# Коварные пески

Виктория Холт

## 1

С чего начать эту историю? Может быть, с венчания Нейпьера и Эдит в церквушке Лоувет Милла. Или же с того момента, когда я отправилась в графство Кент, чтобы разгадать тайну исчезновения моей сестры Роумы. Впрочем, и до этих знаменательных событий произошло немало важного. Но все же думаю, начать рассказ следует с моей поездки в Лоувет Милл, потому что именно тогда я стала непосредственной участницей этих событий.

Исчезла Роума, моя разумная, уравновешенная сестра. И хотя проводилось тщательное расследование, проверялись различные версии, никаких следов, никакого намека на то, куда она могла пропасть, обнаружено не было. Однако меня не покидала уверенность, что разгадку надо искать именно там, где в последний раз видели Роуму. Полная решимости раскрыть тайну исчезновения сестры, я отправилась в Лоувет Милл. Заботы и тревоги, вызванные этим странным происшествием, помогли мне преодолеть довольно трудный период в моей жизни. Честно сказать, тогда в поезде на Лоувет Милл ехала несчастная одинокая женщина, можно даже добавить: «с разбитым сердцем», если бы я была достаточно для этих слов сентиментальна. Но мне (как я сама себя тогда убеждала) больше свойственен был цинизм. Жизнь с Пьетро сделала меня такой.

В тот момент мое положение усугублялось еще и тем, что я оказалась почти без средств. Мне совершенно необходимо было найти какой-то способ зарабатывать деньги. Я начала давать частные уроки музыки. Но денег это приносило совершенно недостаточно. Однако я продолжала надеяться, что со временем у меня появится достаточно богатая клиентура, и, может быть, в один прекрасный день среди своих учеников я вдруг открою гения, и это придаст, наконец, смысл всем моим усилиям и потерям. Но мой слух продолжали терзать корявые повторения несчастных «Голубых колоколов Шотландии», и среди моих учеников мне так и не посчастливилось встретить гения.

К тому времени я уже успела вкусить жизнь и понять, что она горька, вернее сладко горька. Но вся сладость ушла, и осталась одна горечь. И боль. Да еще обручальное кольцо на среднем пальце левой руки. Слишком трагичные мысли для молодой женщины? Так ведь остаться вдовой в двадцать восемь лет действительно трагично.

Поезд вез меня через графство Кент, которое по праву называют «садом Англии». По обе стороны дороги тянулись сады, готовые вот-вот покрыться бело-розовой пеной цветущих яблонь, вишен и слив. Виднелись поля хмеля и постройки для сушки урожая. Затем поезд нырнул в тоннель, и через пару минут снова вынырнул на свет, зыбкий неверный свет слабого солнца. Береговая полоса от Фолкстоуна до Дувра казалась ослепительно белой на фоне темного, зеленовато-свинцового моря. Порывистый восточный ветер гнал по небу рваные серые облака. Он же нахлестывал волны на прибрежные скалы, и вверх вздымались отливавшие серебром брызги.

Как знать, подумала я тогда, может быть мне, как и этому поезду, удастся, наконец, выбраться из темного тоннеля на солнечный свет.

У Пьетро такое сравнение наверняка бы вызвало смех. Он не преминул бы подчеркнуть, что при всей мой кажущейся приземленности я неисправимый романтик.

Какой неверный свет у солнца, да еще ветер хлещет как озлобленный, и до горизонта тянется мрачное непредсказуемое море.

И меня снова охватило знакомое чувство тоскливой безысходности. Опять образ Пьетро явился ко мне из прошлого, словно бы говоря: «Новая жизнь? Без меня? Неужели ты все еще надеешься когда-нибудь освободиться от меня?»

Нет. Никогда. Даже в могиле ты имеешь надо мной власть.

Лучше сказать – «в гробнице». Это будет в духе Гранд Опера, – слышу я насмешливый голос Пьетро.

О, возлюбленный мой и соперник, ты мог и мучить, и утешать, мог вдохновенно возвысить и тут же глубоко унизить. Никогда мне не освободиться от тебя. Ты всегда будешь незримо рядом. Человек, с которым невозможно быть счастливой, но и без которого счастья тоже не обрести.

Да, но я отправилась в Лоувет Милл не для того, чтобы думать о Пьетро. Забыть о нем – вот что важно. Все мои мысли должны быть о Роуме.

Теперь самое время рассказать о том, что предшествовало этой поездке, о том, почему Роума оказалась в Лоувет Милле, и как я встретилась с Пьетро.

Роума была на два года старше меня, и кроме нас у родителей детей больше не было. И мать, и отец всю свою жизнь посвятили археологии, и для них раскопать какую-нибудь древность было гораздо важнее, чем исполнять родительские обязанности. Они оба постоянно пропадали на раскопках, и все, что мы от них видели, это отстраненную благожелательность, ненавязчивую и потому вполне нас устраивающую. Мама была для того времени довольно уникальной женщиной, так как считалось, что археология совершенно не женское занятие, но именно благодаря этому своему увлечению, она встретила нашего отца. Они поженились, и совместная жизнь представлялась им, скорей всего, как череда экспедиций и открытий; так оно и было, пока это своеобразная идиллия не была нарушена сначала рождением Роумы, а затем и моим. Нельзя сказать, чтобы наше появление их очень обрадовало, но родители и тут решили не отступать от своей главной цели, и первые картинки, которые нам показали, были изображениями древних орудий из кремния и бронзы, и они, по всей видимости, должны были вызвать у нас такой же интерес, как и у других детей – кубики с картинками. У Роумы, действительно, этот интерес вскоре появился. Для меня нашлось оправдание: «Кэролайн еще мала, – говорил отец. – Ведь Роума старше ее на два года».

Роума с ранних лет была их любимицей, причем без всяких стараний с ее стороны. У нее была врожденная страсть к археологии, поэтому она не имела нужды притворяться в угоду родителям. Я же пыталась, может быть, даже с несколько необычной для своего возраста циничностью, отстаивать свой взгляд на ценности, которыми дорожили родители.

– Подумаешь, что это собранное из кусочков ожерелье – Бронзового века. Ничего особенного. Разве может оно сравниться с мозаичным полом времен римлян? Кремневые наконечники Каменного века? Вполне возможно, их ведь было тогда несметное количество.

– Как бы мне хотелось, чтобы у нас были самые обыкновенные родители, – не раз говорила я Роуме. – Пусть бы они на нас сердились. Пусть бы даже поколачивали нас для нашего, конечно, блага. Было бы все-таки веселее.

Роума, воспринимавшая всегда все всерьез, начинала меня разубеждать:

– Не говори глупости. Ты бы взвилась от ярости, если бы тебя стали бить. Ты бы начала брыкаться и вопить. Я тебя знаю. Тебе всегда хочется того, чего у тебя нет. А я, когда вырасту, обязательно поеду с отцом на раскопки.

От одной мысли об этом глаза у нее сверкали. Ей не терпелось поскорее туда отправиться.

– Да, родители все время твердят, что, когда мы вырастем, то должны будем заниматься полезным делом.

– Ну и правильно!

– Но ведь это означает только одно: мы тоже станем археологами.

– Так ведь же это прекрасно.

Если Роума что-то заявляла, то всегда без капли сомнения. Впрочем, она вряд ли бы стала что-то утверждать, не будучи абсолютно уверенной в своей правоте.

Я совершенно другой человек. Мне ближе игра словами, чем раскопанными черепками. И часто мне бывало смешно то, что другим казалось чрезвычайно серьезным. Одним словом, в семье я была Белой вороной.

Детьми нас часто водили в Британский музей. При этом, нас убеждали, что там нам будет весело, однако давали ясно понять, в какое святилище мы имеем честь вступить.

Все, что я могу об этом вспомнить, это холодные каменные плиты под ногами, а перед носом – стекло витрин, в которых выставлено древнее оружие, керамика и украшения. Роуму все это совершенно зачаровывало, и, став взрослой, она любила носить грубые бусы из необработанной бирюзы или янтаря. Ее украшения выглядели так, будто их раскопали в какой-нибудь пещере. Наверное, именно поэтому они и нравились Роуме.

У меня со временем тоже появилось свое любимое дело. Сколько себя помню, меня всегда завораживали звуки. Я любила слушать звон капели, шумливые струи фонтана, цоканье лошадиных копыт, выкрики уличных торговцев, птичий щебет, внезапный лай собак, шелест ветвей в маленьком саду у нашего дома недалеко от Британского музея. Для меня музыка звучала даже в шлепанье капель из подтекающего крана. Уже в пять лет я могла подобрать мелодию на пианино и, взобравшись на высокое сиденье, часами перебирала по-детски пухлыми пальчиками клавиши в поисках нужных мне звуков. Няня только пожимала плечами, приговаривая: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало».

Мое увлечение музыкой в какой-то степени успокоило родителей. Конечно, это не археология, но вполне достойное занятие. И они постарались дать мне прекрасное музыкальное образование, и сейчас, признавая их усилия, я испытываю стыд за то, как впоследствии я распорядилась полученными знаниями.

Больше всего родителей радовала, конечно, Роума. Даже школьные каникулы она проводила с родителями на раскопках. Я оставалась под присмотром нашей экономки и занималась музыкой. Дела у меня шли успешно. Родители нанимали для меня лучших педагогов, хотя были не так уж хорошо обеспечены. Отец прилично зарабатывал, но немало средств тратил на свои экспедиции. Роума изучала археологию в университете, и родители часто говорили, что она сможет достичь гораздо большего, чем они, так как сочетает опыт полевых работ с научными знаниями.

Когда доводилось слышать, как они обсуждают свои дела, то их разговор звучал для меня полной бессмыслицей. Но я уже не чувствовала себя ущемленной, потому что тогда все уже говорили, что меня ждет большое будущее музыканта. Уроки музыки доставляли удовольствие и мне, и моим учителям, и теперь, когда я слышу чью-нибудь робкую ученическую игру, я вспоминаю то время, когда я начала открывать мир музыки и испытывать первое чувство удовлетворения и радость самоотдачи.

Я стала больше понимать своих родителей. Теперь мне было знакомо то, что испытывали они к своим находкам из бронзы и кремня. У меня самой наступила пора открытий. Я узнала Бетховена, Моцарта, Шопена.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я поехала учиться в Париж. Роума уже занималась в университете, и, так как во время каникул она отправлялась на раскопки, мы почти не виделись. У нас установились с ней добрые дружеские отношения, хотя особенно близки мы с ней никогда не были. Слишком разные у нас были интересы.

В Париже я встретила Пьетро, человека неистового темперамента, наполовину француза, наполовину итальянца. Мы оба брали уроки у одного и того же маэстро, который жил в большом особняке на Рю де Риволи. Его ученики квартировались в этом же доме. Жена маэстро устроила для нас вроде пансиона, и мы смогли жить все вместе под одной крышей.

Какие это были счастливые дни! Мы гуляли по бульварам, сидели на открытых террасах кафе и говорили, говорили, говорили – только о будущем. Каждый из нас верил в свою особую судьбу и в то, что однажды обязательно добьется всемирной славы. Пьетро и я считались самыми одаренными учениками, и мы были преисполнены решимости достичь успеха.

Первое чувство, которое возникло между нами, было чувство соперничества, однако очень скоро мы оказались совершенно друг другом очарованы. Мы были молоды, Париж весной самое прекрасное место для влюбленных, и у меня было такое чувство, что до этого я по-настоящему и не жила. Истинная жизнь – это восторг и отчаяние, говорила я себе и в полной мере их испытывала. В то время мне было жаль всех, кто не учился музыке в Париже и кто не был влюблен в своего однокурсника.

Пьетро был музыкант от бога, до конца преданный своему призванию. Я знала, что он гораздо талантливее меня, и это делало его еще более для меня притягательным. Нас многое разнило. Я могла напускать на себя безразличие к своим успехам, в то время как это было совершенно не так, и я с досадой замечала, что Пьетро, с самого начала знавший, что я предана музыке так же, как и он, еще больше воодушевлялся, когда я притворялась равнодушной к своим занятиям. Пьетро относился к собственным успехам очень ревностно, я же могла казаться легкомысленной. Меня трудно было вывести из равновесия, для Пьетро же возбужденность была его обычным состоянием. Ему было совершенно непонятно, как мне удается надолго оставаться в безмятежном настроении, у него самого оно менялось ежечасно. Он мог просто ликовать от счастья, когда его охватывала вера в собственную гениальность, и тут же мог впасть в глубочайшее отчаяние от малейшего сомнения в своей исключительной одаренности. Подобно многим людям искусства он был жесток и неспособен справиться с приступами зависти. Когда меня хвалили, его это раздражало, и он искал любой повод, чтобы меня ранить, но если я терпела неудачу и нуждалась в поддержке, он умел утешить, как никто другой, в эти моменты трудно было бы найти человека более доброго и понимающего, чем он, и я любила его именно за это понимание и умение сочувствовать.

Если бы тогда я обладала такой же проницательностью, какой обладаю сейчас!

Нередко между нами возникали перебранки.

– Великий Франц Лист, да и только! – поддразнивала я его, когда он, воодушевленно играя одну из Венгерских рапсодий, в подражание маэстро откидывал назад свою львиную шевелюру.

– Зависть, Кэра, – это проклятие всех художников.

– Тебе-то она уж точно знакома. Пьетро не возражал.

– Однако проститься она тому из нас, – добавил тогда он, – кто талантливее. Со временем ты сама в этом убедишься.

И он оказался прав.

Пьетро заявил, что я лишь прекрасный ремесленник и что хотя я могу исполнять труднейшие пассажи, но до истинного художника мне далеко, потому что он – всегда творец.

– Ну, да, и ты только что исполнял свое собственное сочинение, – с насмешкой произнесла я.

– Если бы композитор услышал, как я играю это произведение, он бы понял, что жил не зря.

– Какое самомнение.

– Скорее уверенность в себе настоящего художника, дорога Кэра, – ответил он уже серьезным тоном.

Пьетро верил в свою гениальность, и жил только ради музыки. Я же постоянно его дразнила. Мне хотелось все время подогревать наше соперничество. Наверное, подсознательно я чувствовала, что именно соперничество больше всего привлекло Пьетро в наших отношениях. Но эта состязательность не мешала мне желать для Пьетро самого большого успеха. Более того, я была готова ради него отказаться от собственных амбиций, что мне и суждено было сделать. Наши перепалки были своего рода любовной игрой, и порой казалось, что его желание доказать мне, что он выше меня, было основным в его любви ко мне.

Не имеет смысла искать себе оправданий. Все, что говорил обо мне Пьетро – правда. Я – ремесленник, с хорошей техникой игры. Но не художник, так как художник не позволил бы себе отвлечься от избранного дела на какие-то другие посторонние вещи. По-настоящему я не трудилась, в решающий момент я отступила и потерпела крах. Мои способности оказались слабее возлагавшихся на них надежд. Моей мечтой стал Пьетро, а мечтой Пьетро была музыка.

Внезапно в моей жизни произошли резкие перемены, и последовавшие за ними события я назвала своим злым роком.

В тот год родители отправились на раскопки в Грецию. Роума, к тому времени уже состоявшийся археолог, должна была отправиться вместе с ними, но не смогла из-за двух других неотложных дел. Если бы она поехала в Грецию, я, возможно, никогда бы не оказалась в Лоувет Стейси, так как тогда бы ничего не могло меня там заинтересовать.

На пути в Грецию наши родители попали в железнодорожную катастрофу и погибли.

Приехав на похороны, Роума и я провели несколько дней вместе в нашем старом доме возле Британского музея. Я находилась в страшном потрясении, но бедная Роума, которая всегда была ближе с родителями, должна была переживать эту потерю еще сильнее. Но Роума сумела взять себя в руки и сохранить присущую ей рассудительность.

– Родители погибли вместе, – сказала она. – Было бы трагичней, если бы кто-нибудь из них остался жив. Вдвоем они были счастливы.

Роума взяла на себя все хлопоты, и сказала, что вернется к своей работе лишь после того, как сделает все необходимое. Она рассуждала, как всегда, очень здраво, отдавала точные распоряжения и не позволяла переживаниям завладеть собой. Я же была совершенно подавлена.

Роума решила, что дом и обстановку мы продадим и вырученные деньги поделим между собой. Это будет не столь уж большая сумма, но она даст мне возможность закончить музыкальное образование, что сейчас важнее всего.

Я вернулась в Париж глубоко потрясенная случившимся. Я много размышляла о своих родителях, никогда раньше столько о них не думала, и горечь потери заставляла еще острее ощущать признательность за то, что раньше я принимала от них как должное.

События, которые затем произошли со мной в Париже, возможно, объясняются тем, что я была тогда совершенно выбита из душевного равновесия.

Пьетро ждал меня. Теперь он был полон самообладания и спокойствия. К тому времени со всей очевидностью проявилось, насколько он превосходит всех других учеников маэстро. Между ним и остальными установилась дистанция, которая всегда отделяет настоящего мастера от просто талантливых учеников.

Сразу же после моего возвращения Пьетро попросил меня выйти за него замуж. Он сказал, что всегда любил меня и что, когда я уезжала, он понял насколько сильно его чувство. Теперь, видя, в каком я угнетенном состоянии после смерти родителей, он очень хочет обо мне заботиться и постарается сделать меня снова счастливой.

Выйти замуж за Пьетро! Провести всю свою жизнь рядом с ним! И хотя я все еще переживала потерю родителей, одна мысль об атом оказалась способной привести меня в восторг.

Маэстро знал, что происходит между нами, так как всегда внимательно следил за своими учениками. К тому времени он для себя уже решил, что, если я, всего вероятнее, смогу сделать довольно успешную карьеру, то Пьетро суждено стать одной из самых ярких звезд на музыкальном небосклоне, и, как я теперь понимаю, его больше всего занимал вопрос, поможет ли Пьетро его женитьба. А мне? Но естественно, судьба просто талантливого человека не имеет такого значения, как судьба гения.

Жену маэстро больше занимала любовная сторона дела.

– Значит, вы его любите? – спросила она. – И любите настолько сильно, чтобы выйти за него замуж?

Я с жаром ответила, что люблю, очень люблю.

– И все-таки подождите немного. Вы только пережили большое горе. Вам необходимо время, чтобы прийти в себя, подумать. Осознаете ли вы, какие последствия будет иметь этот брак для вашей карьеры?

– Какие последствия? Только самые хорошие. Мы оба музыканты, и теперь будем работать вместе.

– Но вместе с таким человеком, как он! – напомнила мне мадам. – А Пьетро, как и все художники, безжалостен. Я хорошо его знаю. Пьетро настоящий музыкант. Маэстро уверен, что он гениален. Ваша карьера неизбежно отойдет на второй план. Если вы станете его женой, то, скорей всего, будете просто хорошей пианисткой… пусть даже очень хорошей. Но мечтам о большой карьере, видимо, придет конец, вам придется распрощаться с мыслями о славе и богатстве. Вы подумали об этом?

Я ей не поверила. Я была слишком молода и слишком влюблена. Да, возможно, двум честолюбивым людям трудно жить вместе, но то, что не удавалось другим, нам будет под силу.

Пьетро рассмеялся, когда я ему рассказала, о чем меня предупреждала мадам.

– Наша жизнь, – заверил он, – будет прекрасна. Мы будем работать вместе, Кэра, всю нашу жизнь вместе.

И мы поженились. Очень скоро я поняла, что не стоило так легко отмахиваться от предупреждений мадам. Но мне уже было все равно. Цель моей жизни изменилась. Я больше не испытывала горячей потребности в собственном успехе. Теперь я желала его только для Пьетро, и в течение нескольких месяцев я была уверена, что обрела свое предназначение в жизни – быть с Пьетро, работать с Пьетро, жить для Пьетро.

