Виктория Холт
Долгий путь к счастью

Часть 1. В ЛОНДОНЕ

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

В ночь накануне первого бала Эсмеральды тот сон вновь явился мне. Уже не в первый раз. За девятнадцать лет жизни он время от времени тревожил мой ночной покой. И было в этой повторяемости что-то неуловимо тревожное, казалось, сновидения эти наполнены неясным пока смыслом, От таких снов я пробуждалась, сотрясаемая дрожью, но никогда не могла осознать причин своего ужаса. Не кошмарные видения пугали меня, а безотчетное ощущение неотвратимости близкого конца.

Я в комнате. Комната эта знакома уже до мелочей, ведь столько раз я ее видела во сне. Самая обычная комната. Каменная кладка камина, выложенные из кирпичей «теплые» места по обе стороны очага, красный ковер и тяжелые красные занавеси. Над камином – картина, изображающая шторм на море. Передо мной – несколько стульев, раздвижной стол с откидной столешницей. Доносятся чьи-то голоса. А я не могу избавиться от чувства, что позади меня прячется… что-то. И от этого меня пронизывает страшное предчувствие гибели, и я в ужасе просыпаюсь. Вот, собственно, и все. Иногда видение это не появлялось год, а то и больше, так что я успевала даже позабыть о нем, но потом возвращалось вновь и вновь. Со временем мне удалось заметить в той комнате кое-какие новые подробности, например, красные шторы были перехвачены тяжелым шнуром, в углу стояло кресло-качалка; но все эти свежие детали только обостряли почти физическое чувство крадущегося ужаса.

Всякий раз, очнувшись и лежа в кровати, я мучила себя, пытаясь истолковать тяжелый сон. Почему эта комната стала просто неотъемлемой частью моего подсознания? И почему я всегда вижу одну и ту же комнату? Почему мне суждено переживать этот вползающий в душу ужас? Комната эта, конечно, плод моего воображения, но зачем из года в год мне выпадает видеть ее в снах? Ни с кем я не делилась своими переживаниями. К тому же днем все это казалось сущим вздором, да и любые, самые яркие и реальные сны кажутся такими только их хозяину, все остальные находят их скучными. Тем не менее в глубине души я была уверена, что сон этот что-то значит, возможно, неведомые, непостижимые уму силы предупреждают меня о какой-то грозящей опасности, с которой в реальной жизни я еще не встречалась.

Я никогда не предавалась безудержным фантазиям. Моя жизнь была слишком суровой и невеселой для этого. А уж с тех пор, как я попала «в милость» к кузине Агате, свое место мне пришлось твердо запомнить. И то, что я сидела за одним столом с ее Дочерью Эсмеральдой, и то, что пользовалась услугами ее же гувернантки, и то, что мне позволялось гулять в парке под присмотром господских нянек, – все это должно было поддерживать меня в состоянии вечной и неописуемой благодарности. Мне ни на секунду не давали забыть о том, что я самое презренное создание на земле, бедная родственница и что единственным оправданием моего пребывания на «чистой» половине дома может быть только моя кровная принадлежность к семейному клану. Кровные узы эти нельзя было назвать тесными, ведь кузина Агата приходилась моей матери лишь троюродной сестрой, а я уж вообще оказалась седьмая вода на киселе.

Кузина Агата была женщиной невиданных габаритов, все в ней было чрезмерным – и ее формы, и ее голос, и ее нрав. Именно она верховодила в семье, состоявшей из ее маленького мужа – впрочем, возможно, он только казался таким в сравнении с супругой – и дочери Эсмеральды. Кузен Уильям, как я его называла, был преуспевающим бизнесменом, чьи интересы простирались довольно широко. И многое было подвластно ему, однако только за порогом своего дома; в родных же стенах он верой и правдой служил жене. Характером он был очень спокоен, а столкнувшись со мной в доме, всегда рассеянно улыбался, будто затруднялся вспомнить, кто же я такая и откуда взялась в его доме. Я думаю, что он был бы неплохим человеком, если бы хватало у него силы воли иногда противостоять своей благоверной. Она же была просто знаменита своими добродетелями. В ее праведной деятельности определенные дни недели посвящались делам попечительской комиссии. Тогда в гостиной собирались знатные дамы, совсем на кузину Агату непохожие, и часто мне приходилось подавать чай с пирожными. Кузина на таких приемах почти ценила мое присутствие.

– Эллен, дочь моей троюродной сестры, – говорила она проникновенно, – такая, знаете ли, трагедия. Нам пришлось взять это дитя в свой дом.

Иногда за чаем мне помогала хлопотать Эсмеральда. Бедная Эсмеральда! Никто не принимал ее за хозяйскую дочку. В ее руках чай из чашек обычно проливался, а однажды она буквально окатила чаем одну из дам-активисток благотворительного общества.

Кузина Агата страшно раздражалась, когда кто-то осмеливался принять Эсмеральду за ту самую бедную родственницу, а меня – за дочку госпожи. И вообще, я думаю, что удел Эсмеральды был ненамного слаще, чем мой. Постоянно слышалось: «Выпрями спину, Эсмеральда. Не сутулься так» или «Ради всего святого, говори четко! Не бубни». А тут еще ее роскошное имя, которое несчастной Эсмеральде ни на вот столечко не подходило! Ее блекло-голубые глаза то и дело наполнялись слезами (разрыдаться она всегда была готова), тонкие легкие волосики непослушно топорщились на голове. Задачки решала за нее я, как, впрочем, и сочинения писала. Она же была ко мне очень привязана.

Кузину Агату очень огорчало то, что у нее только одна дочь. Ей бы хотелось иметь целый выводок сыновей и дочерей, которыми она могла бы командовать, передвигая своих потомков по жизни, как фигуры по шахматной доске. А наличие у нее только одной хрупкой дочки было полностью возложено на совесть супруга. Так уж повелось в их доме, что все хорошее в жизнь привносила только кузина Агата, вое неприятное и ненужное возникало страданиями и усердием других.

Слава о добродетелях кузины Агаты докатилась до самой королевы, благотворительная деятельность получила должный отзыв. Кузина организовывала клубы, в которых простые бедные люди могли сочетать приятное с полезным, она создала целую мастерскую по пошиву сорочек и белья. Она была столь неугомонна, что в конце концов почти скрылась в тумане своих добрых благородных дел.

Неудивительно, что одновременно и муж, и дочь были внакладе. И странно, что мне удалось оказаться в лучшем положении. Правда, я давно пришла к выводу, что вся деятельность кузины Агаты больше всего пользы и удовольствия приносит ей самой, нежели кому-нибудь еще, и я была уверена, что, как только изменится эта ситуация, прекратятся и добрые дела. Кузина в свою очередь чувствовала во мне недостаток благоговения по отношению к ней, и это задевало ее. Меня она вообще недолюбливала. В сущности, никем она не была так увлечена и заинтересована, как собственной персоной. При этом в глубине души она сознавала, что благополучной своей жизнью она обязана деньгам мужа. А что касается Эсмеральды, то раз уж она единственная ее дочь, придется принимать во внимание и ее.

Я же, хоть и была вне игры, забывать о себе не позволяла. Кузина не могла не заметить улыбку, которую скрыть мне не удавалось, когда начинались бесконечные обсуждения «добродетельных» проектов для бедных людей. Несомненно, она ощущала мое нежелание плясать под ее дудку. И конечно, она убеждала себя, что все это – от неблагородных кровей, которые достались мне со стороны отца. Кстати, никаких подробностей о его родственниках она не знала. Наши с ней отношения определились уже в первые годы моего пребывания в доме. Мне было лет десять, когда я была вызвана для серьезного разговора.

– Эллен, – начала она, – я считаю, подошло время нам с тобой поговорить всерьез.

Я стояла перед ней – крепкая десятилетняя девочка с копной темных, почти черных волос, с глазами глубокого синего цвета, с коротким носиком и упрямым острым подбородком.

Под ногами у меня расстилался персидский ковер. А находились мы в комнате, именуемой ее кабинетом. Именно здесь трудился ее личный секретарь, составлял для хозяйки бесконечные письма и, в сущности, ведал всей знаменитой благотворительной деятельностью, за которую кузина снискала уважение ее величества.

– Итак, Эллен, – произнесла она, – нам надо объясниться. Тебе стоит уяснить свое положение в вашем доме, не так ли?

Ответа она не захотела дождаться и продолжала:

– Думаю, ты не можешь остаться неблагодарной ко мне… и к кузену Уильяму Лорингу (ее мужу) за содержание и заботу. Мы, конечно, могли после кончины твоей матери определить тебя в приют, но все же ты нам родня, и хотя близкой ее не назовешь, мы тогда решили взять тебя под свою опеку. Твоя мать, как ты знаешь, была замужем за Чарльзом Келлевэем. В результате этого брака родилась ты.

В этот момент ее огромный нос чуть скривился, что свидетельствовало о презрении к обоим моим родителям и, соответственно, к их отпрыску, то есть ко мне.

– Прямо скажем, неудачное было замужество. Совершенно они не подходили друг другу…

– Они, должно быть, женились по любви, – почти дословно повторила я мнение няньки Грейндж, чья тетка когда-то возилась еще с самой кузиной Агатой и была осведомлена обо всех семейных делах.

– Изволь не прерывать меня, – провозгласила кузина, – речь идет об очень серьезных вещах. Твоя мать, наперекор семье, выскочила замуж за человека родом из неведомых краев, о которых мы не слышали никогда. – Она сурово взглянула на меня. – И уже меньше, чем через год появилась на свет ты. И совсем скоро после этого твоя матушка оставила супружеский кров и явилась снова в родные стены, только уже с ребенком на руках.

– Мне тогда было три года, – продолжала я цитировать няньку Грейндж.

Брови кузины взметнулись.

– Повторяю, изволь не перебивать. Она тогда ничего… не объяснила, ничего не сказала, просто села на шею твоей бабке, да еще и ребенка посадила. Но два года спустя твоя мать скончалась.

Да, тогда мне было пять лет. Я смутно ее помню: крепкие материнские объятия, которые я так любила, и необъяснимое чувство покоя и уверенности, о существовании которого я не подозревала, пока не лишилась мамы. В памяти мелькают нечеткие образы – вот мы сидим на прохладной траве, рядом мама, в руках у нее альбом для эскизов. Рисовала она постоянно, при этом всегда прятала свой альбомчик от бабушки. Конечно, даже я, такая маленькая, ощущала, что маме несладко жить в немилости, и для меня было счастьем чувствовать себя ее опорой и защитницей.

– Ты ведь любишь меня, правда, Эллен? – говорила она обычно. – Несмотря ни на что – любишь?

Эти слова до сих пор звенели в ушах, стоило мне только о ней вспомнить, и какая же досада разбирала меня, что тогда я, пятилетняя малышка, не в состоянии была осознать, что же происходит с ней…

– Твоя бабушка была уже в том возрасте, когда нет сил растить маленького ребенка, – продолжала тем временем кузина Агата.

Да уж, мрачно подумала я.

Мне бабушка казалась невероятно старой – с ее поджатыми губами, холодным взглядом и неизменным белым чепцом, без которого, по-моему, ни разу я ее не видела. Да, эта грозная старуха внушала мне ужас, особенно, когда я поняла, что осталась одна на свете, что лишилась навсегда любви и опоры, что отныне мне предстоит самостоятельно выпутываться из бесконечных несчастий, которые, я считала, будут постоянно преследовать меня. К счастью, я обладала большим запасом душевных сил, чтобы развить в себе стойкость характера и спокойно переживать упреки и вздохи о моем будущем. Смерть бабки не опечалила меня нисколько, да я и не пыталась даже притвориться скорбящей.

– Перед кончиной твоя бабушка обратилась ко мне, – продолжала кузина Агата свою речь, – с просьбой позаботиться о тебе, и я дала ей торжественное обещание у ее смертного одра. Теперь я намерена выполнить свое обещание. И тебе следует понимать, что только благодаря этому ты не попала в приют, не была отдана в учение к горничным или мастеровым, в крайнем случае, если бы ты проявила способности к обучению, тебя могла ждать судьба гувернантки. Но так или иначе, ты здесь, в моем доме, ты учишься и живешь наравне с моей дочерью Эсмеральдой, совсем как настоящий член семьи. Потрудись не забывать об этом. Я не требую от тебя благодарности, но все жду ее. И не воображай, что тебя в будущем ожидают блага и преимущества, положенные моей родной дочери. Тебе с твоим характером вряд ли это пошло бы на пользу. Когда ты повзрослеешь, скорее всего тебе придется самостоятельно обеспечивать себя. И я всерьез советую тебе по возможности больше почерпнуть знаний и навыков сейчас, пока судьба к тебе благоволит… нашими стараниями. С тобой станет заниматься гувернантка, учителя, так что по достижении восемнадцатилетия ты будешь неплохо образованной молодой женщиной. Предстоит также усвоить правила этикета, хорошие манеры, основы ведения домашнего хозяйства. И тебе, Эллен, надлежит заниматься этим со всей серьезностью. Учись как можно большему и ни на минуту не забывай, что только моей душевной щедрости ты обязана этим возможностям в жизни. Все!

Предполагалось, что аудиенция закончена, и я должна была отправиться восвояси, предаваться размышлениям по поводу этой речи, умиляться невиданному счастью и самоуничижаться, что, по всей видимости, должно было стать критерием моей нравственности. Но как раз именно этих чувств мне, увы, заметно не хватало. На мгновение показалось, что кузина Агата смотрит на меня теплым, довольным взглядом, однако впечатление это быстро рассеялось, как только я поняла, что удовлетворена она вовсе не мною, а исключительно собою и очередным содеянным добром: взять дитя в дом, «довести до ума», выпустить в жизнь… на все четыре стороны. А если что и устраивало ее во мне лично, так это досадные недостатки, которых было предостаточно, и я понимала, что это тешит ее даже больше сознания собственной доброты по отношению к такой обузе, как я.

Наверное, всем очевидно, что у меня не было теплых чувств к кузине Агате. По характеру мы были диаметрально противоположными людьми. Я выяснила, что являюсь единственной из всех домочадцев, кто смеет перечить ей. В раннем детстве я ужасно боялась, что меня могут отправить все-таки в приют; однако скоро я поняла, что это мне не грозит, ибо кузина Агата никогда бы не позволила себе так опуститься в глазах знакомых: решительное избавление от меня выглядело бы позором. Мой дурной характер был для нее чем-то вроде источника удовольствий. По-моему, обо мне со своими друзьями она говорила гораздо больше, нежели об Эсмеральде. Ведь ничего примечательного ее родная дочь собой не представляла. Едва ли такое можно было сказать обо мне. Часто, покидая комнату кузины, я слышала обрывки фраз: «…Естественно, при такой матери…» или «…трудно поверить, что несчастная Френсис была урожденной Эмдон». Несчастная Френсис – это моя мама, а Эмдоны – благородное семейство, из которого происходили и мама, и кузина Агата.

Естественно, я росла непростым ребенком; «хитрая, как целый вагон обезьян», отзывалась обо мне нянька Грейндж. «Мисс Эллен способна на любые проделки. А мисс Эсме тянется за своей проказливой сестрицей, вот так-то». В каком-то смысле в доме я была фигурой не менее значительной и заметной, чем сама кузина Агата.

Зимы мы проводили в огромном высоком особняке вблизи Гайд-парка. Как же мне нравились деревья, подернутые то позолотой, то бронзой в дни, когда после лета, проведенного за городом, мы возвращались в Лондон. Мы с Эсме забирались на верхний этаж дома и из окон, выходящих на разные стороны, с восторгом находили знакомые лондонские силуэты. Из северного окна открывался вид на Гайд-парк, из восточного – на здания Парламента, Биг Бен и Бромптонскую Ораторию. Часто мы с ней, услышав колокольчик булочника, наблюдали за горничными в белых наколках, которые с подносами бежали к нему за его вкусным товаром. Нянька Грейндж всегда покупала у него что-нибудь, и потом мы обычно подрумянивали сдобу или булочки у няни в комнате и буквально вгрызались в душистую сливочно-пышную мякоть. Приходилось нам видеть и бродячих трубочистов – босых пареньков, чей облик неизменно огорчал нас, такими они казались бедными. Расстраивались почти до слез мы и при появлении носильщика с ручной тележкой, который спешил к Паддингтонскому вокзалу в надежде выручить несколько центов за перевозку чьего-нибудь багажа.

Моя фантазия сразу рождала душераздирающую историю о его нищете и лишениях, так что Эсмеральда немедленно принималась всхлипывать. Она была столь ранима и впечатлительна, что подчас мне приходилось придумывать счастливый конец к своим рассказам, как бы это сделала кузина Агата. «Он» (герой моего повествования) происходил из благородной семьи, но промотал наследство в трактирах и пивных. Жену он бил, дети его боялись. Бедное незамысловатое создание, Эсмеральда, так легко попадала под влияние моего воображения!

Днем после занятий мы с нянькой Грейндж отправлялись гулять в Кенсингтонский парк. Она усаживалась на скамейку среди клумб, мы же возились поблизости.

– Только чтобы я вас все время видела, – в основном ко мне обращалась няня, – а то нам с тобой, мисс Эллен, придется потолковать по-иному.

Впрочем, зря она беспокоилась на сей счет, потому что больше всего мне нравилось околачиваться около нее и слушать ее болтовню с другими няньками.

– Мамаша Эсме… Да она просто мегера, вот что я скажу. Я бы ни за что здесь не осталась, но раз уж моя тетушка нянчила ее, я останусь верной нашей традиции. А сама мисс Эллен, та просто настоящая маленькая хозяйка. Видит Бог, ее-то и принимают за господскую дочку, но уж никак не за бедную сиротку. Вот помяните мои слова, она еще приберет к рукам весь дом.

