженную и разграбленную Францию. Теперь оно возвращалось домой. Война была окончена.

Солдаты, которые встретили его, были непохожи на гасконцев, а может быть, теперь Пьер был не так разборчив. Они выслушали его, накормили и согласились, что он сделает прекрасную военную карьеру. Затем провели его в свою палатку, выиграли в кости его золотую цепь и заставили краснеть, рассказывая нескромные истории. В конце концов Пьер разочаровал их: УЖ не среди монахов ли он жил?

Он чувствовал себя уже записанным в армию, поэтому добровольно вышел, когда сержант приказал ему присоединиться к группе выловленных дезертиров, мародеров и мошенников. Пьер объяснил сержанту, что хочет записаться добровольцем, и назвал свое имя в ответ на вопрос сержанта.

До этой минуты он привлекал внимание не больше остальных, но, услышав его имя, сержант присвистнул, а лейтенант оторвал взгляд от документов, которые читал.

– Шабо! – он быстро подошел к Пьеру. – Откуда ты?

Пьер неожиданно почувствовал страх.

– Из… Пуату… сударь, – выдавил из себя Пьер.

– Ты хочешь сказать – из монастыря… сбежавший племянник!

– Нет, сударь!

– Взять его!

– Взять его!

Пьер пытался сопротивляться, но против него были трое сильных мужчин. Они связали ему руки и подняли с земли.

– Отведите его в Сен-Квентин, – приказал лейтенант.

ГЛАВА 13

Толстые стены Сен-Квентина, оплота Пикардии, прикрывали победоносное королевское войско с севера.

Когда адмирал Шабо и его офицеры ехали по узким улочкам, его узнавали и приветствовали стрелки и старые конники, оставившие службу в регулярной армии из-за ранения или возраста. Крики «Филипп!» или «Адмирал!» сопровождали его стремительную поездку, которую он сам должен был признать напрасной и глупой.

– Только я могу мчаться сломя голову за сбежавшим племянником, которого даже не помню, – сказал он, обращаясь к своему капитану. – Этого бы не случилось, если бы его отдали мне на воспитание!

Офицер улыбнулся.

– Мне кажется, что вашему племяннику есть от кого унаследовать свою стремительность, монсеньер!

– Ее-то и должен был сдерживать мой брат, аббат, – сухо ответил Шабо.

В ратуше их встретил мэр.

– Ваши комнаты готовы, монсеньер. Вы хотели бы отдохнуть, прежде чем…

– Какие новости? – оборвал его адмирал.

– Мы арестовали всех лагерных прихлебателей, но только шестеро из них немного подходят под описание. А один из этих негодяев назвался именем Шабо. Он боролся с тремя солдатами и сопротивлялся до последнего.

– Тогда, может быть, он говорит правду. Дайте-ка мне посмотреть на него.

Градоначальник отдал приказ, протянул Шабо кубок и поднял свой бокал.

– За короля! – провозгласил он. – И за его великую победу над императором! Действительно, императора ни разу еще так не трепали, как в этом сражении.

– Давние враги становятся почти столь же дороги, как и старые друзья, – весело отозвался Шабо. – Только у одних нам доставляет радость видеть убегающие спины, а у других – улыбающиеся лица. Как бы то ни было, но я думаю, что мы не в последний раз видели этого дорогого врага.

– Вы имеете в виду, что император возьмет реванш?

Шабо пожал плечами.

– Этой войне не будет конца. От Пикардии до Пьемонта, от Милана до Неаполя мы будем встречаться снова и снова: немцы и французы. Это неотвратимо.

Губернатор рассмеялся.

– В этом и заключается жизнь старых воинов, разве нет?

Шабо кивнул и посмотрел на дверь, за которой раздались глухие шаги. Дверь открылась, и двое солдат втолкнули в комнату юношу.

Шабо внимательно оглядел его, ища знакомые черты в покрасневшем лице. Мальчик стоял с опущенными глазами и сжатыми губами. Шабо покачал головой и хотел сказать «нет».

Солдат грубо вывернул руку мальчика.

– На колени! – приказал он.

Пьер отбросил волосы, что закрывали прекрасные голубые глаза, сверкающие от гнева, и гордо поднял подбородок.

– Я преклоняю колени только перед моим королем и моим епископом! – заявил он твердо.

Теперь Шабо узнал племянника.

– И ты не встанешь на колени перед своим дядей? – спросил он.

Мальчик побледнел и уставился на Шабо.

– Вы…

– Брат твоего отца. И мне стыдно, что мы не знаем друг друга в лицо.

Пьер начал медленно опускаться на колени, но адмирал подошел и обнял его.

Вымытый и облаченный в новую одежду, Пьер ждал аудиенции с человеком, которого больше всего на свете мечтал превзойти, с первым солдатом Франции, с дядей, которого он не видел десять лет. Но как бы сильно он ни восхищался своим дядей-флотоводцем, он знал, что не вернется обратно в монастырь, даже если тот этого захочет. Он никогда не станет священником. Вскоре камердинер адмирала впустил его.