Как я могла быть такой глупой, чтобы вообразить будто жизнь может пойти по раз и навсегда заверенному плану, что после свадьбы на все последующие годы можно заранее наклеить ярлык со словами: «Они поженились и с тех пор жили долго и счастливо».

Первый же концерт Пьетро определил его будущее: он был признан, начались удивительные дни его восхождения от успеха к успеху. Но это не делало нашу с ним жизнь счастливее. Он требовал постоянного к себе внимания. Он – истинный маэстро, а я просто музыкант, и с меня довольно того, что он обсуждает со мной свои планы, репетирует при мне свои концерты. Пьетро имел успех, который превосходил его самые честолюбивые ожидания. Лишь теперь я понимаю, что он был слишком молод для такого огромного признания.

Вместе с успехом неизбежно появились и те, кто окружал его лестью и благоволением, в том числе и женщины, красивые и богатые. Но ему нужна была и я, где-то на втором плане, та, которая сама была почти настоящим мастером и могла понять требования его артистической натуры. Никто не мог ему быть близок так, как я. Да, по-своему он любил меня.

Мы смогли бы с ним ладить, будь у меня другой характер. Но смирение никогда не было мне присуще. Я не из тех женщин, кто позволяет превращать себя в рабу. Об этом я твердила ему постоянно. Вскоре с горечью я осознала, какой непростительной с моей стороны глупостью было забросить собственную карьеру. Я снова начала усиленно заниматься музыкой. Пьетро поднял меня на смех.

– Неужели ты думаешь, что можно прогнать от себя Музу, а затем, когда вздумается, вернуть ее обратно.

Как он был прав! Я упустила свой шанс, и никогда теперь не стать мне больше, чем просто знающим музыкантом.

У нас с Пьетро постоянно возникали ссоры. Я не раз говорила ему, что уйду от него. Мысль об этом неотступно меня преследовала, хотя в глубине души я знала, что никогда с ним не расстанусь. Те же самые мысли, видимо, изводили и его.

Меня начало тревожить его здоровье. Я вдруг поняла, что физически Пьетро не такой уж крепкий. Силы свои он расточал безрассудно. Временами у него появлялась стесненность дыхания, И это меня очень беспокоило, но когда я сказала ему об этом, он только отмахнулся.

Пьетро давал концерты в Вене и Риме, Лондоне и Париже. О нем заговорили как об одном из выдающихся музыкантов мира. Он воспринимал похвалы как нечто естественное и неизбежное, становясь все больше высокомерным. Он с жадностью читал все, что о нем писала пресса. Ему нравилось смотреть, как я наклеиваю вырезки в специальный альбом. Это было именно то, чем я должна была, по его мнению, заниматься как преданная любящая жена, которая отказалась от своей собственной карьеры ради его успеха. Но как и у всего на свете, у этого занятия была оборотная сторона: малейшая критика могла ввергнуть его в неистовую ярость, на висках страшно вздувались вены и у него перехватывало дыхание.

Он очень много работал, а после концертов далеко за полночь отмечал в кругу друзей свой успех. Наутро вставал рано и часами репетировал. Вокруг него постоянно вились льстецы. Казалось, они были нужны ему, чтобы поддерживать веру в себя. Я же была требовательна. Тогда я еще не осознавала, что Пьетро слишком молод и что ранняя слава, да еще такого размаха, чаще всего оборачивается не благом, а трагедией.

Это была не естественная жизнь… тяжкая жизнь, и постепенно я пришла к убеждению, что никогда не буду счастлива с Пьетро, хотя без него жизнь для меня была немыслима.

Мы приехали в Лондон, где Пьетро должен был дать несколько концертов, и я смогла повидаться с Роумой. Она снимала комнату недалеко от Британского музея, в котором работала в перерывах между экспедициями.

Сестра нисколько не изменилась, все та же твердость характера и здравомыслие, на ней, как и прежде, позвякивали грубые допотопные украшения из необработанного янтаря и сердолика, к которым она была всегда так привязана. О родителях Роума упомянула с печалью, но коротко, и затем спросила о моих делах. Я, конечно, не стала ей все рассказывать. По ее мнению (я хорошо это знала) мне не следовало бросать ради замужества собственную карьеру, когда уже затрачено на нее столько времени и сил. Но Роума не из тех, кто любит поучать. Она относилась к числу самых терпимых и разумных людей, каких я когда-либо знала.

– Хорошо, что ты сейчас приехала. Через неделю мне надо отправляться в экспедицию. Еду в одно местечко под названием Лоувет Милл.

– Милл?[1] Там что, мельница?

– Нет, это просто название. Лоувет Милл находится на побережье в графстве Кент, недалеко от того места, где было найдено поселение времен Цезаря. Вот поэтому я туда и еду. Мы обнаружили остатки амфитеатра, и я уверена, там еще много можно найти, потому что такие амфитеатры очень часто располагались на окраинах городов. Ну, ты ведь и сама хорошо об этом знаешь.

Честно говоря, я не знала, но не стала признаваться в этом.

Сестра тем временем продолжала:

– Раскопки придется производить на землях тамошнего набоба. Получить его разрешение стоило больших трудов.

– Почему же?

– У сэра Уилльяма самые большие владения в этой округе и самый скверный характер. Я в этом лично убедилась. Этого человека заботят только его собственные деревья и павлины. Я ему прямо в лицо сказала: «Как вы можете считать, что ваши деревья и павлины важнее истории». Я не отступала, и он в конце концов сдался в разрешил нам вести раскопки на его землях. А дом у него подлинно историческая достопримечательность… больше похож на крепость. Надо сказать, что в его владениях столько пустующих земель, что он мог бы вполне спокойно дать нам для раскопок тот маленький кусок, о котором мы его просили.

Рассказ Роумы я слушала вполуха, потому что в этот момент звучала вторая часть четвертого концерта для фортепьяно с оркестром Бетховена; это было то самое произведение, которое Пьетро должен был исполнять вечером, и я все раздумывала, стоит ли идти на концерт. Я всегда мучительно переживала его выступления на сцене, я мысленно проигрывала вместе с ним каждый такт, страшась, что он может где-нибудь запнуться (как будто это с ним когда-нибудь случалось!). Единственное, чего Пьетро опасался – это сыграть не так блестяще, как он был способен.

– Лоувет Стейси – очень интересное старинное поместье, – продолжала Роума. – Я думаю сэр Стейси втайне надеется, что мы найдем на его землях что-нибудь выдающееся.

Порассуждав еще немного о достопримечательностях Лоувет Стейси и о том, что она намерена там делать, Роума перешла непосредственно на обитателей дома, но я ее уже не слушала. Я не могла даже предположить, что раскопки в Лоувет Стейси станут для Роумы последними и что мне надо было бы знать об этом месте как можно больше.

Смерть! Как часто она угрожает нам там, где мы меньше всего ее ожидаем. Теперь мне известно, что удары она может наносить в одном направлении. Мои родители умерли столь внезапно и в тот момент, когда я меньше всего думала о смерти.

Пьетро и я уехали из Лондона в Париж. Ничего необычного в тот день не происходило, не было никаких настораживающих моментов. Вечером у Пьетро был концерт, на котором он исполнял несколько «Венгерских танцев»и «Рапсодию номер два». Пьетро был на взводе, но это для него обычное состояние перед выступлением. Я сидела в первом ряду партера. Мое присутствие, я это чувствовала, было для него важно. Мне даже казалось, что он играл тогда только для меня, как бы говоря мне: «Видишь, такого уровня ты бы никогда не смогла достигнуть. Ты только хорошо умеешь стучать пальцами по клавишам – и все». Вот что я чувствовала тогда на последнем его концерте.

После выступления он пошел прямо в свою уборную и там рухнул от сердечного приступа. Умер он не сразу. У нас с ним было еще два дня. Все это время я ни на минуту не отходила от него. Уверена, он чувствовал, что я рядом. Иногда он смотрел прямо мне в глаза своим глубоким одухотворенным взором, в котором проскальзывала насмешка. Когда он умер, я почувствовала, что нет нужды оплакивать долго и мучительно потерю дорогих моему, сердцу цепей.

Роума, как и полагается хорошей сестре, бросила свои раскопки и приехала в Париж на похороны. Они были грандиозны. Музыканты со всего света прислали свои соболезнования, многие сами приехали, чтобы отдать последний поклон своему великому собрату. После смерти Пьетро удостоился еще больших почестей, чем при жизни. Как бы он стал упиваться ими, если бы мог.

Шум и речи кончились, и я осталась одна в такой беспросветной пустоте, что меня охватило глубочайшее отчаяние.

Добрая Роума! Она стала для меня единственным утешением. Я с благодарностью ощущала, что она готова сделать все, чтобы только вывести меня из депрессии. Раньше мне часто казалось, что я совершенно чужая в своей семье, особенно остро я это чувствовала, когда Роума и родители говорили вместе о своей работе. Теперь было по-другому. Я узнала, какую огромную поддержку и уверенность дает ощущение семейных уз, и за это я была очень благодарна Роуме.

Сама того не подозревая, она оказалась единственным человеком, который поддержал меня в тот момент.

– Возвращайся в Англию, – сказала она. – Поживешь со мной в экспедиции. Мы сделали совершенно невероятную находку – возможно, это – древнейшее поселение римлян в Британии, если не считать Веруламиума[2].

Я с благодарностью ей улыбнулась. Мне так хотелось выразить ей всю свою признательность, но что-то сковывало меня, может быть, какие-то неосознанные воспоминания.

– Но от меня не будет никакого толка, – возразила я. – Одни неудобства.

– Глупости! – Роума снова взяла на себя роль старшей сестры и была готова заботиться обо мне, не задумываясь о том, хочу я этого или нет. – В любом случае ты должна приехать хотя бы ненадолго.

И я действительно поехала в Лоувет Милл. Роума представила меня своим коллегам по экспедиции, и я почувствовала за нее гордость, увидев, с каким уважением все к ней относятся. Она много и с воодушевлением рассказывала о своей работе. И я вдруг тоже начала испытывать некоторый интерес к ее раскопкам, хотя, наверное, этому в немалой степени способствовало то, что мне было хорошо в обществе Роумы, и я чувствовала, что она тоже стала ко мне более привязана.

Недалеко от раскопок находилась сторожка, которую сэр Уилльям предоставил Роуме. В ней было все очень просто устроено: пара кроватей, стол, «несколько стульев, ну и еще кое-какие вещи. Комната на первом этаже была завалена археологическими инструментами: лопатами, кирками, скрепками и метелками. Роуму очень устраивал этот домик, потому что он был расположен совсем близко от раскопок, в то время как другим археологам приходилось снимать комнаты в домах, разбросанных по всей округе, а некоторые жили в гостинице Лоувет Милла.

Роума, взяв меня на раскопки, с гордостью показала главную находку, – поразительный мозаичный тротуар, выложенный из белого известняка и красного песчаника строгим геометрическим узором. Она также считала, что мне совершенно необходимо увидеть три римские ванны, найденные на месте раскопанной виллы, что доказывало, что эта вилла принадлежала очень знатному и богатому римлянину. Там были ванны tepidarium, caledarium и frigidarium. Роума с особым вкусом и удовольствием произносила римские термины, и, видя ее в таком воодушевленном состоянии, я снова начинала чувствовать вокруг себя жизнь.

Роума сводила меня в Фолкстоун, чтобы показать лагерь Цезаря. Я дошла с ней пешком до Шугар Лоуф Хилл к колодцу св. Фомы, у которого отдыхали паломники по пути к гробнице св. Фомы из Бекета. Мы поднялись с ней на самое высокое место в лагере Цезаря, сто тридцать метров над уровнем моря. Никогда не забуду, как стояла там Роума с развевающимися на ветру волосами, глаза ее горели от восторга в то время, как она показывала мне на земляные укрепления и рвы. Был ясный день. Я смотрела на тихое мерцающее в солнечных лучах море, видимость была миль на двадцать вдаль, и я могла ясно различить очертания берега, где начиналась когда-то галльская земля Цезаря, и представить себе, как оттуда отправлялись в поход его легионы.

В другой раз мы поехали осмотреть замок Ричбург, где, как сказала Роума, сохранился самый значительный памятник времен римских завоеваний – крепость Ритупиае.

– При Клавдии здесь располагалось главное место высадки римской армии, направлявшейся в Британию из Болоньи. По этим стенам ты можешь представить, какое это было мощное сооружение.

С огромным удовольствием она показывала мне винные погреба, амбары, руины храма. Невозможно было не заразиться ее волнением, с каким она рассказывала о массивной кладке из портлэндского камня, о бастионах, остатках откидного моста и о подземном ходе.

– Хорошо бы и тебе заняться археологией, – произнесла Роума со слабой надеждой в голосе.

Она, действительно, полагала, что, если я увлекусь археологией, то обрету замену тому, что потеряла. Мне хотелось сказать ей, что для меня ее любовь, ее увлеченность своим делом оказались этой заменой, и теперь я больше не чувствую себя одинокой.

Но говорить Роуме такие вещи было совершенно невозможно. Она бы ответила на это:» Не болтай чепуху!»Но я дала себе обещание, что впредь стану видеться с ней чаще, что обязательно буду интересоваться ее работой. Я должна дать ей почувствовать, как я рада, что она моя сестра.

Чтобы отвлечь меня от грустных мыслей, она попросила меня помочь ей в реставрации мозаики, которую обнаружили во время раскопок. Эта работа требовала особых навыков, и в мою задачу входило только подавать кисточки и растворы. Находка представляла собой желтоватый диск, на котором была изображена какая-то картина, и было необходимо как можно полнее восстановить это изображение. Собрать мозаику из сохранившихся кусочков – весьма тонкая работа, сказала мне Роума, но если эта работа будет закончена, ее обязательно возьмут в Британский музей. Меня поражало, какую осторожность и тщательность требует реставрационная работа, и когда я видела, как кусочки мозаики вновь обретают свое место, постепенно восстанавливая утраченную картину, меня охватило радостное волнение.

Вскоре я впервые увидела Лоувет Стейси – огромный дом, скорее даже замок, величественно возвышавшийся над окружающей местностью. Это его владелец милостиво разрешил Роуме и ее коллегам вести раскопки на территории поместья.

Во время прогулки я довольно неожиданно вышла к этому дому, и при виде его у меня перехватило дыхание. Огромная выездная башня высилась, подавляя своим видом весь окрестный пейзаж. Она состояла из центральной, более плоской башни, по обеим сторонам которой поднимались две другие, восьмиугольные и более высокие. Вид этих укреплений производил устрашающее впечатление. Узкие, похожие на бойницы окна мрачно взирали на окрестность. Через проем въездных ворот были видны каменные стены внутренней части замка. К ней вела мощеная дорога, которую окружали стены, поросшие мхом и лишайником. Я чувствовала себя совершенно зачарованной и впервые после смерти Пьетро на несколько минут забыла о нем. Меня охватило почти непреодолимое желание ступить на эту дорогу и, пройдя через вторые ворота, увидеть, что находится по другую сторону стен. Я даже сделала несколько шагов, но подойдя ко входу, вдруг увидела над воротами вырезанные из камня химеры – жуткие, зловещие создания – и остановилась. Они будто предостерегали меня, что лучше держаться отсюда подальше, и вняв им, я вовремя повернула обратно. Нельзя же в самом деле входить в незнакомый дом только потому, что его вид потряс меня.

Я вернулась домой, полная волнующих впечатлений.

– О! Так ведь это и есть Лоувет Стейси, – объяснила мне Роума. – Слава Богу, они не построили свой дом на месте римского поселения.

– А что такое Стейси? Это фамилия семьи?

– Да.

– Интересно, что это за люди, они ведь живут в таком удивительном месте.

– Я имела дело только с Уилльямом Стейси, главой семейства. Он землевладелец и хозяин замка, поэтому к нему я и обратилась за разрешением.

Ох уж эта Роума. От нее невозможно было что-либо узнать, если это не касалось ее работы. Ничего, кроме археологии, ее не интересовало.

Но мне повезло встретить Эсси Элджин.

Еще в самом начале моего обучения музыке, меня отправили в специальную школу, где мисс Элджин стала одним из моих преподавателей. И вот, гуляя по городку Лоувет Милл, который находился примерно в миле от раскопок, я встретила Эсси. Несколько секунд мы смотрели друг на друга в замешательстве, и затем она воскликнула.

– Никак это крошка Кэролайн?

– Уже не крошка, но все же, Кэролайн, – ответила я.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась мисс Элджин.

Я ей все рассказала. Она печально покачала головой, когда узнала о Пьетро.

– Ужасная трагедия, – сказала она. – Я слушала его в Лондоне, когда он в последний раз выступал там. Специально приехала тогда на его концерт. Какой великолепный мастер!

И тут она посмотрела на меня с грустью. Я знала, о чем она в этот момент подумала – обычные мысли учителя о неоправдавшем надежды ученике.

– Пойдем ко мне, – предложила она. – Я приготовлю чай, и мы с тобой поболтаем.

Дома она рассказала мне, что приехала в Лоувет Милл, потому что хотела пожить у моря и кроме того считала, что еще не подошло время отказаться от независимой жизни. У мисс Элджин была сестра года на два-три моложе ее, она жила в Эдинбурге и звала Эсси приехать к ней. Но мисс Элджин посчитала, что еще может позволить себе, как она сама выразилась, несколько лет свободной жизни.

– Вы продолжаете давать уроки? – спросила я. Мисс Элджин скорчила гримаску.

– А что еще остается делать таким, как я, дорогая. Правда, у меня здесь очень милый маленький домик, и мне здесь хорошо. Я даю несколько уроков девицам в Лоувет Милле. На жизнь выходит не так уж много, но стало легче с тех пор, как я начала заниматься с юными леди из Большого дома.

– Из Большого дома? Вы имеете в виду Лоувет Стейси?

– А какой же еще? Это и есть наш Большой дом, и, Божьей милостью, там оказались три девицы, которых хотят обучать музыке.

Эсси Элджин обожала сплетничать, и поэтому ее не надо было настойчиво расспрашивать. Поняв, что говорить о моих делах для меня мучительно, она сама с радостью начала обсуждать своих учениц из Большого дома.

– Не передать, что это за место. Вечно там происходят какие-то истории. А теперь ожидается свадьба. На этом настаивает сэр Уилльям. Он хочет, чтобы эти двое молодых людей поженились.

– Какие двое? – спросила я.

– Мистер Нейпьер и юная Эдит… Но она, по-моему, еще слишком молода. Ей, кажется, всего семнадцать. Конечно, некоторые уже и в семнадцать… но не Эдит.

– Эдит – дочь владельца дома?

– Ну, наверное, ее можно так назвать. Хотя в буквальном смысле она не является дочерью сэра Уилльяма. О, в этом доме все довольно запутано. Ни одна из воспитывающихся там девиц впрямую не принадлежит к этой фамилии. Сэр Уилльям – опекун Эдит. Она живет в его доме уже пять лет, с тех пор, как потеряла отца. Ее мать умерла, когда она была еще совсем крошкой, и девочка росла под присмотром домоправительницы и гувернанток. Ее отец был большим другом сэра Уилльяма. Он владел большим поместьем где-то в районе Мейдстоуна… Когда он умер, имение было продано, и все деньги получила Эдит. Она богатая наследница, и поэтому… В общем, отец Эдит назначил сэра Уилльяма ее опекуном, и она переехала в Лоувет Стейси. И вот теперь сэр Уилльям велел Нейпьеру вернуться домой, чтобы женить его на Эдит.

– А кто такой Нейпьер?

