# Новая Бразилия

Густав Эмар

## ГЛАВА I. Отъезд

Поступив юнгой на судно девятилетним мальчиком, я в продолжение нескольких лет плавал исключительно в северных морях. Судно, на котором мне пришлось плавать тогда, было небольшой двухмачтовой лодкой, снаряженной специально для ловли сельдей. По прошествии нескольких лет, благодаря счастливому случаю, мне удалось определиться на другое, шотландское трехмачтовое судно водоизмещением около восьмисот тонн. Называлось оно «Полли» и строилось в Глазго; командиром его был славный капитан Гриффит, имевший в своем распоряжении тридцать пять человек экипажа.

«Полли» шла сперва в Средиземное море, где мы в продолжение нескольких месяцев занимались каботажем, принимая груз в одном из портов для доставки его в другой, но вот, на мое счастье, командир принял в Триесте полный груз на Рио-де-Жанейро, в Бразилию.

С того момента, как я впервые вступил на судно, моей заветной мечтой, единственным моим желанием было добраться до Америки, этой страны чудес, о которой я слышал и читал столько фантастических рассказов, увлекавших мое воображение в такой сильной степени, что я стал бредить ею и ходил, как помешанный, постоянно носясь со своей мечтой.


Когда я в первый раз ступил на берег Америки, мне едва исполнилось четырнадцать лет. Какое-то инстинктивное, непреодолимое чувство влекло меня к этой стране.

Покинув Францию в 1827 году, я вернулся туда лишь в конце 1847года, пробыв в отсутствии, вдали от родины, почти двадцать один год. В тридцать лет я изучил несколько иностранных языков, но почти совершенно забыл свой родной; и когда мне приходилось говорить по-французски, то в выговоре моем слышался сильный испанский акцент. В то время в Америке редко можно было встретить француза; меня же судьба забросила в самую глушь этой страны – к индейцам Большой саванны, где я прожил многие годы и, уж конечно, не имел возможности беседовать на своем родном языке с моими краснокожими друзьями.

Впоследствии я возвращался еще несколько раз в Америку и всегда с чувством глубокой радости приветствовал гостеприимный берег этой прекрасной и богатой страны, где люди так бесхитростны и радушны.

К несчастью, некоторые обстоятельства вынудили меня отказаться наконец от морских путешествий, любимых мною и до сих пор. Я рожден моряком, неутомимым искателем приключений, в хорошем смысле этого слова. Мне положительно необходим простор, беспредельная ширь и даль синего океана, пустыня и яркое солнце. Мне душно в городах, и та цивилизация, какой нас потчуют, страшит и пугает меня. Умаление личности ради каких-то общих интересов и общего блага – всегда возмущало меня, как вопиющая несправедливость, и я всегда, где только мог, протестовал против такого, по моему мнению, насилия.

Вот что значит пожить с дикарями. Знаю, что все осудят меня, но что мне до того! Я могу смело сказать, что всей душой сочувствую своим краснокожим приятелям, которые упорно отказываются от нашей цивилизации.

Словом, в продолжение целых трех лет я изнывал и томился тоской по саваннам, по беспредельной дали горизонтов, по приволью прерий. Несмотря на свой уже довольно преклонный возраст, я мечтал еще об одном, последнем путешествии в Америку. Я мечтал объехать ее всю, с севера и до юга, и закончить наконец свое путешествие, поселившись вместе со своим сыном, рожденным от индианки из племени команчей, который жил среди девственных лесов на границе Канады.

Но – увы! – это были только мечты. Я был человек крепостной, прикрепленный к земле, и мне приходилось молча покориться своей судьбе.

Между тем тоска по моей второй родине положительно снедала меня и даже мешала жить. Я не хотел никого видеть, нервы мои расшатались до такой степени, что я уже не мог с ними сладить и делался в тягость себе и другим.

Надо было что-то делать: я положительно опасался за свой рассудок, до того стал раздражителен и нервозен.

Но мне не представлялось никакого выхода, как вдруг случай, который всегда благоприятствовал мне в жизни, и на этот раз вспомнил обо мне. В тот момент, когда я меньше всего на то рассчитывал, он помог мне вернуть свободу – ту самую свободу, по которой я столько времени вздыхал и которая необходима мне, как воздух необходим для людей.

В одну неделю все дела мои были приведены в порядок и окончены, и я поспешил обеспечить себе проезд, – а на девятый день уже мчался на всех парах в Гавр, оттуда в Рио-де-Жанейро. Не оглядываясь назад, я поспешно вступил на палубу судна, увозившего меня из Европы, и из груди моей вырвался отрадный вздох облегчения – наконец-то опять желанная свобода!

Хотя мне было много более шестидесяти лет, но я чувствовал себя сильным и бодрым, как в годы моей юности. Я снова стал тем же смелым и беззаботным искателем приключений. Ступив на палубу, я снова почувствовал себя вполне счастливым, здоровым и довольным своей участью; вдыхая полной грудью свежий морской воздух, пожирая глазами синюю даль необъятного горизонта, я забывал все свои тяготы и невзгоды.

Корабль, на котором я отплыл из Гавра, принадлежал компании «Товарищество Грузовщиков» и назывался «Ла-Портенья».

Это было прекрасное судно, правда, небольшое, но хорошо и уютно отделанное, с исправной машиной и прекрасным внешним видом.

Нас было около тридцати человек пассажиров первого класса, размещавшихся в тесных, недовольно удобных каютах, но с этим я охотно мирился, так как после Тенерифе совершенно распростился со своей каютой и стал проводить даже ночи на палубе, завернувшись в свой широкий дорожный плащ.

Большинство пассажиров были бельгийцы, торговцы из Буэнос-Айреса; далее, три француза, два коренных жителя Буэнос-Айреса и один чилиец, надменный и хвастливый, пробывший несколько месяцев в Париже, где он не видел ничего, кроме кабаков и бульварных кафе, научился жаргону низшего полусвета и вообразил, что знает французский язык. Весьма естественно, что такого сорта люди могут только весьма нелестно отзываться о Франции, в особенности о Париже и парижанах.

Но, к счастью, не все пассажиры «Ла-Портеньи» были таковы, и в общем я не мог на них пожаловаться. А капитан, настоящий старый моряк, смелый и прямодушный человек, много видавший на своем веку и весьма опытный в своем деле, был чрезвычайно внимателен к своим пассажирам и заслужил на первых же порах общее расположение.

Офицеры походили на своего начальника: все это были люди смелые, веселые, любезные и образованные, – и я не замедлил сойтись с ними. Но ближе всех я сдружился с доктором Лежандром, человеком очень ученым, воспитанным, искуснейшим врачом и при этом человеком светским до мозга костей.

Он был не только ученый, но и человек любознательный, любящий науку, поступивший на «Ла-Портенью» в качестве врача исключительно в интересах науки.