– Сядь, племянник.

Лицо дяди было суровым, и сердце Пьера забилось.

– Пьер, ты доставляешь слишком много неприятностей твоему дяде аббату и мне. Я должен был покинуть короля, чтобы разыскать тебя.

– Прошу прощения, монсеньер… – Пьер запнулся, но потом набрался смелости: пусть будет что будет. – Вы напрасно беспокоились. Я не вернусь назад.

Шабо нахмурился.

– Серьезный разговор, племянник.

Он сделал знак камердинеру, и тот налил два кубка вина. Шабо подтолкнул один из них Пьеру.

– И это все из-за наказания розгами? Здесь ты мог встретить гораздо худшее.

Пьер вспыхнул.

– Я уже встретился с вашими доблестными солдатами.

Адмирал искоса взглянул на него и шевельнул бровями.

– Как ты их нашел?

– Я все время шел по их следам, – честно ответил мальчик. – Но я убежал вовсе не из-за наказания розгами.

– Из-за чего же тогда?

– У меня нет желания становиться священником с протертыми коленями и выбритой макушкой. «Святой отец, могу я попросить прощения за опоздание к молитве? Святой отец, позвольте сесть?»– Пьер был так возмущен, что забыл обо всем.

Шабо, все время пристально разглядывавший его, потер подбородок.

– И кем же ты хочешь стать? – спросил он немного погодя. – В его голосе было нечто, что заронило первую искру надежды в сердце Пьера. Он боялся отвечать, чтобы не загасить эту искру.

– Я хочу драться за моего короля, – тихо ответил Пьер.

Адмирал улыбнулся.

– Я уважаю брата твоей матери, аббата, хотя у него иные пути службы Его Величеству.

– Он хочет, чтобы я поступил так же.

Адмирал удивленно поднял брови.

– Уж больно ты скор. И знаешь, я думаю, что эта стремительность послужит гораздо лучше армии, чем церкви. – Он тепло рассмеялся. – Кажется, аббат потерял новообращенного, а Марс обрел его.

– Вы имеете в виду?.. – Пьер запнулся, боясь обнаружить чрезвычайное волнение.

– Я имею в виду, что беру тебя под свою опеку, Пьер. Ты будешь обучаться всему необходимому, чтобы стать настоящим рыцарем и солдатом короля!

Пьер подался вперед, сверкая глазами.

– Монсеньер…

Но Шабо сдержал его порыв.

– Я в долгу перед тобой, сын мой, потому что позволил столько лет глушить эти благородные порывы.

Весь остаток разговора Пьер пытался сдержать свои чувства, перехлестывающие через край. За всю его недолгую жизнь никто не слушал и не верил ему, кроме маленькой девочки. Но теперь великий адмирал, брат его отца, назвал его своим сыном.

– Монсеньер, – наконец уверенно сказал мальчик, не боясь теперь быть непонятым. – У меня есть девушка. Ее дядя – мессир де Роберваль…

«Дядя адмирал наверняка знает Роберваля, – задним числом подумал Пьер. – А дядя аббат был слишком удален от двора».

– Из-за этой девушки ты был побит, не так ли? – спросил Шабо, с симпатией изучая вспыхнувшее лицо Пьера.

– Да, но это была всего лишь детская игра, монсеньер. Она – мой единственный друг, клянусь вам.

Шабо был глубоко тронут. Даже мадам де Роберваль в полной мере не могла оценить его отзывчивость. Даже из уважения к королю он не нанес бы удара по чувствам стоявшего перед ним юноши.

– Ты станешь ее кавалером, – сказал он. – Но сначала тебя должны посвятить в рыцари, а для этого придется кое-что сделать. Я думаю, что вы не слишком стары, чтобы немного подождать.

Пьер упал к его ногам.

– Только когда я почувствую вашу шпагу над моей головой, только тогда, когда я удостоюсь чести стать рыцарем, я вернусь к ней…

Адмирал кивнул, улыбаясь. За четыре года он вырастит прекрасного кавалера для юной жены горбуна.

При свете одинокой свечи Пьер писал свое первое любовное послание.

«Моя дорогая, прости меня, что я не смог попрощаться, но все, что происходит – происходит к лучшему. Я отправляюсь в Париж со своим дядей адмиралом, чтобы стать рыцарем. Скучай обо мне, но помни, что через три-четыре года я вернусь за тобой…»

ГЛАВА 14

Маргерит вышла в сад, в котором витал аромат роз, маргариток и великолепного белого боярышника. Она заморгала от яркого солнца, а потом протянула руки, как бы пытаясь вобрать часть этого великолепия. Но все это было не для нее. С тех пор, как она услышала о наказании Пьера и его исчезновении, ей стало казаться, что она – заключенный, а цветущие лужайки, сад и лес стали врагами, стерегущими ее.

Она услышала стук копыт на мосту, но не проявила к всаднику никакого интереса, пока в аллее не появилась Бастин, кричавшая, что прибыл гонец от Пьера. Маргерит стремглав бросилась навстречу няне.

– Маменька! Что там? Скажи мне!