– Сын сэра Уилльяма, которого он изгнал из дома. Ну, это целая история. Кроме того, в доме живет Оллегра. Как я слышала, она кем-то приходится сэру Уилльяму. Сама она называет его своим дедом. Характером сущая маленькая бестия и большая задавака. Дом ведет некая миссис Линкрофт. У нее есть дочь Элис. Вот эти три девицы – Эдит, Оллегра и Элис – мои ученицы. Хотя Элис всего лишь дочь домоправительницы, воспитывается она вместе с остальными девочками. Поэтому она тоже берет у меня уроки. Ее растят как настоящую маленькую леди.

– А этот Нейпьер?.. – спросила я. – Какое у него странное имя.

– Ну это, видимо, семейная традиция. У них у всех довольно странные имена… по фамилиям тех, кто вступал в брак с кем-то из семейства Стейси, так я во всяком случае слышала. С этим Нейпьером связана какая-то загадочная история. Я ее толком не знаю, но слышала, что его брат Боумент – вот еще одно их семейное имя – был убит, и в этом винят Нейпьера. Видимо, потому-то он и уехал. А вот теперь вернулся, чтобы жениться на Эдит.

– Но почему в убийстве обвиняют Нейпьера?

– О семействе Стейси здесь как-то не очень любят распространяться. Видимо, боятся сэра Уилльяма. Он жутко вспыльчив, а большинство здешних обитателей – его арендаторы. Говорят, у этого сэра Уилльяма не сердце, а камень. Так, наверное, оно и есть, раз он смог выгнать родного сына из дома. Мне бы самой хотелось знать подробности этой истории, но говорить о ней с юными девицами как-то негоже.

– На меня большое впечатление произвел их дом. Есть в нем нечто устрашающее. Издали вроде бы очень красив, но когда я подошла поближе… Ух, меня охватил настоящий ужас.

– Ты слишком впечатлительна, – рассмеялась мисс Элджин. Затем она попросила меня что-нибудь ей сыграть. Я села за пианино, и словно вернулись старые времена, когда я была еще юной, когда еще не было в моей жизни Парижа, не было Пьетро, и у меня все еще было впереди.

– О! Какое у тебя великолепное туше! И чем же теперь ты намерена заниматься? – спросила меня мисс Элджин. – У тебя есть какие-то планы?

Я покачала головой.

– Полно, душа моя. Тебе следует вернуться в Париж и продолжить…

– Что продолжить? То, чем я занималась до замужества?

Мисс Элджин не ответила. Возможно, она знала, что я умелая пианистка, и могла бы стать хорошей преподавательницей музыки, но божественной искры во мне не было.

Пьетро отнял ее у меня. Впрочем нет, если бы она действительно была, я бы никогда не выбрала замужество вместо карьеры.

На прощание мисс Элджин снова напомнила мне:

– Все-таки подумай о том, что я тебе советую. И, конечно, приходи снова.

Я шла обратно и думала об Эсси, о прежних днях ученичества, о будущем, но почему-то у меня перед глазами то и дело возникал Большой дом, полный неясных, расплывчатых лиц, имена которых я теперь знала, но всего лишь имена.

Очень хорошо помню те дни, когда я сидела в домике Роумы, наблюдая за искусной работой реставраторов, под руками которых вновь оживала древняя мозаика, помню, как ходила к Эсси на чашку чая, иногда играла для нее на фортепьяно. Думаю, Эсси хотелось, чтобы я вернулась к прежней жизни. Она часто говорила мне, что давать уроки музыки – не мое дело.

Однажды мисс Эсси вдруг сказала:

– Свадьба будет в воскресенье. Ты бы хотела посмотреть?

Мы пошли с ней в церковь, и я увидела, как венчались Нейпьер и Эдит. Они шли по проходу между рядами – она прелестная, хрупкая, он – сухощавый и смуглый. Я обратила внимание на его яркие голубые глаза, такие поразительные на темном лице. Я стояла с Эсси у последней скамьи и видела весь их проход под звуки органа, игравшего» Свадебный марш» Мендельсона. У меня возникло странное ощущение, когда они шли вместе, я бы даже сказала – предчувствие… хотя откуда оно могло возникнуть? Возможно, мне просто бросилось в глаза их несоответствие друг другу, они совершенно не сочетались, и это было так очевидно. Невеста была слишком юной, слишком хрупкой, и, может быть, я прочитала на ее лице какой-то знак судьбы. И тогда я подумала: она боится его. Мне вспоминалась наша свадьба с Пьетро, как нам тогда было весело, как мы подшучивали друг над другом, как были влюблены. Бедное дитя, эта Эдит! Нейпьер тоже выглядел не таким уж счастливым. Что выражало его лицо? Покорность, скуку… Неприязнь?

– В подвенечном платье Эдит выглядит прелестно, – заметила Эсси. – Знаешь, она собирается после медового месяца продолжить занятия музыкой. Сэр Уилльям на этом настаивает.

– Неужели?

– Да. У сэра Уилльяма появилась особая любовь к музыке… теперь. А было время, когда он не мог слышать ее в доме. У Эдит есть определенные способности, не очень большие, но играет она неплохо, и было бы жаль бросать.

После церкви я зашла к Эсси на чашку чая, и она мне рассказала о своих ученицах из Лоувет Стейси. Эдит, по ее словам, умница, Оллегра ленива, а Элис очень старательна.

– Бедняжка Элис, она понимает, что, если ей дали такую возможность, то она должна трудиться изо всех сил.

Роума, как и Эсси, считала, что мне следует вернуться в Париж, чтобы продолжить занятия музыкой.

– Мне кажется, – сказала она, – для тебя это самое правильное решение. Хотя я не совсем уверена, что тебе следует ехать именно в Париж. Ведь там… – не договорив, она начала машинально теребить бирюзовый браслет на руке, не решая напоминать мне о моем замужестве. – Если ты чувствуешь, что это невозможно, то мы придумаем что-нибудь еще.

– О, Роума, как ты добра! – воскликнула я. – Ты не знаешь, какую поддержку мне оказываешь.

– Чепуха! – отрезала Роума.

– Теперь я понимаю, как хорошо иметь сестру.

– Вполне естественно поддерживать друг друга в такие моменты. Обязательно приезжай ко мне почаще.

Я улыбнулась и поцеловала ее. Спустя несколько дней я вернулась в Париж. Это была ошибка. Мне следовало бы предвидеть, что я не смогу там долго выдержать, слишком многое было связано с Пьетро. Меня все время преследовала мысль, что теперь, когда нет Пьетро, все в Париже стало другим. Было глупо считать, что я смогу все начать с начала. Ничего у меня не получилось, потому что я намеревалась идти в будущее по дороге, которая вела в прошлое.

Как был прав Пьетро, когда говорил, что раз прогнав Музу, обратно ее не вернешь.


Я пробыла в Париже три месяца, и тут пришла телеграмма, что Роума исчезла.

Все произошло как-то невероятно. В тот день Роума начала готовиться к отъезду, так как раскопки были закончены. Отъезд должен был состояться через несколько дней. Утром Роума руководила сборами, а вечером ее не оказалось на месте. Найти ее нигде не могли. Такое впечатление, будто она ушла в никуда.

Это было совершенно загадочно. Роума исчезла, не оставив никакой записки. Возникло предположение, что она могла внезапно потерять память, и теперь бродит где-то по окрестностям. Однако розыски ничего не дали. И тогда решили, что она пошла поплавать и утонула, ведь море в тех местах довольно опасное.

Я приехала в Англию в полной растерянности и в подавленном состоянии. Я постоянно вспоминала, как добра была ко мне Роума, как старалась помочь мне справиться с моим горем. В Париже все эти трудные недели я жила одной мыслью: я буду теперь всегда вместе с Роумой, и хотя я потеряла Пьетро – зато я вновь обрела сестру.

Меня вызывали в полицию. Всего вероятней мне казалось предположение, что она утонула, потому что море там действительно очень опасное. Мне трудно было представить, что Роума могла лишиться памяти, это было совершенно невероятно. Каждый день я ждала каких-то известий. Но ничего так и не прояснилось.

Кое-кто из коллег Роумы придумал другую версию, будто она неожиданно получила предложение участвовать в какой-то засекреченной экспедиции и уехала в Египет или куда-то еще. Я попыталась заставить себя поверить в это утешительное предположение, но не смогла. Роума была слишком обязательным и ответственным человеком для такого поступка. Что-то помешало Роуме дать мне знать, что случилось. Но что? Что могло помешать, кроме смерти?

Я убеждала себя, что мысль о смерти преследует меня, потому что за очень короткое время я потеряла стольких близких мне людей. Не может быть, чтобы теперь я еще потеряла и Роуму.

Я была просто раздавлена обрушившимся на меня несчастьем. Вернувшись в Париж, я расплатилась за свои занятия и поехала в Лондон. Оставаться в Париже я больше была не в силах.

В Лондоне я сняла маленькую квартиру и поместила объявление, что даю уроки музыки. Учитель из меня вышел не очень хороший, возможно, я была слишком нетерпима к посредственности. Кроме того, я всегда обладала высокими запросами. Немалую роль тут играло и то, что я была женой Пьетро Верлейна. Моего заработка едва хватало. Деньги уплывали с какой-то ужасающей быстротой. Каждый день я жила надеждой услышать что-то о Роуме. Я чувствовала себя совершенно беспомощной, потому что не знала, где, как искать свою сестру. И тут неожиданно я получила письмо от Эсси Эджин.

Она писала, что приезжает в Лондон и хочет повидаться со мной.

Только увидев ее, я сразу поняла, что она жаждет поделиться со мной какой-то идеей. Эсси прирожденный устроитель чужих судеб. Своей собственной, насколько я знаю, она никогда не занималась.

– Я уезжаю из Лоувет Милла, – сообщила она. – Последнее время я неважно себя чувствую, и полагаю, что мне пора ехать к сестре в Шотландию.

– Но ведь это так далеко!

– Неважно. Главное то, что я хочу тебе сказать. Как ты смотришь на то, чтобы поехать туда?

– Куда?

– В Лоувет Стейси. Обучать тех девиц. Послушай, я уже говорила с сэром Уилльямом. Он малость вышел из себя, когда я ему сказала, что уезжаю. Он ведь хочет, чтобы Эдит продолжала заниматься… ну и другие девушки тоже. И потом в прежние времена у них часто устраивались музыкальные вечера, и сэр Уилльям хотел бы возобновить их, поскольку теперь в Лоувет Стейси появилась молодая чета. И ему пришла в голову мысль, что хорошо бы, если учительница музыки могла бы жить в доме и играть для него и гостей помимо обучения его воспитанниц. Он стал обсуждать этот вопрос со мной, когда я сообщила ему, что ухожу, и тут я сразу же подумала о вас, и сказала, что знаю вдову Пьетро Верлейна, которая сама музыкант. Итак, если ты не против, то он хотел бы, чтобы ты ему написала, и вы обо всем условитесь.

– Подождите! Подождите! – у меня перехватило дыхание.

– Ну, сейчас ты будешь изображать из себя застенчивую юную леди и восклицать: «Это так неожиданно!» Но это хороший шине. Так что немедленно решайся, иначе будет поздно. Если ответишь отказом, сэр Уилльям станет искать учительницу музыки через объявления. Но он очень настроен на твой приезд.

В этот момент у меня перед глазами промелькнули картины: раскопки, маленький домик, те двое, идущие вместе по проходу в церкви. И, конечно, Роума… Роума, ее глаза обращены ко мне с мольбой: «Не забывай меня».

Я отрывисто спросила у Эсси:

– Вы верите, что Роума жива?

Лицо у нее дрогнуло. Она отвернулась и сказала:

– Я не верю, что она могла уйти, ничего никому не сказав.

– Но ее могли похитить… или же она находится там, откуда не может дать нам знать о себе. Я хочу выяснить… я должна.

Мисс Эсси кивнула.

– Я не говорила сэру Уилльяму, что вы ее сестра. Он очень раздражен всем этим происшествием. Выло слишком много шума. Я даже слышала, будто он сказал, что ему вообще не следовало разрешать эти раскопки. Они и без того привлекли слишком большое внимание к Лоувет Стейси, а тут еще исчезла ваша сестра… Я ему только сказала, что вы Кэролайн Верлейн, вдова знаменитого пианиста.

– Одним словом, я должна туда ехать в каком-то смысле… инкогнито. То есть скрывать, что имею отношение к Роуме.

– Честно говоря, я не уверена, что он согласился бы взять вас, если бы знал, что вы сестра Роумы.

– Возможно, он и прав, – заметила я.

Мне надо было обдумать это предложение, и мы с Эсси отправились погулять по Кенсингтон Гарденз, где когда-то в детстве я и Роума часто катались на лодке. В ту ночь мне снилась Роума. Она стояла посреди Круглого пруда, протягивала ко мне руки, а вода подымалась все выше и выше… Роума молила: «Кара, помоги, сделай что-нибудь, Кэра!»

Возможно, этот сон заставил меня принять окончательное решение.

Я продала хозяйке дома, где снимала две комнаты, те немногие вещи, что у меня были, сдала пианино на хранение и отправилась в Лоувет Стейси.

Наконец у меня снова появилась цель в жизни. Пьетро я потеряла навсегда, но я попытаюсь найти Роуму.

## 2

Поезд сделал остановку у Дуврского монастыря, где сошли несколько человек. Стоянка длилась пять минут. Начали выгружать почту. Когда последние сошедшие с поезда пассажиры ушли с перрона, я вдруг заметила женщину с девочкой лет тринадцати, которые спешили к поезду. Проходя мимо моего вагона, она тоже меня увидела, так как я смотрела, высунув голову в окно. Женщина остановилась, подошла к двери и, войдя в вагон, села с девочкой ко мне в купе. Отдышавшись, женщина сказала:

– О, Боже, хождение по магазинам всегда так меня утомляет.

Девочка не произнесла ни слова, но я видела, что обе они с любопытством изучают меня. Почему? – удивилась я. Может быть, я как-то необычно выгляжу? Затем я сообразила, что после Дуврского монастыря поезд проходит через маленькие станции и вполне возможно, что люди, которые едут дальше, обычно местные жители, хорошо знающие друг друга. Значит, по мне сразу видно, что я приезжая.

Женщина положила несколько пакетов рядом с собой. Один из них упал на пол у моих ног, я подняла его и подала женщине. Так завязался разговор.

– До чего утомительны эти поезда, – сказала моя попутчица. – И кроме того, здесь так грязно. Вы едете до Рэмзгейта?

– Нет, я схожу в Лоувет Милле.

– Правда? И мы тоже. Слава Богу, уже недалеко… еще двадцать миль, и мы на месте… если, конечно, поезд не задержится. Как странно, что вы туда едете. Хотя последнее время у нас стало довольно оживленно. Велись раскопки римского поселения. Ну, вы, наверное, об этом слышали.

– Вот как! – произнесла я равнодушно.

– Вы не по этому поводу?

– О, нет. Я еду в дом, который называется Лоувет Стейси.

– Господи! Так значит вы и есть та самая молодая дама, которая будет обучать девочек музыке.

– Да.

Женщина оживилась.

– Когда я вас увидела, у меня мелькнула такая мысль. Сюда так мало кто приезжает, и мы уже слышали, что вас ждут именно сегодня.

– Так вы, значит, из Лоувет Стейси?

– Нет, нет. Мы живем в Лоувет Милле, но это недалеко. В доме священника. Мой муж настоятель здешнего прихода. Мы друзья Стейси. Девочки оттуда ходят к моему мужу на уроки. Мы живем примерно в миле от Большого дома. Сильвия занимается вместе с ними, верно, Сильвия?

– Да, мама, – ответила девочка еле слышным голосом. И я подумала, что эта мама, похоже, верховодит всеми в своем доме, в той числе и священником.

У Сильвии был смущенный вид, но что-то в очертании подбородка и линии губ противоречило этому впечатлению, и я могла себе представить, как быстро улетучивается ее кротость в отсутствии матери.

– Беру на себя смелость заранее предупредить вас, что настоятель будет просить вас взять и Сильвию себе в ученицы.

– Сильвия интересуется музыкой? – спросила я, с улыбкой взглянув на девочку, которая не сводила глаз с матери.

– Заинтересуется, – сказала та твердо.

Сильвия изобразила слабое подобие улыбки и откинула назад косу. Я заметила, что у нее довольно широкие и плоские пальцы, в которых не заподозришь способность играть на фортепьяно.

– Я так рада, что вы не из тех археологов, – доверительно сообщила мне женщина. – Я была очень против того, чтобы им позволили копать в Лоувет Стейси.

– Вы не одобряете работу археологов?

– Работу! – фыркнула она. – Какой толк от всех их находок. Если бы нам было положено видеть все эти раскопанные ими вещи, они бы не были от нас скрыты.

Такая поразительная логика противоречила всему, на чем я была воспитана. Эта властная женщина явно ждала, что я выражу свое согласие; мне не хотелось настраивать ее против себя, так как я догадывалась, что она может многое рассказать о Лоувет Стейси, поэтому ответила ничего не значащей улыбкой, внутренне извинившись перед родителями и Роумой.

– Они явились сюда, перевернули все вверх дном… Господи, невозможно было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь из них. Всюду их лопаты, ведра… вся земля перекопана, они ведь совершенно испортили несколько акров парка… И с какой целью? Чтобы открыть какие-то развалины!

– Но ведь археологи работают по всей стране, – мягко напомнила я.

– Нам они здесь не нужны. Одну из них здесь постиг страшный конец… Хотя, может, и не конец, кто знает, но она исчезла.

Я внутренне вздрогнула. Но ни в коем случае нельзя было выдать, что я имею какое-то отношение к этой исчезнувшей женщине. Я быстро переспросила:

– Как исчезла?

– Это была страшная история. Утром ее видели… а потом она куда-то пропала. И больше не появлялась.

– И куда она отправилась?

– Над этим многие ломают голову. Ее звали… Как же ее звали, Сильвия?

Широкопалые ручки Сильвии с обкусанными ногтями нервно сжались, выдавая ее напряженность, и в какой-то момент мне показалось, что она встревожилась из-за того, что ей кое-что известно об исчезновении Роумы. Но потом я подумала, что она просто трепещет перед матерью, особенно когда та задает ей вопрос, на который она не в состоянии ответить.

На этот раз Сильвия знала, что сказать:

– Ее звали мисс Брэнден… мисс Роума Брэнден.

– Верно. Она была одной из этих нынешних особ, в которых нет ничего женственного. Копаться в земле! Повсюду лазить. Разве это занятие для женщины? И очень может быть, что несчастье случилось в наказание за то, что они вторглись куда не следует. Некоторые прямо так и говорят: этим и должно было кончиться. Существует же поверье о каре за такие дела. Чтобы с этой женщиной ни произошло, это случилось… потому что она вторглась в запретное. Я думаю, это происшествие должно послужить уроком для остальных…

– Но разве они не уехали? – спросила я.

– Конечно, уехали. Они как раз упаковывались, когда все произошло. Конечно, отъезд задержался из-за ее исчезновения. По моему мнению, ее унесло течение, когда она купалась. Самое неразумное занятие для женщины – купаться в море! Так легко может унести волнами. А вот местные говорят, что это была месть. Одного из римских богов. Или же кого-нибудь еще, кому не понравилось, что тревожат их подземную обитель. Настоятель и я пытаемся убедить их, что они несут вздор, но с другой стороны, в этом происшествии все-таки есть какая-то, пусть жестокая, но справедливость.

– А вы когда-нибудь встречались… с той исчезнувшей женщиной?

– Встречалась! О, нет! Мы с теми людьми не знались, хотя кое-кто из Большого дома был с ними в довольно дружеских отношениях. Знаете, у сэра Уилльяма бывают причуды. Но это очень достойное семейство, и мы, конечно, с ним дружим. Люди одного круга всегда должны держаться вместе. Мы часто видимся и из-за детей. Кстати, я, кажется, не спросила, как вас зовут.

– Я – Кэролайн Верлейн, миссис Верлейн.