Другие няньки тоже говорили о своих подопечных и хозяевах; я всегда умоляла Эсмеральду посидеть тихо, пока идут эти разговоры. Сверстники наши кричали, играли в мяч, вертелись волчком, нянчили кукол, я же с равнодушным видом сидела на травке позади скамейки и бессовестно подслушивала.

Дело в том, что я была одержима идеей узнать побольше о своей матери.

– Тетка моя говорила, что она была необыкновенно хорошенькой. Небось, наша девочка – ее живой портрет. Так что, если бед от нее мы натерпимся, я не удивлюсь. Это все передается. Та тоже тогда явилась в дом. Тетка моя в то время у них служила. И что-то сразу не заладилось – тетка так и не узнала, в чем дело было, но, в общем, та с ребенком на руках вернулась к матери. Боже, что, говорят, началось – будто масла в огонь налили. Я слышала, ей так и не простили ни замужества, ни ухода из дома, ни ребенка. А уж бабка мисс Эллен была сродни этой Агате. За всякими юродивыми следила, чтобы у тех бьш и стол, и кров, и рубаха, а жизнь родной дочери превратила в несчастье… я уж не говорю о малютке. Так вот, мисс Фрэнсис как пришла обратно, так и умерла вскоре, и осталась наша мисс Эллен одна, да ее еще не забывают попрекать сиротством, обуза, говорят. Я ведь что имею в виду? Да то, что такая дама, как миссис Эмдон, и очаровательная девчоночка ну никак не совпадают! Но именно она взяла ее, когда мать скончалась. Впрочем, что еще оставалось? Только вот все время она напоминает девчонке о том, как много сделала для нее.

Вот так, совсем в юном возрасте, я и познакомилась с собственной биографией. Все эти сведения ужасно интересовали меня. Хотелось узнать и про отца, но никогда ни слова я о нем не слышала. Пристальнее вглядываясь в прошлое, я поняла, что никогда не была дорога кому-нибудь по-настоящему. Может быть, только кузина Агата по-своему ценила меня, но исключительно как одно из достижений своей благотворительности.

Мрачное самокопание не было свойственно мне. По понятным невеселым причинам я обладала твердой уверенностью в себе и большим жизнелюбием. Я готова была бороться за место под солнцем. Кстати, Эсмеральда по крайней мере была очень довольна, имея меня в качестве сестры. Еще бы, оставаясь одна, она сразу терялась и замыкалась. Мне почти никогда не удавалось побыть в одиночестве, Эсмеральда обязательно начинала разыскивать меня. Иметь своих, отдельных друзей ей, наверное, и в голову не приходило. Она боялась матери, она боялась темноты, она боялась вообще. А жалость и сочувствие к Эсмеральде только придавали мне уверенности в себе.

Летом мы отправлялись в загородную резиденцию кузена Уильяма Лоринга. Для семьи это было целое событие. Сбор вещей начинался задолго до отъезда, и за это время мы, составляя «планы мероприятий на лето», возбуждались необыкновенно. Путешествие начиналось в карете – от дома до вокзала, где в страшной суете мы усаживались в вагон, долго споря при этом, сесть ли спиной по ходу движения или наоборот. Все это уже само по себе было для нас приключением. Нас, конечно, неизменно сопровождала гувернантка, которая бдительно следила, чтобы мы не разваливались на плюшевых сиденьях и чтобы я не орала так громко, призывая Эсмеральду обратить внимание на мелькавшие за окнами деревеньки. Какая-то часть прислуги отправлялась в загородный особняк заблаговременно, кто-то приезжал позднее. Сама кузина Агата прибывала туда примерно через неделю, давая нам вожделенную передышку. Все благотворительные дела на лето послушно перемещались за город вслед за хозяйкой.

Загородное владение кузена было в Сассексе. Относительная близость его к Лондону позволяла Уильяму Лорингу без труда наведываться в столицу, когда того требовали неотложные дела; так что кузену удавалось совмещать свои необычайной широты функции бизнесмена и домашние обязанности на свежем деревенском воздухе.

Мы с Эсмеральдой брали уроки верховой езды, навещали бедных, помогали устраивать церковные праздники, в общем, пользовались всеми преимуществами дачников из Лондона.

В загородном поместье развлечений устраивали не меньше, чем в городе. Нас с Эсмеральдой пока еще это не касалось, однако я проявляла ко всем домашним мероприятиям недюжинный интерес. Все время я рисовала платья, наряды, костюмы гостей, представляла и себя в самых умопомрачительных туалетах, я подбивала Эсмеральду прятаться за лестницей, чтобы оттуда наблюдать за прибытием гостей, восхищенно смотреть, как они входят в роскошный зал, где их встречают величественная кузина Агата и совсем незаметный с ней рядом кузен Уильям Лоринг.

Я нещадно вытаскивала Эсмеральду из постели, почти силой загоняла ее на балюстраду, откуда сквозь перила можно было наблюдать за пестрой и шумной толпой гостей; иногда мы даже выскакивали на самый верх лестницы, да так, что стоило бы кому-нибудь глянуть туда, мы бы засияли как на ладони. Эсмеральда всегда трепетала от страха, а я подшучивала над ней, зная, что все равно в приют кузина Агата не посмеет отправить меня, ибо больше всего на свете она кичилась своим добрым сердцем. В спальне я устраивала настоящий бедлам, заставляя Эсмеральду танцевать со мной.

Пребывая за городом, я услышала о величии и значимости Каррингтонов. Даже сама кузина Агата имя это произносила с благоговением. Каррингтоны обитали в поместье Трентхэм Тауэре. Их роскошный дом – просто дворец – стоял на горе. Мистер Джо-сайя Каррингтон, сквайр, был в этих краях в своем королевстве король. Как и у кузена Уильяма Лоринга, все его деловые интересы были сосредоточены в городе, и, само собой разумеется, был у них и лондонский особняк – на Парк-Лейн, если вдаваться в подробности. Нянька Грейндж несколько раз указывала нам на него со словами: «Это городское владение Каррингтонов», причем произносилось все это полушепотом, будто перед нами были врата рая, не меньше.

Семейству этому принадлежало большинство деревенек и ферм в Сассексе. А супругой Джосайи Каррингтона была леди Эмили, что говорило о ее принадлежности к графскому роду. Амбиции кузины Агаты всегда склоняли ее к стремлению быть с Кар-рингтонами на дружеской ноге, а поскольку она была из тех, кто, только пожелав чего-нибудь, добивался этого, то так или иначе близкие отношения со знатным семейством были завязаны.

Сассекский особняк кузена Уильяма радовал поклонников георгианского стиля и отличался элегантным порталом и изысканными очертаниями.

Парадный зал располагался на первом этаже и был так просторен и величествен, что как нельзя лучше подходил для развлечений и праздников. Здесь кузина Агата, находясь «дома», то есть за городом, каждый четверг «принимала», по ее выражению, и все обеды, балы, которые она устраивала, посещались очень активно. И, конечно, она бывала просто разбита, если вдруг по каким-нибудь причинам не являлись Каррингтоны.

Кузина Агата очень благоволила к леди Эмили и ко всем ее делам проявляла живейший интерес, в то время как кузен Уильям и мистер Джосайя с большим воодушевлением говорили о сбыте, спросе и продаже.

Был в той семье и сын, Филипп Каррингтон, где-то на год старше меня и, соответственно, на два старше Эсмеральды. Кузина Агата просто помешалась на том, что он и Эсмеральда должны крепко подружиться. Помню нашу с ним первую встречу в начале лета, почти сразу после переезда за город. Эсмеральду церемонно представили ему в парадной гостиной. Меня не приглашали. После этого кузина Агата велела дочери повести Филиппа к конюшням, чтобы продемонстрировать ему ее пони. По пути я перехватила эту парочку и без разрешения присоединилась к ним.

Филипп был белобрысый, с веснушками на носу и очень светлоглазый. Роста мы с ним были примерно одного, но я для своих лет казалась довольно высокой.

Мое появление заинтересовало его, и было уже ясно, что Эсмеральду он твердо вознамерился презирать и был вне себя уже хотя бы потому, что его «поставили в пару» с девчонкой, да еще с такой невзрачной.

– Так я и думал, что вы на пони катаетесь, – пренебрежительно буркнул он.

– Да? А на чем же ты выезжаешь? – поинтересовалась я.

– На лошади, конечно.

– Нам тоже потом разрешат пересесть на лошадей, – вмешалась Эсмеральда.

Он проигнорировал ее.

– Мы и на лошадях можем ездить не хуже, – продолжала я, – от пони они ничем не отличаются.

– Да что ты понимаешь в этом?

Перебранка продолжалась до самой конюшни.

Филипп высмеял наших пони, что просто взбесило меня, потому что я была страстно привязана к своему любимцу Брауни, но надо признать все-таки, что с тех пор отношение к этому славному созданию изменилось. Филипп указал нам лошадь, на которой он ездил.

– Да она маленькая, – поддела я его.

– Спорим, что ты и на такой не удержишься.

– Спорим, что удержусь.

Вызов был брошен. Эсмеральда задрожала, приговаривая: «Нет, Эллен, не надо», но я уже взобралась на лошадь без седла и с независимо важным видом сделала несколько кругов по выгону. Сознаюсь, было страшновато, но уступать в споре я ему не собиралась, к тому же мне надо было «отомстить» за обиду, нанесенную мальчишкой моему милому Брауни.

После меня на лошадь сел Филипп и продемонстрировал нам несколько фигур и нехитрых трюков. Воображал он ужасно. Мы с ним цапались постоянно, однако это нам обоим нравилось. А вот Эсмеральда обычно горевала, думая, что мы просто ненавидим друг друга.

– Маме это не понравится, – предупреждала она, – помни, он все-таки Каррингтон.

– Что же, а я – Келлевэй, – отвечала я, – и это ничуть не хуже, чем Каррингтон.

Филиппа в то лето сопровождал гувернер, виделись мы довольно часто. Именно тогда я впервые услышала о Ролло.

– Глупое какое-то имя, – бросила я, отчего Филипп просто побагровел от ярости.

Его брат Ролло был на десять лет старше. Филипп, которому было двенадцать, говорил о нем с гордостью. Ведь двадцатидвухлетний Ролло, студент Оксфорда, по мнению Филиппа, был велик и недосягаем.

– Жаль только, что нельзя ему сменить имя, – повторила я как-то, лишь бы досадить приятелю.

– Эх ты, невежда, да это величайшее из имен. Его носили викинги.

– Викинги – те же пираты, – съязвила я опять.

– Они властвовали над всеми морями. Все земли им покорялись. Викинг Ролло был один из их повелителей. Когда он явился во Францию, король так перепугался, что сразу отдал ему часть своих владений. Теперь это называется Нормандией. Мы сами – норманны. – Он свысока глянул на нас. – Мы явились сюда и завоевали вас.

– Ничего подобного, – завопила я, – мы тоже норманны, так ведь, Эсмеральда?

Эсмеральда не знала, что ответить. Я подтолкнула ее. Она совершенно терялась в присутствии Филиппа. Хотя все равно вряд ли мы оба приняли бы во внимание какие-нибудь ее суждения.

– Наша норманнская кровь знатнее вашей, – продолжал хвастаться Филипп, – мы были княжеского рода, а вы – простые смертные.

– Ну нет, не было этого…

Споры шли бесконечно.

– Мама будет возмущаться, если узнает, как ты ссоришься с Филиппом. Ты все время забываешь, что он Каррингтон.

Вспоминаю приезд Ролло из Оксфорда. Первый раз в жизни я увидела его верхом, они с Филиппом ехали по тропе. У Ролло была лошадь белой масти, и когда он проехал мимо, я сказала Эсмеральде, что ему явно не хватало шлема с рожками, тогда уж сходство с викингом было бы безупречным. Говорить с ним мы не говорили. Филипп небрежно поприветствовал нас, всем своим видом давая понять, что на каких-то девчонок он не собирается тратить время, имея такого потрясающего спутника. Сам Ролло едва ли нас заметил.

Безусловно, старший сын Каррингтонов получил приглашение от кузины Агаты. Суета в нашем доме поднялась неописуемая. Кузина просто в лепешку перед ним разбилась. Нянька Грейндж сказала потом, что разве только самого Господа Бога так приняли бы, но Мадам уже вонзила в него зубищи, чтобы придержать для Эсмеральды. «Он ведь унаследует все их миллионы, скорее всего, – говорила она, – а вот юному мистеру Филиппу достанутся лишь крохи».

Возвратившись в Лондон, я еще несколько раз сталкивалась с Ролло. Как-то во время его каникул у нас был прием. Каррингтоны прибыли с сыном. Мне так всегда нравились торжественные приемы и балы, когда улицу запруживали экипажи, направлявшиеся к нашему подъезду, украшенному красно-белым шатром-навесом, чтобы оградить гостей от непогоды. Любопытные выстраивались вдоль улицы и наблюдали за прибытием приглашенных избранников. За всем этим я обожала наблюдать из окон детской.

То были славные дни. Каждое утро я встречала с восторгом. Прислуга всегда много обсуждала хозяйских гостей, особенно Каррингтонов. Иногда кузина Агата и кузен Уильям Лоринг отправлялись в особняк на Парк-Лейн. Провожая их, мы отчаянно жалели, что прием не у нас.

Как я уже упоминала, немалую часть своей жизни я проводила на служебной половине и при любой возможности старалась забиться в какой-нибудь угол на кухне, чтобы послушать разговоры слуг. При Эсмеральде они всегда были начеку, а вот моего присутствия подчас просто не замечали, возможно, потому что знали, какая меня ждет судьба: не подняться мне высоко, полагали они.

Как-то я услышала: «Эта мисс Эллен ни то ни се. Небось когда подрастет, отдадут ее в гувернантки. А по мне так уж лучше горничной. Твердо знаешь свое место и обязанности». Мысль эта всерьез меня не встревожила. Я пребывала в уверенности, что в свое время я сумею позаботиться о себе. А в те дни мое неопределенное положение в домашней иерархии давало мне великолепную возможность «сидеть на двух стульях». Слуги особенно не стеснялись меня в разговорах. Я очень быстро усвоила, что Сама и Сам – прозвища кузины Агаты и кузена Уильяма, что Сама – скупа, придирчиво изучает каждую неделю продуктовые счета, представляемые главным поваром, да еще и сурово допытывается до всех кулинарных подробностей; что Сам не смеет даже пикнуть в присутствии хозяйки. Сама увлечена тонкостями светской жизни – вон как за этими Каррингтонами увивается. Просто бесстыдство! А у тех-то достаток, да в доме порядок, ей-богу, и в особняке на Парк-Лейн, и в Сассексе, а вот повар слышал краем уха, что Сама вынудила своего супруга обзавестись владениями в Сассексе только потому, что Каррингтоны в тех краях обитают. Для Самой главное – вверх, любой ценой.

Оказавшись свидетельницей бесконечных намеков и недомолвок (смысл которых, как думали слуги, я еще мала понять), я узнала, что Сама лелеет мечту породниться с этими знаменитыми Каррингтонами, а уж способ, который она избрала для этого, учитывая наличие у них сыновей, а у нее дочери, был прост как хлеб с маслом.

Я изумилась тому, что кто-то мог всерьез воспринимать брак Эсмеральды с Филиппом или с тем умопомрачительным всадником на белой лошади. Неудержимый смех вызывала одна только мысль о том, что я расскажу об этом Эсмеральде. Но пугать ее этим до бесчувствия не стоило. Она и так-то с трудом управляла своими эмоциями.

Жить было интересно и в детских и учебных комнатах, и в гостиных, где я внимательно следила за кузиной Агатой, постоянно напоминавшей о моем зависимом положении, интересно было и в служебных помещениях, на кухне, где я впитывала «секретную» информацию, которую щедро раздавали слуги, особенно потеряв бдительность и отяжелев после плотного обеда из куриной запеканки, например, и напитка из бузины или одуванчиков.

Таинственность моего происхождения даже нравилась мне. А уж одна мысль о том, что я могла бы иметь в качестве матушки какую-нибудь кузину Агату, внушала отвращение. Эсмеральде я об этом прямо говорила, особенно если случалось быть в плохом настроении. Возможно, кузен Уильям Лоринг мог быть и неплохим отцом, но его покорность и преданность супруге удручали меня.

Проходила осень, наступала зима. Трещали в каминах дрова, в парке лопались колючие шарики каштанов, являлся булочник изо дня в день, грохотали на улицах экипажи. Медленно ползущие эти коляски, сидящие в них чужие люди всегда будоражили мое воображение, и я выкладывала Эсмеральде очередную историю, которую она слушала разинув рот, а потом обязательно спрашивала:

– А откуда ты знаешь, кто там сидит, куда и зачем едет? Я в ответ прищуривалась и присвистывала.

– Немало есть материй на этом свете, Эсмеральда Лоринг, которые недоступны тебе, – торжественно заявляла я.

Она вздрагивала и с благоговением смотрела мне в лицо (что было ужасно приятно). Часто я выдавала ей чьи-нибудь цитаты, неоднократно при этом скрывая истинного автора этих высказываний. А она верила, что это мои собственные мысли. Память у нее была гораздо хуже моей. Жалко, что она была столь никчемной и несуразной. От этого мое самомнение непомерно разрасталось. С этим, правда, всеми возможными способами пыталась справиться кузина Агата. Я же, хоть и знала из обрывков разговоров и слухов, по манерам хозяйки, что в доме обо мне невысокого мнения, старалась не унывать, ведь мне так была нужна уверенность в себе.

В душе я была авантюристкой, и это послужило поводом, чтобы заговорить о моих дурных наклонностях. Предметом особого увлечения был рынок. В нашем районе рынков и близко не было, но кое-кто из слуг обычно отправлялся туда, что всегда обсуждалось заранее. Однажды я уговорила Рози, одну из горничных, взять меня ссобой. Рози была взбалмошной девицей, вечно около нее вились кавалеры, одного из которых она наконец-то приглядела в качестве мужа. Теперь все ее разговоры сводились к обсуждению «сундука с приданым», для которого она собирала всякую всячину. Часто она приносила свое богатство в кухню.