Со времени применения пара искусство навигации стало совсем иное: все душевные тревоги и волнения, испытываемые некогда моряками, отошли почти в область преданий. Судно идет своим путем безостановочно, днем и ночью, к назначенному месту, прибывает туда в назначенный день и почти что в назначенный час, точно железнодорожный поезд.

В былое время мы плыли не менее трех месяцев из Гавра в Рио-де-Жанейро – и то на ходком судне, с отличной парусностью, а теперь совершаем это путешествие за какие-нибудь двадцать суток, а если бы не было остановок в различных попутных портах, то и скорее.

В то время как пассажиры засаживались за карты, я или беседовал с доктором Лежандром, или читал прекраснейшую книгу Руазеля об атлантах.

В ту пору, когда я был новичком в мореплавании на «Полли», нас случайно занесло бурей в неизвестную часть океана, где море имело своеобразный, необычайный вид: вся его поверхность была покрыта плавучими травами и водорослями, а местами оно положительно кипело, бурлило и пенилось, как будто в этом месте была гряда подводных скал и рифов, местами же казалось просто-таки стоячим болотом.

Капитан Гриффит, как я уже говорил раньше, был человек ученый и весьма сведущий во многом. Он поспешил немедленно повернуть на другой галс и, когда мы удалились от того места на несколько миль, полетев на всех парусах от , грозившей нашему судну опасности, пояснил нам, что мы находимся в Саргассовом море – той части океана, где Христофор Колумб чуть не погубил все свои суда.

Я был еще очень молод в то время, но факт этот сильно врезался в мою память.

Однажды, под утро, когда я еще спал, меня разбудил доктор Лежандр, сказав мне:

– Идите взглянуть на море!

Я вскочил и пошел за ним.

Кругом в громадном пространстве все море было покрыто большими клубами морских трав и водорослей, раскачиваемых волнами в ту и другую сторону.

– Здесь, в этих странах, постоянно наблюдается это явление! – сказал подошедший к нам капитан.

– Чему же вы приписываете это скопление плавучих трав? – спросил я его.

– Мы окружены здесь островами со всех сторон, – сказал он, – Гольфстрим, омывающий Америку, относит сюда травы и водоросли Миссисипи, которые и скапливаются здесь.

Я недоверчиво покачал головой.

– По-моему, это не совсем так!.. Ну, а вы какого мнения об этом? – осведомился я у доктора.

– Право, не знаю, но очень хотел бы знать! – сказал он.

Капитан отошел в сторону, чтобы сделать какое-то распоряжение.

– Думаю, что сумею удовлетворить ваше желание, – продолжал я. – Пойдемте в кают-компанию!

Доктор последовал за мной. Я принес из своей каюты моего возлюбленного Руазеля – «Атланты» – и прочел ему вполголоса, на странице тридцать второй, следующий параграф:

– «…Гибель Атлантиды, свершившаяся так внезапно, по-видимому, все еще продолжается, и дно морское подвергается постоянным изменениям. Не только травы стали теперь встречаться не в прежнем? изобилии, но и на морских картах шестнадцатого и семнадцатого столетий нанесена между Бермудскими и Азорскими островами целая гряда подводных скал и рифов, коих современные мореплаватели никак не могли отыскать. То же самое наблюдается и между островами Зеленого Мыса и Антильскими. Эти две подводные гряды резко обозначали на подводных картах пределы Саргассова моря…»

А на странице тридцать седьмой я прочел следующее:

– «Тысячи различных достоверных фактов свидетельствуют о том, что Атлантида была крупным материком, погружение которого в море произошло в сравнительно недавнее время, а мы уже показали выше, что даже если бы этих доказательств и не существовало, то все-таки мы были бы вынуждены прийти к заключению, что существовавший некогда материк исчез без следа для того, чтобы в свою очередь объяснить бесследное исчезновение тропической флоры и фауны…»

«Итак, мы имеем перед собой несомненный факт; сравнительное исследование преданий и памятников древности Нового и Старого Света приведет нас к тому же заключению. Мы увидим, что то сходство, какое встречается в догматах различных религий древних народов, весьма и весьма отдаленных друг от друга, так велико, что ставит нас в необходимость приписать этим народам одно общее происхождение – одну общую исходную точку, которой по необходимости является Саргассово море…»

– Ну что, довольны вы? – спросил я доктора.

– Конечно!

– Ну, так выслушайте еще это предание, дошедшее до нас благодаря Платону и бросающее яркий свет на этот вопрос. Руазель приводит нам текст Платона на двадцать четвертой

странице своей прекрасной книги. Вот он дословно, этот текст:

«Однажды, когда Солон беседовал со жрецами Саиса об истории древних народов, один из них сказал ему: «О Солон, вы, греки, всегда будете и останетесь детьми! Из вас нет ни одного, который не был бы новичком в науках древности; вам даже неизвестно, что совершило то поколение героев, слабым и жалким потомством которого вы являетесь…

То, о чем я рассказываю, случилось девять тысяч лет тому назад.

Наши летописи повествуют о том, что страна ваша сумела отстоять себя и воспротивиться нашествию сильного и могущественного народа, вышедшего из Атлантического океана и подчинившего себе часть Европы. В то время море это было еще доступно для мореплавателей. У берегов его был остров, как раз против устья, которое вы называете Геркулесовыми Столбами. Говорят, что с этого острова, более обширного, чем Лидия и вся Азия, взятые вместе, было трудно добраться до материка.

В этой Атлантиде были цари – могучие, славные своими доблестями и подвигами; им были подвластны не только все прилегающие острова, но и часть материка; кроме того, они владели и Лидией вплоть до Египта, а со стороны Европы – вплоть до древней Тосканы… Но случились ужасные землетрясения, страшные наводнения, – ив одни сутки вся Атлантида исчезла, поглощенная морем…»

– Все это очень интересно, – заметил доктор, – следовало бы прочитать все! Очевидно, современная наука идет вперед гигантскими шагами и попирает бесповоротно прежние верования и заблуждения. Главным образом, я считаю, мы обязаны геологии – этой столь юной, еще так недавно народившейся науке – всеми этими драгоценными вкладами в область человеческих знаний.

На этом наш разговор прервался.

Один из служащих компании «Товарищество Грузовщиков», отправившийся вместе со мной из Гавра, должен был расстаться с нами на Тенерифе. Звали его господин Жено. Мы одновременно с ним выехали из Парижа, и за все время пребывания его на судне он был одним из самых милых и приятных спутников, так что все очень сожалели, когда он на Тенерифе покинул нас.

Этот господин Жено дал мне к одному из своих приятелей в Рио-де-Жанейро записку, которая принесла мне большую пользу.

«Ла-Портенья» шла ходко. Сперва мы увидели в туманном ореоле прозрачных облаков пик Тенерифе; вначале он был едва различим, но вскоре можно было ясно видеть его даже без помощи подзорной трубы, а на следующее утро мы уже стояли на рейде Тенерифе.

Это самый большой из группы Канарских островов, принадлежащих испанцам. Собственно говоря, это африканский остров. Торговлю он ведет довольно оживленную, главным образом благодаря удобному расположению своего порта, а следовательно, и проплывающим судам, которые сюда заходят.