Я внимательно следила за ее реакцией, не свяжется ли мое имя с Роумой. Хотя Эсси и уверяла меня, что сэр Уилльям не знает, что я сестра Роумы, но после ее исчезновения о ней много писали. Кроме того, Роума приходится Пьетро свояченицей, а Пьетро был знаменитым пианистом, и об их родственных отношениях могли где-нибудь упомянуть. Меня охватило совершенно неоправданная тревога. Было очевидно, что мое имя жене священника ни о чем не говорит.

– Да, я слышала, что вы вдова, – сказала она. – Откровенно говоря, я думала, что вы намного старше.

– Я потеряла мужа год назад.

– Ах, как печально, – она сделала паузу, как бы выражая этим свое сочувствие. – Меня зовут миссис Ренделл, а это… – она кивнула на дочь, – разумеется, мисс Ренделл.

Я кивнула в знак знакомства.

– Говорят, у вас много дипломов и тому подобное.

– Да, имеется несколько.

– Как это должно быть приятно.

Я опустила голову, чтобы скрыть улыбку.

– С Оллегрой, у вас будет много хлопот, в этом я не сомневаюсь. Настоятель говорит, что она может сосредоточиться на чем-нибудь одном только на несколько секунд. Давать ей образование бессмысленно. Она ребенок служанки, даже если… Нет, какой это все-таки позор! У них в доме так все запутано. Очень странно и то, что сэр Уилльям разрешил маленькой Элис Линкрофт тоже брать уроки вместе со всеми. Правда, она такая спокойная девочка. Хотя и с ней та же история. Никакой родственной связи с сэром Уилльямом, как и у тех двоих… Сильвии тоже позволили учиться вместе с этими девочками. Нет, все у них очень непросто.

Сильвия настороженно вслушивалась в разговор. Бедняжка Сильвия. Ей суждена вечная покорность и молчание. И тут я снова почувствовала прилив благодарности своим родителям: они приучили нас совсем к другому.

– А кто эта Элис Линкрофт?

– Дочь домоправительницы. Но имейте в виду, миссис Линкрофт очень важная персона в доме. Она жила в этой семье еще до своего замужества. Была компаньонкой леди Стейси, затем уехала и вернулась после того, как овдовела… вернулась вместе с Элис. Ребенку тогда было всего два года. С тех пор девочка живет в Лоувет Стейси. Если бы она не была таким спокойным ребенком, вряд ли бы ее стали терпеть. Но с ней никаких хлопот… не то, что с Оллегрой. И все-таки принять в дом Элис было непростительной ошибкой. Когда-нибудь эта девочка доставит неприятности. Я часто об этом говорю священнику, и он со мной полностью согласен.

– А что с леди Стейси?

– Она умерла довольно давно… Еще до того, как миссис Линкрофт вернулась.

– Но есть еще одна юная леди, которая будет моей ученицей.

Миссис Ренделл усмехнулась.

– Эдит Коуен… или, вернее, теперь Эдит Стейси. Это была довольно странная затея. Я говорила об этом священнику и буду это повторять. Мне, конечно, ясно, почему сэр Уилльям так решил поступить.

– Сэр Уилльям?! – поразилась я. – Разве не сами молодые решили пожениться?

– Моя дорогая, когда вы пробудете в Лоувет Стейси хоть один день, вы поймете, что там есть только один человек, который все решает, и этот человек – сэр Уилльям. Он взял к себе Эдит и стал ее опекуном, и затем решил вернуть Нейпьера и поженить их. – Миссис Ренделл понизила голос. – Конечно, вы сами будете жить в этом доме, поэтому рано или поздно вам самой все станет ясно. Только из-за денег Коуэнов сэр Уилльям решил вернуть Нейпьера.

– Ах вот оно что! – я попыталась подтолкнуть ее к дальнейшему рассказу, но видимо, она поняла, что и так была слишком разговорчива. Откинувшись на спинку сиденья, миссис Ренделл поджала губы и сложила руки на коленях с видом высшего судьи.

Поезд катил, тихо покачиваясь на ходу, все хранили молчание, я обдумывала следующий ход, который побудил бы эту словоохотливую даму выболтать еще какие-нибудь сведения о Лоувет Стейси, но тут Сильвия робко произнесла: «Мы почти приехали, мама».

– Да, действительно! – воскликнула миссис Ренделл, вскочив на ноги и перебирая свои свертки. – Надеюсь, эта шерсть как раз то, что нужно для носков священника!

– Я уверена, мама. Это же ты выбирала.

Я внимательно взглянула на девочку. Нет ли в этом ее замечании иронии? Но по миссис Ренделл не было видно, чтобы она заметила подобный нюанс в ответе дочери.

– Бери вещи и пошли, – сказала она Сильвии.

Я тоже встала и сняла с полки свой багаж. От меня не ускользнуло, с каким оценивающим вниманием она его оглядела, как, впрочем, и меня в первый момент нашей встречи.

– Полагаю, вас встретят, – сказала она и легонько подтолкнула Сильвию вперед, а затем вслед за дочерью спустилась на платформу. Обернувшись ко мне, миссис Ренделл произнесла:

– Все верно, вон миссис Линкрофт! – И она окликнула ее пронзительным возгласом:

– Миссис Линкрофт! Вот тут молодая особа, которую вы ищите.

Я вышла из вагона и остановилась на платформе, поставив сумки на землю. Жена настоятеля коротко кивнула мне, затем приближавшейся к нам женщине и пошла дальше со своей покорно семенящей дочерью.

– Вы миссис Верлейн? – ко мне обратилась высокая стройная женщина лет тридцати пяти. Во всем ее облике была какая-то привядшая красота, напоминавшая мне цветы, которые я когда-то засушивала между страницами книг. На ней была широкая соломенная шляпа с подвязанным под подбородком вуалевым шарфом. Голубизна ее глаз казалась выцветшей. Лицо было немного костлявым, да и сама она была очень худой. На ней все было серых тонов за исключением блузки василькового цвета, что оживляло ее бледные глаза. Она совсем не производила впечатления грозной домоправительницы. Я представилась ей.

– Меня зовут Эми Линкрофт, – ответила она. – Я домоправительница в Лоувет Стейси. Нас ждет коляска. Не беспокойтесь, ваши сумки доставят на место.

Она подозвала носильщика и отдала ему распоряжение. Через несколько минут мы уже шли с ней по привокзальной площади.

– Я вижу, вы уже познакомились с женой священника.

– Да, довольно странно, но она догадалась, кто я.

Миссис Линкрофт улыбнулась.

– Может быть, эта встреча была заранее спланирована. Она знала, что вы приедете на этом поезде и хотела познакомиться с вами раньше всех остальных.

– Я польщена, если моя персона вызвала столь повышенный интерес.

Мы подошли к коляске. Я села внутрь, миссис Линкрофт повела лошадь.

– До нашего дома добрых две мили, – сообщила она.

Я обратила внимание на ее тонкие запястья и длинные нежные пальцы.

– Я надеюсь, вам понравится жизнь вдали от большого города, миссис Верлейн.

Я сказала ей, что никогда еще не жила долго в сельской местности, поэтому все здесь для меня будет необычно и интересно.

– И в каких городах вы жили? – поинтересовалась миссис Линкрофт.

– Выросла я в Лондоне, потом жила с мужем заграницей, и когда он умер, я снова вернулась в Лондон.

Она на некоторое время примолкла и, зная о ее вдовстве, я предположила, что в этот момент она вспомнила своего мужа. Я попыталась представить себе, что это был за мужчина и была ли она с ним счастлива. И почему-то решила, что нет.

Как отличалась эта женщина от болтливой жены священника, которая за короткий промежуток времени так много мне рассказала. Миссис Линкрофт показалась мне женщиной скрытной.

Она произнесла несколько общих фраз о Лондоне, где жила очень недолго, затем заговорила о характерных для этого побережья восточных ветрах.

– Именно на наш район они обрушиваются со всей силой. Надеюсь, вы не мерзлячка, миссис Верлейн. Но уже скоро весна, а весна здесь превосходна. Как и лето.

Я спросила ее о своих ученицах, и она подтвердила, что я буду учить ее дочь Элис, а так же Оллегру и Эдит, то есть миссис Стейси.

– Думаю, Элис и миссис Стейси будут прилежными ученицами. Но Оллегра не то чтобы плохая девочка… просто у нее вспыльчивый характер, и она иногда не прочь выкинуть какой-нибудь фортель. Но так или иначе, они вам все понравятся, я в этом уверена.

– С нетерпением жду, когда мы познакомимся.

– Уже совсем скоро. Девочки сами жаждут встретиться с вами.

Дул резкий ветер, и мне казалось, что он доносит сюда запах моря. Вдруг невдалеке показались раскопки римского поселения.

– Его обнаружили совсем недавно, – пояснила миссис Линкрофт. – Здесь работали археологи. Сэр Уилльям дал им разрешение на раскопки, хотя потом сожалел об этом. Сюда хлынул народ, чтобы посмотреть развалины, и потом случилось трагическое событие. Может быть, вы слышали об этом. Одно время вокруг него было много шума. Одна женщина из археологов исчезла… и, насколько я знаю, до сих пор ничего не прояснилось.

– Да, миссис Ренделл упомянула об этом в разговоре.

– В то время только и говорили об исчезновении этой женщины. Проводили расследование… Все это было очень печально. Я видела однажды эту молодую особу. Она приходила к сэру Уилльяму.

– А как вы полагаете, что могло с ней случиться? – спросила я.

– Не знаю. Это была женщина прямая и открытая. Невозможно представить, чтобы она могла сознательно просто взять и уехать.

– Да, она наверняка бы сообщила сестре.

– Так у нее была сестра!?

Я слегка покраснела. Как глупо я себя веду! Если не буду впредь осторожна, то обязательно себя выдам.

– Ну, или брату, родителям в конце концов, – продолжила я.

– Да, – согласилась миссис Линкрофт. – Она бы обязательно это сделала. Все очень непонятно.

Мне показалось, что я проявила слишком большой интерес к этому событию, поэтому быстро сменила тему.

– Уже чувствуется запах моря.

– Да, вот-вот вы его увидите. И Лоувет Стейси тоже сейчас покажется.

И вдруг от волнения у меня перехватило дыхание. Возникший перед нами дом выглядел именно таким, каким я его запомнила – внушающая трепет въездная башня с лепниной и арочными ригелями, каменные химеры, могучие, поросшие мхом стены.

– Какое великолепие! – произнесла я с восхищением.

Миссис Линкрофт было приятно, что Лоувет Стейси произвел на меня такое сильное впечатление.

– Здесь чудесный парк и цветники, – сказала она. – Я сама немного занимаюсь садом. Для меня это лучшее отдохновение, и кроме того…

Я не очень внимательно ее слушала. Меня охватило странное волнение. Этот дом завораживал и в то же время отталкивал. Башни с выступающими бойницами и щелями амбразур, казалось, угрожали всем, кто неосмотрительно мог решиться проникнуть через ворота под ними. Мне представилось, как с высоких башен летели стрелы и лилась кипящая смола на врагов этого могущественного дома.

Миссис Линкрофт, видимо, почувствовав мое состояние, улыбнулась.

– Наверное, мы сами уже привыкли к величественному виду этого дома.

– Интересно, каково здесь жить?

– Вы это скоро узнаете.

Мы подъехали по гравиевой дороге, окруженной каменными стенами, к въездной башне. Когда проезжали под аркой, меня охватил даже некоторый трепет.

Миссис Линкрофт остановила повозку на внутреннем дворе, выложенном булыжником.

– Здесь есть еще один двор, – пояснила она мне. – Этот нижний, а там, – она махнула в сторону высоких стен, – верхний. Здесь в основном помещения для прислуги. – Миссис Линкрофт кивнула в сторону арочной галереи, проходившей вдоль всей внутренней стены. – А в верхнем дворе живет семья владельца.

– Какой огромный дом!

Миссис Линкрофт рассмеялась.

– Вы еще узнаете, какой он огромный. Конюшни расположены здесь, в нижнем дворе. Будьте любезны, сойдите с повозки, я позову конюха, а затем проведу вас в дом и представлю. Ваши вещи скоро прибудут. Как раз к тому времени подадут чай. Я покажу вам классную комнату, и вы познакомитесь со своими ученицами.

Миссис Линкрофт направила повозку к конюшне, а я осталась во дворе. Вокруг царила приглушенная тишина. Оказавшись в одиночестве, я вдруг почувствовала себя в далеком прошлом. Сколько веков этим стенам? Сотни четыре… пять? Я подняла взгляд вверх: на меня грозно взирали две жуткие химеры. В странном контрасте с этими уродливыми созданиями смотрелась готическая, изысканно ажурная резьба на водосточных трубах. Двери, из них четыре дубовые, были обиты массивными гвоздями. Я посмотрела на окна в массивных свинцовых переплетах и попыталась представить себе людей, которые за ними жили.

Хотя я была совершенно зачарована видом этого огромного дома, у меня опять возникло ощущение, что в нем есть нечто отталкивающее. Я не могла понять, что именно, но меня вдруг охватило почти инстинктивное желание бежать отсюда обратно в Лондон.

Возможно, так на меня подействовал вид чудищ, вздымавших свои отвратительные головы над карнизами стен. Меня угнетала царившая здесь тяжелая тишина. Атмосфера минувших веков, переполнявшая это место, казалась, затягивает вглубь прошлого… Я вдруг ясно себе представила, как через эти ворота проходит Роума, требует встречи с сэром Уилльямом и затем удивленно спрашивает его, неужели он считает свой парк важнее истории. Бедная Роума! Если бы сэр Уилльям не дал своего согласия, может быть, она была бы сейчас жива.

Дом жил какой-то своей таинственной жизнью. Что это за тень промелькнула в окне над внутренними воротами? Миссис Линкрофт сказала, что там детские комнаты. Вероятно, у моих учениц возникло желание первыми увидеть свою новую учительницу музыки и понаблюдать за ней.

Мне впервые довелось оказаться в столь старинном доме, вернее, даже замке. И если вспомнить, какие обстоятельства привели меня сюда, то станет вполне понятным мое напряженное состояние.

Мне вдруг представилось, что в этот момент за моей спиной из раскрытых пастей химер раздается хохот. Что-то будто подталкивало меня к мысли, что я не должна здесь оставаться, а если все же останусь, то буду каким-то непостижимым образом наказана. Вместе с этим предчувствием у меня возникла уверенность, что загадка исчезновения Роумы кроется в этом доме.

«Что за нелепые фантазии!»– осадила я себя рассудительно, как сделала бы это Роума. Она наверняка посмеялась бы над моими домыслами. «Ты – неисправимый романтик!»– прозвучал во мне голос Пьетро, никогда не уходивший из моих мыслей.

Появилась миссис Линкрофт. Вид у нее был такой спокойный и приятный, что у меня как-то само собой отлегло на душе.

«Мой приезд сюда, – напомнила я себе, – не столько связан с исчезновением Роумы, сколько с тем, чтобы получить возможность зарабатывать на жизнь и иметь крышу над головой. Раз я решила расстаться со своими честолюбивыми помыслами и эту перемену в своей жизни считаю самым разумным шагом, то должна более здраво смотреть на происходящее».

Миссис Линкрофт повела меня через внутренние ворота, и тут я заметила на стене надпись.

– Вряд ли вы разберете, что там написано, – сказала миссис Линкрофт, когда я приостановилась, чтобы прочесть ее. – Это на средневековом английском. «Бойся Бога и чти короля».

– Вполне благонравное наставление, – отозвалась я.

Миссис Линкрофт затаенно улыбнулась и предупредила:

– Осторожно, здесь ступеньки. Они крутые и истертые.

Во внутренний двор вели двенадцать ступеней вверх. Этот двор, окруженный высокими серыми стенами дома, был шире. Окна были в тяжелых мелких переплетах, над водосточными желобами виднелись головы чудищ, а верх желобов был украшен замысловатым узором.

– Сюда, пожалуйста, – и миссис Линкрофт толкнула массивную дверь.

Мы оказались в огромном зале под сводчатым потолком с четырьмя высокими оконными проемами. Окна были большие, но в мелких металлических переплетах, и хотя был полдень, в зале лежали глубокие тени. В одном конце зала находился помост, на котором стоял рояль. В другом виднелась галерея с хорами. Там же была двусторонняя лестница под арочными перекрытиями. На побеленных стенах было развешано оружие, а у подножия лестницы стояли рыцарские доспехи.

– Теперь этим залом почти не пользуются, – пояснила миссис Линкрофт. – Когда-то здесь устраивались балы… и музыкальные вечера. Но с тех пор, как умерла миссис Стейси… В общем, с той поры сэр Уилльям редко устраивает приемы. Иногда бывают, правда, званые обеды, но сейчас, я думаю, этим залом будут пользоваться чаще, поскольку в доме появилась молодая хозяйка и даже, может быть, возобновятся музыкальные вечера.

– Вы полагаете, что мне предложат…

– Вполне возможно.

Я представила себе, как сажусь за этот рояль… но тут раздается смех Пьетро. «Ну вот, выбралась, наконец, на сцену. Но в качестве кого?»

Прислуги? Хотя что я говорю – учительницы музыки в благородном замке.

Миссис Линкрофт повела меня по лестнице наверх. Поднимаясь по ступеням, я оперлась рукой о перила и тут заметила на балясинах изображения драконов и еще каких-то свирепых существ.

– Неужели все эти чудища были сделаны для того, чтобы устрашать! – поразилась я. – Хотя часто, кто стремится напугать других, сам чего-то боится. Да, наверное, здесь действительно царил страх, раз тут столько свирепых чудищ.

– Раньше верили, что они могут сразить ужасом тех, кто нападет на этот дом.

– Думаю, они успешно с этим справляются. А эти длинные темные тени! Они не меньше, чем каменные монстры, создают атмосферу опасности.

– Вы очень впечатлительны, миссис Верлейн. Надеюсь, у вас не возникло подозрение, что здесь водятся привидения. Вы суеверны?

– Есть в мире много такого, во что мы не верим, пока сами с этим не столкнемся. Большинство из нас рано или поздно убеждаются в этом.

– Уверяю вас, здесь с вами ничего не произойдет. Хотя о таких домах, где на протяжении веков жили многие поколения людей, ходит множество всяких историй. Какая-нибудь служанка увидит собственную тень, а затем уверяет, что это было привидение. Такие вещи часто происходят в подобных домах.

– Не думаю, что меня может испугать моя собственная тень.

– Хорошо помню, что я сама чувствовала, когда впервые здесь оказалась. Войдя в этот зал, я в ужасе замерла на месте.

При воспоминании об этом миссис Линкрофт содрогнулась.

– Я нашла… свое место в этом доме. Со временем. – Она слегка тряхнула головой, будто отгоняя какие-то мысли о прошлом. – Прежде всего, я думаю, мы пройдем в классную комнату. Я распоряжусь, чтобы туда подали чай. Наверное, вам уже пора подкрепиться.

Мы поднялись на галерею. На стене висели несколько портретов и прекрасные гобелены; их стоило потом рассмотреть внимательней, так как сюжеты показались мне весьма необычными.

Миссис Линкрофт открыла одну из дверей и объявила:

– Приехала миссис Верлейн.

Я вступила следом за ней в обширную комнату под высоким арочным потолком и увидела трех девушек. Они представляли собой прелестную картину. Одна сидела в нише у окна, другая за столом, а третья стояла спиной к камину, по обеим сторонам которого располагались литые подставки для дров.

Первой ко мне подошла девушка, сидевшая у окна, и я ее тотчас узнала, потому что это она шла под руку со своим женихом в церкви Лоувет Милла. Она выглядела очень робкой, еще не осознающей своего нового положения хозяйки дома, да и представить ее в этом качестве было довольно трудно. Она казалась совершенным ребенком.