– Гляди, что я ухватила на рынке, – щебетала она, сияя, – дешево до чертиков!

В общем, я уломала ее сводить меня на рынок. Рози тоже не прочь была нарушить правила. Ко мне она неплохо относилась, даже посвящала меня в свои любовные дела. Избранник ее служил кучером у Кар-рингтонов, после свадьбы они намеревались жить вместе на извозчичьем дворе.

Незабываемым стало первое впечатление – настоящие фонари, сочный язык кокни, хриплые голоса торговцев, расхваливающих свой товар. На прилавках красовались груды румяных яблок, бок о бок с ними горы ярких груш, россыпи орехов. На дворе стоял уже ноябрь, и уже все было украшено рождественской зеленью – остролистом и омелой. В восторг привели меня гончарные и скобяные ряды, бесконечные вереницы вешалок с поношенной одеждой, чаны с тушеным угрем, другой снедью, которую можно было съесть прямо на улице или взять домой; пряный дух, исходивший из коптилен и рыбных лавок, дурманил голову. Но больше всего меня поразили люди, которые покупали, торговались, толкались, смеялись… Рынок показался самым удивительным местом, которое мне довелось увидеть. После того похода с Рози я вернулась домой сияющая и расписала свое приключение Эсмеральде.

Сгоряча я дала обещание сводить ее туда тоже. После этого она постоянно приставала ко мне с расспросами, и я откликалась, выдумывая все новые и новые истории, которые обязательно начинались словами: «Когда мы с Рози были на рынке…» Приключения – воображаемые – становились раз от раза все более невероятными, но именно от них у Эсме-ральды просто дух захватывало.

Наконец настал день, когда мы с ней на самом деле побывали на рынке, и то, что из этого вышло, послужило причиной внимания ко мне самого Ролло Каррингтона. Дело было за неделю до Рождества, день, помню, выдался сумрачный и туманный, деревья в парке скрывались в дымке. Такую погоду я обожала. Парк казался заколдованным лесом, погруженным в синеватую пелену. Одного взгляда на него мне хватило, чтобы принять решение: «Я веду Эсмеральду на рынок сегодня!»

Для всего дома день выдался непростым. Вечером предстояло дать званый обед. Все домочадцы только об этом и думали. «От нее уже в ушах звенит», – бурчал повар, имея в виду кузину Агату. Я прекрасно поняла его слова. Действительно, громогласные речи хозяйки разносились по всему дому.

– Мисс Хеймер (так звали ее многострадального секретаря), карточки с именами гостей готовы? Потрудитесь еще раз удостовериться, что леди Эмили сядет справа от хозяина, а мистер Каррингтон справа от меня. Мистер Ролло должен сидеть в центре стола, но на правой от хозяина стороне. А цветы доставлены?

Онс, как ураган носилась по всем этажам.

– Уилтон! – взвыла она к дворецкому, – проследите там, чтобы расстелили ковры, установили навес, чтобы все было безукоризненно и вовремя!

– Ивонна! – приказывала она своей горничной, – смотри, чтобы я к пяти уже встала после сна. Потом приготовишь мне ванну.

Явилась она и на кухню с указаниями для повара. «Будто я сам не знаю, что мне делать», – ворчал тот.

Трижды посылала она за Уилтоном, чтобы тот передавал прислуге ее все новые и новые приказы.

Да, денек был еще тот. С теткой мы столкнулись на лестнице, но она пролетела мимо, даже не заметив меня. И снова я подумала, что сегодня даже очень подходящий день, чтобы отправиться на рынок. Няньку Грейндж задействовали в гладильной, гувернантку поставили украшать зал цветами. Так мы оказались «без гувернантки, без няньки, без надзора, без ничего», как убеждала я Эсмеральду.

– Лучшего дня, чтобы ускользнуть да вернуться так, что никто не заметит, не будет, – твердила я.

Рынок щедро освещается фонарями, потому что в декабре уже после четырех часов дня темнеет.

– А… а фонари эти брызжут искрами, как вулканы, – расписывала я Эсмеральде все прелести предстоящего похода, – их зажигают уже в сумерках.

Няньке Грейндж мы пообещали, что спокойно займемся своими делами, и вот сразу после ленча, примерно в половине четвертого, когда уже смеркалось, мы выбрались из дома. Давно я приметила номер нужного омнибуса, остановку, так что до цели мы доехали без происшествий. На рынок мы прибыли около пяти вечера.

С ликованием я заметила разгорающийся восторг в глазах Эсмеральды. Она влюбилась во все сразу: в витрины лавчонок, украшенные «снегом» и «инеем», рождественские хвойные лапы, покрытые ватой, сувениры, игрушки, безделушки… Я тащила ее дальше, к мясникам, в чьем царстве главным богатством были свиные туши, развешанные на крюках, груды бифштексов, рулетов с яркими пятнами апельсинов между ними. Сами мясники в ярких фартуках, с острыми длинными ножами в руках орали: «Покупай! Покупай! Покупай!»

Изучили мы и фруктовые прилавки, ломящиеся от яблок и орехов, развалы старьевщиков, бесконечные ряды чанов с дымящимися угрями, которых жадно поглощали прохожие. Из какой-то лавки донесся до нас умопомрачительный дух гороховой похлебки, не удержавшись, мы заглянули внутрь. Там было полно людей, они сидели на лавках, каждый что-то ел, пил, жевал. Был среди всей этой роскоши и шарманщик с непременной обезьянкой, у ног его лежала шляпа, куда зеваки бросали монетки.

Мне было очень приятно, что мои рассказы о прелестях лондонского рынка не обманули ожиданий Эсмеральды. Вдруг жена шарманщика затянула немного резким, пронзительным голосом какую-то песенку, толпа вокруг нас стала сгущаться. Мы заслушались, но тут появилась тележка, доверху груженная скобяным товаром.

– Па-аберегись! – раздался озорной голос ее хозяина. – Дорогу, дорогу! Едет Рэг и Бон'Эрри! Па-асторонись!

Я подалась немного назад, и тут же толпа сжала меня и потащила к тротуару. Кто-то рядом окликал медленно ползущего Рэга и Бон'Эрри, тот в свою очередь отвечал – весело и дерзко. Я зазевалась, привороженная этими картинами «простой» жизни, а когда опомнилась, увидела, что Эсмеральды со мной рядом нет.

Тут же я начала озираться, высматривая ее, заметалась в толпе, звала ее громко. Но той словно след простыл. Я не стала сразу впадать в панику. Она должна быть где-то на рынке, уверяла я себя, далеко она не могла уйти. Я ведь предупреждала ее, чтобы она никуда от меня не отходила, да это и так не в ее характере. Толпу я всю прочесала вдоль и поперек, но нигде не видно было Эсмеральды. И вот спустя минут десять, после отчаянных поисков, я начала всерьез беспокоиться. В моих карманах были все монеты, с огромным трудом изъятые из нашей копилки, куда так легко соскальзывали пенсы и шиллинги и откуда так нехотя они «выбирались» (для этого нужно было просунуть в щель копилки лезвие ножа, поймать на его поверхность денежку и потом все это выудить). Как Эсмеральда сама, без денег доберется до дома? Прошло еще полчаса, я уже была просто в ужасе. Это ведь я притащила сюда Эсмеральду, я ее потеряла!

Мое воображение, так увлекающее других, когда я была в хорошем настроении, сейчас обернулось моим безжалостным врагом. Я уже представляла Эсмеральду в лапах какого-нибудь злодея, вроде Фиджина из «Оливера Твиста», видела, будто ее заставляют шуровать по чужим карманам. Разве она сможет этому научиться?! Да ее полиция сразу схватит и доставит в родительский дом. А может, цыгане ее умыкнули? Вон стоит посреди рынка прорицатель-цыган. Ей они лицо намажут соком грецкого ореха и поставят корзинками торговать. Конечно, кто-то мог и специально ее похитить, чтобы потребовать выкуп… И все это – дело моих рук! Городские приключения, вроде рынка, были с нашей стороны невиданной дерзостью. Предпринимая эту затею, стоило подумать, как мы сможем незаметно пробраться обратно в дом, раз уж удалось потихоньку выскользнуть. Только потому, что вечером ожидался прием, можно было на что-то надеяться.

А тут еще и Эсмеральда пропала. Что же мне делать? Ответ был один. Надо возвращаться домой. Повиниться в содеянном и снаряжать розыскную группу.

Все это было так неприятно, досадно, ибо я понимала, что такого мне никто никогда не забудет, более того, возможно, результатом станет переселение меня в приют. Уж после совершения такого страшного греха никто не осудит кузину Агату, если она сдаст меня в богадельню. Может, она только и ждет повода для оправдания?

С рынка я никак не могла уйти. Снова и снова вглядывалась в лица – а вдруг? Вдруг появится Эсмеральда? Один раз мне показалось, что она мелькнула в толпе, я бросилась туда, но нет, это была ошибка.

Вечер сгущался. Дорога сюда да плюс целый час здесь, потом дорога обратно, размышляла я, да, пора возвращаться.

Я пришла к остановке омнибуса, стала ждать. Как же долго я ждала! Вдруг какое-то злобное отчаяние охватило меня. Ну что за дура эта Эсмеральда! Ругань облегчала душу. Безмозглая маленькая дура! Стояла бы уж около меня, что ли?

Наконец появился омнибус. И что же я скажу всем? Да, без неприятностей не обойтись. А как она найдет дорогу домой? А вдруг с ней действительно случится что-нибудь?

Я сошла около дома, надеясь незаметно проскользнуть в служебный вход. У парадного подъезда я заметила алый навес, красный ковер, прибывающих гостей. Бегом я помчалась за дом, к другой двери. Надо срочно найти Рози! Она больше других расположена ко мне. А сейчас она, скорее всего, на извозчичьем дворе, ведь, наверное, приехал кучер Каррингтонов, так что возможности повидаться с ним она не упустит.

Но там ее не оказалось. О небо, единственное, что мне оставалось теперь, – явиться в дом и повиниться первому встречному. Повару? Он, должно быть, бушует на кухне, доводя все блюда до совершенства. Няньке Грейндж? Она, может быть, даже не будет сильно осуждать меня, ведь она уверена, что мне по наследству передалась масса отрицательных качеств. «Дурная кровь играет», – обычно со знанием дела шепотом говорила она.

У черного входа было пусто, никто меня не заметил. Я поднялась по лестнице в холл и тут услышала голоса, увидела… полицейского, такого важного, самоуверенного, благожелательного, а рядом в сравнении с ним, такая маленькая, такая бледненькая Эсмеральда.

– Бродила по улицам, – объяснял полицейский, – говорит, потерялась. Мы доставили ее к вам сразу, как только она сообщила адрес, мадам.

Это выглядело настоящей жанровой картиной, которую никогда мне не забыть.

Кузина Агата, сверкая белизной декольте, мерцая переливами бриллиантов и изумрудов, кузен Уильям в безукоризненном вечернем костюме спустились в холл с верхних ступеней лестницы, где они встречали гостей. Вместо этого им теперь пришлось встречать собственную дочку-"бродяжку", доставленную полицейским.

Несколько гостей находились прямо на лестнице. Только что прибыли Каррингтоны – мистер Кар-рингтон, леди Эмили и сам Ролло. Я заметила, будто каждый дюйм огромной фигуры кузины Агаты источал возмущение и досаду; ее изумрудные серьги колыхались от негодования. Эсмеральда принялась плакать.

– Ну что вы, теперь все будет хорошо, – попытался успокоить девочку полицейский.

– Боже! – воскликнула леди Эмили. – Что, ради всего святого, случилось?

– Да вот дочь наша заблудилась… – начал было кузен Уильям, но тут же смолк от одного взгляда своей дородной супруги.

– Где няня? О чем она думает? – гремела та. – Эсмеральда, иди в свою комнату!

Тут сквозь слезы Эсмеральда увидела меня и завопила:

– Эллен!

Кузина Агата развернулась, ее грозный взгляд пронзил меня насквозь.

– Эллен! – голос звучал зловеще.

Я сделала шаг вперед и начала:

– Мы просто хотели съездить на рынок…

– Уилтон!

Дворецкий, сама сдержанность, само достоинство, явился пред хозяйские очи.

– Да, мадам. Дети безотлагательно будут отправлены в спальни. – И уже обращаясь к полицейскому, он произнес:

– Соблаговолите следовать за мной, надеюсь, прохладительные напитки в какой-то степени возместят ваши хлоплты. Вот и няня, мадам.

В холле появилась нянька Грейндж. Она крепко взяла нас за руки. Гнев ее сочился даже из пальцев. Объяснения еще впереди, но в тот момент я чувствовала только облегчение – с Эсмеральдой все в порядке. К тому же самое сильное впечатление на меня произвело совершенно неожиданное явление: пристальный, изучающий взгляд голубых глаз самого Ролло, который я заметила на себе. Что же так заинтересовало его, думала я, плетясь за нянькой. Все гости с любопытством наблюдали за нами. Кое-кто улыбался. А мы тем временем шли наверх, в детскую.

– Мы просто хотели посмотреть рынок, – вновь принялась объяснять я.

– Это может стоить мне рабочего места, – буркнула нянька Грейндж злобно. – И я прекрасно знаю, кто из вас зачинщик. Ты, мисс Эллен. И не вздумай ничего валить на мисс Эсмеральду. Она просто поддалась тебе.

– Я сама хотела туда, няня, – заскулила Эсмеральда.

– Она тебя подбила, – возразила Грейндж, – я что, не знаю мисс Эллен?

– Да, затеяла все я, и нечего ругать Эсмеральду, – сказала я.

– Что тебе скажет мадам, дорогая мисс, я не знаю. Но оказаться в твоей шкуре я бы не хотела.

Без ужина – что, впрочем, совершенно не волновало нас – отправились мы по своим комнатам. Лежа в кровати, я все прикидывала, каково мне будет в приюте.

Уже совсем поздно, когда гости разъехались, заглянула Рози. Глаза ее блестели, как обычно после свиданий со своим кучером. Рози присела на краешек кровати и тихонько засмеялась.

– Ну, ты и штучка! Вот только мисс Эсмеральду зря потащила. Ясное дело, что она потерялась, могло быть и хуже.

– Да разве я знала, что она окажется такой бестолковой.

– Отправиться вот так, на свой страх и риск… По-моему, ты здорово влипла.

– Я знаю, – вздохнула я.

– Ну-ну, выше нос. Хуже морской стихии ничего не бывает, как говаривал мой первый любовник. Он был моряком.

– А как там, в приюте?

Лицо Рози неожиданно смягчилось, потеплел взгляд.

– Вот моя родственница Элис вышла из одного. Ничего. Вполне видная из себя дама. В гувернантки пошла. Обычная работа горничной не по ней. Куча подруг. Знаешь ведь, сколько среди людей приютских!

Она наклонилась и поцеловала меня. Ей явно хотелось утешить и подбодрить такую девочку, как я. Она была так счастлива со своим женихом, что хотела своим счастьем одарить весь мир.

Я подумала, что, пожалуй, ничего страшного для меня не будет в приюте…

Следующим утром кузина Агата послала за мной. Вид у нее был, будто она провела бессонную ночь.

– Что за поведение! – заявила она. – Ты знаешь, я потеряла окончательно веру в тебя. Понимаю, что многое досталось тебе «в наследство», как говорится, по крови. Но мы с мистером Лорингом действительно не знаем, что делать с таким ребенком, как ты. Другие давно пристроили бы тебя в приют. В конце концов, у нас есть своя дочь, она требует забот и внимания. Но для меня родственные узы святы, а ты все-таки принадлежишь нашей фамилии. Ты, однако, жестоко испытывала наше терпение, мое и мистера Лоринга. И я хочу предупредить тебя, что ты должна исправиться, если намереваешься впредь оставаться в стенах нашего дома.

Я сказала, что не предполагала, что Эсмеральда может потеряться, и добавила, что, не случись этого, никто даже и не узнал бы, что мы были на рынке.

– Какая низость! – вскричала она. – Это невыносимо! Да, я очень рада, что она потерялась, хоть это и напрочь испортило мне вечер, но по крайней мере теперь я осведомлена, какую змею пригрели мы у себя на груди!

Няньке Грейндж приказано не выпускать меня из комнаты, пока я не выучу целой сцены из «Венецианского купца», говорила она. Может быть, это научит меня быть благодарной к тем, кто проявляет ко мне такое милосердие (кстати, возможно, в последний раз). Меня посадят на хлеб и воду до тех пор, пока я идеально не выучу этот отрывок.

– Оказавшись в изоляции, – продолжала кузина Агата, – ты сможешь поразмыслить, какой же урон нанесла сама себе. Что подумают о тебе Каррингтоны, я просто не могу представить. Не удивлюсь, если отныне тебе не позволят общаться с Филиппом.

Наконец она меня отпустила. «Наказательный» отрывок я легко и быстро выучила. Уже потом кузина Агата выяснила, что мне, при моей любви к стихам и книгам, запомнить наизусть какой-нибудь кусок ничего не стоит. После этого меня стали наказывать принудительным рукоделием. Это совсем другое дело Читать и перечитывать замечательные страниць было для меня большой радостью, а делать обметочные стежки – настоящей пыткой. Но это кузине Агате еще предстояло узнать.

Несчастная Эсмеральда не могла даже мечтать выучить свой отрывок с моей скоростью, и когда ее вызвала гувернантка отвечать наизусть, мне пришлось ей всю дорогу подсказывать.

Близилось Рождество, и неприятное приключение с городским рынком стали забывать. Во время зимних каникул Филиппу разрешали играть с нами в парке. Я рассказала ему о нашем походе, об исчезновении Эсмеральды, и вне себя от презрения он толкнул Эсмеральду прямо в озеро Серпентин, около которой мы гуляли. Эсмеральда визжала, Филипп, глядя на нее с берега, покатывался со смеху, в то время как я лазила в воду и вытаскивала свою подругу. Тут появилась нянька Грейндж, и нас погнали срочно домой менять сырую одежду, пока мы не околели полностью.