Рейд здесь превосходный, вид с моря поразительный, но едва только вы ступите на берег, как впечатление тут же меняется.

Весь город и его столь удобная гавань, окруженная молом, находятся в запустении. Мол почти совсем развалился и представляет собой груду развалин. Улицы, хотя и широкие и прекрасно спланированные, содержатся в такой грязи и неряшливости, что город производит отвратительное впечатление.

Зловоние улиц доводило меня до крайне болезненного состояния; впрочем, доктор Лежандр предупреждал меня об этом, так что я получил только то, что должен был ожидать, отправляясь на берег.

Тем не менее, вернувшись на судно, я с наслаждением любовался восхитительной панорамой острова с величественным пиком, достигающим трех тысяч семисот метров высоты.

Я слышал, что внутри остров лесист и представляет собой прекраснейшее местоположение.

В шесть часов капитан и пассажиры, сходившие на берег, вернулись на судно, а в восемь «Ла-Портенья» стала под паруса и пошла в Рио-де-Жанейро.

## ГЛАВА II. По пути в Рио-де-Жанейро

Данте в числе мук своего «Ада» забыл одну ужаснейшую муку – это мука людей различных стран, собравшихся со всех концов света, людей различного развития, образования и воспитания, с разными интересами и разными характерами, которые вынуждены жить вместе, общей жизнью, не зная друг друга, в мучительной близости и вечной скученности, соседстве за столом и в постели, на палубе и общей зале по вечерам, не имея возможности уйти от них ни на минуту, отдохнуть хоть на полчаса от их присутствия, надоедливого и докучного, – и это в продолжение целого месяца или по меньшей мере двадцати дней и двадцати ночей. Такова жизнь пассажиров судна где бы то ни было. В течение трех-четырех первых дней это еще сносно. Каждый вносит свое, люди приглядываются друг к другу, изучают один другого, знакомятся, улыбаются друг другу, рисуются один перед другим и взаимно наблюдают друг за другом. Это еще довольно интересно, но затем, мало-помалу, выясняется настоящий характер каждого, пассажиры перестают улыбаться и начинают кисло поглядывать один на другого. По прошествии восьми-девяти дней они уже ненавидят друг друга, готовы вцепиться один другому в горло; сплетни, пересуды и наговоры растут и множатся с поразительной быстротой; скука и раздражение подливают масла в огонь, и жизнь становится адом для всех.

Одни приводят целые дни во сне и дремоте, другие дуются в карты или пьют и едят целый день, некоторые читают или делают вид, будто читают. И это было бы еще сносно, но вот на сцену выступают женщины – и начинается соревнование и соперничество всякого рода; ребятишки пищат, ссорятся, шныряют между ног. В конечном итоге все избегают даже говорить друг с другом, кроме случаев крайней необходимости, и начинают считать не только дни, но и часы с минутами, отделяющие несчастных пленников моря от часа их освобождения друг от друга и от этой невыносимой жизни.

Господа офицеры и экипаж не страдают от этой невыносимой пытки – и это весьма логично и естественно: их служебные обязанности не дают им скучать, у них едва находится свободная минутка для отдыха; для них переезд в двадцать дней сущий пустяк; они едва успеют заметить его. В мое время, когда я сам был моряком, до применения пара, рейсы были ужасно продолжительны – самые меньшие длились месяца три, а встречные ветры и продолжительные штили еще больше затягивали плавание. Жизнь становилась до крайности монотонной, кругом не было ничего, кроме моря и неба, неба и моря; мы становились желчны, раздражительны, не выносили друг друга и в конце концов начинили питать друг к другу глухую, затаенную ненависть. Но едва только на горизонте появлялся клочок земли, как все было забыто, мы снова делались веселы, дружны и доброжелательны друг к другу.

Но теперь я, мало-помалу, стал грустен, задумчив, уединялся как можно чаще, словом, насколько я был весел и общителен в первые дни, настолько стал угрюм и нелюдим впоследствии.

Я часто думал, что прошло уже тридцать лет с тех пор, как я в последний раз видел Рио-де-Жанейро, и мне становилось почти страшно увидеть его вновь.

Пока «Ла-Портенья» делает по шести узлов[1] по спокойной поверхности океана, мы воспользуемся этим благоприятным моментом и повторим вкратце историю той страны, куда лежит наш путь.

Честь открытия Бразилии принадлежит португальцу Педру Альваришу Кабралу. Двадцать пятого апреля 1500 года португальцы впервые ступили на берег этой страны в Порту-Сегуру. Как это всегда бывало, туземцы приняли вновь прибывших бледнолицых людей с полным радушием и гостеприимством.

Понятно, что адмирал, командовавший португальской эскадрой, воспользовался дружеским расположением гостеприимного и бесхитростного народа, чтобы водрузить тут же, на берегу, крест и столб с португальским гербом, означавшим завоевание этой страны и обрекавшим весь этот народ на унизительное рабство и на безжалостное избиение в близком будущем, в благодарность за их радушный и дружественный прием.

На этом берегу жили два племени: тупинамба и аймара. Что сталось с первым из них, с целым народом, состоявшим из шестнадцати сильных и многочисленных племен, никому не известно.

Тупи, этот многочисленный кочевой народ Бразилии, почти совершенно исчез; лишь изредка в каком-нибудь заброшенном селении можно встретить остатки этих племен.

Что же касается аймара, этих страшных, опасных людоедов, то они уцелели и в продолжение почти целых трех веков вели упорную борьбу с завоевателями, но окончательно разбитые и побежденные, переменили свое название и бродят теперь под именем ботокудо[2] в сьеррах и моренах Бразилии, где непроходимые, недоступные девственные леса гостеприимно раскрыли им свои объятья и укрывают их от ненасытных и беспощадных преследователей. Многие из этих племен бежали даже в самую глубь грозной пустыни Чако.

С ними, быть может, исчезнет навсегда великая, древняя семья бразильских туземцев тамойос, родоначальников всего коренного населения Бразилии, которые в эпоху покорения и завоевания насчитывали до ста шестнадцати племен, могущественных и сильных своей численностью.

Здесь я хочу отметить два характерных факта этих истребительных войн. Первый из них рассказан неким англичанином Ниветом, участвовавшим в качестве солдата-добровольца в одной из экспедиций португальцев. Нивет передает в следующих словах результаты одной из битв с индейцами:

«….До шестнадцати тысяч дикарей были убиты или захвачены в плен. Этих последних португальцы поделили между собой наравне со всякой другой военной добычей. Затем они овладели еще несколькими селениями; старики и калеки были тут же зарезаны, а здоровые люди превращены в рабов. В продолжение семи дней вся эта местность была разграблена, разорена и предана огню».

А вот и второй факт, еще более яркий.