– Это от Пьера. Он написал тебе письмо. Открой его, открой!

Маргерит посмотрела на няню и покачала головой.

– Открой лучше ты, маменька, – прошептала она чуть слышно.

Бастин громко прочитала письмо. Маргерит ничего не сказала, по ее щекам текли слезы. Бастин захлопала в ладоши.

– Ты теперь счастлива, дитя. Теперь ты счастлива… – она вдруг поднесла руки ко рту и посмотрела на девушку расширившимися глазами. – Ведь так?

– О, да! – пылко ответила Маргерит. – О, да!

Она снова пошла в сад. Мир не казался ей таким враждебным с тех пор, когда она узнала о чувствах Пьера. Девочка села на землю под тополем и прислонилась спиной к его стволу.

– Три-четыре года… – прошептала она. Наваждение угнетающей судьбы отказывалось покидать ее, хотя она и пыталась бороться. Пьер больше всего хотел, чтобы она была счастлива, но у нее не было в этом уверенности. Ее дядя… этот ужасный маркиз… дядя Пьера…

Она закрыла глаза и начала молиться.

– О, пресвятая Богородица! Наша единственная надежда…

– Кр! Кр! Кр!

Подняв глаза, девочка увидела рядом с собой нахальную сороку. Та подошла поближе, широко разинув клюв, но потом быстро отбежала. Маргерит махнула рукой, но сорока не собиралась улетать. Она разглядывала ее, словно удивляясь: что нужно здесь этому существу?

Маргерит достала кольцо с изумрудом из кармашка юбки. Оно великолепно переливалось на фоне скошенной травы, но его вид бросил Маргерит в дрожь, словно воспоминание о ледяной воде.

Неожиданно она вспомнила свою молитву. Как она молилась Святому Иуде, чтобы он сотворил чудо, и кольцо было бы смыто дождем или украдено сорокой. Она громко разрыдалась и упала на траву.

– О, дорогой Святой Иуда! – кричала она. – Дорогой Святой Иуда!

ГЛАВА 15

Мессир де Роберваль ссутулился, его маленькие глазки погасли, а лицо побледнело. Его сломанный зуб ныл. Он не хотел разговаривать с Турноном. И так за последние дни было слишком много разговоров.

– Какая жалость, что ты ушел с приема без меня, дядя, – сказал Турнон. – Я бы никогда не позволил тебе упасть.

Роберваль лишь что-то пробурчал себе под нос.

– Это был поистине несчастный день, – продолжал Турнон. Роберваль косо глянул на него, но не стал задавать никаких вопросов. – Дофин был так рассержен словами герцогини, что больше не отошел от короля, а его величество сегодня утром признался мне, что его двор будет похож на сумасшедший дом, если он станет потворствовать женитьбе на детях.

– Для меня этот день тоже был ужасным, – коротко заметил Роберваль.

– Не совсем, дядя, – ответил Турнон. – Я понял, что ваша племянница через несколько лет станет еще прекраснее. Я готов вернуться к нашему первоначальному соглашению: я плачу шесть тысяч крон, и ты останешься опекуном до тех пор, пока она не достигнет зрелости.

Роберваль прищурился. Он понял, что Турнон рассчитывает на нечто большее.

– А что с вашей экспедицией?

– Его высочество и тут помешал мне. Сейчас планируются кампании в Артуа и Пьемонт, чтобы отомстить императору. Но в казне нехватка денег. В ней всегда нехватка. На самом деле дофин выступил против второй экспедиции в Канаду только потому, что ее поддержали мадам д'Этамп и адмирал. Он злопамятен во всем, что касается его драгоценной Дианы.

– Казалось, что он был вдохновлен этой идей до появления Картье, – сказал Роберваль.

– Если бы это была его идея, – согласился Турнон. – Но после этого король сразу переменился. Он шутил со мной, но сказал, что я слишком нетерпелив – во всем. Он не понял, что я не могу ждать.

Роберваль повернулся к Турнону.

– И все-таки собираетесь плыть?

– Я поплыву, – ответил Турнон, – даже если мне придется самому финансировать экспедицию.

– И это вам воздастся… из приданого Маргерит, – медленно сказал Роберваль.

Турнон изучающе посмотрел на Роберваля.

– И что?

– А то, мой племянничек, – порывисто воскликнул Роберваль. Он тоже грезил жаждой, более сильной, чем жажда золота – жаждой власти. – Я разрываю свое старое соглашение с вами. Вы говорили, что сами назначаете губернаторов. Так вот, когда я стану одним из губернаторов новой колонии – только в тот день вы получите Маргерит!

– Ну что ж, так и запишем, – кивнул Турнон.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 16

Под деревянными башмаками Маргерит резко хрустел снег – рано выпавший в этом году и почти везде уже растаявший, за исключением тех мест у стены, где намело большие сугробы. Холодный ветер обжигал разгоряченные щеки девочки.

Ее дядя написал, что они скоро приедут. И Маргерит была уверена, что они едут сюда с единственной целью.