– Мне за это достанется, – сообщила я Филиппу.

– Так тебе и надо, – прокричал он в ответ. Ему было совершенно все равно, схватит Эсмеральда смертельную простуду или нет. – Ну, с тобой-то уж ничего не случится! Ты ведь не такая дура, как она.

Когда Эсмеральда в результате все-таки разболелась, нянька Грейндж не удержалась и кое-кому из слуг рассказала эту историю. Уверена, что все кругом решили, что это я толкнула ее в воду.

Бедная Эсмеральда! Боюсь, что мы были к ней слишком безжалостны. Нельзя, конечно, сказать, что мы с Филиппом объединились против нее, просто ей недоставало нашего отчаянного озорства, а уважать в ней человека другого склада, непохожего на нас, мы еще не умели. Помню, как панически она боялась местечка Дэд Мэнз Лип¹. Одно название вселяло ужас в робкие души, а именно к ним и относилась Эсмеральда. Эта «достопримечательность» была расположена неподалеку от Трентхэм Тауэре. Нужно было карабкаться на гору, к вершине которой уклон становится более чем ощутимым.

Опасность действительно была велика, тропинка шла по самой кромке крутого обрыва и в сырую погоду становилась предательски скользкой. По всей протяженности каменистой дорожки стояли таблички вроде «Вы рискуете!» или «Небезопасно!», которые только привлекали таких людей, как мы с Филиппом.

Местечко было не просто опасное, но и зловещее. О нем ходила дурная слава, поскольку оно приглянулось самоубийцам. Жертв здесь и вправду было немало. В округе даже существовала поговорка: «Да что это с тобой? На Дэд Мэнз Лип собрался?» Так обращались к подавленному, унылому человеку.

Тем не менее это был наш любимейший уголок, и мы глумились над Эсмеральдой, когда она отказывалась составить нам компанию. Филипп обожал стоять у самого края пропасти, бравируя своей отвагой. Ну а я, конечно, от пего не отставала.

Однажды нас там заметили, о чем было немедленно сообщено гувернеру Филиппа; ходить туда нам категорически запретили, что естественно сделало это место просто вожделенным. Дэд Мэнз Лип стал местом тайных встреч. «Встретимся у Дэд Мэнз Лип», – бросал небрежно Филипп, всякий раз полагая, что я побоюсь отправиться туда в одиночку. Но такой вызов я не могла не принять, хотя и трусила; местечко действительно было жутковатое, особенно если находиться там без компании.

Время летело очень быстро. И еще один эпизод из нашего детства добавил мне печальной известности в семье. Он тоже мог развязать руки кузине Агате и стать поводом для расставания со мной путем определения в приют. Мне тогда было уже четырнадцать лет, так что воспоминания мои более четкие. Филиппу исполнилось пятнадцать.

Дело было в Сассексе.

Филипп захотел устроить пикник, точнее чаепитие на природе. Мы собирались развести костер, вскипятить чайник и ощутить себя вольным народом – цыганами, индейцами, это было неважно, как говорится, на месте разобрались бы. Костер был делом особой важности. Чайник надлежало раздобыть мне.

– У вас в кухне их целая прорва, – говорил Филипп, – должен быть обязательно лишний. Бери чай, бутылку с водой, пирожные. А костер мы разведем.

Эсмеральде я поручила принести с кухни пирожных, сама я разыскала чайник. Филипп разжился жидким парафином, который, по его словам, очень хорош для разжигания огня.

– Лучше мы будем цыганами, – решил он, – похитим Эсмеральду. Похитим, свяжем и потребуем за нее выкуп.

– А можно мне быть цыганкой тоже? – заныла Эсмеральда.

– Нет, нельзя, – жестоко оборвал ее Филипп. Страдалица Эсмеральда! Ей всегда доставалась роль жертвы.

Дело кончилось тем, что мы переборщили с парафином. Филипп набрал кучу хвороста, щедро облил его горючей жидкостью. Взметнувшееся бурно пламя сначало привело нас в восторг, беспокойство появилось позже. Оказалось, что мы не можем даже приблизиться к костру, а вот Эсмеральда, связанная, с кляпом во рту, очень неудобно лежавшая на земле (но того требовала ее роль!), оказалась к полыхавшему огню слишком близко. Мы хотели сбить пламя, но оно только пуще разгоралось. Когда я собралась развязать Эсмеральду, казалось, пылала уже вся лужайка.

Ничего не оставалось, как звать на помощь. Вся прислуга, весь рабочий люд сбивали, тушили огонь, чтобы он не достиг засеянного поля.

Скандал разразился страшный.

– И это во владениях Каррингтонов, – возмущалась кузина Агата, будто мы по меньшей мере осквернили храм. Еще повезло, что в нашей компании был родной сын Каррингтона, впрочем, все равно кузина Агата во всем винила только меня. Я слышала, как она говорила мужу:

– Совершенно очевидно, что Эллен просто неуправляема. Боюсь уже думать, во что она может втянуть Эсмеральду.

Мне пришлось выслушать очередную нотацию.

– Тебе уже четырнадцать лет. В этом возрасте многие девушки, не имеющие средств, начинают сами зарабатывать себе на жизнь. Мы не предаем семейных связей, именно поэтому так долго пытались быть тебе опорой и подмогой. Но уже совсем близок тот день, Эллен, когда тебе придется всерьез задуматься о своем будущем. Ни мистер Лоринг, ни я не собираемся бросать тебя на произвол судьбы, мы сделали для тебя все, что в наших силах, несмотря на твое отношение, которое мы получаем от тебя в ответ на заботу. Твоя последняя возмутительная эскапада вновь привела меня к мысли, что наши усилия оказались тщетны. У тебя просто прискорбный недостаток дисциплины Ты должна быть наказана. Порка подошла бы лучше всего. Я сообщила мистеру Лорингу, что вынесение наказания должно исходить от него как от хозяина дома, так что позднее он придет в твою комнату, чтобы выполнить эту пренеприятную обязанность. В дополнение к этому ты начнешь новую вышивку, и работу твою я буду проверять ежедневно. Наизусть ты должна будешь выучить несколько стихотворных строк.

То, что она сказала дальше, оказалось еще огорчительнее.

– Мы с мистером Лорингом обсуждали твое будущее и сошлись на том, что ты должна обеспечивать себя самостоятельно. В конце концов, почему ты вечно должна жить нашими щедротами? Тебе было позволено расти и учиться бок о бок с Эсмеральдой – не самой лучшей компаньонкой ты для нее стала, увы. Эсмеральде скоро предстоит обзаводиться мужем, так что в тебе она более нуждаться не будет. Мы с мистером Лорингом ни на минуту не забываем, что ты принадлежишь нашему роду, и мы не будем бросать тебя посреди дороги. Мы подыщем подходящее место, когда придет время, ибо немыслимо, чтобы кто-то из наших родственников оказался в рабском положении. Так что, гувернантка или компаньонка какой-нибудь дамы – вот все, на что ты можешь рассчитывать. Наш круг знакомств достаточно широк, и мы найдем что-нибудь приемлемое. Правда, это не так просто, как тебе кажется, потому что для нас нежелательно отправить тебя в дом, в который мы сами вхожи. Это может вызвать некоторые пересуды. Твое будущее место будет выбрано со всей тщательностью. А тебе пока следует готовиться к этому. Учиться вдумчиво, трудиться активно, особо следует обратить внимание на рукоделие. Я поговорю с вашей гувернанткой на сей счет. К тому времени, когда Эсмеральда начнет выезжать и выйдет замуж, работа для тебя будет найдена. Теперь я полагаю, ты раскаиваешься в содеянном. Что же. пройди через наказание, ты заслуживаешь этого. Иди в свою комнату. Мистер Лоринг поднимется к тебе.

Бедный кузен Уильям! Мне было просто жалко его. Он робко вошел, держа в руках хворостину, которой следовало высечь меня. Занятие это было ему ненавистно. Мне надлежало лечь лицом вниз. Он несколько раз опустил «орудие наказания» мне на спину, да так легко, что я чуть не рассмеялась.

Он смущался и краснел. Потом сказал:

– Надеюсь, это послужит тебе уроком.

Хорошо, что он дал мне хоть какой-то повод для веселья, уж больно мрачными были теперь мои думы о будущем.

В эту ночь как раз и явился мне в очередной раз тяжелый сон, когда, увидев комнату с красным ковром, я проснулась от предчувствия своей гибели.

Прошло несколько лет. Справили мое восемнадцатилетие. День, когда мне предстояло выйти в мир, чтобы зарабатывать свой хлеб, становился все ближе и ближе. Эсмеральда все старалась утешить меня.

– Когда я выйду замуж, Эллен, – говорила она, – ты останешься в моем доме.

Эсмеральде я не завидовала. Это было просто невозможно. Она была такой мягкой, незлобивой, похорошела. Правда, я ничего не могла сделать, когда люди, если видели нас вместе, смотрели прежде всего на меня. Черные волосы, пронзительные голубые глаза, «любопытный», как называл его Филипп, нос – весь облик говорил о моем живом, любознательном характере.

Будущее Эсмеральды было ясным и безмятежным. Примеров кругом было предостаточно: девушки выходили в свет, им подбирали жениха, и вот перед нами уже матрона в окружении малышей. Все это было тщательно спланировано и происходило без сучка без задоринки.

Труднее приходилось тем, кому надо было самостоятельно заботиться о себе. Таким, как я, например.

Были еще два-три досадных случая, когда я своим поведением вызывала недовольство кузины Агаты, но все это даже в подметки не годилось приключению на рынке или пожару во владениях Каррингтонов. Теперь, приезжая за город, мы активно занимались общественными делами. То мы навещали бедные семьи и носили им «деликатесы», по словам кузины Агаты. На самом деле это были просто отвергнутые ею в качестве угощения для своего стола блюда. То мы украшали церковь к первому осеннему празднику урожая. Это бывало уже незадолго до возвращения в Лондон. То посещали благотворительные базары, где всегда открывали собственный прилавок. Всюду мы играли роль помощников самой леди Баунтифул²; на «журфиксах» кузины Агаты мы бесконечно разносили прохладительные напитки и закуски. Обездоленных мы обшивали, в парке гуляли степенно – ни дать ни взять примерные юные девицы. Однако кое-что для меня в жизни, пусть незаметно, но изменилось. Нас с Эсмеральдой начали потихоньку разделять, и тем чаще, чем ближе становился день ее светского дебюта. С родителями она теперь отправлялась в театр, меня же не приглашали. На визиты теперь кузина Агата ездила вместе с дочерью, и меня они в свою «компанию» не брали. Портниха, которая уже много лет работала на всю семью и частенько просто селилась в доме, когда предстояли «серьезные» приемы, теперь обосновалась, кажется, надолго – она занималась новым гардеробом Эсмеральды. А вот в отношении моих нарядов все оставалось по-прежнему – одно платье было весеннее, одно – летнее, одно – зимнее, одно – осеннее. Обнова полагалась мне раз в году.

Я предчувствовала приближение зловещих событий – совсем как в том сне.

Эсмеральда ходила немного растерянная. Без меня ей никуда не хотелось ходить, я же сопровождала ее теперь только на прогулках в парке и на благотворительных мероприятиях.

Каррингтонов в нашей жизни теперь стало чрезмерно много. Это были самые близкие друзья кузины Агаты. Имя леди Эмили упоминалось на дню раз двадцать.

Филипп часто принимал участие в семейных мероприятиях, даже ходил в театр вместе с Эсмеральдой, кузиной Агатой и кузеном Уильямом. Тогда в театре Сент-Джеймса впервые в сезоне давали «Веер леди Уиндермир». Я слышала, что эта пьеса была полна остроумных ремарок, оригинального юмора. Боюсь, что Эсмеральда не смогла оценить всей прелести постановки.

За их отъездом и возвращением я следила из окна. Вечером я перехватила Эсмеральду и велела все подробно рассказать. Она подробно изложила сюжет пьесы, а потом стала говорить о Филиппе, который, оказывается, весь спектакль безудержно хохотал. После театра они были на ужине и все было очень-очень мило, призналась Эсмеральда. Она выглядела даже хорошенькой в своем искристом голубом платье, в голубом бархатном плаще. Я просто мечтала о такой рдежде, но еще больше мечтала оказаться в театре и вдоволь посмеяться с Филиппом.

На следующий день мы гуляли в парке вместе с нянькой Грейндж, которая все еще была при нас. Возможно, она останется в доме и после замужества Эсмеральды, чтобы нянчить ее детей. Кузина Агата считала, что старых нянек следует подольше держать в семье, всегда будет на кого положиться. К тому же во всех приличных домах именно так поступают.

Теперь, когда мы повзрослели, Грейндж всегда держалась лишь «безукоризненных» мест в парке, строя при этом наблюдая за окружающими. Стоило какому-нибудь мужчине только приблизиться, она со всех ног неслась грудью вставать на нашу защиту. Меня это умиляло и смешило.

На той прогулке мы встретили Филиппа. Он зашагал рядом с нами. Это не возбранялось, его персона не пугала няньку Грейндж. В конце концов, он был Каррингтон.

Филипп с укором поинтересовался, почему вчера меня не было в театре.

– Никто не приглашал меня, – ответила я.

– Ты хочешь сказать, что… – Он запнулся, посмотрел на меня:

– Нет! Не может быть!

– Да вот может. Неужели ты не знаешь, что я всего лишь бедная родственница?

– Ой, перестань, Эллен, – заныла Эсмеральда, – не могу слышать, когда ты так говоришь.

– Можешь, моя дорогая, или нет, не важно, главное, что я говорю то, что есть на самом деле.

– Когда мои родители пришлют вам ответное приглашение, я буду настаивать, чтобы ты была в театре непременно, – пообещал Филипп.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказала я, – но я не хочу бывать там, где мое присутствие нежелательно кому-либо.

– Дура! – шутливо прошипел Филипп, толкнув меня при этом, совсем как в детстве. Я немного приободрилась: хоть Филипп не признает во мне несчастной сиротки.

Скоро дом занялся приготовлением к большому балу. Раздвижные двери трех нижних гостиных предстояло снять, чтобы почти весь этаж превратить в просторный большой зал. Бал этот имел особое значение – ему предстояло стать светским дебютом Эсмеральды. По этому случаю ей шили потрясающее платье из голубого шелка и кружев. Портниха Тилли Парсонс предполагала, что на работу уйдет не меньше недели. «Боже правый, все эти сборки и рюши…» – бормотала она.

Мне было позволено появиться на балу, поэтому тоже понадобилось выходное платье. Я мечтала о наряде из шифона глубокого синего цвета, который подчеркивал бы яркость моих глаз. Я так и представляла себя фланирующей по просторному залу, мечтала, что единодушно буду признана королевой бала. Эсмеральда есть Эсмеральда, она не обиделась бы. Всегда благожелательная и добродушная, она неуютно себя чувствовала, когда привлекала всеобщее внимание.

Меня вызвала кузина Агата. Можно было догадаться, в чем дело. В конце концов, восемнадцать мне уже исполнилось, и угроза, висевшая надо мной все детство и отрочество, стало реальной.

– О Эллен, ты можешь присесть.

Я настороженно села.

– Ты, конечно, понимаешь, что достигла возраста, когда тебя можно выпускать в мир. Должна признаться, что я делала все возможное, чтобы подыскать для тебя место, и вот наконец мои труды вознаграждены. Я нашла подходящий вариант.

Мое сердце забилось тревожно.

– Миссис Оман Лемминг… Достопочтенная миссис Оман Лемминг… через полгода в ее доме освобождается место гувернантки. Я уже имела с ней один разговор о тебе, но она хочет познакомиться с тобой лично, чтобы выяснить, насколько подходящей будет твоя кандидатура.

– Миссис Оман Лемминг… – выдавила я.

– Достопочтенная миссис Оман Лемминг, – поправила кузина, – она дочь лорда Пиллингзворта. Мы знакомы многие годы. Однако смущает меня то, что мы в ее доме частенько бываем. Это очень щекотливый вопрос. Тебе следует быть благоразумной и осмотрительной и ни в коем случае не появляться, если мы прибудем с визитом. Миссис Оман Лемминг проявила такую деликатность в связи с этим, ну, она наш старинный друг. Я просила ее навестить меня, чтобы выпить чаю, и она собирается сделать это на следующей неделе. У нас ей представится прекрасная возможность взглянуть на тебя. И я умоляю, Эллен, внимательнейшим образом отнесись к ее визиту. Если ты чем-нибудь не угодишь ей, то устроить тебя будет крайне сложно. Такие места на дороге не валяются.

Я просто онемела. Если честно, я не думала, что все так просто и быстро кончится. Мой дурацкий оптимизм не позволял мне раньше верить в такое. Но вот, пожалуйста! Вот она, моя судьба. Через шесть месяцев – конец.

Кузина Агата, которая безусловно ждала от меня бурной благодарности, наконец вздохнула и пожала плечами.

– Не хочу, чтобы ты ходила в обносках, поэтому я обдумала вопрос о твоем выходном платье. Ткань я уже подобрала. Черный цвет очень практичен, и Тилли Парсонс сошьет тебе что-нибудь «вне моды», чтобы наряд этот послужил тебе не один год. Я не могу допустить, чтобы ты осталась совсем без гардероба.

Я уже знала, что это будет за платье – для женщины без возраста. Такое, чтобы дожило до моих зрелых лет. Я расстроилась.

А встретившись с достопочтенной миссис Оман Лемминг, я поняла, что подтверждаются мои худшие опасения.

Она, как и кузина Агата, была женщиной крупной; в шляпе с перьями и в длинных узких лайковых перчатках. На ее мощной холмообразной груди сияла тяжелая золотая цепь, на блузке сверкала огромная брошь. По духу она также явно была близка кузине Агате, и сердце мое упало.