– Добро пожаловать, миссис Верлейн, – она произнесла эту фразу так, словно много раз ее репетировала. Я пожала протянутую руку. – Мы рады вашему приезду.

В те несколько секунд, что я держала ее руку в своей, меня пронзила глубокая жалость к этому юному созданию, и мне захотелось как-то защитить ее.

Волосы Эдит составляли ее главную гордость. Они были цвета спелого зерна, две толстые косы уложены вокруг головы. Несколько прелестных завитков лежали на ее низком белоснежном лбу, оживляя ее несколько эфемерный облик.

Я ответила ей, что рада оказаться здесь и с нетерпением жду начала работы.

– Мне тоже не терпится начать с вами заниматься, – ответила она, и милая улыбка озарила ее лицо. – Оллегра! Элис! – позвала она.

Оллегра отошла от камина и приблизилась ко мне. Ее вьющиеся темные волосы, необыкновенно густые, были перехвачены красной лентой; кожа имела несколько болезненный желтоватый оттенок, глаза смотрели с вызовом.

– Значит, это вы, миссис Верлейн, приехали учить нас музыке, – произнесла она дерзковато.

– Полагаю, что ты и сама хочешь заниматься, – не без резкости ответила я, так как с этой ученицей, как подсказывал мой опыт и предупреждение миссис Ренделл, у меня будут сложности.

– Разве я должна хотеть этого?

О, да, с этой ученицей будет нелегко.

– Если у тебя есть желание играть на фортепьяно, то должно быть и желание учиться.

– Не думаю, что мне хотелось бы чему-нибудь учиться… по крайней мере, уж точно не тому, чему учат учителя.

– Возможно, став старше и умнее, ты будешь думать иначе.

– О, Боже, – промелькнуло у меня в голове. – Словесные перепалки в самом начале – плохой признак.

Я отвернулась от Оллегры, чтобы взглянуть на сидевшую у окна девочку.

– Подойди, Элис, – позвала ее миссис Линкрофт. Элис подошла ко мне и скромно сделала книксен.

Вероятно, она была одного возраста с Оллегрой, лет двенадцати-тринадцати, хотя ростом поменьше, да и выглядела она не такой взрослой, как Оллегра. Она была сама аккуратность в чистеньком белом фартуке с оборками и габардиновом платье, длинные светло-каштановые волосы были зачесаны назад и перехвачены голубой бархатной лентой, открывая маленькое жесткое личико.

– Элис будет хорошей ученицей, – с нежностью произнесла ее мама.

– Я постараюсь, – откликнулась девочка, скромно улыбнувшись. – Но Эдит… ой, простите, миссис Стейси, будет очень-очень хорошей.

Я ободряюще посмотрела на слегка покрасневшую Эдит.

– Надеюсь, миссис Верлейн будет такого же мнения, – добавила миссис Линкрофт и обратилась к Эдит:

– Я распорядилась, чтобы чай подали сюда. Не желаете ли тоже остаться?

– Ну, конечно, – ответила Эдит. – Я хочу поговорить с миссис Верлейн.

Во всем чувствовалась некоторая неловкость от того, что после замужества Эдит обрела новый статус в доме.

Подали чай. И все на столе оказалось поразительно похожим на то, что было у нас в детстве, когда мы пили чай в нашей классной комнате: большой коричневый фаянсовый чайник, молоко в фарфоровой кружке «Тоби»[3], стол покрыт белой скатертью, расставлены тарелочки с хлебом, маслом и булочками.

– Может быть, вы расскажете, как занимались с вашей прежней учительницей, – предложила миссис Линкрофт.

– Очень бы хотелось вначале послушать, как вы играете, – сказала я девочкам.

– Это мисс Элджин посоветовала вам так начать, верно? – спросила Оллегра.

– Ты права.

– Значит, вы сами были ее ученицей?

– Да.

Оллегра, кивнув, рассмеялась, как будто сама мысль, что я могла быть ученицей, показалась ей до смешного нелепой. Я поняла, что Оллегра из тех, кто любит обращать на себя внимание. Но больше всего меня интересовала, конечно, Эдит. И не только потому, что мне хотелось узнать о ее жизни, жизни юной хозяйки большого дома. Я чувствовала в Эдит несомненную одаренность. Я видела, как она оживилась, заговорив о музыке, и в ее голосе появилась даже некоторая уверенность.

Во время нашего разговора вошла служанка и сказала миссис Линкрофт, что ее желает видеть сэр Уилльям.

– Спасибо, Джейн, – ответила миссис Линкрофт. – Будь любезна, передай ему, что я приду через несколько минут. – Элис, когда кончите пить чай, проводи миссис Верлейн в ее комнату.

Как только миссис Линкрофт ушла, атмосфера в комнате слегка изменилась. Я не могла понять почему, ведь домоправительница произвела на меня впечатление женщины весьма приятной и обходительной, конечно, в ней чувствовалась твердость, но я бы не сказала, что миссис Линкрофт из тех, кто мог бы подавлять юных девиц, особенно таких дерзких и сильных, как Оллегра.

– А мы думали, что вы гораздо старше, – сказала Оллегра. – Для вдовы вы кажетесь слишком молодой.

Три пары глаз напряженно меня изучали.

– Я стала вдовой, прожив в замужестве всего несколько лет, – ответила я.

– Отчего умер ваш муж? – не унималась Оллегра.

– Наверное, миссис Верлейн не очень настроена говорить на эту тему, – тихо произнесла Эдит.

– Какой вздор! – отрезала Оллегра. – Все любят говорить о смерти.

Я удивленно подняла брови.

– Это правда! – продолжала неугомонная Оллегра. – Взять хотя бы нашу повариху. Она пускается рассказывать в самых жутких подробностях о своем «незабвенном» (так она называет своего покойного мужа), стоит только задать ей какой-нибудь вопрос… даже и задавать не надо, сама начинает. Она просто упивается своим рассказом о покойнике. Поэтому вздор, будто люди не любят рассказывать о смерти, наоборот – любят!

– Возможно, миссис Верлейн не такая, как наша повариха, – едва слышно вмешалась в разговор Элис. Бедная малютка Элис, подумала я, ведь она дочь домоправительницы, и поэтому к ней относятся далеко не так, как к этим двум молодым особам, хотя ей и разрешили брать уроки вместе с ними.

Обратившись к Элис, я сказала.

– Мой муж умер от сердечного приступа. Это может случиться с человеком любого возраста.

Оллегра взглянула на своих подруг, как будто ожидая, что те свалятся от удивления со стульев.

– Конечно, так просто приступы не случаются. Есть вещи, которые могут его вызвать. Например, слишком тяжелая работа, волнение…

– Может, сменим тему? – робко предложила Эдит. – Вам нравится преподавать, миссис Верлейн? У вас было много учеников?

– Мне нравится преподавать тем, кто отзывчив. А учеников у меня было немного.

– А что значит «отзывчив»? – спросила Оллегра.

– Это значит «относится с любовью», – предположила Эдит.

– Совершенно верно, – сказала я. – Если вы любите музыку, если вы хотите доставить другим такое же наслаждение, какое музыка дает вам, вы сумеете хорошо играть.

– Даже если нет таланта? – с неожиданной горячностью спросила Элис.

– Если у вас нет таланта, то усердными занятиями вы сможете приобрести мастерство. Но я совершенно убеждена, что у каждого есть врожденный дар к музыке. Предлагаю занятия начать с завтрашнего утра. С каждым я познакомлюсь по очереди и посмотрю, у кого какие возможности.

– А почему вы решили приехать именно сюда? – стала вновь расспрашивать Оллегра. – И что с вашими бывшими учениками? Они не будут по вас скучать?

– Их было не так уж много.

– А тут нас совсем мало, только трое. Здесь людям вообще не очень везет.

– Что ты имеешь в виду?

Оллегра заговорщически взглянула на других.

– Сюда приезжали на раскопки… как их…

– Археологи, – подсказала Элис.

– Да, археологи. У нас говорили, нехорошо тревожить мертвых. Они не хотят, чтобы тревожили их покой, чтобы откапывали их могилы и дома. Говорят, они наложили проклятье: тот, кто нарушит их покой, будет наказан. – Вы верите в это, миссис Верлейн?

– Нет, это суеверие. Римляне строили красивые дома, и, я уверена, они были бы не против, чтобы мы увидели, как умело они это делали, как много они знали.

– А вы знаете, что римляне согревали свои дома при помощи труб с горячей водой? – быстро спросила Элис. – Один археолог, ну та женщина, которая умерла, нам рассказывала. Ей нравилось, когда мы задавали вопросы.

– Элис всегда старается всем понравиться, – съязвила Оллегра. – Это оттого, что она дочь экономки.

Такая грубость заставила меня нахмуриться. Я посмотрела на Элис, стараясь дать ей понять, что для меня не существует различий между ней и другими. Потом, переведя взгляд на Оллегру, спросила:

– Неужели, чтобы понравиться… той женщине, вы притворились, что вам интересно?

– Но нам действительно было интересно, – сказала Элис. – Мисс Брэнден много рассказывала о римлянах, которые здесь когда-то жили. Но когда она узнала об этом проклятии, то испугалась, и это проклятие на нее подействовало.

– Она говорила вам сама, что испугалась?

– Думаю, она это имела в виду, когда сказала: «Мы вторгаемся в мир мертвых, поэтому неудивительно, что говорят о существовании такого проклятия».

– Может быть, она в него верила, – предположила Оллегра. – Верят же в Бога. По Библии люди исцелялись, потому что верили. Тогда, может быть, происходит и обратное, и мисс Брэнден исчезла, потому что поверила.

– Значит, вы думаете, что, если бы она не верила в проклятие, то не исчезла бы? – удивилась я.

В классной воцарилась тишина. Затем Элис сказала:

– Хотя, возможно, это я потом решила, что она испугалась. Легко вообразить себе такое, когда происходят подобные загадочные случаи.

Несомненно маленькая Элис не по возрасту сообразительна. Может быть, ей приходится быть такой из-за своего приниженного положения? Могу себе представить, как Оллегра обращается с ней, когда они остаются одни. Наверное, жизнь этой девочки состоит из бесконечных унижений, ведь она в этом доме на правах бедной родственницы, которой дали крышу над головой и видимость тех же условий жизни, что и у хозяев, но при условии, что в ответ она будет оказывать мелкие услуги и мириться с пренебрежительным к себе отношением. Я почувствовала симпатию к Элис и предположила, что и она, должно быть, прониклась ко мне добрым чувством.

– У Элис богатое воображение, – насмешливо сообщила Оллегра. – Отец Ренделл говорит то же самое всякий раз, когда она пишет сочинение.

Элис вспыхнула, а я сказала, что это можно считать достоинством, и с улыбкой добавила, обратившись к ней:

– С нетерпением жду, когда мы начнем с тобой заниматься.

Вошел лакей и доложил, что прибыли мои вещи, они в желтой комнате, которую для меня уже приготовили.

Я поблагодарила его, и Элис тут же предложила проводить меня в мою комнату. Она направилась к двери, Эдит и Оллегра остались сидеть, и я поняла, что провожать гостей в приготовленные для них комнаты обязанность слуг, хотя и высокого ранга, и Элис относится к этой категории обитателей дома.

– Разрешите, я пойду впереди, – вежливо предложила она и начала подниматься по лестнице.

Элис положила руку на балясину с вырезанными на ней чудовищами и, погладив ее, сказала:

– Это очень красивый дом, вы согласны, миссис Верлейн? Я бы ни за что не согласилась отсюда уехать.

– Может быть, со временем у тебя возникнет другое желание. Ты выйдешь замуж, и у тебя появится нечто более важное, чем этот дом.

Элис, обернувшись, недоуменно посмотрела на меня сверху вниз, так как я стояла на ступеньку ниже нее.

– Я рассчитываю остаться здесь навсегда и быть компаньонкой Эдит.

Элис вздохнула и стала снова подниматься по лестнице. В ней чувствовалась какая-то обреченность. Я представила себе, как сначала она превращается в девушку, затем в старую деву, потом в старуху – и всегда вне семьи, с которой живет, но и не в числе слуг, к ней прибегают в трудные моменты, маленькая Элис – палочка-выручалочка, но пока она не нужна, никто о ней и не вспомнит…

Вдруг Элис, остановившись, обернулась ко мне со словами:

– Но именно этого я и хочу. Я люблю этот дом. Здесь так много интересного.

– Несомненно, – согласилась я.

– Тут есть апартаменты, – у Элис от волнения задрожал голос, – где, как говорят, останавливался король. Думаю, это был Карл X. Во время Гражданской войны. Наверное, он опасался ехать в Дуврский замок, поэтому приехал сюда. Теперь те комнаты отданы новобрачным. Говорят, там водится привидение, но мистеру Нейпьеру это безразлично. А вот многим страшно. Например, Эдит. Она очень боится. Впрочем она боится всего. Мистер Нейпьер считает, что Эдит только на пользу делать то, чего она боится. Это научит ее быть храброй.

– А как еще приучает ее мистер Нейпьер быть смелой? – спросила я. Мне хотелось еще что-нибудь узнать о молодой чете Стейси, но Элис принялась описывать их комнаты.

– Эти апартаменты – одни из самых больших в доме. Ведь королю всегда должны давать все самое лучшее. Там есть огромный камин под арочным сводом. По словам настоятеля, это целое сооружение. Наш настоятель обожает все старинное… старинные дома, старинные вещи, все-все старинное.

Мы вышли на галерею, схожую с той, которая располагалась этажом ниже, и тут Элис подвела меня к какой-то двери.

– Вот эту комнату моя мама выбрала для вас. Она называется «желтая комната», потому что в ней желтые шторы, желтые ковры. Покрывало на кровати тоже желтое. Взгляните.

И она широко распахнула дверь. Я увидела свои сумки на паркетном полу, и тут же мне бросилась в глаза теплая желтизна штор на огромном окне. Ковры и стеганое покрывало на кровати с пологом были золотисто-горчичного цвета. С высокого потолка свешивалась большая люстра, но комнату наполняли тени, потому что окно, подобно остальным в этом доме, было в мелких переплетах, которые задерживали свет. Мне показалось, что комната эта была уж слишком великолепна для того, чтобы здесь жила просто учительница музыки. Интересно, подумала я, как выглядят апартаменты, которые занимает сейчас Нейпьер, те, где когда-то останавливался король.

– Здесь есть специальная комната для пудренья париков, правда очень маленькая. По вы ее можете использовать как гардеробную. Помочь вам распаковать вещи?

Я поблагодарила ее, сказав, что справлюсь сама.

– Из окна чудесный вид, – сообщила Элис. Она подошла к окну, я присоединилась к ней. Под нами простиралась лужайка, за ней небольшой ельник, а дальше виднелось море, бьющееся о белые скалы.

– Ну, как? – отступив назад, Элис ждала моей реакции. – Вам нравится, миссис Верлейн?

– По-моему, просто восхитительно.

– Да, здесь очень красиво – всюду! Правда в округе говорят, что этот дом приносит людям несчастье.

– Почему? Из-за того, что исчезла та женщина?

– Вы имеете в виду археолога? Она не имела никакого отношения к дому.

– Но она же работала в Лоувет Стейси, и раскопки находятся недалеко от дома.

– Она тут не при чем.

– А кто тогда?

– Люди стали говорить, что этот дом приносит несчастье, после смерти сына сэра Уилльяма.

– Но мне сказали, что Нейпьер – его сын.

– Нейпьер – младший. Старшего звали Боумент. Но все его звали Бо[4]. И он на самом деле был очень красив. И вдруг он умер… Нейпьера выслали из дока, и его здесь не было, пока сэр Уилльям не решил женить его на Эдит. Однако после смерти сына и потери леди Стейси сэр Уилльям так и не смог до конца оправиться.

– Отчего умер Боумент? Это был какой-то несчастный случай?

– Возможно. А возможно, и нет. – Элис приложила палец к губам. – Но мама не разрешает ни с кем говорить об этом.

В таком случае я не посчитала себя вправе расспрашивать, но Элис продолжила сама:

– Я думаю, это из-за его смерти стали говорить, что этот дом приносит несчастье. Ходят слухи, здесь даже есть привидение… Бо сюда является. Но то ли имеют в виду, что он как настоящее привидение бродит тут по ночам, то ли, что невозможно избавиться от воспоминаний о нем – не знаю. Но так или иначе все равно выходит, что в этом доме витает его дух. Правда, моя мама очень рассердится, если узнает, что я заговорила о нем. Пожалуйста, не рассказывайте ей, что я вам сказала, хорошо?

Она выглядела такой взволнованной, когда просила меня об этом, что я дала ей слово ничего не говорить ее матери, и тотчас прекратила этот разговор.

Немного помолчав, Элис сказала:

– Сегодня ясный день. Однако воздух недостаточно прозрачный, чтобы увидеть берег Франции. Но вот Гудвин Сэндз разглядеть можно, если, конечно, у вас хорошее зрение. Впрочем, сами пески отсюда не видны, но зато обломки кораблей вполне различимы.

Она показала рукой куда-то вдаль, и я проследила взглядом за ее жестом.

– Да, я вижу что-то вроде торчащих палок.

– Правильно. Больше вы ничего не сможете увидеть. Это мачты кораблей, которые давным-давно затянули эти пески. Вы когда-нибудь слышали о Гудвин Сэндз? Зыбучие пески… песчаная трясина. Если корабли попадают в них, им уже не выбраться. Пески берут их такой мертвой хваткой, что ничто не может вызволить эти попавшиеся корабли. Их медленно начинает засасывать…

Элис пристально на меня посмотрела.

– Жуткое место, – отозвалась я.

– Да, жуткое. Мачты кораблей всегда напоминают нам об этом. В ясный день их видно очень хорошо. Хотя там установлен маяк, и он предупреждает корабли об опасности (ночью его свет виден отсюда), но корабли время от времени все-таки попадают в ловушку.

Я отошла от окна.

– Сейчас вы, вероятно, хотите распаковать свои вещи, – предположила Элис. – До обеда остался час. Вы, скорее всего, будете обедать вместе с нами. А потом, я думаю, с вами захочет встретиться сэр Уилльям. Пойду узнаю у мамы, какие будут распоряжения.

И она тихо исчезла. Я принялась распаковывать вещи, а в голове у меня проносились мысли то о миссис Линкрофт, то об ее дочери, потом об Оллегре (она, несомненно, доставит немало хлопот), потом я подумала об Эдит, такой хрупкой и бледной, ставшей теперь женой Нейпьера, затем мои мысли перескочили на погибшего Боумента (его привидение, если верить слухам, бродит по дому)… так или иначе, но он не дает о себе забыть.

Перед глазами вдруг возникли мачты затянутых песками кораблей.

У меня ушло пятнадцать минут на то, чтобы умыться в гардеробной и разложить свои вещи. Теперь оставалось ждать, когда меня позовут. Я решила подробнее осмотреть свою комнату. Стены обиты желтой парчой, которая от времени местами поблекла, в глубине комнаты сводчатый альков, везде паркетный пол устилают ковры, на стенах канделябры со свечами. Я снова подошла к окну и окинула взглядом сад. В конце виднелся темный высокий ельник, затем до самого горизонта – море. Я поискала взглядом мачты затонувших кораблей, но в этот момент их видно не было.

До обеденного часа оставалось еще минут сорок, поэтому я решила пройтись по парку. Я была уверена, что успею вернуться в свою комнату вовремя.

Я надела пальто и без труда нашла дорогу к входной двери. Сойдя по ступенькам под сводчатой галереей, я оказалась на террасе, перед которой раскинулись лужайки, окаймленные цветочными бордюрами. Поздней весной и летом они выглядят, наверное, восхитительно. А сейчас лишь декоративные каменные горки с цветущими белыми арабесами и лиловыми обрициями оживляли одноцветный зеленый пейзаж.