Она дотронулась до изумруда на своем пальце – с мимолетным упреком в адрес Святого Иуды. Только ради него она носила это кольцо: чтобы с каждой молитвой напоминать ему о столь необходимом ей чуде. Тем не менее, оно принадлежало маркизу. Сегодня он прислал ей большой кулон, как напоминание о своем скором приезде и роскошное платье из бледно-зеленого бархата – как напоминание о весенних островах.

Такой пышный наряд предназначался не для украшения замка Коси и не для собора Святого Вульфрама в Аббевиле. Он мог означать только то, что долгий торг между ее дядей и маркизом завершен – и ей предстоит ехать в Париж, чтобы приготовиться к свадьбе; и что маркиз закончил снаряжение очередной экспедиции к Новой Земле. За эти годы он дважды приезжал, чтобы повидать ее, и каждый раз Маргерит молилась, чтобы ее лицо или характер разонравились ему. Но в обоих случаях при виде ее молодости и непокорности в нем все больше и больше разгоралась страсть. Ей же Турнон казался все более старым, несмотря на все попытки молодиться.

Сейчас она знала, что ее время пришло. Вот уже полгода – с того дня, как ей исполнилось пятнадцать – девушка каждую ночь и каждое утро благодарила Святого Иуду за то, что проходили дни. Теперь-то она поняла, что это ее дядя под всевозможными предлогами оттягивал свадьбу, боясь, что ее судьба выйдет из-под его контроля; но за эту отсрочку она была благодарна.

Маргерит подошла к старой яблоне и неуклюже, путаясь в накидке и платье, взобралась на ветку, которая служила когда-то Пьеру воображаемым скакуном. Она прислонилась к стволу дерева и почувствовала, что вот-вот расплачется. Но тяжело плакать, когда ты так молода, и к тому же тебе в лицо бьет холодный декабрьский ветер. Она закрыла глаза и попыталась думать о Пьере. Казалось, это было так давно. С момента их последней встречи прошло четыре года. За это время она получила от друга два письма: один раз – когда он стал пажом при дворе, и второй – когда отправился со своим дядей в поход на Пьемонт. У нее не было возможности ответить и связь, казалось, оборвалась. Девушка понимала: писем было так мало потому, что аббат, по всей видимости, перехватывал весточки, посылаемые с курьерами Шабо. Один раз посланный солдат подошел к ней и внимательно осмотрел с ног до головы, словно должен был в точности описать ее.

– Он спрашивает о вашем здоровье, мадемуазель, и о том, ждете ли вы его.

– Я прекрасно себя чувствую, – радостно ответила Маргерит. – И я… я по-прежнему здесь…

Она не могла рассказать этому незнакомцу, который, казалось, приехал вовсе не от Пьера, о своем ожидании – о своем страстном ожидании. Но, похоже, он и сам все увидел, потому что выглядел удовлетворенным.

Маргерит устроилась на ветке поудобнее и заглянула в сад. Жаль, что снег уже растаял, потому что под его волшебным покровом казались прекрасными даже голые деревья и убранные пшеничные поля аббатства.

Внезапно она заметила рыцаря, скакавшего из аббатства прямиком к бреши в стене. Лошадь мчалась во весь опор, и ему пришлось снять промокшую испанскую шляпу, которую грозил унести ветер. Крепкая фигура, осанка, короткие волосы всадника – все было странным для нее, но Маргерит прижалась к стволу дерева, чтобы не упасть, и напряженно следила за ним. Всадник спрыгнул с коня, влез в пролом и остановился, как будто ожидая увидеть ее здесь, среди снега и ветра. Маргерит вдруг почувствовала, как у нее перехватывает дыхание, и вскрикнула.

Он посмотрел наверх и бросился вперед, пытаясь поймать ее, но девушка проскользнула между его рук прямо на землю.

– Моя дорогая! Маргерит!

Ее губы задрожали. Она заморгала, чтобы сдержать слезы, и протянула к нему руки.

Друг обнял ее, стараясь утешить. Наконец она обратила внимание на рукава-буфы, роскошный бархат его платья и шпагу. Она отстранилась, чтобы еще раз внимательно рассмотреть Пьера. Это был он, и в то же самое время не он. Маргерит встала, вытирая слезы.

– Я вернулся к тебе, – смущенно пробормотал он.

Девушка опустила глаза, потирая онемевшие пальцы. То, что он сказал, было столь очевидным!..

– Я обручена, – вместо ответа объявила она и отвернулась. – С монсеньером де Турноном.

– Я знаю об этом, моя дорогая. Но мой дядя адмирал…

Она быстро обернулась, удивившись его бесстрастности и самоуверенности: теперь она была совершенно убеждена, что перед ней именно Пьер. Ей не нужно было отрицать чудо!

– …когда я поступил к нему на службу в Сен-Квентине, пообещал мне, что когда я стану рыцарем… – он гордо выставил вперед свой сапог, чтобы она могла видеть серебряные шпоры. – Он сам посвятил меня в рыцари на поле боя.