– Это и есть моя воспитанница Эллен Келлевэй, – пропела кузина.

Достопочтенная миссис Оман Лемминг подняла лорнет и принялась пристально изучать меня. Не думаю, что она пришла в восторг от увиденного.

– Она очень молода, – наконец произнесла гостья, – но, возможно, это к недостаткам не относится.

– Молодые ведь более податливы в руках, Лет-ти, – сказала кузина Агата, и меня прямо резануло несоответствие этого имени и такой дамы.

– Ты права, Агата. А как она управляется с детьми?

– Должна сознаться, что у нее небольшой опыт общения с ними, но зато росла и училась она наравне с Эсмеральдой.

Достопочтенная миссис Оман Лемминг закачала головой, будто какая-то всевидящая жрица. Я успела заметить, что глаза ее слишком близко сидели от носа, что рот, пока она рассматривала меня, был сжат в тонкую жесткую линию. Внешне она мне сразу не понравилась, а уж мысль о том, что предстоит войти в ее дом, стать в какой-то степени предметом обихода, угнетала донельзя.

Тут она вновь повернулась ко мне.

– Итак, в доме четверо детей. Хестер, она старшая, ей четырнадцать лет, Клэрибель – одиннадцать, Джеймсу – восемь, Генри – четыре. Джеймс скоро будет отправлен в школу, в свое время последует за ним и Генри. В доме останутся девочки, и вашей обязанностыо – если я все же найму вас – будет обучать их.

– Я уверена, – вступила кузина Агата, – ты не заметишь у Эллен недостатка в знаниях. Наша гувернантка уверяет, что для своего возраста она необыкновенно образована.

Первый раз в жизни я услышала похвалу из уст кузины! Впрочем, это говорило о том, как страстно она мечтала избавиться от меня.

Сговорились на том, что через пять месяцев, за месяц до отъезда прежней гувернантки, я буду принята в дом, чтобы заранее получить от нее необходимые инструкции и консультации. Не могу передать, как я была подавлена.

В парке на прогулке мы опять столкнулись с Филиппом. Встречи эти стали уже привычными. Втроем мы шли вперед, обогнав няньку Грейндж.

– Ты сегодня как хмурая туча, – сказал Филипп.

Я вдруг почувствовала, как трудно мне говорить, так что первой начала Эсмеральда:

– Это все проклятое гувернерство…

– Что?.. – воскликнул Филипп.

– О да, ты ведь ничего не знаешь. Мама подыскала для Эллен место. В доме достопочтенной миссис Оман Лемминг.

– Место? – Филипп оцепенело смотрел на меня.

– Ты ведь всегда прекрасно знал, что когда-нибудь мне придется выметаться отсюда. Пора зарабатывать на жизнь. И так я уже зажилась за чужой счет. Это пожизненное право только настоящих членов Семьи.

– Ты… в гувернантки! – рассмеялся наконец Филипп.

– Я вижу, тебе это понравилось, – резко сказала я.

– Представляю, как ты будешь учить деток! Нет, я умру со смеху.

– Что же, умирай. А вот мне что-то смеяться не хочется.

– Эллен все-таки думает, может, что-нибудь еще подвернется, – сказала Эсмеральда, – и я на это надеюсь.

– Может, и подвернется, – согласилась я. – Если уж быть мне гувернанткой, то я сама лучше найду себе работу, чем идти в дом к такой вот миссис Оман Лемминг, вот что я вам скажу.

– Вдруг только хуже будет? – засомневалась Эсмеральда. – Ты помнишь старую мисс Хэррон и ее компаньонку?

– Помню, только не уверена, что достопочтенная Оман Лемминг лучше.

– Не переживай, – сказал Филипп, беря меня под руку, – я буду навещать тебя.

– Ты такой добрый, Филипп, – тихо сказала Эсмеральда.

– Да вы все забудете обо мне! – сердито воскликнула я.

Филипп не ответил, но руку мою все не отпускал.

Меня стало беспокоить то, с какой скоростью полетели дни. Обсудили мы с Тилли Парсонс мое выходное платье, если его можно назвать таким. Черное, из тяжелого бархата, с воротом, из-за которого я поцапалась с портнихой. Я хотела фасон с низко вырезанным воротом, а это совершенно не совпадало с указаниями кузины Агаты. В конце концов удалось уломать Тилли, чтобы она заузила талию и сделала вырез поглубже, но как же старило меня это платье! Права была кузина Агата, когда говорила, что такой наряд может прослужить лет двадцать и всегда будет выглядеть «модным».

Нянька Грейндж грустила. Пришла пора ей расставаться со своими воспитанницами. Людям ее занятий всегда суждено переживать это. Приходишь в дом к малюткам, нянчишь их, пестуешь, а они вырастают, жаловалась она.

– Ну, няня, – утешала я ее, – не могут же люди всю жизнь оставаться маленькими, чтобы только у тебя было любимое дело.

– Да просто грустно, – отвечала она, – годы идут, Вот, правда, когда мисс Эсмеральда обзаведется детьми, они попадут в мои руки. А это время, насколько я понимаю, уже не за горами. Бедняжка мисс Эсмеральда, ей обязательно понадобится помощница.

А вот Рози поделилась со мной слухами, которые! принес ее жених-кучер.

– Ну, говорят, и у нас, и у них вовсю идут серьезные разговоры. Свадьбу они затевают. Все твердят, что молодежь нынче так торопится, так торопится… Мы с моим Хэрри обсмеялись. «Торопится»! Наша мисс Эсмеральда, например, даже не подозревает, что ей есть куда торопиться.

– Ты хочешь сказать, что Эсмеральду хотят выдать замуж?

– За Филиппа, – прошептала Рози. – Конечно, хозяйка предпочла бы в качестве жениха того, другого.

– Ты говоришь о старшем брате?

– Вот-вот. Об этом Ролло.

– А почему бы им и не попытаться?

Тут Рози поджала губы, всем своим видом давая понять, что знает о чем-то таком, что страстно желает сообщить мне, но не решается сразу. Я прикинула, что, пожалуй, понадобятся долгие уговоры, чтобы «расколоть» ее, однако в конце концов усилия мои были вознаграждены.

– В общем, дело было около года назад… Все держится в страшном секрете – фамильная тайна. В обществе никто не знает.

– Да о чем, Рози, о чем?

– Свадьба. Тайком обвенчались. Разговоров было очень много, но все за закрытыми дверями. А я тебе скажу, двери в особняке на Парк-Лейн – лубовые да тяжелые.

Я сочувственно покивала.

– Но ты случайно узнала…

– Да, кое-что просочилось. Они сбежали вместе, девицу он вроде как похитил и все такое… родственники остались крайне недовольны. Своих мистеру Ролло удалось уговорить, что, мол, теперь все в порядке. Вроде уладилось. Но ее ни разу не видели. Вот это-то и странно. Просто будто мистер Ролло с женой были за границей… Сначала это казалось забавным – никто не видел ее в доме. Но потом-то мы узнали, в чем дело…

– Так что, Рози?

– Неладно что-то с этой женитьбой. Страшную ошибку сделал мистер Ролло. А она где-то ведь живет, вот только в доме мужа не появляется.

– Но они все еще муж и жена?

– Конечно, а как же. Вот поэтому мисс Эсмеральде только молодой мистер Филипп и достанется.

Я много думала об этом Ролло. Уверенность в его неординарности, в том, что обычная жизнь, не под стать ему, похоже, подтверждалась.

Прошло еще около недели. Предстоящий поход в театр, который теперь устраивали Каррингтоны, радовал меня, ведь я оказалась в числе приглашенных. Филипп сдержал свое слово. А вот кузина Агата была просто вне себя.

– Не понимаю, почему леди Эмили решила включить Эллен в список, – услышала я ее слова, – совсем это не ко времени, учитывая, что скоро ей придется уже не жить в нашей среде, а работать. Это может вызвать пересуды в обществе. Не знаю, может, даже стоит поговорить с леди Эмили…

Как же она была ненавистна мне в эти минуты, больше, чем когда-либо. Будущее все сильнее страшило меня. Я старалась не думать об этом, но мое умение отбрасывать все неприятное и верить только в хорошее стало изменять мне.

Пьеса тоже принадлежала Оскару Уайльду – «Незаметная женщина». Спектакль давал Хэймаркет-театр. Искусство мистера Тре восхитило меня, и в перерывах между действиями мы с Филиппом и мистером Карринтгоном живо обсуждали представление.

Я заметила на себе крайне недовольные взгляды кузины Агаты, что совершенно меня не смутило. Я полностью предалась собственным восторгам. Рол-ло – таинственной личности – не было, а Эсмеральда, сидевшая по другую сторону от Филиппа, говорила очень мало.

На следующий день, конечно же, состоялся разговор с кузиной Агатой.

– Ты стала слишком уж разговорчивой, Эллен, – заявила она, – с этой привычкой тебе придется расстаться. Я думаю, мистеру Каррингтону было неловко.

– Совсем непохоже, что ему было неловко, – возразила я, – он казался вполне довольным и проявлял немалый интерес к тому, что я говорила.

– Эллен, милая, – сказала кузина Агата тоном, выражающим что угодно, только не умиление, – он джентльмен, нельзя даже подумать, что он проявит на людях раздражение или недовольство. Я уверена, что, не совсем благоразумно было со стороны леди Эмили включать тебя в список приглашенных – учитывая твое положение. Вынуждена вновь и вновь призвать тебя к скромности. В будущем это пригодится.

Что бы она ни болтала, радость, полученную от театра, испортить она не могла. И мистер Каррингтон действительно приветствовал и мои высказывания, и наши с Филиппом споры. Что касается леди Эмили, женщины немного не от мира сего, то она, по-моему, не подозревала, что я жадно глотаю последние глотки свободы перед заключением в гувернантки.

Теперь осталось ждать бала.

Все три гостиных первого этажа превратили в просторный танцевальный зал. Из окон с одной стороны открывался вид на парк, с другой, через террасы вокруг дома, – на наш сад и городские строения. Вечнозеленые растения, тщательно и со вкусом аранжированные в вазах, украсили окна, обилие пышных цветов радовало глаз.

В одной из комнат оборудовали буфет с закусками, расставили маленькие столики. Пригласили небольшой оркестр, из шести музыкантов, который должен был обеспечить музыку для танцев, а в конце бала – просто стать приятным звуковым фоном для закусывающей толпы. Денег на это мероприятие явно не жалели, еще бы – бал-дебют Эсмеральды! Пусть все, а особенно Каррингтоны, знают, если кто-то еще в неведении, что юная Эсмеральда неплохо устроена в жизни и что приданое будет серьезное.

Я была захвачена восторгом предстоящего праздника, несмотря на то что туалет мой, конечно, был не ахти какой. Черный – цвет «не мой», платье было неуклюжим и тяжеловесным, да и вообще едва ли подходило под категорию бальных нарядов. А уж когда я увидела Эсмеральду в потрясающем сооружении цвета морской волны, с пеной белых кружев и оборок, я почувствовала настоящий укол зависти. Вот такое платье мне бы хотелось надеть! Но, конечно, разве оно было практичным? Разве послужило бы оно мне верой и правдой много лет, как мое бесформенное черное бархатное одеяние?

В ночь накануне бала вновь увидела я тот сон: комната, камин, красный ковер… Вновь стояла я посредине, вновь слышала далекие приглушенные голоса… все как всегда. Только в этот раз звуки были ближе, цвета ярче, предощущение ужаса сильнее. И вдруг – новый штрих. Дверь! Дверь начала открываться. Невыразимый ужас сковал меня. Не в силах я была отвести от той двери глаза. Медленно, зловеще медленно она отворялась, и я знала, что за нею – моя погибель.

Тут я проснулась – дрожащая, в холодном поту, пережив почти физическое ощущение неизбывного кошмара.

Рывком я села на постели. Что за вздор пугаться каких-то снов, в которых видела-то… всего лишь комнату!

Вдруг боковым зрением я увидела, что створка гардероба тихо открывается… темные очертания чьей-то фигуры зашевелились за ней. Вот она – кошмарная явь! Через мгновение, однако, я поняла, что это мое черное новое платье болтается на вешалке. Должно быть, я не заперла шкаф на ключ.

Я откинулась снова на подушки и стала корить себя. Это сон! Сон – и все. Но почему эти ночные кошмары повторяются со зловещим постоянством, преследуя, меня уже не один год?

Никак не могла я избавиться от мучивших меня дурных предчувствий. И неудивительно. Первый разговор с миссис Оман Лемминг состоялся полтора месяца назад. Мой час был недалек. Но – все мысли прочь! Завтра – бал. Конечно, не нравилось мне это платье, но ничего, сойдет. Главное – танцы, которые я обожала. Вот уж в чем я была мастерица, в отличие от Эсмеральды, которой недоставало чувства ритма. И хотя бы на завтрашний день я выброшу из головы миссис Оман Лемминг.

С утренней почтой пришла небольшая посылочка, и, к величайшему изумлению, она оказалась адресованной мне. Ее принесла Рози, которая и приняла коробку от посыльного.

– Взгляни-ка, мисс Эллен, – сказала она, – это тебе. Ну и красота, я вам скажу!

Под защитой двух картонных коробочек хранились потрясающей красоты и изящества искусственные орхидеи. Две настоящие красавицы в лилово-розовых тонах. Именно такого украшения мне и не хватало, чтобы «оживить» черное платье. Вот молодец Эсмеральда! И я побежала благодарить ее.

Она немного смутилась.

– Да, мне непременно стоило подумать об этом, Эллен. Они так идут к твоему платью. А я просто решила, что раз цветов и так много в доме, любой сможет взять себе букетик.

– Любой – но не бедная родственница, – отрезала я, однако без раздражения. Эсмеральда всегда была добра ко мне, и сейчас она разделяла мои восторги по поводу орхидей.

Что за удовольствие было гадать, кто же прислал мне эти цветы! Я предположила, что это сделал мистер Уильям Лоринг, которого, как я догадывалась, немного смущал мой предстоящий отъезд в дом миссис Оман Лемминг. А Рози доложила мне, что слышала краем уха, как он говорил супруге, что «совершенно необязательно отсылать девочку».

– Он предположил, – добавила Рози, – что Эсмеральда, выйдя замуж, может взять тебя в качестве компаньонки или личного секретаря, потому что Филипп, скорее всего, вступит в дело, будет очень занят, значит, его жене придется взять на себя все хлопоты светской жизни. Мне кажется, ему совсем не нравится мысль о твоем гувернерстве, но Сама осталась непреклонна.

Так что вполне возможно, что орхидеи – дело рук доброго кузена Уильяма.

Цветы были очаровательны, и платье мое они просто преобразили. Замарашкой я себя уже не ощущала. Эсмеральда предложила мне булавку с бриллиантовой головкой, чтобы прикрепить орхидеи к лифу. Наряжалась я очень тщательно, соорудила и прическу, собрав волосы в высокий узел. В общем, я решила, что выгляжу почти элегантно.

Эсмеральда в своем умопомрачительном платье была прелестна, но ужасно нервничала из-за того, что ей выпала роль виновницы торжества, а сама мысль о предложении просто угнетала ее.

– Лучше бы мы не вырастали так быстро, Эллен, – сказала она. Предстоящий брак ее ужасал. – Все говорят о моем замужестве. А я всегда знала и знаю сейчас, что Филиппу совсем не нравлюсь. Ведь это он столкнул меня тогда в Серпентин.

– Ну, мы тогда были детьми. Мужчины часто увлекаются девушками, которых в детстве даже не замечали.

– Но меня он заметил… чтобы пихнуть в воду.

– Если ты не хочешь выходить замуж за него, ты всегда можешь сказать «нет».

– Да, но ведь мама так мечтает об этом…

Я согласилась. Ее мамаша всегда добивалась осуществления всякой своей мечты.

Я стала утешать Эсмеральду, сказала, что отец будет на ее стороне, что совершенно необязательно выходить замуж вопреки своим желаниям и чувствам.

За несколько дней до бала я получила очередные наставления кузины Агаты.

– Эллен, ты можешь очень пригодиться. Проследи, чтобы в столовой все были довольны угощением. Особое внимание уделяй леди Эмили, предупреждай любое ее желание. Я подыщу пару джентльменов, которым можно будет тебя представить, возможно, придется танцевать.

Я живо представила картину роскошного бала. Вот и Эллен, бедная родственница, в мрачном черном платье, чтобы, не дай Бог, ее не спутали с приглашенными дамами. «Эллен, скажи Уилтону, пусть подадут еще лососины» или «Эллен, вот тот пожилой мистер что-то сидит совсем одинокий. Пойдем, я тебя представлю. Может, он захочет потанцевать с тобой». И вот Эллен придется топтаться около этого старого подагрика, в то время как ее тело будет просто рваться в вихрь танца…

На самом деле все оказалось иначе. Не подтвердились мои опасения. Уже с самых первых минут около меня был Филипп Каррингтон.

– Значит, ты получила мои орхидеи, – сказал он.

– Твои?!

– Кто же еще, кроме меня, пришлет тебе цветы?

Я рассмеялась – некоторая фамильярность всегда нравилась мне в наших отношениях.

Танцевали мы вместе. Интересно, заметила нас кузина Агата? Хорошо бы! В танце мы двигались привычно и раскованно. Ведь сколько раз мы делали это.

– А ты знаешь, что сегодня я здесь лишь в роли бедной родственницы?

– То есть?

– То, что мне надлежит развлекать скучающих гостей.

– Прекрасно. Вот и развлекай меня. Я – самый скучающий.

– Ты… из семьи Каррингтонов… скучаешь, – усмехнулась я.

– Да я ведь только младший сын Каррингтонов.

– А сам Ролло здесь?

– Сам Ролло далеко. Вряд ли он здесь.

– Стало быть, ты – «гвоздь сезона»?