Деревьев здесь не было за исключением одиноких низкоствольных тисов, которые выглядели среди газонов так естественно, будто выросли там сами. Зато кустарников было много. Цвели сейчас только яркие, как солнечный свет, желтые форзиции. Но я могла себе представить, какое буйство красок наступает здесь летом. Пройдя по аллее, обсаженной форзициями, я вышла к обвитой плющом каменной арке. За ней оказался огороженный стеной квадратный садик. Он был вымощен камнем, в центре – пруд с лилиями и две стоящие друг напротив друга деревянные скамейки. Здесь было так тихо и уютно, что я представила себе, как в летнюю жару буду приходить сюда отдыхать между уроками. Я уже мысленно составила себе расписание занятий со своими ученицами и хотя планировала заниматься с каждой по отдельности ежедневно, у меня все равно должно было найтись свободное время. Правда, мне дали понять, что, возможно, я должна буду играть для сэра Уилльяма. Но каким образом это будет происходить? Как знать, может быть, меня пригласят в тот зал с помостом… Я представила себе, как сажусь за великолепный рояль и начинаю играть перед многолюдным собранием…

Выйдя из огороженного садика, я побрела обратно и снова вышла к открытой террасе. Проходя вдоль мощных укрепленных стен с рядами эркеров и жутких чудищ на водостоках, я вдруг подумала, как легко затеряться в этом месте.

Я хотела попасть во внутренний двор, но неожиданно вышла к конюшням. В тот момент, когда я проходила мимо платформы, с которой дамы садились на лошадь, наверное, уже не одно столетие, о чем говорил ее сильно истертый камень, из конюшни вышел, ведя по уздцы лошадь, Нейпьер Стейси. Мне стало неловко, что меня могли застать одну бродящей вокруг дома, и я хотела избежать этой встречи, но было уже поздно.

Нейпьер остановился и в недоумении посмотрел на меня, по всей видимости, пораженный тем, что кто-то осмелился переступить границы его владений. Высокий, худощавый, настороженно выжидающий и надменный. Я тотчас подумала о нежной Эдит. Быть замужем за таким мужчиной, бедное дитя! У меня сразу же возникла к нему неприязнь. Густые темные брови нахмуренно собрались над поразительно яркими голубыми глазами. Невозможно, промелькнула у меня странная мысль, чтобы на таком темном лице были такие голубые глаза. У него был длинный, с небольшой горбинкой нос, губы слишком тонкие, и казалось, на них всегда застыла высокомерная усмешка.

– Добрый день, – произнесла я сухо. С таким человеком лучше всего начинать разговор именно таким образом.

– Разве я имел удовольствие… – последнее слово он произнес презрительно, будто подчеркивая, что имеет в виду совершенно обратное. Хотя это могло мне просто показаться.

– Я учительница музыки. Приехала только сегодня.

– Учительница музыки! – Он вскинул брови. – Ах, да, что-то припоминаю. Был какой-то разговор об этом. И вы пришли сюда, чтобы осмотреть конюшни… не так ли?

Меня охватило раздражение.

– Никакого желания делать это у меня не было, – ответила я резко. – Я попала сюда случайно.

Он стоял, покачиваясь с носка на пятку. Его отношение ко мне каким-то образом изменилось. Но в какую сторону, я понять не могла.

– Я просто гуляла в саду, а в этом, кажется, нет ничего предосудительного, – добавила я.

– А разве кто-нибудь говорит, что это предосудительно?

– Я подумала, возможно, вы… – и тут я сбилась. Он выжидательно смотрел на меня, наслаждаясь – да, наслаждаясь моим замешательством. Собравшись, я твердым голосом продолжила:

– Я подумала, что вы, возможно, возражаете против этого.

– Не помню, чтобы я это говорил.

– Ну, поскольку вы не возражаете, я продолжу свою прогулку.

Я двинулась дальше и оказалась сзади его лошади. В долю секунды Нейпьер был уже рядом со мной и, грубо схватив меня за руку, резко отдернул в сторону, и в этот момент лошадь взбрыкнула. Глаза Нейпьера гневно сверкнули, лицо свела презрительная гримаса:

– Вы соображаете, что делаете? – Его лицо оказалось так близко к моему, что я отчетливо увидела чистую белизну его глазных белков и ослепительно белые, крупные зубы.

– Что вы… себе позволяете, – начала было я.

Но он резко оборвал меня:

– Милая дама, разве вы не знаете, что никогда нельзя подходить к лошади сзади. Она могла вас зашибить насмерть… или в лучшем случае сильно покалечить.

– Я… я не имела понятия…

Он отпустил мою руку и похлопал лошадь по загривку. Выражение его лица совершенно изменилось. Какая появилась в нем нежность! Для него лошадь была намного привлекательней, чем какая-то любопытная учительница музыки.

Затем он снова обратился ко мне.

– Я бы не советовал вам приходить на конюшню одной, мисс…

– Миссис, – поправила я его с достоинством, – миссис Верлейн.

Я ожидала увидеть, какое впечатление произведет на него то, что я замужняя женщина. Однако стало совершенно очевидно, что этот факт был ему совершенно безразличен.

– Так вот, больше не делайте глупости и не приходите на конюшню. Лошадь чует любое движение позади себя и естественно для самозащиты брыкается. Поэтому никогда не следует заходить к лошади с хвоста.

– Вероятно, вы считаете, – произнесла я холодно, – что я должна быть вам благодарна.

– Я считаю, что вы должны в будущем проявлять благоразумие.

– Вы чрезвычайно добры. Спасибо, что вы спасли мне жизнь… хотя и довольно неприятным образом.

На его лице появилась улыбка, но я не стала дожидаться, что он скажет, а двинулась прочь, с ужасом ощущая, как меня охватывает дрожь.

Я все еще чувствовала на руке его хватку, вероятно, синяки долго будут напоминать мне об этом человеке. Очень неприятное происшествие. Откуда мне было знать, что его проклятая лошадь вздумает брыкаться. Здравый смысл должен был подсказать, – сказал бы он мне. Что ж, некоторые гораздо лучше умеют обращаться с лошадьми, чем со своими собратьями-людьми. Стоит только вспомнить, с каким выражением он смотрел на лошадь – и с каким на меня!

До чего же он неприятен! Я вспомнила об Эдит, как она шла с ним под руку в церкви. Она явно его опасалась. Что он за человек, раз сумел так напугать эту милую девушку? Хотя, понятно, что за человек, и я надеюсь, что мне не придется часто сталкиваться с этим мистером Нейпьером Стейси. Следует выкинуть его из головы. У Пьетро он наверняка бы сразу вызвал презрение. Его бы раздражала в нем эта… как бы сказать… эта животная сила, это мужланство. Филистер, наверняка бы назвал его Пьетро… человек, не имеющий никакого понятия о духовности.

Однако мне никак не удавалось избавиться от мыслей о нем.

Наконец я добралась до своей комнаты и села у окна. Но перед глазами была не зелень сада, а презрительные ярко-голубые глаза.

Вскоре ко мне вошла миссис Линкрофт и сказала, что сэр Уилльям желает со мной встретиться.

Как только меня представили сэру Уильяму, я тотчас поразилась сходству между ним и Нейпьером. Те же голубые пронзительные глаза, длинный орлиный нос, тонкие губы и… что-то еще, едва уловимое – может быть, дух противостояния окружающему миру, из которого, быть может, и проистекает их надменность.

По дороге миссис Линкрофт предупредила меня, что сэр Уилльям частично парализован из-за удара, случившегося с ним год назад. Двигаться он может с большим трудом. Из того, что я уже успела узнать о семействе Стейси, у меня начала складываться в голове определенная картина жизни этого дома, и я поняла, что, возможно, этот удар был еще одной причиной, почему Нейпьера призвали домой.

Сэр Уилльям сидел в кресле с прямой спинкой, под рукой он держал трость с набалдашником, украшенном, должно быть, лазуритом. На нем был длинный халат, отороченный по воротнику и обшлагам темно-синим бархатом; видимо, он был очень высокого роста, и глядя на него, становилось бесконечно жаль, что, будучи человеком сильным от природы, он оказался в столь беспомощном состоянии, ведь он наверняка был таким же полным жизненной энергии, как и его сын. Тяжелые велюровые шторы на окнах были раздвинуты лишь наполовину, сэр Уилльям сидел к ним спиной, как будто не хотел видеть даже эту малость проникавшего в комнату света. Пол был покрыт толстым ковром, совершенно заглушавшим мои шаги. Вся мебель в комнате – и величественные часы из золоченой бронзы, инкрустированное перламутром бюро, столы и стулья, – все было массивным и производило подавляющее впечатление.

Миссис Линкрофт произнесла своим обычным, тихим, твердым голосом:

– Сэр Уилльям, это миссис Верлейн.

Речь сэра Уилльяма была затруднена, и это еще больше наполнило меня жалостью. Ведь я могла себе представить – после сегодняшней встречи с его сыном – какие глубокие изменения произвела в этом человеке его болезнь.

– Прошу вас, садитесь, – пригласил он.

Миссис Линкрофт тотчас подставила мне стул поближе к сэру Уилльяму, и мне сразу стало понятно, что зрение у него тоже ослабло.

Когда я села, сэр Уилльям сказал:

– Рад был узнать, что у вас такая хорошая подготовка, миссис Верлейн. Думаю, что у миссис Стейси вы найдете определенный музыкальный талант, который можно будет развить. Я весьма желал бы этого. Но, полагаю, вы еще не имели возможности проверить ее способности.

– Нет, – ответила я. – Но я уже виделась с моими ученицами.

Сэр Уилльям одобрительно кивнул и продолжил:

– Когда я узнал, кто вы, меня сразу это заинтересовало.

У меня учащенно забилось сердце. Если он знает, что я сестра Роумы, он может догадаться, зачем я сюда приехала.

– Я никогда не имел удовольствия слышать игру вашего мужа, но я много читал о его выдающемся таланте, – продолжил сэр Уилльям. Конечно же, он имел в виду Пьетро. Я что-то слишком нервничаю. Мне следовало бы сразу понять это.

– Он был великим музыкантом, – сказала я, стараясь скрыть волнение, которое охватывало меня всякий раз, когда кто-то говорил о нем.

– У миссис Стейси такой талант вряд ли обнаружится, – предположил сэр Уилльям.

– Очень немногие из ныне живущих музыкантов могли бы сравниться с Верлейном, – произнесла я с гордостью, и он слегка наклонил голову в знак своего уважения к таланту Пьетро.

– Иногда я буду просить вас играть для меня, – продолжил сэр Уилльям. – Это будет входить в ваши обязанности. Возможно, состоятся и музыкальные вечера для гостей.

– Понятно.

– Я бы хотела сейчас послушать вашу игру, – неожиданно вступила в разговор миссис Линкрофт. – В соседней комнате есть рояль, – сказала она. – Там лежат ноты одной пьесы, которую сэр Уилльям просил бы вас исполнить.

Она отдернула тяжелый занавес, за которым оказалась дверь. Миссис Линкрофт открыла ее, и я проследовала за ней. Первое, что я увидела, был рояль. Он стоял открытым, и на пюпитре лежали ноты. Комната была обставлена таким же образом, как и та, откуда я только что вышла. В ней чувствовалось, что владелец хотел бы защитить себя от света.

Я подошла к роялю и взглянула на ноты. Я знала их наизусть. «К Элизе» Бетховена. На мой взгляд, одна из самых проникновенных вещей, когда-либо написанных композитором.

Миссис Линкрофт кивнула мне на стул у рояля. Я села и начала играть. Музыка полностью захватила меня. Она воскресила в памяти Париж и нашу жизнь с Пьетро. Он когда-то сказал об этой пьесе: «Завораживающая… пронзительная… загадочная. Это произведение будто создано именно для тебя. Когда ты его играешь, возникает неверное представление, что ты выдающаяся пианистка».

Я играла «К Элизе», пришло успокоение, не было больше ни печального старика в соседней комнате, ни дерзкого молодого мужчины, встретившегося мне сегодня днем. Музыка всегда производит на меня странное воздействие. Я как бы раздваиваюсь: музыкант начинает существовать отдельно от женщины, которая рассудительна, немного резка в своем пренебрежительном отношении к миру, и оттого, что она рано испытала боль, у нее нет желания испытать ее вновь, поэтому чувства свои она держит в узде. Все чувства, все эмоции проявляются, когда пробуждается во мне музыкант, когда я начинаю играть. У меня возникает особое состояние, мне открывается некий скрытый смысл, зашифрованный в музыке и недоступный обыкновенным людям. Я играла, и мрачная сумрачная комната вдруг стала наполняться жизнью: я чувствовала, что моя игра возвращает этим стенам то, что здесь давно ждали. Пылкое воображение, скажете? И все же музыка – это нечто данное свыше. Великие музыканты черпают вдохновение из священного источника… и хотя мой дар невелик, но это божественный дар – дар музыки.

Я кончила играть, и комната стала прежней. Магия исчезла. Исполнить «К Элизе» лучше я бы никогда не смогла, и если бы композитор мог меня услышать, он бы, я думаю, не был разочарован.

Воцарилась тишина. В ожидании я продолжала сидеть за роялем. Но прошла минута, другая, вокруг было тихо. Тогда я встала и подошла к двери. Портьеры оставались наполовину раздвинуты, и я увидела, что сэр Уилльям полулежит в кресле, глаза его закрыты, миссис Линкрофт стоит около него, но, заметив мое появление, она быстро подошла ко мне.

– Все было очень хорошо, – прошептала она. – Его очень растрогала ваша игра. Вы сможете сами найти дорогу в вашу комнату или вас проводить?

Я ответила, что смогу, и отправилась к себе. Неужели на сэра Уилльяма так подействовала музыка, что он почувствовал себя плохо? Во всяком случае миссис Линкрофт не решилась оставить его одного. Она, видимо, для него очень много значит, гораздо больше, чем обычная экономка. Неудивительно, что в благодарность за поддержку он дает возможность ее дочери получить хорошее воспитание.

Погруженная в мысли о сэре Уилльяме, миссис Линкрофт и, конечно же, о встрече с Нейпьером Стейси, я заплутала. Дом был огромен, там было столько лестниц, переходов и поворотов, что немудрено было в них запутаться.

Наконец я подошла к двери, через которую, мне показалось, я смогу попасть в ту часть дома, где находится моя комната.

Лишь открыв ее, я тотчас почувствовала что-то странное. За дверью оказалась комната, в которой словно бы намеренно поддерживалась видимость жизни, хотя на самом деле в ней давно уже никто не жил. По какой-то причине здесь создавали впечатление, будто хозяин комнаты лишь ненадолго отсюда вышел. На столе лежала какая-то раскрытая книга. Подойдя поближе, я увидела, что это альбом с марками, на стуле был оставлен хлыст. Стены увешаны картинками с изображениями солдат в различной военной форме. Над камином висел портрет юноши. Подойдя поближе, я застыла в изумлении от завораживающей красоты изображенного на нем юного мужчины. Золотисто-каштановые волосы, ярко-голубые глаза, крупный нос с небольшой горбинкой, на губах легкая улыбка. Я сразу поняла, кто этот красавец. Это погибший старший брат Нейпьера. Это в его комнату я сейчас вошла. Мне стало не по себе, так как я не имела права вторгаться в святая святых этого дома. Но мне было трудно оторваться от портрета над камином. Он был написан так, что глаза юноши, казалось, все время смотрят на тебя, где бы ты ни находилась.

– Хи-хи! – раздался резкий тонкий смешок, от которого меня пробрала дрожь. – Вы ищете Бо?

Я обернулась и в первый момент подумала, что передо мной стоит девочка. Но тут же поняла, что ошиблась. Этому маленькому существу было за семьдесят. Правда, одета она была в светло-голубое батистовое платье, перетянутое на талии голубым атласным кушаком, в седых волосах – два маленьких голубых бантика под цвет кушака. Такое платье с оборочками подошло бы по возрасту скорее Эдит, но никак не ей.

– Да, вы ищете Бо, – произнесла она с кокетливой застенчивостью. – Мне известно, кто вы, поэтому не отпирайтесь.

– Я новая учительница музыки, – пояснила я.

– Знаю. Я знаю все, что происходит в этом доме. Но то, что вы новая учительница, еще не доказывает, что вы не искали Бо.

Я внимательно в нее вгляделась. У нее было маленькое, округлое лицо, в молодости наверняка прехорошенькое. Видимо, она была очень женственна, но теперь в страхе потерять это свое блекнущее достоинство она прикладывала немало усилий, чтобы удержать хотя бы его видимость, платье и бантики тому свидетельство. У нее были светлые глаза, которые проказливо искрились среди морщин, и приплюснутый, как у котенка, носик.

– Я только сегодня приехала, – объяснила я. – И пыталась…

– Найти Бо, – будто подсказывая мне, быстро проговорила маленькая женщина. – Мне известно, что вы только что приехали, и я хотела познакомиться с вами. Вы уже, конечно, знаете о Бо. О Бо знают все.

– Вас не затруднит сказать мне, кто вы?

– Конечно, конечно! Какое с моей стороны упущение. – Она хихикнула. – Но я думала, что вы, возможно, обо мне уже знаете, поскольку вам известно о Бо. Я мисс Сибила Стейси, сестра Уилльяма, прожила в этом доме всю жизнь, поэтому все здесь видела и все здесь знаю.

– Вам, должно быть, нравится все знать.

Мисс Стейси резко на меня взглянула.

– Вы ведь вдова, – сказала она, – значит, женщина с опытом. Вы были замужем за знаменитым музыкантом, не так ли? И он умер. Что ж, печально. Смерть всегда печальна. В этот дом тоже приходила смерть.

У нее задрожали губы, и мне показалось, она вот-вот заплачет. Но мисс Стейси вдруг радостно встрепенулась, так, как бы это сделал ребенок.

– Но теперь вернулся Нейпьер. Он женился на Эдит. И в доме будут маленькие дети. Все может измениться к лучшему. Дети все исправят.

Она взглянула на портрет.

– Может быть, тогда Бо уйдет, – тихо добавила она.

Лицо у нее жалостно сморщилось.

– Но ведь он умер, не так ли? – мягко заметила я.

– Мертвые не всегда уходят. Бывает, их не может оторвать от тех, с кем они жили, даже смерть. Иногда их удерживает любовь, иногда ненависть. Бо все еще здесь. Он не может обрести успокоение, бедный Бо. Здесь ему было так хорошо. Понимаете, у него было все. Красота, очарование, блестящий ум. Он так умел играть на фортепиано, что невозможно было удержаться от слез. У Бо было все. И вот поэтому он никак не хочет смириться с потерей жизни, в которой был столь совершенен.

– Но, может быть, там, где он сейчас, к нему пришло еще большее совершенство.

Мисс Стейси тряхнула головой и по-детски топнула ножкой.

– Это невозможно, – сказала она сердито. – Бо был само совершенство, и он не может стать нигде еще более совершенным… Ни на земле, ни на небесах. Почему он должен был умереть, как вы думаете?

– Потому что пришло его время, – предположила я. – Случается же, что умирают совсем молодые. – Пьетро, Роума, – мысленно добавила я.

– О, он был молод и прекрасен, – благоговейно проговорила мисс Стейси, взглянув вверх на портрет так, как смотрят на божество.

– Вот таким он был в жизни. Этот портрет, кажется, вот-вот оживет. Я никогда не забуду тот день. Кровь… кровь…

Лицо ее опять судорожно сморщилось, и я поспешила сказать:

– Пожалуйста, не надо вспоминать об этом. Для вас тяжелы воспоминания даже сейчас.