Его богатство и титул, однако, уже подавляли ее. Пьер и всегда был самоуверенным, а Бастин рассказывала, что среди дворянства не приняты браки по любви.

– Что же он говорит сейчас? – спросила Маргерит.

– Он уехал из Пьемонта раньше меня, но сейчас я отправлюсь прямо к нему. Он настоящий рыцарь…

Девушка закрыла глаза, изо всех сил желая верить услышанному. Пьер обнял ее за плечи.

– Что случилось, Маргерит? Ты сомневаешься во мне? – она не ответила. – Моя дорогая, для меня больше никого не существовало. Но сейчас все не так, как раньше. Я уже не тот мальчишка, которого прогнали с земель твоего дяди. Я граф де Муи, владелец имения в Пуату. Мессир де Роберваль – жадный человек, и с помощью моего дяди…

Он обнял подругу, и они пошли через старый фруктовый сад. Все было таким знакомым, и в то же время таким странным, как сон, после которого больно просыпаться. Пьер рассказал о своем пребывании при дворе, о постоянных упражнениях в боевом мастерстве, о кампании в Пьемонте, где ему удалось отличиться. Это тоже казалось знакомым: он хвастался совершенно так же, как и в детстве, но теперь он имел для этого более чем серьезные основания.

Маргерит приятно было слушать Пьера: она гордилась тем, что он был при дворе и сражался с солдатами императора. Он говорил о том, что всегда присутствовало в их мечтах, но теперь все это стало реальностью: он на самом деле мог воплотить мечту в жизнь и сделать ее своей дамой!

Неожиданно она повернулась и с рыданиями приникла к груди юноши. Его руки обвили ее, и она прижалась к нему еще сильнее.

Пьер ослабил объятия. Его взгляд стал удивленным, почти испуганным.

– Пресвятая Богородица! – воскликнул он.

Маргерит стояла, раскрыв объятия, и любовалась им. Он был для нее целым миром! Пьер снова обнял ее, и его жар передался ей.

Она оторвала свои губы от его губ. «Не уезжай!»– хотела сказать Маргерит.

– Скоро! – вместо этого сказала она. – Уезжай быстрее! Они уже скоро приедут!

– Моя дорогая! – он встал на колено перед ней и взял ее за руку. На ее пальце сверкнул зеленый камень. – Ты давала обет? – спросил он, готовый переступить даже это.

Она покачала головой.

– Но мой дядя подписал бумаги…

– Предоставь это мне.

Именно этого она и ждала. Именно об этом она молилась. И теперь, когда загаданное произошло, все казалось безнадежным. Что они могли сделать против таких сил?

Пьер повернул ее к себе.

– Теперь этому не бывать, – сказал он. – Ты должна верить только в меня. Ты веришь в меня?

Она снова приникла к нему и словно ожила.

– О, да! – прошептала Маргерит.

– Клянусь честью рыцаря, что ты не будешь принадлежать ни Турнону, ни кому бы то ни было еще, кроме меня – как я принадлежу тебе. Это мой обет, дорогая моя.

Спокойствие мгновенно овладело душой Маргерит, силы совершенно оставили ее тело, и она беспомощно повисла на его руках.

– Я отправляюсь прямо к дяде, – пообещал он. – Стой на балконе, чтобы я мог видеть тебя, когда буду проезжать. – Он приподнял ее подбородок и улыбнулся. – Ты будешь ждать?

Она кивнула.

– И больше никаких страхов?

Маргерит покачала головой.

– Хорошо Теперь я, Пьер де Шабо, граф де Муи, даю тебе свой обет…

ГЛАВА 17

Монахи собрались вокруг черного Баярда, с благоговейным страхом глядя на огромные копыта и горящие глаза. Пьер поцеловал руку аббату, обнял его и вернулся к великолепному рысаку – подарку второго дяди, адмирала. Он обнял монахов: брата Жана, брата Гиацинта, брата Ноэля и даже брата Эсташа, а потом и иеромонаха, отца Бонифация. Ловко вскочил в седло под одобрительные возгласы братии. Нагнулся к брату Жану.

– Что ты теперь думаешь о молодом петушке, Жан? – тихо спросил Пьер и поднял Баярда на дыбы, отсалютовав таким образом аббату.

– Счастливого пути! – услышал он вслед, помахал шляпой и галопом вынесся из аббатства.

Счастливого пути! Хотелось бы надеяться на это. Холодный ветер дул ему в лицо и в ноздри Баярду, так что до конца стены аббатства он ехал рысью; но, добравшись до имения Коси, перевел коня на шаг, ища глазами балкон.

Стоявшая на балконе одинокая фигурка заметила его и махнула шарфом. В ответ он снял шляпу. При виде Маргерит, такой одинокой и преданной, слезы выступили на его глазах, но он продолжал улыбаться, надеясь, что возлюбленная не заметит слез.

Его жизнь – сначала в аббатстве, потом при дворе и на поле боя, среди рыцарей – была лишена нежности. Только здесь, под старой яблоней, Пьер нашел ответ на свои чувства, обретя силу. Он всегда ее любил, но теперь… Как она выросла за эти четыре года…

Кровь прилила к его щекам, и сердце забилось, когда он подумал о своем желании соединиться с ней. Он по-прежнему любил, но теперь он желал!