– Слушай, – сказал Филипп, – нам надо поговорить. Мне есть что сообщить тебе. Нет ли где-нибудь местечка потише?

– На этом этаже есть две маленькие гостиные. Их предполагается использовать сегодня для личных разговоров.

– Вот и пойдем туда.

– Стоит ли – тебе, а главное, мне? Орлиный взор кузины Агаты достанет меня всюду, если ей подвернутся стареющие джентльмены в качестве партнеров по танцу для меня.

– Повод, чтобы сбежать, есть.

– Ты шутишь? Нам уже не четырнадцать лет, забыл?

– Слава Богу, что не четырнадцать, я серьезно.

– Случилось что-то неприятное?

– Может, совсем напротив. Но мы должны поговорить, Эллен.

Мы расположились на канапе в маленькой гостиной, щедро украшенной цветами и зеленью.

– Эллен, – сказал Филипп, – я тут кое-что слышал. Ваши слуги делятся новостями с нашими, и наоборот. Эта публика осведомлена о всех домашних делах не хуже нас. А может, и лучше. По слухам, дело решенное, что тебя направляют гувернанткой к потомству пресловутой Оман Лемминг.

– Я же говорила тебе об этом.

– Я как-то сразу не поверил. Ты… гувернантка!

– Это единственное приемлемое занятие для девицы, достойно воспитанной и образованной, но без гроша.

– Но почему вдруг… после стольких лет?

– Кузина Агата тратила себя лишь на несчастного осиротевшего ребенка. Ребенок вырос, стал женщиной, которая должна сама себя обеспечивать, так что меня ласково, но твердо выпроваживают на все четыре стороны.

– Мы должны положить конец этой затее. Гувернантка – в семье этой бабы! Да она просто змея!

Я резко повернулась к нему. Страх перед таким будущим вдруг всерьез охватил меня.

Филипп взял меня за плечи, привлек к себе и засмеялся.

– Эллен, глупая девчонка, и ты думаешь, что я допущу это?

– А какие у тебя права распоряжаться моей судьбой?

– Самые лучшие права. Конечно, тебе не придется возиться с детками, этой матроны. Говорят, это не дети, а настоящие исчадия ада. Я всегда думал о том, что нам с тобой надлежит быть вместе, Эллен. Мы поженимся. Вот мое слово. Я всегда хотел этого.

– Ты… женишься на мне? Ты должен жениться на Эсмеральде. Все уже решено. По этому случаю и дают бал сегодня.

– Что за вздор!

– А вот и ошибаешься. Бал – в честь Эсмеральды, и я знаю точно, что в течение приема или сразу после него все надеются услышать известие о вашей помолвке.

– Как говорится, живи надеждой… Что же, «их», полагаю, ты говоришь о Лорингах, надежды оправдаются только частично. Помолвка будет – но с Эллен, а не с Эсмеральдой.

– Ты хочешь сказать, что сегодня собираешься объявить о нашей помолвке?

– Конечно. Я слаб до эффектов, ты же знаешь.

– А что скажут твои родители?

– Они будут в восторге.

– В восторге – принять меня в качестве?.. Ты смеешься.

– Я – нет, – серьезно заявил Филипп, – отцу ты нравишься. Говорит, ты такая веселая, а он сам любит веселье.

– А леди Эмили?

– И она будет довольна. Для нее мое счастье превыше всего.

– Может быть, но вряд ли они мечтали о такой невестке, как я.

– А вот тут ты ошибаешься. Я намекнул им как-то о своих намерениях, они полны поддержки и одобрения. Они считают, что со свадьбой не следует тянуть.

Я не могла в это поверить. Я даже растерялась. Филипп такой шутник. Конечно, он для меня близкий, самый лучший, не считая Эсмеральды, друг. Он всегда расстраивался, если кузина Агата не допускала меня на какие-то светские мероприятия. Все так. Но я не была влюблена в него все это время! Это я твердо знала, потому что мысль об их с Эсмеральдой браке нисколько не задевала меня. К тому же факт моего жалкого и ничтожного положения и величия Каррингтонов, внушенный мне кузиной Агатой, не давал мне даже подумать о возможности войти в эту семью в качестве жены, пусть даже Филиппа. А сейчас я пришла в восторг, но, увы, приходится признать, что не из-за Филиппа, который, конечно же, очень нравился мне, а из-за того, что само замужество могло означать, что не нуждаюсь я больше ни в каких местах гувернантки для выводка ужасной миссис Оман Лемминг, чьи отпрыски, уверена, были под стать ей. Но главное, наверное, меня воодушевил мой триумф. Выражение лица кузины Агаты в случае оглашения нашей помолвки вознаградило бы меня за многие годы унижений, и было неестественным, если бы я не радовалась этому. Что касается Эсмеральды, к которой я была искренне привязана, то вряд ли она расстроилась бы из-за этой новости. Она никогда не стремилась замуж за Каррингтона, более того, она утверждала, что Филипп ни во что не ставит ее с тех пор, как когда-то столкнул ее в Серпентин.

– Ну, похоже, ты лишилась дара речи, – сказал Филипп.

– Первый раз, насколько я знаю, мне сделали предложение.

– Эллен, нам с тобой будет легко и весело.

Взглянув на него, я подумала, что это правда.

– Ни разу в жизни не думала о тебе, как о муже.

– Что ж так? Я-то полагал это само собой разумеющимся.

– И никогда не говорил об этом…

– А вот сейчас говорю, – с этими словами он сжал мои руки и поцеловал меня.

– Ну, что теперь?

– Дай мне время подумать, – сказала я, – мне надо привыкнуть к этой новости.

– Застенчивой вдруг стала? На тебя это непохоже.

– Посмотри на ситуацию с моей точки зрения. Я явилась сюда сегодня, чтобы услышать о том, что Эсмеральда выходит замуж.

– За меня!

– Конечно, за тебя. Кузина Агата мечтала о зяте из семьи Каррингтонов. А свои мечты она обычно воплощает в жизнь.

– Ей придется пока обойтись мужем ее юной родственницы…

– …Которая ей седьмая вода на киселе.

– Впрочем, какое нам до нее дело?

– Ты мне все больше и больше нравишься!

Филипп крепче обнял меня после таких слов.

– Все будет просто здорово, Эллен. Отныне никаких бедных родственниц! Я как только услышал впервые о гувернантке, понял сразу, что надо действовать. Семья не против моего брака, они давно думали об этом. Им ужасно хочется иметь внуков, а пока не похоже, чтобы у Ролло появились дети.

– Почему?

– Ну… все не так просто. Его жена… немного странная. Я когда-нибудь расскажу все тебе. Но главное, все просто мечтают о моей женитьбе.

– Ты будешь очень молодым мужем.

– Ты будешь совсем молодой женой.

Постепенно я привыкала к этой мысли, и она очень даже нравилась мне. Филипп мой старинный друг – муж. Какие могут быть осложнения? Растерянность уступала место радости.

Филипп начал говорить мне, что он всегда любил меня, только раньше сам не понимал этого. Просто ему всегда было очень хорошо со мной. Приезжая на дачу в Сассекс, он прежде всего думал о том, увидит ли он меня.

– Славное было время, а, Эллен? – спросил он.

Потом он принялся мечтать о нашей будущей жизни. Нам придется много ездить по свету. Того потребуют его дела, которыми он собирался заниматься вместе с братом Ролло. Вот будет здорово, говорил он, когда мы отправимся в Индию, в Гонконг, он там продолжит отцовский бизнес, а я буду ему отрадой и подмогой; в Лондоне мы окажемся в гуще светских развлечений.

Он рисовал блистательные перспективы. В Лондоне мы обзаведемся недвижимостью, наш особняк будет недалеко от родительского гнезда. Меня он отправит к лучшим модельерам.

– Ты будешь просто умопомрачительна в соответствующих нарядах, – уверял он, – ты ведь настоящая красавица, Эллен, просто у тебя не было возможности воспользоваться этим.

– Кузина Агата настаивает на том, чтобы я не вылезала со своими способностями и достоинствами, – сообщила я ему, – я же из тех, кто не прочь их продемонстрировать.

– Ну и правильно. Бог ты мой, Эллен, все будет просто чудесно!

– Да, – согласилась я, – верю, что будет.

Он обнял меня, и мы вместе засмеялись.

– Нет, кто бы мог подумать такое, – пробормотала я потом, – ты меня столько дразнил!

– Это было проявлением скрытой любви, – весело откликнулся Филипп.

– Что, правда?

– Ты же знаешь. Я давным-давно собрался жениться на тебе.

– О, тайное решение. Настолько тайное, что удивило тебя самого, наверное. Ты ведь всегда был очень суров со мной.

– Это своеобразное проявление мужских чувств, моя прелесть.

– И мне будет за что превозносить тебя?

– Поживем – увидим.

Я была счастлива. Наши старые добродушно-задиристые отношения сохранялись, только теперь они обещали раскрыться с новых сторон.

– Ты знаешь, что берешь меня без гроша, сирую и бедную?

– Беру, какая есть.

– А мог заполучить получше, как Эсмеральда, например.

– Меня не соблазнишь деньгами. Беру Эллен – или никого.

Я обвила его шею руками и ласково и благодарно поцеловала. В этот момент как из-под земли возникла кузина Агата.

– Эллен! – В ее громовом окрике смешались изумление и негодование.

Я резко отпрянула от Филиппа.

– Что ты здесь делаешь? Это неслыханная неблагодарность. Я поговорю еще с тобой позже. И это в то время, когда множество гостей остались без внимания.

– Множество, да не все, – ядовито вставил Филипп. Ему всегда нравилось подначивать кузину Агату, в чем он неизменно преуспевал, потому что, пожелай она возмутиться его поведением, как бы она посмела это, учитывая, что он – Каррингтон?

– Пойду, посмотрю, где я могу пригодиться, – быстро сказала я. Мне захотелось поскорее исчезнуть, потому что я так до конца и не поверила в предложение Филиппа. Он попытался удержать меня за руку, но я выскользнула. Интересно, что он еще скажет кузине Агате? Потом я узнала, что, оставшись вдвоем, она высказала ему свои замечания о погоде, что, по ее мнению, было высшим пилотажем светского поведения, когда надо было сменить тему разговора или разрядить обстановку.

Я же была в смятении. Мельком увидев себя в зеркале, я заметила, что щеки мои пылают, глаза лучатся светом. Даже черное платье, похоже, было не таким уж дурным.

Тут меня пригласил на танец мистер Каррингтон и я нашла его общество очень приятным, так он был со мной любезен. Мы поболтали о спектакле, который недавно видели, а потом сели рядом немного отдохнуть. Почти сразу к нам подошел Филипп.

– Отец, она ответила «да», – сообщил он мистеру Каррингтону.

Тот, улыбаясь, кивнул, потом поцеловал мне руку.

– Я просто счастлив, – сказал он, – вы всегда казались мне замечательной девушкой.

– Мы объявим об этом во время ужина, – решил Филипп. – Кстати, это можешь сделать ты, отец. Только не мама. А то она забудет, кто же невеста, и я не успею оглянуться, как меня обвенчают с другой.

Зазвучал вальс. Мы с Филиппом закружились в танце свободно и естественно. Мы ведь сами себе всю жизнь устраивали танц-класс!

– Твоя кузина Агата смотрит взглядом Горгоны-Медузы, – доложил мне Филипп.

– Да пусть, – отмахнулась я, – никакая Горгона-Медуза не превратит меня теперь ни в камень, ни даже в гувернантку.

– Эллен, мне кажется, что ты наконец-то довольна жизнью и собой.

– Теперь я точно знаю, что чувствовала на своем волшебном балу Золушка.

– Я готов быть твоим Прекрасным Принцем.

– Он спас Золушку от черной работы. Ты спасаешь меня от кузины Агаты и достопочтенной миссис Оман Лемминг, которая во сто крат хуже.

– Вот-вот, и помни об этом, Эллен, все последующие пятьдесят лет нашей совместной жизни.

– Так, а потом?

– Потом благодарность твоя ко мне достигнет таких размеров, что ни о чем больше напоминать не придется. И это будет продолжаться последующие после пятидесяти двадцать лет.

– Так странно представить нас… старыми.

– Ну а вот этого никому не избежать, даже моей божественной Эллен.

– О Филипп! Я так счастлива. Жизнь кажется прекрасной, правда?

– Да ты только подумай о том, что мы сможем быть вместе, без няньки Грейндж, следящей за приличиями, без вечной спутницы Эсмеральды…

– Не надо говорить плохо об Эсмеральде. Признайся, ты к ней все-таки хорошо относишься, а мне она действительно дорога. И не забывай, что сегодня она лишается помолвки.

– Ну, не всерьез же об этом болтали!

– А почему нет? Ее хотели выдать замуж. Tвои родители мечтали о твоей женитьбе. Два семейства чародеев от бизнеса. Что может быть лучше такого альянса? А ты все испортил, предпочел, видите ли, бедную родственницу.

– Это ты все испортила. Кто же станет смотреть на Эсмеральду, когда ты рядом?

После вальса он усадил меня в кресло, и мы вновь заговорили о будущем. Правда, сиюминутное ощущение счастья настолько владело мною, что о чем-либо другом думать было нелегко.

Подали ужин, во время которого мистер Каррингтон и огласил нашу помолвку. Счастлив сообщить собравшимся, сказал он, что сегодня особый день для их семьи, ибо его сын Филипп только что просил руки одной молодой дамы и получил согласие. После этого мистер Каррингтон призвал всех поднять бокалы за здоровье, счастье мисс… Эллен Келлевэй и его сына Филиппа.

Шепоток пронесся по столовой, где был накрыт такой роскошный стараниями Уилтона и всей кухни стол из всевозможных мясных и рыбных закусок, салатов и десертов, «на страже» которых, как солдаты на параде, стояли в строгой черно-белой одежде официанты. Все глаза обратились на меня. Я знала, что некоторые благородные дамы предполагали подобный сюрприз, только в отношении Эсмеральды. А если уж не Эсмеральды, то их собственные дочки подошли бы больше, чем какая-то жалкая родственница Агаты Лоринг.

Но избрана была я – я, в простом черном платье, преображенном орхидеями Филиппа, сама преображенная сознанием своей избранности. Я знала, что щеки мои алеют, что глаза блестят, и я чувствовала, как гордится мною Филипп. Он крепко сжимал мою руку. Да, я была счастлива, как, наверное, никогда в жизни. Со мной произошло чудо. Миссис Оман Лемминг и ее семейство растаяли как тяжелый сон. Конец унижениям! Ирония судьбы. Мне, ничтожной бесприданнице, теперь предстоит стать одной из Каррингтонов. Филипп символически преподнес мне хрустальную туфельку и назвал своей суженой.

Леди Эмили подплыла ко мне и поцеловала в ухо. Наверное, она хотела поцеловать в щеку, но, как всегда, промахнулась. И мистер Каррингтон поцеловал меня и улыбался ласково и сердечно. Эсмеральда подбежала и принялась обнимать. Милая Эсмеральда! Хоть она и не хотела замуж за Филиппа, все это не могло не задеть ее. Ведь не ее выбрали. Но она видела мое счастье и радовалась со мной и за меня.

Мы с Филиппом стояли рядом с его родителями. Кузина Агата и кузен Уильям вместе с дочерью в конце концов присоединились к нам. Это был своеобразный ритуал – два счастливых семейства вместе отмечают радостное событие. Кузина Агата отчаянно пыталась скрыть гнев и ярость, и я должна признать, что она неплохо преуспела в этом. Только брошенный на меня взгляд был ядовито-злым.

Мистер Каррингтон заявил, что он не видит никаких причин откладывать брак. Если уж молодые люди договорились, нечего колебаться – быть свадьбе!

Прощаясь в тот вечер с Филиппом, мы договорились встретиться уже на следующий день. У нас была масса планов, и Филипп полностью согласился с отцом, что всякие задержки и проволочки нежелательны.

Я отправилась в свою комнату. Сняла «практичное» бальное платье. Пожалуй, сохраню его, решила я, даже если впредь мне предстоит носить умопомрачительные каррингтоновские одеяния. Я рассмеялась, вспомнив, с каким благоговением весь дом выговаривал фамилию Каррингтон. Теперь это будет и моя фамилия.

Я расчесывала волосы, когда дверь распахнулась и на пороге возникла кузина Агата. Она тяжело дышала, видно было, что с трудом сдерживала свои эмоции. Грудь ее неровно вздымалась, побрякивали цепочки и ожерелья. Выражение ее глаз, звучание голоса придавали ей вид самого возмездия с чашей яда в одной руке и кинжалом в другой.

– Ну, я тебе скажу, – начала она, – ты всех нас дураками выставила!

Я уже была в пеньюаре, с распущенными волосами.

– Я – вас? – почти злорадно переспросила я. – Странно, я думала, вы только обрадуетесь. Это избавляет вас от моего общества.

– Нет, вы только гляньте, какая невинная овечка! Должна признать, что ты неплохо о себе позаботилась. Ты, конечно, все давно решила, а несчастная Эсмеральда так надеялась, что будет оглашена ее помолвка.

– Не похоже, что она так уж расстроена.

– Неблагодарность! Впрочем, чего еще от тебя можно было ждать. С момента, как ты вошла в этот дом, ничего, кроме неприятностей, я от тебя не получала. Ты само воплощение низости и коварства, и я от души сочувствую Каррингтонам.

Почему мне хотелось уколоть ее побольше, разозлить ее еще больше? Но хотелось, да. Теперь я чувствовала себя в независимости от нее, к тому же могла еще и с Филиппом поделиться своими обидами. Я вдруг ощутила, как же одинока была до сих пор.

– Вы всегда уверяли всех на свете, что это самое достойное семейство в Лондоне, – сказала я, – и что-то я сомневаюсь, что они нуждаются в вашем сочувствии.