Племя касте, припертое к горе Акизиба, близ Пернамбуку, совершило злодейское убийство одного епископа, потерпевшего кораблекрушение у этих берегов. Губернатор Баии жестоко покарал это племя, что, в сущности, являлось справедливой репрессивной мерой, но не довольствуясь этим, он приговорил всю эту расу к рабству до последнего колена, наказуя не только отцов, но и детей, и внуков их, и все их потомство.

Справедливость требует сказать, что этот указ был отменен впоследствии, но уже тогда, когда касте более не существовало.

За португальцами и французы, а затем и голландцы захотели отведать лакомого пирога, к которому указал дорогу адмирал Педру Альвариш Кабрал.

Здесь я вкратце перескажу слова Шарля Рибейроля, лучшего путеводителя и летописца.

Адмирал Колиньи вовсе не был моряком, но это был человек большого ума, чрезвычайно образованный, что, пожалуй, даже гораздо лучше. Он сразу понял, что все великие дела его времени свершались не в Европе, а в Новом Свете, и стал подыскивать человека, который понял бы его мысль. И такого человека он нашел.

В числе старых солдат и моряков был некий бывший мальтийский рыцарь по имени Дюран де Вийганьон, состоявший в то время вице-адмиралом в Бретани и сделавшийся ревностным гугенотом. Это был человек очень честолюбивый, с железной волей и крутым нравом, но более развитой, чем большинство офицеров и военных его времени.

Старые воины поняли друг друга. Им нужно было высадиться где-нибудь в Новом Свете, основать колонию и дать таким образом Франции землю и тот же блеск ее могуществу, какой придавали Испании и Португалии их нарождающиеся колонии. Кроме того, такая колония могла бы служить убежищем для людей новой веры, то есть гугенотов, явившись за пределами океана свободным уголком для всех гонимых на родине и ищущих свободы. Такова была цель этого предприятия.

В ту пору царствовал Генрих II. Он предоставил в распоряжение экспедиции два корабля и десять тысяч ливров деньгами.

Вийганьон был хорошо знаком с морем, ему можно было доверить эскадру. Пятнадцатого июля 1556 года он вышел из Гавра.

Плавание продолжалось очень долго. Никаких военных столкновений на пути не было, но зато было несколько сильных бурь и других подобного рода препятствий, так что французские мореплаватели сошли на берег у входа в Габаро (Рио-де-Жанейро) лишь тринадцатого ноября следующего года. Солдат и матросов в общей сложности было восемьдесят человек на обоих судах: жалкая горстка людей для аймара и португальцев! Несмотря на свой ум и смышленость, Вийганьон сделал несколько весьма крупных ошибок, в том числе две таких, которые и погубили его: первая – была его крайняя религиозная нетерпимость. Сам он был человек строгой жизни – суровый аскет, ярый блюститель нравственности. При нем находились в качестве переводчиков для переговоров с индейцами два матроса; один из них состоял в связи с девушкой-туземкой из племени тупи. Адмирал, узнав об этом, сказал ему: «Или женись на ней, или брось». Матрос не женился на девушке, но затеял заговор против адмирала.

Заговор был раскрыт, и Вийганьон троих казнил, а остальных сообщников заковал в кандалы, вследствие чего лишился трети своих людей – тридцати человек из восьмидесяти.

Между тем на помощь ему спешило подкрепление. Девятнадцатого ноября 1557 года маленькая эскадра, состоявшая из трех судов, под командованием Буа де Конта, племянника Колиньи, вышла из Гонфера и, перенеся немало бурь и попутных схваток с пиратами, прибыла, наконец, десятого марта 1558 года на остров Вийганьона.

Это подкрепление, явившееся так кстати, состояло из трехсот человек солдат, нескольких орудий и целого транспорта библий. Радость была велика, но продолжалась она недолго.

Что послужило причиной розни, осталось неизвестным.

Теодор де Бэр и все другие обвиняли Вийганьона в том, что он изменил адмиралу ради Гизов, Женеве – ради Екатерины и своей вере – ради своего честолюбия. Они назвали его Каином Америки. А вместе с тем достоверно известно, что и португальцы, и иезуиты считали его своим опасным и непримиримым врагом. Кому же и чему верить?

Если бы Вийганьон сумел выждать и предоставить священникам дело веры, к нему подоспело бы еще новое подкрепление, потому что знатные гугеноты поднимались и выступали со всех концов государства.

Что же касается государственной измены и официального соглашения с Гизами, то в истории мы не находим ни малейшего следа подобных фактов. Несомненно только его вероотступничество по возвращении во Францию. Но что же сделали священники?

Их можно обвинить в излишнем усердии и совершенном неумении действовать как следует.

Несмотря на удачно начатую миссионерскую деятельность, несмотря на любовь, которую священники успели завоевать среди туземного населения, они сели на суда и отплыли на родину.

Между тем Екатерина Австрийская послала два корабля с двумя тысячами солдат и капитаном Бартоломео де Васконселлосом, и португальский флот, имея на одном из судов губернатора, победоносно вошел в залив Рио двадцать первого февраля 1569 года.

Флот этот, усиленный вновь прибывшим подкреплением, был богат орудиями и всякого рода боеприпасами и снарядами и силен численностью своих людей.

Артиллерия его стреляла в продолжение целых двух суток, но это была напрасная трата пороха: форт не сдавался и упорно отстреливался. Этот маленький островок имел отважных защитников в лице французского гарнизона и восьмисот человек тамойос и тупи, искусных и опытных стрелков из лука, научившихся к тому же владеть и огнестрельным оружием.

Флот отступил под непрерывным огнем неприятеля до острова Пальм, где был немедленно собран военный совет, а с наступлением ночи и под покровом темноты, после поспешного отступления, весьма походившего на бегство, снова было совершено неожиданное нападение на укрепления, защищавшие остров с суши.

Весь гарнизон спал после ночных трудов. Приступ оказался удачным, крепость была взята, и на следующую ночь индейцы и французы покинули форт; одни из них направились в глубь своих девственных лесов, а другие сели на суда и ушли в открытое море.

Так закончилась эта экспедиция, которая могла повлечь за собой крупные завоевания.

В 1629 году республика Батавия имела свое прочное правительство, свои войска, свой флот и самых смелых и отважных командиров на своих судах.

Португалия подпала под власть Испании, которая крепко держала ее в своих руках и обращалась с ней как с вассалом во всех делах и предприятиях.

Из-за этого возникла война между этими двумя государствами – и этими двумя народами.

На этот раз Португалии приходилось считаться не с Вийганьонами и Ларивардьерами, одинокими заброшенными воинами-авантюристами, но с принцем Оранским и Морисом Нассауским – истыми героями, и не с кучкой злополучных солдат, а с целым народом. Собственно говоря, истинная причина этой войны была довольно ясно высказана одним антверпенским негоциантом:

«Если мы нападем на Испанию в Америке, то она будет вынуждена направить туда часть своих войск и таким образом ослабить свои силы и могущество в Европе».

Семнадцатый век являлся, так сказать, последним вздохом средневекового времени, когда войны были ужасны, беспощадны и жестоки до крайности. Флибустьеры объявляли, что «по ту сторону тропиков не может быть мира с Испанией».