– Моя дорогая! – крикнул он. Баярд тряхнул головой: с ним тоже часто разговаривали. – Да нет, я не тебе, – крикнул Пьер. Ему не хотелось терять Маргерит из виду, хотя он и чувствовал нетерпение Баярда.

– Скоро! – отозвалась девушка. – Поезжай скорее!

Рыцарь, который медлит перед решающим сражением, лишь наполовину рыцарь. Пьер похлопал Баярда по шее, и тот заржал. С непокрытой головой Пьер низко пригнулся в седле, пришпорил Баярда и, разбрызгивая дорожную слякоть, поскакал в Париж.

ГЛАВА 18

Роберваль приветливо улыбался, но его глаза бегали: он не мог понять действий Турнона, приведших их во вражеский лагерь.

– Я восхищаюсь твоими угрызениями совести, дядя, но нужно вовремя менять привязанности, а наши планы так долго откладывались.

Роберваль украдкой перевел взгляд с Турнона, спокойно беседовавшего с мадам де Пуатье и дофином, на коннетабля де Монморанси, грубого, безжалостного воина, который так же, как и Шабо, был фаворитом короля и соперничал с адмиралом в борьбе за право удостоиться милости Его величества. Так же, как Шабо был связан с интересами герцогини д'Этамп, Монморанси тяготел к дофину и Диане де Пуатье. Коннетабль слушал, подозрительно оглядывая тщедушную фигуру горбуна.

– Картье принес короне Франции империю – более великую, чем Милан или вся Италия, которая стоит нашей земле столько крови и золота. Мы слишком долго наблюдали за тем, как испанские корабли вывозят богатства дальних морей…

Дофин нервно заерзал, протянул руку к бокалу с вином; но тотчас же отдернул ее, когда сверху мягко легла рука Дианы, и вновь расслабился.

– С самого рождения я слышу разговоры о колонизации, – мрачно сказал он. – Это безлюдная земля, совсем не такая богатая, как Мексика или Перу…

– Совершенно верно, Ваше Высочество, но цветущая и плодородная – с реками, впадающими в океан, где со времен Колумба наши рыбаки ловят для Франции треску и макрель. Разве можно терять так много из-за отсутствия желания и смелости? С помощью семечка этой колонии Ваша светлость взрастит дуб, который затмит могущество Генриха П.

– И вы пришли к нам лишь спустя столько времени? – вступила в разговор Диана. – Эту идею долго вынашивал адмирал де Шабо.

Турнон склонил голову.

– Влияние адмирала ослабевает, мадам. А мы не можем больше ждать. Для Франции это означает победу и процветание – разве мы способны отказаться от того, что так важно для Франции? – Турнон улыбнулся, веря в свое умение убеждать.

Монморанси хлопнул сильной ладонью по спине дофина. Это удивило Роберваля, но Генрих сделал вид, что не заметил фамильярности.

– Этот парень прав. План сулит победу, и если Шабо не хочет…

Дофин встал, опрокинув бокал с вином.

– И д'Этамп тоже, – добавил он. Он перешагнул через широкую черную юбку мадам и повернулся, чтобы заглянуть ей в лицо. – Что скажете, Диана… мадам? – поправился он, и на его лице появились желание и отвага.

Диана молитвенно сложила руки и улыбнулась, глядя на него, а Роберваль подумал: «Вот никогда не мог представить, что женщина может быть так красива!»

– Если это ради Франции, мой принц, то это значит – ради вас, – нежно сказала она.

Дофин постоял немного, обдумывая значение этих слов, потом вернулся на место и сел, сложив руки на коленях.

– Но почему ничего нельзя было сделать целых четыре года? Мой отец, король, так верил в это, и д'Этамп тоже… Адмирал сначала тоже верил, но потом отошел от всего…

Турнон развел руками.

– На этот вопрос можете ответить только вы сами, Ваше Высочество…

– Чепуха! Мое влияние не так велико, монсеньер.

Турнон нахально тряхнул головой, чем снова ужаснул Роберваля.

– Теперь Филиппу де Шабо затруднительно даже шепнуть что-то на ухо королю!

– Ха! Неужели? – коннетабль многозначительно посмотрел на мадам де Пуатье. – Это приятно слышать.

Улыбка Турнона стала и вовсе умильной.

– В наши планы не входит топить корабль благородного и великодушного покровителя или выдавать его секреты, монсеньер коннетабль. Напротив, вы гораздо лучше осведомлены о происходящем, чем мы, скромные моряки.

Мадам и дофин посмотрели на Монморанси, который откинулся в кресле и закашлялся. Диана улыбнулась.