– Да они сами не осознают, какое… какую…

– …Какую змею собираются пригреть? – закончила я уже совсем дерзко, но дурман от своей победы и близкой свободы уже затуманили голову.

– Соблаговоли не причинять мне еще больших страданий. Ты и так предала нас.

– Я понимаю, что этот брак, с вашей точки зрения, совсем не то, чего я была достойна, – продолжала я, – но меня совершенно не устраивала жизнь гувернантки детей Оман Лемминг. Однако судьба распорядилась по-своему и изменила мой статус бедной родственницы, который, уверяю вас, кузина Агата, нелегко было подчас переносить.

– Когда я думаю, сколько всего сделала для тебя… Взяла в свой дом…

– Потому что выполняли клятву, данную моей бабке.

– Потому что ты нам родня.

– …Хоть и дальняя, – добавила я.

Она сжала кулаки. Она поняла, что повержена. Чувство победы опьянило меня в ту ночь.

Уходя, она бросила:

– Интриганка. Мне следовало догадаться раньше, – при такой-то матери…

Хорошо, что она быстро ушла, а то одному Богу известно, что бы я еще наговорила ей.

Моя жизнь изменилась! Раньше я посмеивалась над пресловутой значительностью Каррингтонов, догадываясь, что кузина Агата восхищалась богатством и их исключительным положением в обществе, которого ей тоже хотелось достичь. Но дело было не только в этом. Джосайя Каррингтон был не просто банкиром и финансовым дельцом, играющим немаловажную роль в деловой жизни Сити, он был неофициальным советником при правительстве, имел определенное влияние и в дипломатических кругах. Старший его сын Ролло уже принял часть его дел, в том же напправлении двигался и Филипп. Родственники леди Эмили, из графской фамилии, имели старые и прочные связи в Верховном суде. Кузен Уильям Лоринг уступал Каррингтону во влиятельности, многие даже сочли бы его мелкой сошкой. Это и было поводом к тому, что брак дочери с Каррингтоном казался Лорингам таким важным, пусть даже это был только младший сын – тоже неплохая «добыча». А то, что счастье привалило мне, парии и бесприданнице, было почти забавным. Рози сказала мне, что вся прислуга просто «животики надорвала» от смеха, так им понравились все эти события; кузина Агата никогда не была любимицей слуг, так что пощечина, которую нанесли ей мы с Филиппом, доставила им в некотором роде удовольствие.

Меня всегда поражала осведомленность служебной половины. Очень малая доля происходящего в господских покоях оставалась тайной от прислуги. Общаясь с Рози, я уже давно уяснила это. Кстати, такой «мостик», как она, был не лишним. Рози поведала, что Филипп был всеобщим любимцем, правда, хлопот из-за него бывало не меньше, чем веселья. Другое дело – мистер Ролло, такой холодный, равнодушный. Похоже, сказала Рози, что после своей таинственной женитьбы он стал очень раним. Мистер Каррингтон всегда был добрым хозяином. Частенько он бывал в разъездах то там, то сям, проворачивая то одно, другое выгодное дельце. А леди Эмили… к ней неплохо относились, только вот мысли ее витали где-то далеко-далеко. Она никогда не разбиралась, кто экономка, кто горничная, а повар Каррингтонов готов был дать голову на отсечение, что она не отличит его от дворецкого. Однако злой хозяйкой ее никак нельзя было назвать. Слуги ценили, что она никогда не лезет в хозяйственные мелочи, не проверяет счета по сто раз – почем это, а почем то. Дом Каррингтонов во многих отношениях был местом неплохим. Мы с Филиппом, правда, там жить не собирались. Нашей целью было обосноваться неподалеку от родительского дома и, конечно же, вовсю использовать загородное поместье, как было заведено в семье. Так что удовольствие выбрать подходящий особняк где-нибудь поблизости еще предстояло; дело это мы не собирались откладывать надолго. Мне приходилось делать усилие, чтобы осмыслить непривычную ситуацию. Я, у которой и комнаты своей по-настоящему не было, стану хозяйкой собственного дома!

Весть о нашей помолвке распространилась быстро, а так как Филипп носил фамилию Каррингтон, то нас даже фотографировали для колонки светской хроники.

Все это действительно напоминало сон. В «Тэтлер» появился мой большой портрет. «Мисс Эллен Келлевэй – невеста мистера Филиппа Каррингтона. Мисс Келлевэй проживает со своими опекунами, мистером и миссис Лоринг, в Найтсбридже; мистер Каррингтон – младший сын небезызвестного мистера Джосайи Каррингтона».

Я обретала новый социальный статус. Эсмеральда радовалась за меня. Как-то, обняв меня, она сказала, что счастлива видеть верную подругу в своей стихии.

– Ну, конечно, – говорила она, – это всегда было очевидно. Он всегда обожал тебя. Вы ведь два сапога пара. А меня он всегда считал дурочкой.

– Нет, он хорошо относится к тебе, – утешила я ее.

– Он ни во что не ставил и не ставит меня, – возразила Эсмеральда, – правда, я не такая авантюристка, как ты. А вы друг другу подходите. У вас даже вкусы схожие. Все правильно, Эллен, все справедливо. Ты будешь счастлива с ним всю жизнь.

Я горячо поцеловала ее.

– Какая ты славная, Эсмеральда. А ты уверена, что ни капельки не любишь Филиппа?

– Абсолютно уверена, – с жаром ответила она, – я ужасно боялась, что он сделает мне предложение, в мне придется сказать «да», потому что такова мамина воля. И вдруг все так обернулось!

– Мне кажется, твоя мама очень недовольна.

– Главное, я довольна, – сказала она. – Ох, Эллен, как я страшилась этой помолвки.

Кузина Агата оправилась после первого потрясения, ей удавалось теперь сдерживать свою досаду. Наверное, она утешала себя тем, что связи ее бедной родственницы все же лучше, чем ничего.

– Разумеется, – как-то объявила она, – тебе следует обзавестись кое-какими нарядами. Нельзя допустить, чтобы люди подумали, будто ты нуждаешься материально.

– Вы не беспокойтесь, кузина Агата, – уверяла я ее, – вот уж до моего гардероба Филиппу нет никакого дела, а когда мы поженимся, он обеспечит меня одеждой.

– Ты говоришь вздор. Неужели непонятно, что отныне ты в центре внимания? Люди желают видеть в тебе достоинства, которые так привлекли твоего жениха.

Она сморщила нос, показывая, что не в силах справиться с этой головоломкой.

– Тебе надо выглядеть и одеваться соответственно положению. Так что предстоят расходы – приемы, обеды и потом, конечно, подвенечное платье.

– Мы не хотим пышных церемоний.

– Вы не хотите! Ты забываешь, что выходишь замуж за сына Каррингтонов, – ее нос опять сморщился, – правда, он младший сын. Но все же Кар-рингтон. После свадьбы тебе суждено вращаться в высшем свете. Надеюсь, ты не станешь возражать, если Эсмеральда, твоя спутница с раннего детства, будет время от времени наезжать к вам.

Какую власть я вдруг ощутила – невыразимое чувство. И я снисходительно улыбнулась кузине, кротко сказав при этом, что надеюсь часто видеть в своем доме такую дорогую гостью, как Эсмеральда.

Счастье. Вот оно удивительное счастье. Все изменилось. Раз я – Золушка, то Филиппу скорее всего подходит роль Доброй Феи. Может, это счастье и есть любовь?

– Я не позволю, чтобы люди усомнились, получала ли ты все сполна в жизни, – продолжала она, – конечно, все это немного странно, но пока Филипп не передумал, сойдемся на том, что ты входишь теперь в семью Каррингтонов. Но не следует забывать при этом, откуда привалило тебе такое необыкновенное счастье. Несомненно, всю жизнь ты будешь преисполнена благодарности к людям, тебя взрастившим, и без которых у тебя и близко не было бы исключительной возможности встретиться с такой удачей.

Пусть себе говорит. Ощущение свободы и счастья добавили мне великодушия, к тому же все эти речи были легким утешением ее досаде. К счастью, злопамятной или мстительной я не была и быстро начала забывать детские горести и обиды.

– Сомневаюсь, правда, что Тилли справится с такой трудной работой. Она хорошо шьет повседневные вещи и всякую мелочь. Леди Эмили, возможно, поведет тебя к своему кутюрье. Ведь понадобится безукоризненно элегантное выходное платье и, конечно, подвенечный наряд. Буквально на днях я обсуждала все это с мистером Лоррингом. Он готов оплатить все счета, лишь бы ты достойно была экипирована для новой жизни. И потом, как я уже говорила ему, это благоприятно отразится и на нас, в конце концов надо думать о будущем Эсмеральды.

Едва ли я слушала ее. Голова моя была занята удивительными событиями своей судьбы.

Филипп постоянно появлялся у нас в доме. Часто мы с ним верхом катались в парке. Я получила от мистера Лоринга в подарок новую амазонку, что, несомненно, было идеей кузины Агаты; с ее точки зрения, верховые прогулки в парке придавали нам значительности. На людях нас постоянно фотографировали.

– Ну и тоска, – говорил Филипп, – кому это нужно? Мне прямо хочется куда-нибудь скрыться вместе с тобой.

Он тоже был счастлив, и видеть, и знать, как он любит меня, было просто замечательно. Он меня дразнил и задирал по-прежнему, да и наших словесных баталий мы не бросали, впрочем, это нам обоим доставляло удовольствие.

Мне было девятнадцать, ему без малого двадцать один; жизнь казалась нам сказкой. Не думаю, что его познания, и житейские, и ученые, были намного шире моих, которые, надо сказать, оказывались довольно скудными. Хотя порой лучше вообще знать о жизни меньше, о будущем хорошо бы вообще не задумываться.

Семья Филиппа встретила и приняла меня очень радушно. Рассеянность леди Эмили была даже милой. А по секрету она как-то сообщила мне, что больше всего мечтает о внуках. Вообще, говорила она много и бессвязно. Но все-таки я поняла из ее рассказов, что в роду у Каррингтонов в основном были мальчики-наследники. У них с мужем Ролло родился через год после свадьбы, а вот после этого прошло немало лет, прежде чем появился Филипп. Ее сыновья такие разные – «Ролло меня иногда даже пугает, дорогая. Но у него такой цепкий ум. Филипп рос совсем другим».

Сыновья для Каррингтонов – своего рода традиция и, учитывая не очень удачный брак Ролло, нам с Филиппом предстояло не откладывая заняться произведением на свет очередного, но первого для нас маленького Каррингтона. Первым внуком он должен был стать и для старших Каррингтонов.

Мысль о ребенке очень волновала меня, но ни в коей мере не омрачала первые недели после помолвки на балу. И мне казалось, что такой беззаботной жизнь будет вечно.

На недельку съездили мы в загородное поместье Каррингтонов, чтобы там в кругу близких друзей отпраздновать наше обручение. Дом их очаровал меня еще давно, когда я впервые увидела его, но сейчас, будучи почти уже членом семьи и хозяйкой, я восхищалась им еще сильнее.

Особняк Трентхэм Тауэре был заложен в тюдоровские времена, но в последующие годы реконструкции подвергался неоднократно. Дом стоял на холме, с которого он как бы важно взирал на раскинувшуюся внизу местность. Вероятно, характер Каррингтонов отражало и их поместье. Правда, войдя в семейный круг Каррингтонов, я поняла, что слишком злословила на их счет раньше. Мнение о них я все-таки составляла через отношение кузины Агаты. А они приняли меня так тепло, как вряд ли кого-нибудь из невест принимали. Такое добросердечие и искренность приятно удивляли, особенно если учесть нравы общества, к которому они принадлежали.

Мне захотелось осмотреть весь дом, я попросила Филиппа быть проводником, и он, заразившись моим радостным энтузиазмом (мои интересы, пусть самые далекие, всегда захватывали его – это была одна из его самых милых особенностей), с восторгом провел экскурсию по всем закоулкам и комнатам. Парк вокруг дома мне был знаком еще с детства, когда мы обследовали в нем каждую пядь; теперь меня привлекал дом.

Филипп сводил меня в часовню при особняке, показал столовую, где на стенах рядами висели портреты предков со стороны матери. Потом мы направились вниз по винтовой каменной лестнице, в конце которой увидели массивную дубовую дверь.

– Старая оружейная, – объяснил Филипп, – сейчас здесь тоже хранится оружие.

Он распахнул дверь.

– Ну и арсенал! – воскликнула я. – Надеюсь, он лишь декоративный?

В ответ Филипп рассмеялся.

– Время от времени в сезон охоты оружие при деле. А я, должен признаться, стрелок отменный.

– А я ненавижу все, что стреляет, – с жаром сказала я.

– Но ты же не против жирного свежего фазанчика?

Он раскрыл один футляр, отделанный изнутри алым атласом. Там лежал отливавший серебром пистолет, ячейка для другого была пуста.

– Ну, не красавец ли? – воскликнул Филипп.

– Едва ли.

– Вот оно, твое невежество, любовь моя.

– А где другой? Их же должна быть пара, так ведь?

– О, он в надежном месте.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вот, предположим, я остаюсь один во всем доме. В коридоре раздаются крадующиеся шаги. Дверь медленно отворяется, и возникает фигура в маске. Этот злодей явился, чтобы стащить столовое серебро, картины и фамильные драгоценности. И что же я делаю? Незаметно сую руку под подушку. Выхватываю пистолет. «Руки вверх, негодяй!» – кричу я. И что, что он может сделать против этого красавца? И богатство семьи спасено благодаря ему, – он бережно погладил пистолет, прежде чем закрыть коробку.

– Ты что действительно будешь держать оружие под подушкой, Филипп?

– До нашей свадьбы – буду. А потом ты станешь защищать меня.

– Ну и дурачок же ты. Не люблю я все эти ружья и пистолеты. Ладно, пойдем дальше.

– Твое желание – закон, – сказал Филипп, – пошли.

Старинные каменные переходы, чуланы, коридоры очаровали меня. В восторг я пришла от комнаты, знаменитой тем, что в ней как-то почивала королева Елизавета. Считалось даже, что кровать с пологом – подлинная. Просто потрясающим был зал-солярий, окнами выходивший на юг. Именно там я почему-то решила спросить у Филиппа, когда же я встречусь с женой Ролло.

Филипп вдруг смутился.

– Мы с ней не видимся. Мы даже и не говорим о ней. Все это очень печально. Так не похоже на Ролло, что он оказался в такой ситуации. Он всегда был скрытным… и в делах… и в финансовом бизнесе… щепетильным, как отец, если не сильнее… Они так бурно обычно обсуждали дела, банки, деньги. Казалось, для них обоих больше ничего не существует. И вдруг эта женитьба…

– Что, опрометчивый брак?

– Выяснилось, что да. Я сам узнал об этом как о совершившемся факте. Только после медового месяца все выяснилось.

– Что выяснилось?

– Что она, как бы это сказать, неустойчивой психики…

– То есть, она – безумна?

– Ее приходится… содержать под наблюдением. Есть люди, которые за ней смотрят.

– Где? Здесь, в доме?

Он отрицательно покачал головой.

– Какое-то время они здесь жили. В верхних комнатах. Но все оказалось очень непросто. Вся семья пребывала в смятении. Теперь ее куда-то увезли.

– Куда?

– Не знаю. Мы эту тему не обсуждаем. Это дело Ролло. Он так решил.

– Должно быть, он очень страдает?

– Разве по нему поймешь? Только не спрашивай мать об этом. Она расстраивается. Да все переживают… Ролло больше всех, наверное. Только виду он не показывает. Никогда свои чувства не афиширует.

– А каково же ей ?

– Возможно, она не чувствует так, как мы. С такими людьми это неудивительно.

– Ты сказал, она бывала здесь?

– Да, Ролло привозил ее сюда на время. С ней был одна очень хорошая женщина, сиделка, что ли… потом стало уже невозможно… в общем, они уехали.

– Я хочу посмотреть ее комнату.

– Это еще зачем?

– Так…

– Это наверху.

– Пошли, – скомандовала я, – покажешь мне.

По старой лестнице с резными изящными перилами мы поднялись на самый верх. Потолки здесь были гораздо ниже, чем во всем доме. Комнат было четыре, почти отдельная квартира; две спальни. Одна – жены Ролло, другая, наверное, ее сиделки.

Я очень чутка к атмосфере любого жилища, а здесь все было пропитано страданиями. Я поежилась.

– Ты замерзла, – заметил Филипп.

– Просто озноб.

– Почему тебя знобит?

– Мурашки бегают, как говорится.

– Пойдем-ка вниз.

– Подожди еще немного. Хочу побыть здесь чуть-чуть. Каково же ей жилось? – Я подошла к окну – Высота какая.

– Может, поэтому они и уехали отсюда.

– Ты думаешь, она думала о самоубийстве?

– С такими людьми всякое бывает. Ладно, Эллен, хватит, пошли отсюда. Ты впадаешь в меланхолию. Я тебе больше ничего не могу рассказать. Мы о ней не говорим. Все это личное дело Ролло.

– И ее – тоже.

Я потрогала покрывало на постели, погладила спинку стула. Эти вещи окружали ее. Мне захотелось увидеть эту женщину, познакомиться с ней. Может, мне удалось бы помочь ей чем-то.

«Мы об этом не говорим», – повторял Филипп. Вот так, значит, живут Каррингтоны. Они просто притворяются, что неприятностей нет в природе. Я совсем не такая. И я не могла быстро выбросить из головы жену Ролло.

Находясь в Сассексе, Филипп настоял, чтобы мы с ним обязательно сходили на Дэд Мэнз Лип. По лесной крутой тропе мы добрались до пятачка на самой круче, нашли свою старую деревянную скамью. Сели.

– Будто детство возвращается, – сказал Филипп, – знаешь, это ведь был мой самый любимый уголок. А ты все-таки боялась одна сюда подниматься, признайся, Эллен.

– Да, немного.

– Какой же свиньей я был.

– Да ты и сейчас поросенок.