Голландцы снарядили корсаров, чтобы те крейсировали у берегов Испании, совершая нападения на испанские суда под флагом республики.

Голландские негоцианты и судовладельцы все в один голос говорили:

«Бразилия, в которой Португалии принадлежит только прибрежная полоса на протяжении трехсот миль, так же велика по своему объему, как вся Европа. И вся эта громадная территория имеет всего только три укрепленных пункта: Пернамбуку, Баия и Рио-де-Жанейро. Вооруженный флот мог в любое время легко войти и овладеть этими тремя пунктами без большого риска – а там дальше вся страна была совершенно свободна и открыта».

Но что могла дать эта страна?

Сахарный тростник, эссенции, разное дерево и все колониальные тропические товары в таком количестве, что их с избытком хватило бы, чтобы снабжать ими всю Европу от Шельды до Дуная и от Луары до Балтийского моря.

Кому же должны приходиться фрахтовые деньги? Конечно, Голландии!

В январе 1634 года голландцы завладели Итамаркой, Параибой и Риу-Гранди, построив форты по всей береговой линии. Три обширных провинции были уже в их распоряжении. В 1636 году, владея всеми портами Бразилии, голландцы имели для охраны берега на протяжении ста миль десять боевых судов и до четырех тысяч отборного войска. Испании эта война обошлась в двести миллионов. Португальцы отчаянно отстаивали свои права и интересы, ни на минуту не теряя мужества и не падая духом, – эта война покрыла их славой.

Голландия проиграла в это время с точки зрения нравственной и к тому же была предательски покинута своими в самый критический момент.

В то время Генеральные Штаты уже не были тем гордым, могущественным сенатом, который мерялся силами с мировой Испанией времен Филиппа II-го.

Теперь внутренние раздоры Оранского дома подрывали силы страны. В Англии республика доживала свои последние дни; война могла разгореться ежеминутно между этими двумя сестрами-протестантками, – и этой-то братоубийственной войны только и выжидал молодой король Людовик XIV. Голландия не посылала уже ничего своей Пернамбукской колонии, все настоятельные просьбы и мольбы о подкреплениях и поддержке оставались без ответа и, несмотря на это постыдное к нему отношение, маленький гарнизон капитулировал лишь по прошествии семи лет совершенно непосильной борьбы, блокированный в своем последнем укреплении.

## ГЛАВА III. Прибытие в Рио-де-Жанейро

Вот уже несколько дней как нас преследовали сильные шквалы, возвещавшие близость экватора. В былое время, то есть еще лет двадцать тому назад, прохождение экватора являлось великим празднеством для экипажей всех судов и предлогом ко всякого рода необычайным шуткам и проделкам, зачастую весьма неприятным для пассажиров и матросов-новичков, которым впервые случалось проходить эти места.

Надо сказать, что матросы заранее готовились к этому торжеству, которое являлось для них не только весельем, но и часто приносило большие барыши. Некоторые ученые утверждают, будто этот обычай, своего рода сатурналии[3], ведется со времен Ганнона, карфагенского мореплавателя, который решился обойти вокруг Африки в шестом веке до Рождества Христова и предание о котором сохранилось у древних греков. Другие приписывают эту дикую церемонию финикийцам.

Я не ученый и более склонен верить другой версии, относящей этот обычай к 1892 году христианской эры.

Говорят, что когда Христофор Колумб во время своего первого путешествия с целью открыть новый путь в Индию, после целого ряда опасностей и приключений достиг экватора, то объявил своему экипажу, что они вступили теперь в южное полушарие и что с этого момента успех их предприятия обеспечен.

Тогда экипаж всех трех судов его эскадры предался безумному веселью, и таким образом было положено начало этому празднеству, которое исправно соблюдалось всеми моряками до введения пара.

Эта последняя легенда кажется мне наиболее правдошь добной, но за достоверность ее я не ручаюсь, а говорю, как итальянцы: «Seпоп еvero,ebentrovato»[4].

На пакетботах ограничиваются тем, что выдают матросам двойную порцию спирта и двойной паек за этот день; что же касается парусных судов, то я не знаю, сохранили ли они еще и теперь этот старинный обычай празднества.

Теперь, когда этот праздник экватора перешел уже в область предания среди моряков и вскоре, может быть, совершенно предастся забвению, я хочу рассказать, каким образом праздновался он в былые времена как на военных, так и на торговых судах.

В этот день строжайшая дисциплина, всегда неуклонно соблюдавшаяся на судах, ослаблялась на несколько часов, давая экипажу возможность встряхнуться и собраться с силами для перенесения новых лишений и опасностей, ожидающих их впереди.

Корвет «Героиня», на котором я находился, пользуясь благоприятным для него зюйд-вестом, шел хорошо и пересекал экватор под 21-м градусом долготы.

С вечера накануне и новички, и матросы приняли какой-то сосредоточенный вид, весьма таинственный, что немало тревожило тех трех-четырех пассажиров, которые находились с нами на судне. Марсовые вахтенные матросы усиленно перешептывались между собой, оживленно жестикулируя и поминутно подавляя смех.

Под вечер, когда солнце уже скрылось за горизонтом, сверху раздался громкий крик матросика:

– Э-гей! Судно!

– Э-ге-гей! – отозвался вахтенный офицер.

– Гонец от Отца Экватора!

И вслед за тем целый град сушеных бобов и гороха посыпался на палубу и забарабанил по ней, как град по черепичной крыше.

Затем раздалось несколько звонких ударов бича, и с фок-марса с ловкостью и проворством обезьяны спустился почтальон, который, подойдя к вахтенному офицеру, с поклоном вручил ему письмо в конверте министерского размера.

Офицер тут же вскрыл письмо и, пробежав его глазами, даже не улыбнувшись, ответил:

– Командир будет иметь честь принять его величество Отца Тропика завтра в полдень!

Почтальон поклонился и, несмотря на свой длинный бич и невероятных размеров шпоры, быстро вскарабкался на мачты, где и остался.

Первый акт этой удивительной комедии был сыгран.

На следующий день, после уборки, марсовые матросы занялись сооружением палатки, изготовленной из старых парусов. Справа были расставлены кресла, предназначавшиеся для свиты и двора его величества Отца Тропика, а слева – лубочный жертвенник и рядом с ним громаднейшее кресло или, вернее, седалище, сделанное из опрокинутой большой лохани, накрытой каким-то торжественным ковром, как бы предназначенное для чего-то особо важного. Палатку оставили закрытой, вход в нее охранял марсовый матрос.

Утром все шло своим обычным чередом, разве только какой-нибудь шутник, ради шутки, показывал новичкам или судовой прислуге экватор посредством волоска, пропущенного в судовые подзорные трубы.

Но вот склянки пробили четыре двойных удара: наступил полдень.