– Признайте: маркиз прав. Всему двору известно, что именно вам удалось открыть королю все странности характера адмирала. Очень печально находить недостатки в друге детства. Но монсеньер… – Она повернулась к Турнону. – Говоря откровенно, мы все теряемся в догадках, к какому лагерю вы примкнете…

– Вы найдете меня в своем лагере, мадам. И если вы поддержите эту экспедицию…

– В которую, как я понимаю, вы уже вложили немало средств…

– Мою судьбу, мадам, – просто ответил Турнон. – И судьбу моей нареченной невесты, племянницы монсеньера де Роберваля. У Картье сейчас в гавани Сен-Мало стоит три снаряженных корабля…

– И вам нужно?..

– Как можно больше баркасов для колонистов. Нам также нужны сами колонисты и моряки. Мы должны призвать всю Францию…

– И вам нужно от нас лишь влияние Его Высочества… и, конечно, губернаторский титул для вашего дяди?

Пока Роберваль силился перевести дух, Турнон подался вперед.

– Поверьте мне, мадам, что это не вымогательство.

– Я вам верю, – отвечала женщина. Неожиданно она сняла с шеи тяжелое жемчужное ожерелье и повесила его на руку Турнона. – Это мое ручательство – и мое доверие. Я верю, что вы ищете победы для Франции и короля, – она взглянула на дофина, – который достаточно щедр, чтобы сделать вашу мечту о Новой Франции реальностью!

Все это время дофин смотрел ей в лицо, а когда она закончила, вскочил на ноги.

– Даю вам слово чести, монсеньер де Турнон! – воскликнул он.

Мадам де Пуатье протянула руку Робервалю, преклонившему колени.

– Мессир вице-король… – сказала она.

ГЛАВА 19

Гастон закрыл за собой дверь и ждал, пока адмирал отвернется от окна.

– Приехал ваш племянник, граф де Муи, монсеньер.

Шабо кивнул и вернулся к своим мыслям. Его окна выходили на лагерь, чьи пестрые палатки раскинулись на нескольких арпанах, как цветы после ночного сна. Раскисшая земля была покрыта лужами, так что дамам и рыцарям приходилось с величайшей осторожностью пробираться по аллеям. Шабо задумался над тем, что заставляло пятнадцать тысяч знатных дворян прибыть ко двору, забыв о собственных делах и имениях, и терпеть нужду и лишения, которые привели бы в ужас любого честного крестьянина. Что касается его самого, то скоро он оставит службу. Вместо того, чтобы довольствоваться милостыней и минутной благосклонностью, он будет мирно жить в своем старом поместье в Пуату.

Хотя никто не говорил об этом в открытую, но все признаки опалы были налицо. Прошла всего неделя со времени последней дружеской беседы с королем – и вот уже Франциск отчитал его за высокомерие, хотя Шабо говорил со своей обычной фамильярностью. Происки Монморанси? Шабо пожал плечами. Некоторые шептались о его растратах в Бургундии – их можно было легко подсчитать, – о его отношениях с мадам д'Этамп, преувеличенных самой Анной – снова происки Монморанси. Конечно, это было трудно доказать, да и не хотелось бы терять дружбу, длившуюся тридцать лет.

На его серые глаза неожиданно навернулись слезы, и адмирал нетерпеливо смахнул их. Тридцать лет! Именно тогда он вошел в небольшой круг избранных, окружавших Франциска… Тогда он и Монморанси, Флеранж дю Беллей и другие – теперь уже мертвые – герои были молодыми рыцарями, благоговевшими перед своим королем, который открыл им двери к титулам и богатству. Но крепче всего их связывали победы в Италии и поражение при Павии… Шабо ближе всех стоял к королю, а за ним шел грубый, находчивый и коварный Монморанси.

Лишь недавно Шабо почувствовал, что король отвернулся от него и перенес свою любовь на соперника – но было уже поздно.

Рыцарство! Он все еще чтил это слово, но тот – бывший фаворит, бывший друг – во что он верил? Он подумал о своем племяннике, Пьере, который почитал его, как когда-то он сам почитал маршала де Гиза: так же, как де Гизу, ему, Шабо, придется столкнуться с непостоянством принцев. Пьер нес в себе старые традиции. Он даже настоял на том, чтобы его посвятили в рыцари на поле боя, как и его дядю адмирала. «Я не могу презреть это доверие», – подумал Шабо. – «Я не имею права огорчить его».

Что он мог предложить юноше? Особенно сейчас? Но он знал точный ответ: он имел возможность сменить лагерь и добиться успеха для Пьера и для себя через союз с младшей дочерью мадам де Пуатье. Девушка была законной дочерью сенешаля Нормандии, и в ее жилах текла кровь Генриха VII. Но такая открытая капитуляция будет триумфом для Дианы и падением для него.

Шабо снова развернул записку, которую держал в руке.

«С тех пор, как у Вас остался единственный друг при дворе, кажется странным, что Вы не ищете с ним встреч.

А»

Он наверняка потеряет всех оставшихся друзей при дворе, если согласится на этот союз; зато Пьер будет в безопасности. Он поднял голову, чтобы приказать камердинеру отыскать Пьера, но слуга уже входил в комнату, чтобы доложить о посетителе.

– Капитан Картье просит аудиенции, монсеньер.