Она приблизилась ко мне. От ее печали не осталось и следа. В глазах сверкало какое-то дьявольское озорство, и оно внушало еще большую тревогу, чем ее горе.

– Перед смертью Бо сделал признание под присягой. На этом настоял врач. Бо сказал, что Нейпьер не виноват. Они играли с пистолетами… ну, как это делают мальчики. «Руки вверх или я стреляю!»– выкрикнул Нейпьер. А Бо ответил: «Я застрелю тебя первый!» Во всяком случае так рассказывал Нейпьер. Но никто этого не видел. Они были одни в оружейной комнате. Бо схватился за свой пистолет, а Нейпьер в это время нажал курок. Они оба думали, как сказал Нейпьер, что пистолеты не заряжены. Но, как видите, в одном оказалась пуля.

– Какой жуткий случай.

– И с тех пор в доме все изменилось.

– Но ведь это произошло случайно.

– Как вы можете это утверждать! Вы, должно быть, очень уверенный в себе человек, миссис… миссис?

– Верлейн.

– Теперь запомню. У меня хорошая память на имена. И на лица тоже. Так вот, вы очень самоуверенная, миссис Верлейн. Вы ведь не пробыли здесь и дня. Поэтому, чтобы заявлять так, вы должны быть очень уверены в себе.

– Конечно, я не могу знать всего, – сказала я, – но ведь совершенно ясно, что, когда два мальчика играют, может произойти несчастный случай. Так бывало не раз.

– Нейпьер завидовал Бо, – прошептала она таинственно. – Все это знали. Иначе и быть не могло. Бо был так хорош собой, и он умел все делать превосходно. Он стремился доказать и доказывал свое превосходство над Нейпьером во многих вещах.

– Ну тогда он не был таким уж хорошим, как вы думаете, – откликнулась я резко и сама удивилась своему желанию защитить Нейпьера. Но я жаждала справедливости не для того надменного мужчины, которого встретила на конюшне, а для отверженного мальчика!

– Да, конечно, это было детское соперничество… Он был таким еще не взрослым… Но вот Нейпьер, он-то был совсем другим.

– Что значит – другим?

– Трудным. Он всегда предпочитал поступать по-своему. И всегда так поступал. Ни за что не хотел учиться музыке.

– В этом доме всегда любили музыку?

– Их мать прекрасно играла на рояле. Так же, как и вы. Я слышала сейчас вашу игру. Мне вдруг почудилось: это вернулась Изабелла. Она могла бы стать очень большой пианисткой. Но когда вышла замуж, то оставила свои занятия. Уилльям был против. Ему хотелось, чтобы она играла только для него. Ну, вы, наверное, понимаете это, миссис Верлейн.

– Нет, – ответила я с жаром. – Не понимаю. Мне кажется, он должен был дать ей возможность продолжить занятия. У кого есть талант, тот не должен зарывать его.

– О, да, евангельская притча о талантах! – воскликнула она, ее глаза восторженно засветились. – Вот так думала и Изабелла. Она очень сожалела, что…

Мне это сожаление было понятно. Из-за замужества Изабелла забросила свою карьеру… почти так же, как я.

По-детски голубые глаза пронизывали меня взглядом. Затем Сибила Стейси снова повернулась к портрету.

– Открою вам один секрет. Это – моя работа.

– Вы художница?

Сибила заложила руки за спину и кивнула.

– Как интересно!

– Да, это я написала портрет Бо.

– Он позировал вам незадолго до своей смерти?

– Позировал… Да он бы ни за что не стал бы позировать! Я даже не думала просить его об этом. Я знала Бо. Он всегда у меня перед глазами. Поэтому не было нужды в том, чтобы он позировал. Я пишу только тех людей, которых знаю, миссис Верлейн.

– Очень мудро с вашей стороны.

– Вы хотели бы посмотреть другие мои картины?

– Да, было бы очень интересно.

– Изабелла была одаренным человеком, но не единственным одаренным в этом доме. Пойдемте сейчас ко мне. У меня здесь есть свои собственные покои. Я там живу всю жизнь. Но однажды чуть было не уехала. Потому что собиралась выйти замуж.

Ее лицо сморщилось, и я подумала, что она сейчас разрыдается.

– Но я не вышла… и поэтому прожила здесь всю жизнь. Теперь у меня есть только этот дом и мои картины.

– Я вам сочувствую, – призналась я. И вдруг она улыбнулась.

– Возможно, когда-нибудь я напишу ваш портрет. Но не раньше, чем узнаю вас. Только тогда станет ясно, как изобразить вас. А теперь пойдемте со мной.

Эта маленькая, очень странная женщина совершенно заворожила меня.

Мисс Сибила проворно засеменила из комнаты, из-под голубой юбки замелькали черные бархатные туфельки. Посмотрев через плечо, она улыбнулась. В ее улыбке промелькнуло озорство, как я уже говорила, она была похожа на шуструю девочку, и эта невзрослая манера держать себя в сочетании с морщинистым лицом производила интригующее и вместе с тем болезненное впечатление. Мне было очень интересно, что я увижу в ее комнате, и действительно ли портрет над камином ее работы.

Мы то поднимались по лестницам, то шли по каким-то коридорам… Вдруг она обернулась и хитро спросила:

– Ну, как, миссис Верлейн, вы еще не запутались в наших переходах?

Я призналась, что запуталась, но добавила, что, надеюсь, со временем сумею сама находить дорогу.

– Со временем… – прошептала Сибила. – Возможно. Но время не всему может научить, не так ли? Говорят, время лечит. Но ведь не все, что говорят, – правда, согласны?

Мне не хотелось пускаться в рассуждения по этому поводу, и я не стала спорить. Улыбнувшись, Сибила снова повела меня за собой.

Наконец, мы вышли в ту часть дома, где находились ее покои. Они располагались в одной из башен замка. В них было три комнаты.

– Они идут одна за другой по кругу, – объяснила мисс Стейси. – Можно переходить из одной комнаты в другую и оказаться в той, с которой начали. Необычно, правда? Сначала я хочу показать вам свою студию. Она выходит на север. Свет, как вы понимаете, имеет для художника очень большое значение. Пойдемте, и я покажу вам кое-что из своих работ.

Я вошла следом за ней. Окна в студии были гораздо больше, чем в других комнатах, и все ее пространство наполнял сильный ровный свет с севера. Он безжалостно изобличил тщетность усилий, которые прилагала Сибила, чтобы выглядеть юной. Ни маленькие бантики, ни крохотные бархатные туфельки не могли обмануть глаз: на лице ее отчетливо были видны глубокие морщины, на тоненьких руках, похожих на птичьи лапки, проступали темные старческие пятна. Но ничто не могло приглушить ее детскую живость.

Комната была обставлена просто и скромно. На стенах висели несколько картин, а в углу сложены подрамники с холстами. На столе лежала палитра, а посередине комнаты стоял мольберт с незаконченным портретом трех юных девушек. Я сразу же поняла, кто они: Эдит, Оллегра и Элис.

Я подошла. Сибила внимательно следила за моей реакцией. Все верно: с золотистыми волосами Эдит, с копной черных вьющихся волос Оллегра и безукоризненно чистенькая Элис.

– Вы их узнали?

– Конечно. Сходство передано превосходно.

– Юные создания, – с расстановкой произнесла Сибила. – Но их лица пока ничего не говорят.

– Почему же? В них видна молодость… неискушенность… неопытность.

– Ничего в них не видно, – настойчиво повторила Сибила. – Но тому, кто хорошо знает эту троицу, ясно, что скрывается под их юным обликом. Но видеть – это дар художника. Видеть то, что пытаются скрыть.

– В таком случае художники – не очень удобные люди.

– Да, их стараются избегать, – смех у Сибилы прозвучал звонко, как у девочки. Она смотрела на меня, и от ее голубого детского взгляда становилось не по себе. Будет ли она пытаться проникнуть в мои секреты? Станет ли интересоваться моей бурной жизнью с Пьетро? Может быть, она постарается разгадать причину моего появления в этом доме? А что, если она узнает, что я сестра Роумы?

– Ну, это зависит от того, есть ли человеку что скрывать, – пояснила я.

– Всем людям есть что скрывать, разве не так, миссис Верлейн? Может быть, какой-то пустяк… но очень личный. Взрослые люди для художника намного интереснее молодых, Природа тоже живописец. Она изображает на лицах людей много такого, что они хотели бы скрыть.

– Но природа дает лицам и привлекательные черты.

– Вы стараетесь видеть только хорошее, миссис Верлейн. У вас есть нечто общее с той молодой женщиной, которая приезжала сюда на раскопки.

Меня охватило возрастающее беспокойство.

– С какой женщиной? – осторожно переспросила я.

Но Сибила продолжила, не обратив внимания на мой вопрос.

– Сэр Уилльям не хотел, чтобы трогали его земли. Но она была такой настойчивой: не давала ему покоя, пока он, наконец, не согласился. Сюда приехали археологи и начали раскапывать какое-то римское поселение. С их приезда все и началось…

– Вы были знакомы с этой женщиной, которая уговорила сэра Уилльяма?

– О, да. Мне хотелось знать, что у них там происходит.

– Это она исчезла?

Сибила в радостном возбуждении закивала, ее глаза почти скрылись в набежавших на веки морщинах.

– И знаете из-за чего все случилось? – спросила она.

– Нет.

– Из-за их копания. Этого не любят.

– Кто именно?

– Те, кто умер и перешел в мир иной. Хотя они и уходят, но… но не совсем. Они возвращаются.

– Вы имеете в виду римлян?

– Мертвых. Их присутствие ощущается повсюду. – Она приблизилась ко мне и прошептала:

– Мне кажется, что Бо не понравилось, что Нейпьер вернулся. Я даже точно знаю об этом. Он мне сказал.

– Бо… сказал вам!

– Во сне. Мы были очень дружны… Он был моим маленьким мальчиком. Такой сын мог быть у меня. Я представляла себе своего малыша именно таким, как Бо. Все шло нормально, пока не приехал Нейпьер. Было совершенно правильно, что его отослали отсюда. Раз Бо пришлось уйти, разве может Нейпьер оставаться здесь? Это несправедливо. И вот Нейпьер все-таки вернулся. И это очень плохо, поверьте мне. Подождите… – она подошла к груде картин в углу и вынула одну. Когда она ее поставила к стене, я чуть не задохнулась от ужаса. Это был мужской портрет в полный рост. Лицо имело злобное выражение, подчеркнуто была выделена горбинка носа, глаза сужены, губы изогнуты в отвратительной усмешке. Я признала в этом лице Нейпьера.

– Узнаете? – спросила Сибила.

– Не очень похоже, – ответила я.

– Я сделала этот портрет сразу после того, как он убил своего брата.

Меня охватило негодование. Но негодование это вызвано было несправедливым отношением к мальчику, а не к тому мужчине, который встретился мне на конюшне, – повторила я про себя с жаром. Сибила не сводила глаз с моего лица и затем рассмеялась.

– Вижу, что вы готовы взять сторону Нейпьера. Но вы не знаете его. Он злой. Он завидовал своему брату, красавцу Бо. Он желал себе того, что имел Бо… поэтому и убил его. Он был способен на такое, я знаю. И другие знают.

– И все же я уверена, что не все так думают… Сибила прервала меня:

– Как вы можете быть такой самоуверенной, миссис Верлейн? Что вы знаете? Вы думаете, если Уилльям вернул его домой и женил на Эдит, то… Но Уилльям тоже жестокий человек. Все мужчины в этом доме жестокие… кроме Бо. Бо был красавец. Бо был добрым. И должен был умереть. – Она отвернулась. – Простите меня. До сих пор не могу успокоиться. Не могу забыть.

– Понимаю, – я отвела взгляд от страшного портрета юного Нейпьера. – Очень было любезно с вашей стороны показать мне свои картины. Но теперь мне надо идти в свою комнату. Я могу скоро понадобиться.

Сибила кивнула.

– Надеюсь, вы еще придете и посмотрите другие мои работы.

– С удовольствием, – ответила я.

– Когда? Скоро? – произнесла она просящим, как у ребенка, голосом.

– Как только вы будете столь добры, чтобы пригласить меня.

Сибила радостно закивала и потянула за шнур звонка. Пришла служанка, и Сибила попросила ее проводить меня в мою комнату.

Когда я пришла к себе, там меня уже ждала Элис.

– Меня послали передать вам, – сказала она, – что сегодня вы будете обедать с нами в маминых покоях. Я зайду за вами в семь часов.

– Спасибо, – ответила я.

– У вас встревоженный вид. Сэр Уилльям хорошо вас принял?

– Да. Я играла для него. И, кажется, ему понравилось. Но я заблудилась на обратном пути и случайно встретила мисс Стейси.

Элис понимающе улыбнулась.

– Да, она немного… странная. Надеюсь, это встреча не очень вас смутила.

– Она показала мне свою студию.

Элис удивилась.

– Вы, должно быть, очень ее заинтересовали. Ее картины вы тоже видели?

Я кивнула.

– На одной из них – вы, миссис Стейси и Оллегра.

– Неужели? Она не говорила, что пишет наш портрет. Как он, хорош?

– Сходство передано превосходно.

– Мне бы хотелось посмотреть его.

– Мисс Стейси наверняка вам его покажет.

– Знаете, она бывает временами немного ненормальная. У нее была несчастная любовь. Кстати, вы не заметили ничего странного в наших именах?

– В именах?

– Да, но именно в соединении наших имен. Они как раз, как в одном стихотворении… Вы любите поэзию?

– Да, есть вещи, которые я очень люблю, – ответила я. – А какое стихотворение ты имеешь в виду?

– Лонгфелловское… Можно, я прочту ту часть, которая мне особенно нравится? Я знаю ее наизусть.

– Да, пожалуйста.

Элис сложила руки за спиной и, опустив глаза, продекламировала:

В приоткрытую дверь в свете лампы ночной

Вижу скромную Элис, озорную Оллегру,

Подле – Эдит с копной золотистых волос.

То шепоток встрепенется, то молчанье средь них.

Но я знаю, я вижу по задорным глазам,

Замышляют они, строят планы они,

Как меня чем-нибудь поразить.

Элис подняла на меня глаза. Они сияли.

– Видите, – сказала она. – Озорная Оллегра. Эдит с золотистыми волосами, и я, – скромная Элис, разве не так? Видите – это о нас.

– И вы строите планы, как кого-нибудь чем-нибудь поразить?

На губах Элис появилась ее обычная слабая, тихая улыбка. Затем она сказала со своей неизменной скромностью:

– Мне кажется, все мы временами чем-нибудь поражаем друг друга.

## 3

В тот день я обедала с миссис Линкрофт и Элис. Миссис Линкрофт приготовила еду сама, так как помимо спальни и гостиной в ее распоряжении была и маленькая кухня.

– Когда в доме принимали гостей, а в свое время это бывало часто, – объяснила она, – я посчитала, что иметь у себя небольшую кухню намного удобнее. И слугам меньше хлопот, и мне самой приятнее. Теперь, я думаю, и вы, миссис Верлейн, можете обедать здесь. Элис тоже будет с нами, правда, время от времени сэр Уилльям любезно приглашает ее обедать с семьей. Возможно, и вас он иногда будет звать к своему столу.

Обед прошел тихо и приятно, и был отменно вкусен. Элис сидела все это время молча, и я подумала, что отныне буду мысленно звать ее скромница-Элис.

Миссис Линкрофт рассказала мне о болезни сэра Уилльяма: год назад с ним случился удар, и с тех пор он сильно сдал. Затем мы заговорили о музыке.

– Его жена часто играла ему на фортепьяно, – сообщила мне миссис Линкрофт. – Мне кажется, что, когда мистер Нейпьер вернулся, сэру Уилльяму вспомнились прежние времена, и он решил, что в доме снова должна звучать музыка.

Как сильно, видимо, сэр Уилльям любил свою жену, раз после ее смерти запретил в доме музыку, подумала я тогда.

– Уже и сейчас видны перемены к лучшему, – продолжала миссис Линкрофт. – Но со временем их будет еще больше, поскольку мистер Нейпьер и Эдит поженились, – она с улыбкой сделала паузу, пока подававшая на стол служанка не вернулась на кухню. – Теперь пойдет более нормальная жизнь в доме, – продолжила она. – Большое облегчение, что Нейпьер взял управление поместьем в свои руки. Он деятелен, первоклассный наездник, отныне он ездит всюду верхом, во все вникает со знанием дел. Даже сэр Уилльям вынужден согласиться с этим.

Я молча ждала продолжения рассказа, но, видимо, миссис Линкрофт посчитала, что и так сказала слишком много.

– Не хотите ли еще пирога?

Я с благодарностью отказалась, отметив, что пирог приготовлен превосходно.

– Вы умеете ездить верхом, миссис Верлейн? – спросила миссис Линкрофт некоторое время спустя.

– Мы с сестрой ходили в школу верховой езды, и случалось, катались верхом, когда бывали за городом. Но мы жили большей частью в Лондоне, а там нет таких возможностей для верховой езды, как здесь. Кроме того, у нас было много других занятий.

– Ваша сестра тоже музыкант?

– О, нет… нет… – и тут я запнулась, наступила пауза… Я поняла, как легко могу себя выдать. Интересно, как все они поведут себя, если узнают, что я сестра той женщины, которая каким-то загадочным образом исчезла из Лоувет Стейси несколько месяцев назад.

– Мой отец был профессором, – начала я не совсем уверенно. – Сестра помогала ему в работе.

– У вас в семье, видимо, все были талантливы.

– Мои родители придерживались прогрессивных взглядов на образование, и нас обучали, не делая скидку на то, что мы девочки. Мальчиков в семье не было. Возможно, если бы родители имели еще и сына, то наше обучение пошло бы несколько иначе.

Неожиданно в разговор вступила Элис.

– Я бы хотела, чтобы меня обучали именно так, – сказала она, – как вас и вашу сестру. Наверное, вам бы хотелось быть сейчас рядом с ней, а не здесь.

– Моя сестра умерла, – ответила я коротко. Мне показалось, что Элис хотела спросить меня о чем-то еще, но миссис Линкрофт остановила ее взглядом и заговорила сама.

– Как это печально. Мы очень сочувствуем.

Все замолчали в некоторой растерянности, не зная, что сказать, и тогда я решила спросить, хорошо ли ездят верхом мои ученицы.

– Мистер Нейпьер решительно взялся научить Эдит верховой езде. Они вместе совершают каждое утро прогулку верхом. Я думаю, она уже сделала большие успехи.

– Не сделала, – уверенно заявила Элис. – И даже хуже того – она теперь боится.

– Боится? – переспросила я.

– Эдит по натуре очень робкая, а мистер Нейпьер пытается сделать ее смелой, – пояснила Элис. – Но она все равно всегда предпочтет трястись на старом Сильвере, чем скакать на любой другой прекрасной лошади, которую выбирает ей Нейпьер.

Миссис Линкрофт снова строго посмотрела на дочь. И я тогда подумала, что, может быть, столь поразительно скромное поведение Элис вызвано тем, что ее постоянно подавляют.

Когда обед закончился, я провела за разговором у миссис Линкрофт что-то около часа, а затем она сама предложила мне пойти отдохнуть, так как дорога была утомительна. Я отправилась к себе, но несмотря на усталость, спала урывками. То и дело всплывали воспоминания о том, что я видела и узнала за этот день, но я убеждала себя: как только моя жизнь войдет здесь в рабочую колею, все встанет на свои места.


Завтрак мне подали в мою комнату. Когда я уже допивала кофе, в комнату постучала Эдит.

Она вошла в амазонке глубокого голубого цвета и черной шляпке в форме котелка. Выглядела она очень хорошенькой.

– Вы собираетесь покататься верхом? – спросила я.

Эдит едва заметно содрогнулась. Ей трудно скрывать свои чувства, подумала я.