Офицеры покончили со всеми расчетами, и тут же радостный вздох облегчения вырвался разом из уст всех присутствующих, кроме разве что нескольких новичков да двух-трех пассажиров, трепетавших в душе от ожидания чего-то особенного, под впечатлением фантастических рассказов об этом празднестве, слышанных ими раньше.

Вдруг на носовой части раздалась адская музыка, предшествовавшая какому-то странному шествию: впереди всех выступали два невозможного вида жандарма – во Франции ничто не обходится без жандармов, без жандарма нет праздника – с двумя мальчиками-прислужниками по обеим сторонам, далее сам черт с полудюжиной чертенят, разукрашенных рожками, с шумом влекущих за собой цепи; а за ними и сам Тропик верхом на медведе, за ним Америка, Африка и Австралия, в костюмах, отличающихся полнейшим реализмом. Далее следовали два медведя, с важностью выступавшие на задних лапах, и затем торжественная колесница из лафета карронады[5], а на колеснице сам дед Экватор, его жена и ребенок, которого она кормила грудью. Эта благородная матрона была бы недурна собой, если бы не кожа на ее оголенных руках, походившая на кожу старого носорога.


Царственный старец был защищен от палящих лучей солнца двенадцатью овчинами, а голова его была окутана громадным париком из пеньки; над ним красовалась громадная корона с серебряными зубьями.

Царственная чета стояла в величественных позах.

Командир в полной форме, в мундире и при оружии, стоял на своем месте на мостике, окруженный помощниками и офицерами.

Дед Экватор приказал остановить свою колесницу перед командиром и приветствовал его, сойдя со своего места.

– Здравствуйте, командир! Давненько вас не было видно в этих местах!

– Действительно, ваше величество, мы с вами старые приятели!

– Надеюсь, что мы всегда останемся ими. Но судно ваше мне незнакомо; как оно называется?

– «Героиня»!

– Корвет нарядный и красивый, и жаль будет мне сшибить его носовую фигуру! Но ничего не поделаешь: придется! – И, обратившись к своим дикарям-телохранителям, Экватор прибавил: – Будьте наготове!

– Простите, сир, – возразил капитан, – законы тропиков мне хорошо знакомы, соблаговолите принять эти десять червонцев как выкуп за носовую фигуру.

Дед Экватор поспешил запрятать в карман полученные десять червонцев, при этом на лице его изобразилась весьма забавная гримаса, долженствовавшая представлять из себя любезную улыбку, а затем продолжал:

– Ваши офицеры все крещены отцом Экватором?

– Все, – отвечал командир, – за исключением троих – такого-то, такого-то и такого-то.

– Прекрасно, – продолжал его величество, – мой священник позаботится о них, а теперь позвольте мне удостовериться, послушно ли ваше судно?

Командир вежливо уступил Экватору свое место и вручил ему рупор.

– Слу-шай! – раздался ревущий голос Экватора, крикнувшего это слово в трубу.

В ответ на это раздался пронзительный свисток.

– Убрать паруса! Живо! – крикнул дед Экватор. Маневр этот был исполнен с дьявольским одушевлением, дружно и проворно.

– Славное судно, – похвалил его величество, – и славный экипаж. – И, возвращая командиру рупор, он добавил: – Я вполне доволен; желаю вам счастливого пути. Мне остается только попросить вас позволить окрестить тех матросов и пассажиров, которые еще не были крещены мной.

– Предоставляю вам на то все права!

Его величество снова взошел на свою колесницу, и в тот же момент подняли виндзейль[6], из верхнего отверстия которого появился священник.

Он произнес шутовскую проповедь, весьма забавную и остроумную, продолжавшуюся не более четверти часа и заставившую всех присутствующих смеяться до слез, в том числе и всех офицеров, и начальство.

На этот раз священника изображал француз-матрос, природный парижанин, неудавшийся бакалавр. Проповедь его была так остроумна и юмористична, что старший офицер приказал занести ее в морской журнал.

Впоследствии этот матросик дезертировал в Вальпараисо, и несколько лет спустя я встретил его уже в чине полковника на казенной службе в Перу, на вакансии производства в генералы.

Тотчас по окончании проповеди приступили к крещению.

Господа офицеры и пассажиры, конечно, поспешили откупиться деньгами, так что сумма, собранная таким путем дедом Экватором, в этот день достигала почти тысячи франков, которые самым добросовестным образом были пропиты до последней предательской полушки, как выражаются марсовые матросики, в первом же большом порту.

То было доброе старое время, как говорят бывалые моряки, подавляя вздох.

Жандармы, медведи, черти и чертенята принялись ловить и разыскивать тех, кто еще не был крещен, и как те усердно ни прятались, все же никому не посчастливилось уйти. Тогда-то и началась самая забавная часть празднества.

Бедняг усаживали на бак или лохань, накрытую пестрым ковром, и в тот момент, когда они совсем не помышляли о том, крышу бака проворно сворачивали и все они падали в воду, которой был до половины наполнен бак, причем одновременно с этим лили на голову целые ведра воды. Такого рода увеселение продолжалось несколько часов; весь экипаж получил в этот день двойную порцию пищи и спирта; кроме того, поутру командир отменил все наказания, назначенные им провинившимся. Все на судне были счастливы и веселы в этот день.

Вечером долго плясали и танцевали под шарманку и волынку. В десять часов вечера свисток призвал очередных на вахту; празднество кончилось, и все снова вошло в свою обычную колею.

Вот что называлось празднеством Экватора – и мне от души жаль, что этот своеобразный праздник прекратил свое существование: он немало служил упрочнению тесной связи между командиром и экипажем, столь важной во время дальних продолжительных плаваний… Однако возвращаюсь к своему плаванию.

Однажды утром командир «Ла-Портеньи» объявил мне, что через несколько часов мы будем в виду берега, а на следующий день около двух часов пополудни прибудем в Рио.

Между тем берег постепенно становился рельефнее, рос с каждым часом; море, безбрежное и пустынное до этого момента, оживилось теперь и там и сям различными судами, повсюду появлялись бриги, трехмачтовые парусные суда, пакетботы с длинным султаном дыма; были и другие суда.

Одни шли в том же направлении, как и мы, другие навстречу, приветствуя нас флагами. Море было спокойно, точно озеро, дул легкий ветерок, и парусные суда, казалось, неподвижно стояли на месте; мы то и дело обходили их.

Земля, туманным пятном появившаяся на краю горизонта, стала постепенно принимать ясные, определенные очертания; начали выделяться бухточки и заливы, группы скал и деревьев; острова выплывали, отделяясь от материка; там и здесь выделялись белые здания фабрик с их высокими трубами и темным флером дыма; яхты и маленькие рыболовные суда проходили так близко, что, казалось, задевали нас; чайки кружились над нами в воздухе и с криком преследовали судно. Так продолжалось в течение нескольких часов.

Земля – всегда наилучшее средство против всех недугов и мук. Пассажиры «Ла-Портеньи», которые за последнее время стали прямо-таки тиграми и не могли сказать друг другу слова без зубовного скрежета, теперь вдруг разом повеселели при виде земли, смеялись, шутили, стали настоящими агнцами. Не смешно ли, в самом деле?