– Но ты, оторви-да-брось девчонка, могла кого угодно заткнуть за пояс. Странное это место, а?

– Интересно, сколько людей сидело здесь, думая о последнем шаге в пропасть?

– Если верить слухам, больше чем достаточно.

Филипп встал со скамейки, чтобы, как в детстве, дойти до самой кромки и замереть над бездной.

– Отойди! – воскликнула я.

Со смехом он повиновался.

– Чего, Эллен, ты так испугалась? Решила, что я собираюсь совершить Прыжок Мертвеца?

– Я подумала, что когда-нибудь ты довыпендриваешься. Вообще следовало бы здесь сделать ограждение.

– Надо поговорить об этом. В конце концов, это наша земля.

Я была удивлена, что он не забыл своих слов, и еще до нашего отъезда в Лондон там появилась металлическая ограда.

В Лондоне мы с Филиппом, как всегда, с удовольствием гуляли в парке, болтая о нашем будущем. Нам удавалось здесь даже скрыться от людей, которые все норовили подойти с поздравлениями. А уединения мы искали. Часто мы бродили вдоль Серпентина до самого Кенсингтон Гарденз, что было на противоположном конце парка. Однажды я обратила внимание на человека, следящего за нами. Ничего примечательного в нем не было, кроме густых кустистых бровей. Он тихо шел невдалеке от нас, потом сел на скамейку. Не знаю почему, но его появление насторожило меня. Смутные ощущения охватили душу.

– Ты видишь вон того человека, Филипп? – спросила я.

– На скамейке, что ли? – взглянув в его сторону, сказал Филипп.

– Да, и мне кажется, он наблюдает за нами.

– Ну, вероятно, его привлекла твоя внешность.

– Сдается, мы оба его интересуем.

Филипп сжал мне руку.

– Конечно, интересуем. Мы – народ особенный.

Мужчина вдруг встал и быстро ушел.

И мы забыли о нем.

ДОМ НА ПЛОЩАДИ

Мы отправились посмотреть дом на Найтбриджской площади. С восторгом я дожидалась момента, когда Филипп достанет ключ. Наконец мы вошли. Это был высокий четырехэтажный особняк времен королевы Анны с садом, выходящим на улицу. Пустые необитаемые дома тоже имеют свой характер. Они могут быть радушными или отталкивающими.

Не думаю, что я обладала какими-то удивительными способностями, просто дело, наверное, в бурном воображении, но неожиданно этот дом подействовал на меня так же, как и верхние комнаты в загородном поместье Каррингтонов недавно. Никакого следа радушия его атмосфера не имела. Все здесь казалось ледяным, чужеродным; впервые за несколько счастливых недель я ощутила холод в душе. Неужели этот дом в реальности мог оказаться олицетворением моих тайных страхов?..

Мне предстоит прожить жизнь с Филиппом, долгую-долгую жизнь; мы станем походить друг на друга, мы состаримся вместе. Каждый из нас для второго будет самым дорогим человеком. Эта мысль наводила на размышления. Я вдруг осознала, что попалась в клетку, в очаровательную золоченую клетку, правда, но ведь она отгородила меня от всего белого света, который я еще толком не видела.

Я взглянула на Филиппа, услышала его слова:

– Ну, как тебе, нравится?

– Да я еще не разглядела ничего. Нельзя судить о доме по виду прихожей.

– Тогда пошли.

Он схватил меня за руку; мы обошли комнаты нижнего этажа. Что такое – кругом стены, стены, они будто сдавили меня… «Нет!» – хотела я закричать, «нет!».

Филипп помчался наверх, увлекая меня за собой. Следующий этаж почти понравился мне, там было светло, просторно, легко дышалось.

– Здесь мы будем устраивать приемы, – вроде довольно элегантно, а?

Мы двинулись еще выше, где также располагались большие комнаты, оставалась только мансарда и чердак.

– Слишком уж огромный, – я искала оправдания своим сомнениям.

Филипп удивился. По их, Каррингтонов, стандартам дом был, пожалуй, маловат.

– Все эти помещения пригодятся. Придется где-то устраивать слуг… потом детская. Да что такое? Тебе что, не нужна будет детская?

– Ну, конечно, нужна. Просто у меня такое ощущение… что здесь что-то неладно.

– Что неладно, привидений много? Или еще чего-нибудь?

– Да нет, нет. Дом выглядит таким… – я замялась, пустым, что ли!

Филипп расхохотался.

– Интересно, курица, чего ты ожидала? Давай еще походим, посмотрим. Пошли.

Энергия так и била из него ключом.

– Подходящий дом непросто найти в наше время, – продолжал он, – и чем раньше мы подыщем себе гнездышко, тем раньше сыграем свадьбу. Давай-ка еще разок спустимся вниз.

– Я… хочу задержаться здесь минутку… задержаться одна.

– Это еще зачем?

– Хочу узнать, каково мне тут будет.

– Во дурища, – вдруг бросил Филипп. Но все же ушел.

Я постояла посередине комнаты. Потом выглянула в высокое узкое окно. Виден был сад, совсем маленький, конечно – пара деревьев да круглая клумбочка.

Пыталась представить себя в одиночестве здесь, и меня вдруг охватило странное ощущение, так похожее на те, что я испытывала в своих тяжких снах. Как странно, думала я, как неприятно, потому что поняла уже, что этот дом меня не приемлет.

Я спустилась на этаж ниже, остановилась у окна, тала смотреть на полисадник. Вдруг за спиной не видела, а скорее почувствовала какое-то движение. И тут же чьи-то пальцы сомкнулись у меня на горле… В ужасе я судорожно вдохнула.

– У-у-у-у! – раздался вопль Филиппа. – Я призрак бывшего хозяина! Его тело было найдено в петле.

Он резко развернул меня к себе.

Он поцеловал меня. И смеялись мы уже вместе. Потом, взявшись за руки, побежали вниз по лес нице.

Смутную тревогу, внушенную мне тем домом на площади, я отбросить сразу не смогла. К тому же я знала, что Филипп жаждет приобрести этот особняк. Он все время повторял, что не собирается по полгода тратить на поиски крыши над головой.

– В конце концов мы всегда сможем его продать, если нам там не понравится, – заявил он. – Да так или иначе в скором времени нам обязательно понадобится домишко побольше!

Предполагалось, что новый особняк будет свадебным подарком сыну от отца, и мне не хотелось заранее одергивать Филиппа. Да я и не смогла бы даже точно сформулировать свои «претензии» к этому дому, но факт оставался фактом – с тех пор как я шагнула через его порог, солнце на небосклоне моего счастья немного померкло. Больше того, сон с той красной комнатой вновь стал являться мне, чему я была неприятно удивлена, ведь последний раз он грезился мне совсем недавно, перед балом.

Беспокойство этот дом причинял мне такое, что однажды я отправилась к агенту по недвижимости и поинтересовалась, нельзя ли мне взять ключ и еще раз осмотреть особняк. Когда клерк узнал мое имя, он заметил, что у мистера Каррингтона есть личный ключ. Пришлось объяснять, что я решила самостоятельно поглядеть на этот дом. Ключи я получила.

У дома на площади я была около трех часов пополудни. Погода стояла теплая, народу на улице было мало. Укрывшись в тени деревьев, заполнявших центр площади, я стала со стороны вглядываться в дом. И опять – неуловимое предчувствие беды. Первым желанием было развернуться и уйти, отдать ключи агенту и сказать, что мы решили отказаться от этого варианта. Филипп, конечно, огорчился бы, но я смогла бы как-нибудь объяснить все ему.

Однако будто неведомая сила потянула меня через площадь. Идти я сама хотела, но по мере того как я двигалась, потусторонняя тяга становилась все мощнее. Я зайду и спокойно осмотрю все, уверяла я себя, осмотрю и увижу, что это просто пустое строение. И от сотен других незаселенных домов оно ничем не отличается.

Потянув за решетчатую калитку, я услышала сердитый скрип ржавых петель. Дурные предзнаменования так и мерещатся, укорила я себя. Настроившись не брать в голову весь этот вздор, я решительно прошла по короткой дорожке, ведущей к парадному входу. Я зашла, прикрыла за собой двери и оказалась в холле. Внезапно снова накатила волна невыразимых словами тяжелых предчувствий. Казалось, будто сам дом меня гонит прочь. Меня здесь не ждали, и кроме беды ничем не встречали.

Я посмотрела на высокие расписные потолки, на необыкновенной красоты винтовую лестницу. Достоинства дома я оценила, несмотря на его мрачное недоброжелательство.

Наверное, моя впечатлительность перевешивала серьезные намерения. Только такая взбалмошная фантазерка может из года в год, из месяца в месяц мучиться одним и тем же ночным кошмаром, да еще усматривать в нем зловещий смысл. Да сотни людей уже наутро забывают свои сны. Только я такая безумная.

Нарочито медленно я поднялась вверх на один пролет и принялась бродить по залам и гостиным. Все здесь было создано для светских развлечений. Изысканные линии высоких – от пола до потолка – окон были характерны для стиля того времени, камины поражали простотой и строгостью очертаний. Я представила эти апартаменты обставленными мебелью, обжитыми, а себя – хозяйкой, грациозно обходящей гостей. Я – леди Каррингтон, скривив губы, подумала я. "О, вечер добрый, кузина Агата. Как мило, что вы пришли. Мы с Филиппом так рады вам! "Помилуйте, миссис Оман Лемминг, это просто очаровательно, что вы пришли со своими дочерьми (сколько их там у нее, две, что ли?). И все будут счастливы, что их пригласили на прием супруги Каррингтоны. Мысль о том, как мы с Филиппом разыгрываем этот «спектакль», развеселила меня.

Я поднялась еще на этаж выше. Здесь будут наши спальни, а вот в этой маленькой комнатке можно оборудовать ванную. «Не надо почти ничего переделывать, – вспомнила я слова Филиппа, – этот дом – просто идеальный вариант».

– Это идеальный дом, – громко произнесла я. Прислушалась. Показалось, долетает чье-то насмешливое «ха-ха».

Я оглядела помещения для прислуги и пошла дальше в будущие детские комнаты, попыталась представить белые стены, узорные, с силуэтами зверюшек, бордюры, маленькую детскую кроватку из светлого дерева, голубое одеяльце на ней.

Может быть, не такое близкое это будущее. Но иначе зачем вообще выходить замуж, создавать семью? Именно поэтому Каррингтоны так поддерживали идею Филиппа жениться пораньше, поскольку вряд ли в семье Ролло появятся когда-нибудь дети. Непривычно было даже в мыслях называть себя с Филиппом родителями.

И вдруг мое сердце замерло. В гулкой тишине дома я услышала какие-то звуки. Напряженно вслушивалась я в пустоту. Все тихо. Неужели почудилось? На все же странно, что порой даже в полной тиши ощущаешь чье-то незримое присутствие. Это жуткое чувство переживала я в тот момент – в доме кто-то есть. Еще звук. Значит, я не ошиблась. Я не одна. Сердце заколотилось почти болезненно. Кто здесь? Филипп? Нет, я знала, куда он отправился. Он говорил, что должен помочь отцу в конторе.

Я вся обратилась в слух. Опять! Приглушенные звуки; легкий скрип открываемой двери.

На лестнице раздались шаги.

Тело не слушалось меня. Я будто окаменела. Что за бред! Дом продается, мы еще не решили с покупкой его окончательно, так почему же никакой другой возможный покупатель не может осмотреть его?

Шаги приближались.

Как завороженная я смотрела на дверь. Кто-то сейчас войдет…

Дверь медленно подалась, начала раскрываться… я ахнула: там стоял Ролло Каррингтон.

– Надо же, – сказал он, – думал, что здесь ни души.

– Да… я здесь.

– Боюсь, что испугал вас.

– Я… я услышала звуки снизу… и…

Он был очень высок ростом, и я сразу вспомнила, как давным-давно Филипп рассказывал о своих предках-викингах. Даже имя Ролло, казалось, подтверждало это.

Я смотрела на него, будто видела впервые. От него исходила сила, энергия, власть. Его нельзя было не заметить.

– Вы ведь мистер Каррингтон, – продолжала я, – брат Филиппа. А я Эллен Келлевэй, его невеста.

– Да, я знаю. Примите мои поздравления.

– Благодарю вас. Я не знала, что вы в Лондоне.

– Я приехал прошлой ночью. Естественно, уж слышал о помолвке.

Интересно, неужели он только из-за этого отправился в Лондон?

– Филипп рассказал мне об этом особняке. Я сказал, что хочу взглянуть на него, тогда брат дал мне ключи.

– А я захотела осмотреть дом без спешки, одна, – объяснила я.

– Разумеется, ведь надо убедиться, приемлем ли о для жилья, – согласился Ролло.

– Посоветовали бы вы покупать его?

– Вообще вариант вполне подходящий. Впрочем, окончательно я не уверен в этом.

Он пристально смотрел на меня, стало даже не по себе от его оценивающего взгляда, будто он посягал на мои самые тайные, сокровенные помыслы. А о чем он думал, изучая меня, я даже представить не могла. Сама же я вспоминала его несчастную жену – скорее это был лишь расплывчатый образ – запертую в верхних комнатах Трентхэм Тауэре, и размышляла, что же побудило Ролло взять для нее сиделку.

Не могла я представить этого человека одержимым такой страстной любовью, которая толкнула бы его на столь поспешный брак. Меня настораживали горькие складки его жестко очерченного рта. Несомненно, он проклинал судьбу за безумие своей жены, за то, что все вскрылось уже после свадьбы. Такой сдержанно-холодный, он, казалось, все да и всех способен подчинить себе, и трагическая история его романтической любви никак не укладывалась у меня в голове.

– Вы уже обошли весь дом? – поинтересовался он.

– Не совсем.

– Может, посмотрим вместе?

– Да, пожалуй.

– Тогда давайте начнем с самого верха.

Он заговорил о том, что могут обнаружиться неожиданные подвохи при покупке дома. Я едва ли вникала в его слова, лишь вслушивалась в звучание голоса, такого глубокого, уверенного. Мне ужасно хотелось узнать этого человека получше, поближе. Ролло казался таким взрослым рядом с Филиппом и мною; да и говорил он о брате почти как о ребенке, а уж меня, наверное, держал совсем за несмышленыша.

– У меня есть некоторый опыт в приобретении недвижимости, – сказал он, – тут следует быть крайне осмотрительным. Интересы покупателя превыше всего, знаете ли.

Мы осмотрели дом, затем вышли в сад и остановились в тени деревьев.

Я обернулась, взглянула на особняк. Он казался сейчас, как никогда, угрожающим, и опять почти непреодолимое желание поскорее унести отсюда ноги охватило меня, несмотря на присутствие родного брата Филиппа, который мог бы оградить меня от надвигающейся беды.

Ролло вновь направился в дом, и я следом за ним. Будто не двери, а тюремные ворота закрылись за мной, освободиться от дурных предчувствий было почти невозможно, я даже испугалась, что вот-вот обнаружу свои страхи и сомнения. Ролло пристально посмотрел мне в лицо, как бы собираясь сказать что-то, но вдруг передумал или притворился, что передумал. Наконец он открыл парадные двери, и мы вышли на улицу; какое необыкновенное облегчение испытала я.

– Я возьму кэб, – сказал он, – и отвезу вас домой.

Не знаю даже, смогу ли описать Ролло. Было в этом человеке нечто загадочное и непостижимое. Легкомысленности и обаяния Филиппа у него и близко не было. Черты лица были жестче, резче, он источал силу, притягивал ею. Он был из тех людей, кому стоило лишь появиться в комнате, и все оказывались в его власти. Скорее всего, любые его начинания и деловые предприятия имели успех.

Я никак не могла избавиться от мысли о Ролло. Возможно, наша случайная встреча стала причиной этого. Я испугалась сначала – глупо, конечно, – услышав шаги в пустом доме, потому что сама «накрутила» себя, пустившись в фантазии об одушевленности этого особняка. И вдруг увидела… Ролло.

Вообще, с тех пор, как я узнала историю его женитьбы, Ролло не выходил у меня из головы. A уж после того, как я побывала на верхнем этаже Трентхэм-Тауэре, воображение мое разгулялось. Все мне рисовались картины романтических свиданий, а потом ужасное открытие, что жена его… Но только сам этот человек не вписывался в историю страстной любви, не совпадал у меня его образ с естественными для такого случая человеческими переживаниями. Правда, я уверяла себя, что Ролло просто безукоризненно владеет собой и прекрасно управляет своими эмоциями.

Может быть, с годами я узнаю его ближе, думала я. В конце концов, он мой деверь.

Дождавшись нашего с Филиппом свидания в парке я рассказала ему о неожиданной встрече в пустом особняке. Это его позабавило.

– Ролло только вчера поздно вечером вернулся из Рима, – сказал он, – совершенно неожиданно для нас. Правда, мать писала ему о помолвке.

– И что же, именно это привело его домой?

– О да, он должен был обязательно приехать.

– Чтобы удостовериться в приемлемости невесты?

– Да он и раньше встречал тебя. Семью вашу хорошо знает.

– И дом он осматривал.

– Да, как только узнал, что мы ищем подходящий вариант, сразу решил присоединиться. Кстати, он считает, что это будет неплохая сделка, полагает, что на этом варианте можно остановиться.

– И он не возражает против нашего брака?

– Возражает? С чего бы это?

– Ты такой богатый, а я вовсе без гроша.

– Ну и выдумала! – засмеялся он. – Да кого это волнует? Моя мать была бедна, когда выходила замуж за отца, уже в ту пору богатого человека.

– У нее был титул.

– А у тебя? У тебя красота и доброта, что, пожалуй, ценится дороже королевского венца. Такие вещи надо знать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Дэд Мэнз Лип (Dead Man's Leap англ.) – прыжок Мертвеца.

Вернуться

2

Баунтифул (Bountiful – англ.) – щедрость.

Вернуться