– Не сейчас, немного позже, – ответила Эдит. – Но у меня может не остаться времени, чтобы переодеться, а я бы хотела поговорить о вами о наших занятиях.

– Хорошо.

– Потом я провожу вас в дом настоятеля, где проходят уроки у других девочек. Вам, вероятно, необходимо будет согласовать время ваших занятий с уроками, которые дает настоятель. И еще мне хотелось бы сказать вам: я так надеюсь, что не разочарую вас.

– Я уверена в этом. У вас, несомненно, есть музыкальные способности.

– Мне очень нравится играть на фортепьяно. Это… помогает мне, когда… бывает грустно.

– Так не начать ли нам прямо сейчас?

Эдит провела меня в классную комнату, к которой примыкала еще одна, поменьше, где стояло пианино.

Я послушала, как Эдит играет, затем мы поговорили с ней о наших будущих занятиях. Я сразу поняла, что кое-что она уже умеет. Несомненно, Эдит будет прекрасной ученицей, трудолюбивой и увлеченной. Музыка станет доставлять ей подлинное наслаждение, однако большим музыкантом она никогда не станет. Но другого я и не ожидала, поэтому могла уже без труда представить, как пойдут наши занятия.

– Понимаете, музыка – это единственное, в чем я действительно чувствую себя хоть немного уверенной, – сказала Эдит с неожиданной откровенностью.

– Думаю, со временем вы станете еще более уверенной в себе.

Мои слова доставили ей очевидную радость, и, оживившись, она предложила проводить меня в дом настоятеля.

– Это всего в пятнадцати минутах ходьбы отсюда. Вы бы хотели пройтись или лучше поехать в коляске?

Я ответила, что мне приятнее было бы пойти туда пешком, и мы тотчас отправились.

– Скорее всего у девочек с утра будут уроки с Джереми Брауном, он всегда с ними занимается в это время, – сказала Эдит, слегка покраснев, что с ней случалось, как я успела заметить, довольно часто. – Мистер Браун – здешний викарий.

– Он был и вашим учителем?

Эдит, улыбнувшись, кивнула. Затем, внезапно помрачнев, добавила:

– Но, конечно, после того… после замужества я уже у него не занимаюсь. Мистер Браун очень хороший преподаватель. – Эдит вздохнула. – Он вам наверняка понравится, и здешний священник тоже.

Мы подошли к очаровательному старому дому из серого камня. Невдалеке виднелась церковь с высоким шпилем.

Миссис Ренделл приветствовала меня как старую знакомую и, предложив отвести меня в кабинет настоятеля, вопросительно взглянула на Эдит. Я заметила, что многим было затруднительно решить, как теперь обращаться с Эдит, видимо, потому, что ее уже нельзя было считать девочкой, но и на замужнюю даму она не походила.

– Не беспокойтесь, миссис Ренделл, – сказала Эдит. – Я пойду в классную и посижу там.

Миссис Ренделл слегка повела плечами, как бы выражая этим, что поведение Эдит, на ее взгляд, несколько странно, и затем повела меня к священнику.

Его кабинет оказался уютным и светлым, с большим окном, выходящим на ухоженный газон, примыкавший к церковному двору. Вдалеке виднелись надгробные камни, и при лунном свете, подумалось мне, этот пейзаж выглядит, наверное, немного жутковато. Но у меня не было времени развивать фантазии на эту тему, так как мне навстречу поднялся священник. Его сдвинутые на лоб очки готовы были вот-вот свалиться; сквозь редкие, зачесанные назад волосы проглядывала розовая лысина. В его облике чувствовалось что-то трогательно отрешенное, и он показался мне намного симпатичнее своей энергичной жены.

– Прошу познакомиться – его преподобие Артур Ренделл, – церемонно объявила миссис Ренделл. – Артур, это миссис Верлейн.

– Весьма, весьма рад… – пробормотал священник, правда, смотрел он в этот момент не на меня, а на стол, и мне стало ясно почему лишь тогда, когда миссис Ренделл прошипела: «На лбу, Артур!»

– Спасибо, дорогая, спасибо! – и, водрузив очки, найденные миссис Ренделл, на переносицу, он взглянул на меня.

– Очень приятно видеть вас, – сказал он. – Я так рад, что сэр Уилльям решил дать девочкам возможность продолжать занятия музыкой.

– И теперь нам надо назначить удобное для всех время.

– Ну, об этом мы легко договоримся, – радостно улыбаясь, ответил священник.

– Будьте любезны, миссис Верлейн, садитесь, – вмешалась в разговор миссис Ренделл. – Право, Артур, как можно заставлять миссис Верлейн так долго стоять. Думаю, его преподобие захочет поговорить с вами о Сильвии. Мне очень важно, чтобы и она смогла продолжать уроки музыки.

– Не беспокойтесь. Я уверена, что смогу уделить ей время.

Затем, обсудив расписание уроков, мы решили, что я буду давать уроки каждой ученице по отдельности в доме священника, где есть хорошее фортепьяно, на котором они и раньше занимались. Эдит, Оллегра и Элис смогут упражняться в Лоувет Стейси, а Сильвия у себя дома.

Когда мы начали обсуждать расписание, миссис Ренделл ушла, и как только за ней закрылась дверь, священник сказал, как бы оправдываясь:

– Не знаю, как бы я обходился без моей славной жены. Она так прекрасно все умеет организовать.

Закончив составлять со мной расписание уроков, священник начал рассказывать о древностях в здешней округе и признался, что страшно обрадовался, когда недавно в Лоувет Стейси обнаружили остатки римского поселения.

– Я часто ходил на раскопки, – сказал он. – И мне всегда там были рады. – И тут его преподобие бросил осторожный взгляд на дверь; мне вспомнились нелестные отзывы его жены об археологах, и я представила себе, как ему приходилось украдкой ускользать от бдительного ока жены, чтобы посмотреть на раскопки.

– Остатки амфитеатра были обнаружены в том месте уже давно, а как вы, вероятно, знаете, амфитеатры обычно строились на окраине города, поэтому было резонно предположить, что поблизости могут быть обнаружены какие-то еще следы пребывания древних римлян.

Его слова вновь вызвали воспоминания о Роуме. Сердце мое судорожно сжалось, когда я спросила:

– Вы знали ту женщину, археолога, которая так загадочно исчезла?

– О, да! Какое ужасное происшествие… Совершенно непонятное! Но знаете, я не удивлюсь, если окажется, что она отправилась в какую-то дальнюю экспедицию… в другую страну. Получила какое-то неожиданное предложение и уехала…

– Но если это была бы экспедиция, тогда о ней было бы что-то известно. И потом такие вещи обычно организовывает Британский музей!

– Я вижу, вы хорошо разбираетесь в этих вещах, миссис Верлейн, – сказал священник. – Намного лучше, чем я.

– Не думаю. Но меня очень занимает это таинственное исчезновение.

– Да, ведь это была такая разумная, уравновешенная женщина, – задумчиво проговорил священник. – И оттого вся эта история кажется еще более странной.

– Вы, должно быть, много с ней беседовали, поскольку вас интересуют римские древности. Как на ваш взгляд, не было ли у нее склонности…

– К самоубийству? – изумленно догадался священник. – Выдвигали и такое предположение. Думали и про несчастный случай. Но она не из тех людей, с кем может такое случиться. Признаться, я в полном недоумении. И все же склоняюсь к тому, что она куда-то уехала. У нее, вероятно, просто не оставалось времени на объяснения…

Видимо, священнику очень не хотелось расставаться с иллюзией, что это загадочное происшествие еще может разрешиться вполне благополучно. Поэтому ничего нового я от него не узнала. Затем священник предложил мне показать церковь, и я с радостью согласилась.

Выйдя из дома и миновав сад, мы пошли по дорожке через маленькое кладбище к церкви. Когда мы вошли внутрь, нас встретила знакомая прохладная тишина. Священник обратил мое внимание на витражи, которые, как он сказал, были подарены церкви семьей Стейси. Затем священник подвел меня к алтарю, чтобы я могла лучше рассмотреть великолепную резьбу.

– Это действительно уникальная работа, – светясь гордостью, сообщил он мне.

В стенной нише я заметила мемориальную доску, над которой возвышалась статуя юноши в длинных одеждах со скорбно сложенными руками. Внизу была видна надпись:

«Покинувшему нас, но незабвенному

Боументу Стейси. Ушедшему из жизни…»

Пока я пыталась разобраться в римских цифрах, обозначавших дату, священник произнес:

– О, да, это так печально, так печально…

– Он умер совсем молодым.

– В девятнадцать лет. Просто трагедия…

Его взгляд затуманился.

– Он был убит… случайно, братом. Красивый был мальчик. Мы все его так любили. Произошло это очень давно. Но теперь после того, как Нейпьер вернулся домой, все снова пойдет хорошо.

Я уже знала, как оптимистично смотрит на вещи священник, но не была уверена, что в данном случае подобный взгляд вполне обоснован. Я пробыла в доме Стейси всего один день, но уже успела почувствовать глубоко затаившуюся там печаль, неизгладимый след прошлой трагедии.

– Какое ужасное испытание для его брата, – заметила я.

– Большой ошибкой было обвинить во всем Нейпьер а и затем поступать с ним так, выгнать из дома… – священник печально покачал головой. Но тут же радостно добавил:

– Но теперь он снова здесь.

– Сколько лет было Нейпьеру, когда это случилось?

– Лет семнадцать. Мне кажется, он был на два года младше брата. Он всегда очень отличался от Боумента. Бо был само совершенство. Все обожали его. И поэтому… Никогда нельзя позволять мальчикам играть с оружием. Это так легко может привести к беде. Бедный Нейпьер. Мне было очень жаль его. Я тогда сказал сэру Уилльяму, что, если он будет обвинять Нейпьера, то это может иметь весьма пагубные последствия. Но сэр Уилльям и слушать ничего не хотел. После того, что случилось, ему был невыносим один вид Нейпьера. И бедного мальчика выслали из дома.

– Какая жуткая трагедия. Казалось бы, потеряв одного сына, отец должен был бы еще больше дорожить другим.

– Сэр Уилльям необычный человек. Он души не чаял в Боументе, а Нейпьер напоминал ему о случившемся несчастье.

– Очень, очень странно, – произнесла я, не в силах оторвать взгляд от статуи скорбящего юноши с молитвенно сложенными руками и взглядом, устремленным к небесам.

– Я был страшно обрадован, когда узнал, что Нейпьер должен вернуться. Теперь после его женитьбы на Эдит Коуэн все войдет в прежнюю спокойную колею. Одно время поговаривали, что сэр Уилльям собирается сделать Эдит своей наследницей. Но это вызвало бы большое неодобрение. Конечно, он очень привязан к Эдит и был ее опекуном… Теперь все счастливо разрешилось. Эдит станет его наследницей… благодаря своему замужеству.

Священник сиял от радости, подобно доброй фее, которая одним взмахом волшебной палочки привела все к счастливому завершению.

В этот момент в дверях церкви появилась служанка и сообщила, что пришел приходской староста и дожидается в гостиной, ему надо поговорить со священником по какому-то неотложному делу. Я сказала отцу Ренделлу, что хотела бы остаться и еще осмотреть церковь.

– Вы, надеюсь, найдете дорогу к дому? Миссис Ренделл будет рада вас чем-нибудь угостить, – сказал, уходя, священник. – Потом вы сможете познакомиться с моим помощником, Джереми Брауном, и поговорить с ним о ваших занятиях.

Оставшись одна, я снова подошла к статуе в нише, размышляя о юноше, который в девятнадцать лет был застрелен своим братом. Хотя признаться, мысли мои были скорее о младшем мальчике, которого изгнали из дома после трагического события. Не понимаю, как могли родители столь сурово поступить со своим сыном… если только он… О, нет, это наверняка произошло по несчастной случайности.

Я вышла из церкви и стала бродить по кладбищу. Вокруг стояла мирная и трогающая за душу тишина. Я проходила мимо надгробных плит, которые простояли здесь полторы сотни, а то и больше лет. Казалось, они так стары, что не в силах держаться прямо и потому покосились, надписи на многих стерлись от времени и были едва различимы.

Погибший юноша должен быть похоронен где-то здесь. Его могилу найти не составит труда, так как наверняка у семьи Стейси одна из самых грандиозных усыпальниц.

И действительно, вскоре я увидела склеп, превосходящий великолепием все другие. Его окружала литая ограда и, разглядев сквозь решетку имя Стейси, я поняла, что это и есть их фамильная усыпальница. Мраморные статуи ангелов с обнаженными мечами стояли по углам ограды, словно бы охраняя склеп от врагов. На воротах висел замок, но сквозь решетку была видна огромная доска с именами захороненных и датами их рождения и смерти. Последним из них стояло имя Боумента Стейси.

Собравшись было уйти, я вспомнила об Изабелле Стейси, матери Боумента и Нейпьера, в ее комнате я вчера играла на рояле. Она ведь тоже умерла, но почему же ее имени не было на доске? Она тоже должна быть похоронена в этом склепе.

Я еще раз прочитала список имен, обошла склеп, затем внимательно осмотрелась вокруг, будто ответ на эту загадку должен быть здесь на кладбище. Но нигде ее имени я не увидела. Меня охватило жгучее желание узнать, где же все-таки похоронена эта женщина и почему ее нет в фамильном склепе.

По дороге к дому священника я вдруг с удивлением осознала, что странность этого нового мира, в котором я неожиданно оказалась, занимает меня ничуть не меньше, чем загадочное исчезновение Роумы.

Миссис Ренделл уже поджидала меня в передней.

– Уж не знала, что и подумать, когда вас так долго не было, – объявила она. – Я ведь наказала его преподобию присмотреть за вами.

– Мне захотелось остаться и осмотреть церковь, – отрывисто проговорила я.

– Одной?! – миссис Ренделл была удивлена, но, уже немного успокоившись, она спросила:

– Как вам наши витражи, понравились? Это одни из самых лучших витражей в стране.

Я быстро согласилась, что витражи великолепны, и тут же добавила, что прошлась по кладбищу и видела фамильный склеп Стейси. Но не нашла там имени Изабеллы Стейси. Разве она не там похоронена?

На лице миссис Ренделл выразилось замешательство, что бывало с ней, я уверена, крайне редко.

– Даю слово, миссис Верлейн, вы – форменный сыщик, – сказала она несколько грубовато.

В этот момент она наверняка заподозрила, что причина моего появления здесь была связана не только с преподаванием музыки.

– Вполне естественно, что меня интересует все, связанное с семьей, в которой я собираюсь жить, – пояснила я холодно.

– Это говорит в вашу пользу, – откликнулась миссис Ренделл. – Дело в том, что леди Стейси действительно не захоронена в склепе. Вам, вероятно, известно, что самоубийц хоронят в неосвященной земле, за церковной оградой.

– Самоубийц! – воскликнула я. Миссис Ренделл мрачно кивнула. На губах у нее появилась неодобрительная гримаска.

– Сразу же после смерти Боумента она покончила с собой. Очень прискорбно. Она ушла с пистолетом в лес… и умерла точно так же, как ее сын, только в ее случае выстрел сделала она сама.

– Страшная трагедия.

– Не смогла вынести утрату Боумента. Она души в нем не чаяла. Думаю, у нее от несчастья помутилось в голове.

– Значит, здесь произошла двойная трагедия.

– И это перевернуло всю жизнь дома. Боумента и леди Стейси не стало, Нейпьера выгнали. На него возложили вину за все происшедшее.

– Но ведь это был несчастный случай.

Миссис Ренделл сурово покачала головой.

– Нейпьер всегда выкидывал что-нибудь нехорошее. Негодный был мальчишка… совсем другой, чем его брат. И йотом создалось такое впечатление, что и в самой семье не очень верили, что это был несчастный случай. Но в конце концов голос крови оказался сильнее. Сэр Уилльям не захотел, чтобы все перешло в чужие руки. Хотя одно время казалось, что Нейпьера могут лишить наследства. Но так или иначе, теперь он вернулся и женился на Эдит, как того хотел сэр Уилльям. Видимо, Нейпьер, наконец, решил угодить отцу… конечно, только ради наследства.

– Надеюсь, он будет счастлив, – сказала я. – Он, должно быть, немало выстрадал. Как бы там ни было, но это произошло с ним в семнадцать лет, и быть изгнанным из дома – ужасное наказание.

Миссис Ренделл фыркнула.

– Конечно, если бы Бо остался жив, Нейпьеру бы наследство не досталось. Вот в чем причина.

Такое жестокое отношение к Нейпьеру привело меня в негодование, хотя непонятно, что заставило меня так волноваться из-за человека, который не понравился мне с первого взгляда. Разве что чувство справедливости руководило мною. Я решила, что сэр Уилльям какой-то ненормальный отец, и начала испытывать к нему такую же неприязнь, как и к его сыну.

Однако я промолчала, и миссис Ренделл предложила пройти в классную комнату и познакомиться с мистером Джереми Брауном.

Классная в доме священника оказалась довольно длинной комнатой под низким потолком; как и в большом доме окна здесь были в мелких решетчатых переплетах, и хотя на вид они были красивы, света пропускали мало.

Когда миссис Ренделл без стука распахнула дверь, что, как я подозреваю, было у нее в привычке, моим глазам предстала прелестная сцена. За большим столом, склонив головки над книгами, сидели юные создания, Эдит в их числе, четвертой была Сильвия. Во главе стола сидел белокурый молодой человек хрупкого телосложения.

– Я привела миссис Верлейн. Познакомьтесь, – провозгласила миссис Ренделл. Молодой человек поднялся из-за стола и направился к нам.

– Это наш викарий, мистер Джереми Браун, – представила она молодого человека.

Мы поздоровались с мистером Брауном, он держал себя с какой-то словно бы извиняющейся скованностью. Еще один устрашенный этой властной женщиной, промелькнуло у меня в голове.

– Что у вас сегодня утром, мистер Браун? – спросила миссис Ренделл.

– Латынь и география.

Тут же я заметила, что на столе были разложены атласы и ученические тетради. Эдит выглядела удивительно счастливой, такой я ее еще никогда не видела.

Миссис Ренделл хмыкнула и затем сказала:

– Миссис Верлейн хотела бы послушать своих будущих учениц. Каждую по очереди, верно, миссис Верлейн?

– Да, было бы прекрасно, – согласилась я, и обратившись с улыбкой к викарию, добавила, – если вы, конечно, не против.

– О, да… пожалуйста, – ответил он. Эдит бросила на него восхищенный взгляд.

Как легко молодые выдают свои чувства. Я сразу поняла, что между Эдит и Джереми Брауном существует какая-то нежная привязанность, пусть даже очень невинная.


Вскоре жизнь моя вошла в обычное русло. Я давала уроки музыки, чаще в доме священника, что было более удобным, так как пока я занималась с одной ученицей, у других шли занятия с Джереми Брауном или священником. Мне пришлось уделять какое-то время и Сильвии. Она не проявляла особого интереса к музыке, но была очень старательна, думаю, из-за страха перед матерью.

Все четыре девушки вызывали во мне живейший интерес, они были столь разные, я не могла избавиться от ощущения, что когда они вместе, вокруг них возникает какая-то странная атмосфера; было ли это из-за особенностей характеров этих девушек или из-за их отношения друг к другу, не знаю. Возможно, говорила я себе, дело в необычности происхождения каждой из них. Самой заурядной была только история Сильвии, покорной дочери властной матери.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Милл (англ.) – мельница.

2

Древний город на территории графства Кент, сущестовавший еще до римского завоевания.

3

Кружка «Тоби»в форме толстяка в треуголке по имени героя стихотворения XVIII в. Тоби Филлпота.

4

Начало имени этого персонажа совпадает по звучанию с французским словом «beau», что означает «красивый».