Что же касается меня, то я в душе смеялся, слушая их взаимные признания в дружбе и расположении. Люди эти были не хуже и не лучше всех тех, которых я встречал во время своих путешествий. Зачем же мне было злобствовать на них за то, что они были эгоисты, глупы и невоспитанны? Это не их вина, а вина той среды, в которой они жили – или, вернее, влачили свое существование, влачили, как могли и как умели.

Ветер усилился. «Ла-Портенья» легко делала по одиннадцати узлов в час, и вскоре мы очутились юго-восточнее мыса Фрио, то есть «холодного мыса».

Капитан приказал остановить ход, чтобы дождаться лоцмана, выехавшего навстречу нашему судну. Лоцман этот был француз и состоял на службе у компании «Товарищество Грузовщиков». Он весело взошел на судно, где был встречен дружескими рукопожатиями капитана и всех офицеров, затем поднялся на мостик, – и мы двинулись вперед.

Капитаны пакетботов почему-то все называют себя командирами, а старшие помощники или капитан-лейтенанты величают себя капитанами – сам не знаю почему. Быть может, потому что их плавание несравненно легче и требует гораздо меньших знаний, чем плавание на парусных судах. Тщеславие и ничего более!

Около двух часов пополудни мы вошли в залив; командир не ошибся ни на минуту в своих расчетах.

Представьте себе громадное соленое озеро, разлившееся в длину и ширину на протяжении не менее ста миль; озеро, оживленное множеством разнообразных зеленых тенистых и душистых островов и островков, обрамленное рядом живописных холмов, поросших лесом и вздымающихся амфитеатром, довольно красиво. Вдоль берегов его, купаясь в тихих, прозрачных водах, раскинулись прелестнейшие деревушки. А там – Сан-Доминго и Ботафаго, излюбленные дачные места негоциантов, которые, покончив в городе со своими делами, под вечер приезжают сюда отдохнуть от забот и хлопот и подышать свежим морским воздухом, прогуливаясь по отлогому берегу.

Не сотни, а тысячи различных судов оживляют этот живописный залив; повсюду чувствуется беспрерывное движение. Сразу можно узнать крупную столицу, город с кипучей деятельной жизнью и рабочим, трудовым населением.

Вдали, в глубине пейзажа, на расстоянии каких-нибудь двадцати миль, возвышаются горы Орг, достигая в высоту приблизительно двух тысяч метров над уровнем моря.

Вправо на возвышении величественно выделяется собор Нотр-Дам-де-Буеньо-Секоро (Пресвятой Богородицы – Скорой Помощницы), обращенный фасадом к фортам Вийганьон и св. Осодора; а там, в стороне, остров Коз и, наконец, сам город Рио, построенный на левом берегу залива между тремя укрепленными высотами, господствующими над городом. А еще выше виднелся акведук, производивший впечатление древнеримского сооружения.

На каждом пригорке и возвышенности этой гористой местности поднимался монастырь, или церковь, или красивая

затейливая дача, а всего чаще грозная батарея, черные жерла пушек которой резко выделялись на светлом фоне зеленых лугов и рощ.

И здесь мы вновь читаем славные страницы истории нашего флота.

При взгляде на этот грозный ряд прекрасных украшений, этот длинный строй орудий, наведенных на рейд, исторически знаменитая победа Дугуай-Труэ в 1711 году, то есть за несколько лет до смерти Людовика XIV, кажется баснословной, неправдоподобной.

Несмотря на португальскую эскадру, столь же многочисленную, как и его, и несмотря на всю артиллерию укреплений, этот неустрашимый моряк сумел проникнуть в залив и встать на рейд, бомбардировать город и, овладев им, возвратить его не иначе, как за крупный выкуп.

И для этого удивительного подвига ему потребовалось лишь несколько судов и до трех тысяч человек солдат!

Теперь, конечно, с нашими броненосцами и дальнобойными орудиями не трудно было бы заставить замолчать все батареи укреплений в несколько часов, даже не входя в залив.

Эти прекраснейшие укрепления отжили свой век. Позиции прекрасные, план расположения батарей превосходный, но сами орудия могут теперь служить лишь украшением, а на случай серьезной опасности пришлось бы заменить их другими, дальнобойными, могущими держать на почтительном расстоянии суда с современным вооружением.

Один гениальный скульптор – француз Депрэ, о котором мне придется упоминать еще не раз – высказал грандиозную мысль: изваять из скалы Пау-де-Азукар (Сахарной Головы) фигуру гиганта с лицом, обращенным к морю, с короной – крепостной стеной на голове, а в ограде этой короны-стены, согласно его плану, предполагалась неприступная крепость, между зубьями же короны должны были быть проделаны бойницы, в которые высовывали бы свои жерла страшные дальнобойные орудия.

Я видел эту модель в его мастерской.

Это нечто величественное, бесподобное, не имеющее ничего себе равного по красоте замысла.

Что можно было придумать более прекрасного и грандиозного для входа в такую большую столицу, как Рио-де-Жа-цейро?

Господин Депрэ составил подробную смету на это сооружение и уверил меня, что эта колоссальная работа могла бы обойтись сравнительно недорого.

Я от души желаю для славы и красы Бразилии, чтобы эта блестящая, гениальная мысль Депрэ не была предана забвению и осуществилась как можно скорее.

«Ла-Портенья» встала на рейд, где должна была пробыть всего несколько суток и затем идти дальше в Монтевидео.

Едва успели бросить якорь, как судно было уже окружено целой тучей лодок, лодочек и маленьких пароходиков, поддерживающих сообщение между прибывающими судами, берегом и различными пунктами островков и побережья залива. Залив этот, который я видел тридцать лет тому назад таким пустым, безжизненным, угрюмым, поражал теперь своим оживлением и лихорадочной деятельностью, кипевшей повсюду.

К нам подошел маленький пароход, на котором находилось человек семь чиновников в мундирах, расшитых золотом по всем швам. На корме парохода развевался бразильский флаг. Чиновники вошли на судно и были встречены самим командиром и офицерами судна с большим почетом.

То были таможенные чиновники и санитары.

Таможня – это золотое дно Бразилии, а потому и организация ее безупречна.

Командир провел своих гостей в кают-компанию, предложил им вина, но делал все это со сдержанной любезностью светского человека.

Все пассажиры были заняты сборами своих вещей, все торопились съезжать на берег; я один оставался в общей зале, где просматривал бразильские газеты, привезенные нам одним из агентов компании «Товарищество Грузовщиков».

Я весьма мало интересовался тем, что говорилось этими господами, но все они прекрасно говорили по-французски и держали себя сухо и холодно.

Просматривая и пробегая глазами газеты, я случайно встретил в одном из столбцов «GazettadeNoticias», одной из наиболее распространенных в Рио, извещение о моем прибытии, и – что еще более удивило меня – там сообщалось о том, будто я привез подарок императору. Это было действительно верно, но я, сколько мне помнится, никому не говорил об этом ни слова, желая сделать сюрприз его величеству.