– Да? – удивился Шабо. – Пригласи его.

Картье, должно быть, стоял прямо за дверью, потому что сразу же вошел, быстро пересек комнату, опустился на колено и поцеловал руку Шабо раньше, чем адмирал успел остановить его.

– Мой дорогой покровитель… монсеньер!

– Встаньте, встаньте, Картье, – прервал Шабо, немного подавшись назад. Картье поднялся и посмотрел на него с таким видом, словно адмирал собирался его ударить. – Не стойте, как истукан, – нетерпеливо воскликнул Шабо. – Сядьте и расскажите, с чем пожаловали.

– Мой адмирал, я только что узнал, что они хотят сокрушить вас!

– Сокрушить меня? – сухо засмеялся Шабо. – Они не смогут этого сделать, дорогой Картье.

Голубые глаза Картье изучали лицо адмирала.

– Не смогут? Черт побери, я говорил этим глупцам…

– Кому? – резко спросил Шабо.

– Это Турнон…

– Турнон? – не поверил адмирал. – Турнон хочет сокрушить меня?

– Нет, нет, но он встречался с коннетаблем, дофином и мадам де Пуатье…

Адмирал изумленно откинулся в кресле,

– Вероятно, он задумал это давно…

– Я сказал, что выпушу ему кишки и выпрямлю его горб. Он и его дядя, эта свинья Роберваль…

Шабо громко рассмеялся.

– Я люблю тебя, Жак. Когда я с тобой, я начинаю верить, что все на свете очень просто: мы нашли прекрасную Новую Землю, так почему бы не освоить ее? Для этого не нужны деньги, власть и стратегия – только лишь мужество и инициатива. А если мы находим среди нас предателя, то просто убиваем его. О, мой друг, если бы весь мир был таким каков ты, нам бы не нужны были такие интриганы, как я. – Он протянул руку. – Нет, Жак, ты ошибся в Турноне. Но не в Робервале, потому что он, как ты сказал – свинья. Турнону дорога его идея, которая будет преследовать его до самой смерти. Возможно, он не видит в этом Новом Свете того, что видишь ты или я, но он нашел что-то, возможно, лучшее, и для него это очень важно. Более важно, чем он сам, или ты, или я – более важно, чем даже бедное дитя, сделанное ставкой в его игре. Он был прав, что пошел к дофину и коннетаблю. Больше четырех лет я ничем не мог помочь снаряжению вашей экспедиции.

– Но они обещали, что эта скотина Роберваль станет наместником!..

Шабо развел руками.

– А вам какое дело? Вы же назвали гору, реку или что-то там еще на этой земле именем Картье? Имя Картье навсегда останется в истории, как и звание «Первооткрыватель». А кто вспомнит Роберваля, Турнона или Шабо?

– Мой адмирал… – голос Картье прервался. – Я не могу… я не стану действовать заодно с ними… против вас.

– Не против меня, Жак. Ты пойдешь с моим благословением. Пусть те, кто хотят или могут, воплощают в жизнь наши мечты. Может быть, еще не все потеряно, и я смогу принять участие в этом деле, а потом буду рассказывать истории о том, как встречался с Первооткрывателем.

Картье стоял, кусая губы.

– Вы величайший человек Франции, – кланяясь, сказал он.

Шабо улыбнулся:

– Надеюсь, что я не потерял рассудок или сердце вместе с весом в обществе, Жак. Попроси камердинера, чтобы он позвал моего племянника.

Войдя в комнату, Пьер заподозрил, что его дядя чем-то подавлен. Хотя адмирал не мог позволить Картье заметить это, но принесенные им новости сильно расстроили его. Ему нужно было поговорить с этим юношей, который рассчитывал на него.

Адмирал обнял племянника.

– Хорошо, что ты вернулся. Все ли было спокойно в Турине, когда ты уезжал? Хотя у меня были сведения оттуда после твоего отъезда. Ты направился прямо в Аббевиль. Я надеюсь, твой дядя аббат жив-здоров?

– У него все хорошо, дядя, – ответил Пьер. Он стоял прямой, словно копье, а взгляд его темных глаз сосредоточился где-то над головой адмирала.

«Потомок двух славных родов, – подумал Шабо. – Последний рыцарь. Я действительно рад видеть юношу, но я слишком подавлен сегодня».

– И теперь ты приехал ко двору, чтобы развлечься перед возвращением в Турин, – сказал он, стремясь поскорее закончить разговор.

– Нет, мой адмирал. Я приехал с просьбой… В Аббевиле я виделся еще с одним человеком…

– Да? И с кем же? – поинтересовался адмирал.

– С девушкой, о которой я вам рассказывал, монсеньер.

– С девушкой? – удивленно переспросил Шабо. – Прости, но я не помню.

Глаза Пьера встретились с глазами дяди, и он неожиданно покраснел. Он начал было говорить, но потом рассмеялся. Шабо тоже улыбнулся, стараясь разгадать поведение племянника.

– Для чего кто-то становился рыцарем, Пьер? Настоящему рыцарю нечего стыдиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.