Я положительно был поражен этим обстоятельством. Кто мог сообщить эти сведения «GazettadeNoticias»? Когда я в первый раз был в Рио, печать была еще в зачатке, теперь же она получила громадное распространение и имела своих репортеров.

Командир продолжал разговаривать с чиновниками, и я услышал свое имя, с намерением произнесенное довольно громко, чтобы мне было слышно; вслед за этим командир подошел ко мне вместе со своими гостями и сказал:

– Господа, честь имею представить вам господина Гюстава Эмара!

Последовал целый ряд любезностей и приветствий, так что я положительно не знал, что мне на них отвечать.

Я заметил, что эти бразильские таможенные чиновники относились немного бесцеремонно к командиру и в разговоре не соблюдали особой вежливости; кроме того, мне бросилось в глаза, что эти господа во все время своего разговора с командиром не снимали шляп с головы, но когда им представили меня, то они тотчас же сняли шляпы и сделались вежливы до крайности.

Командир, казалось, ничего этого не замечал, а если и заметил, то сделал вид, что не обратил на это внимания; более того, он стал еще любезнее и предупредительнее по отношению к своим гостям, приказав даже подать шампанского.

Очевидно, он принял на себя известную роль и старался быть с ними любезен, соблюдая интересы компании, потому что санитары и таможенные чиновники – это такого рода власти, которые при желании могут причинить большие неприятности и затруднения.

Эти господа выразили пожелание увезти меня с собой на берег, но я вежливо отказался.

Тогда они простились с командиром и со мной и покинули судно. Мы расстались самыми лучшими друзьями.

Когда таможенники наконец отчалили, командир вздохнул полной грудью.

Я сошел на берег в половине пятого вечера, вместе с капитаном, который желал представить меня господину Лейбе, директору отделения компании «Товарищество Грузовщиков» в Рио.

Дружески простившись с офицерами «Ла-Портеньи», я наконец расстался с судном.

## ГЛАВА IV. Рио-де-Жанейро

Честно говоря, я сохранил весьма дурное воспоминание об улицах Рио-де-Жанейро. Улицы эти были узки, грязны, темны, плохо мощены, молчаливы и безлюдны, с плотно опущенными занавесями и жалюзи окон, за которыми слышался иногда визгливый женский смех; лавки и магазины, грязные и темные, отличались каким-то особым зловонием. Навстречу попадались лишь грязные негры и негритянки да два-три европейца, случайно заблудившихся в безлюдной пустыне этих улиц. Странные экипажи, походившие на корбильяры – старинные восьмиместные кареты, в которых перевозился штат слуг французских королей, – с вечно опущенными шторами, медленно колыхавшиеся по невозможной мостовой, заранее пугали меня.

В то время бразильские дамы были совершенными невидимками, они никогда никуда не показывались, а пешком даже среди дня ни одна женщина, уважающая себя, не решилась бы выйти на улицу; только дамы mediro—pelo – метиски – осмеливались на это, да и то очень редко.

С первых же шагов, как только я вступил на берег, вид города поразил меня. Все окна были широко раскрыты, толпы мужчин и дам, одетых по последней парижской моде, весело и свободно разгуливали по улицам.

Я положительно не узнавал Рио-де-Жанейро! Роскошные магазины, кафе и рестораны встречались на каждом шагу; комфортабельные отели, чудные богатые дома; оживленная толпа веселых и деловитых лиц, какую можно встретить только на улицах Лондона и Парижа, роскошные и элегантные экипажи, всадники на щегольских конях – все это шло, ехало, стремилось куда-то. Женщины и мужчины, дамы и кавалеры, мастеровые и монахи толпились на тротуарах, и сверх всего этого трамваи, запряженные то парой, то четверкой рослых мулов, во всю прыть мчались по улицам взад и вперед.

Трамваи эти, приобретенные у Соединенных Штатов, прекрасно устроены: за двадцать рейсов – около двадцати сантимов – можно объехать весь город из конца в конец.

Все это так удивляло меня, было так неожиданно, что я положительно не мог прийти в себя от удивления и радости при виде всех этих перемен. Мне говорили, что этой переменой в нравах и обычаях Бразилия обязана трамваям: в один прекрасный день дамы, которым уже наскучило сидеть по домам, между тем как их супруги, братья и отцы катались в трамваях, произвели переворот, овладев этими громоздкими экипажами, которые взяли приступом под носом у мужчин.

Это, должно быть, правда, потому что такого рода прием весьма согласен с духом женского характера; при этом я добавлю, что этот переворот послужил ко благу нравов и цивилизации.

В такой столице, как Рио-де-Жанейро, женщины никак не должны были оставаться вне прогресса, мало того, они должны идти впереди и подавать пример.

Улицы старого Рио узки и отвратительно мощены, но трамваи мчатся по ним во весь опор, и возницы так ловки и привычны, что несчастные случаи очень редки.

С пристани мы направились прямо к господину Лейбе, который принял меня очень радушно и сердечно. Это один из богатейших негоциантов, особенно уважаемый всеми за свою правдивость, сердечную доброту и справедливость. Человек этот несколько раз оказывал мне услуги, за которые я останусь ему всегда благодарен; он постоянно относился ко мне как добрый друг и старый приятель, и я сохранил о нем самые лучшие воспоминания.

Было уже слишком поздно, когда я расстался с ним, чтобы приниматься за какие бы то ни было дела, и потому я решил отложить их до завтра. Меня проводили в гостиницу «Францию» – одну из самых дорогих и роскошных в Рио; за два дня я истратил там три фунта стерлингов, а потому постарался пробыть там как можно меньше, хотя не мог нахвалиться всеми удобствами и прекрасным уходом прислуги. Я чувствовал себя там совершенно так, как если бы был в Париже, но мне не этого хотелось: я рассчитывал пробыть в Рио не менее двух месяцев, и потому мне нужно было что-то иное, чем гостиница, как бы прекрасна и удобна она ни была.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Узел – единица скорости корабля, равная одной морской миле в час (1,852 км/ч).

2

Индейцы Восточной Бразилии, по свидетельствам колонизаторов, вставляли в проткнутую нижнюю губу в виде украшения костяную втулку «толщиной с веретено и длиной с пядь». Отсюда и название, данное туземцам европейцами – ботокуды (на местном языке слово «ботоке» означает «втулка».

3

Сатурналии – праздник Сатурна у древних римлян. Во время сатурналий как бы снималась разница между рабом и господином, рабы наслаждались свободой, господа пировали вместе с рабами и даже прислуживали им.

4

«Если это и не верно, то все же хорошо придумано» (ит).

5

Карронада – крупнокалиберная чугунная пушка с коротким стволом.

6

Виндзейль – парусиновый рукав со вставленными внутрь деревянными обручами, предназначенный для вентиляции внутри судовых помещений естественным потоком воздуха.