# Дорога на райский остров

Виктория Холт

Юная и прелестная Эннэлис Мэллори, обнаружив заброшенную могилу своей родственницы, а затем ее дневник и карту Райского острова, узнает о страшной трагедии, разыгравшейся когда-то в ее родовом поместье. Брат Эннэлис Филип отправляется на поиски загадочной земли. Не получая долгое время от него известий, Эннэлис вслед за братом покидает Англию и предпринимает рискованное путешествие на другой край Света. Ее ждут приключения, опасность, любовь и раскрытие преступления.

## НОЧЬ БУРИ

В ночь большой бури наш дом, как и множество других в деревне, получил повреждение, и благодаря этому было сделано открытие. Мне было в ту пору восемнадцать лет, а моему брату Филипу – двадцать три, и в последующие годы я часто поражалась тому, что за этим последовало, и строила предположения о том, насколько же по-другому все могло сложиться, если бы не эта буря.

Буря пришла после одного из самых жарких периодов, какие можно было припомнить, когда температура зашкаливала за тридцать градусов, и почти все разговоры вертелись вокруг погоды. Из-за жары умерли двое стариков и один ребенок, в церквях шли молебны о дожде, старая миссис Терри, которой уже стукнуло девяносто и которая после бурно проведенной юности и не слишком добродетельного зрелого возраста лет в семьдесят с хвостиком ударилась в религию, заявила, что Бог наказывает Англию в целом, а Большой и Малый Стэнтон в частности, моря голодом скот, осушая ручьи и не давая достаточно влаги для урожая. День Страшного Суда приближался, и в ночь бури даже наиболее скептически настроенные из нас были склонны поверить, что, возможно, она и права.

Я прожила всю жизнь в Грине в старом поместье в стиле Тюдоров, где правила Бабуля М. "М" – означало «Мэллори» – нашу фамилию, а Бабуля М получила такое имя, чтобы отличать ее от Бабули К – бабушки Крессет, ибо в тот момент, когда умерла моя мать, что совпало с моим рождением, началась Война Бабуль.

Они обе хотели забрать нас, – рассказал мне Филип, когда мне было четыре года, а он уже был осведомленным девятилетним мальчиком. И то, что мы были так нужны, придавало нам особую важность в собственных глазах. Филип рассказал мне, что Бабуля К предлагала взять к себе одного из нас, а Бабуле М – оставить себе второго, иными словами, разделить нас, словно мы были клочком земли, за которые сражались генералы. После этого я долго не могла доверять Бабуле К, потому что самым важным для меня в жизни человеком был Филип. Он всегда был рядом, мой старший брат, мой защитник, более умный, имевший за спиной пять бесценных лет опыта которых не было у меня. Порой мы ссорились, но эти разногласия только яснее давали мне понять, насколько важен он был для меня, потому что когда Филип на меня сердился, я ужасно переживала.

Предложение поделить нас, к счастью, вызвало негодование у Бабули М.

– Разлучить их? Никогда! – был ее боевой клич, причем она решительно подчеркивала тот факт, что в качестве бабушки по отцовской линии у нее больше прав. В конце концов Бабуля К была побеждена и вынуждена согласиться на компромисс, заключавшийся в проведении коротких летних каникул раз в году в ее доме в Чешире, однодневном визите время от времени, платье в подарок для меня и матросках для Филипа, чулках и перчатках для нас обоих, а также в подарках на Рождество и дни рождения.

Когда мне было десять лет, с Бабулей К случился удар и она умерла.

– В хорошенькое же положение она бы нас поставила, если бы дети были у нее, – услышала я комментарий Бабушки М, обращенный к Бенджамину Даркину – одному из немногих людей, когда-либо возражавших Бабуле М, однако он мог это себе позволить, поскольку работал в мастерской с двенадцатилетнего возраста и, по словам Бабули М, знал в искусстве составления карт больше любого другого человека.

– Едва ли можно винить эту леди в том, что произошло по воле Божией, миссис Мэллори, – с мягким упреком заметил Бенджамен в этот раз, и, вероятно, потому, что это был Бенджамен Даркин, Бабуля оставила его замечание без внимания.

Бабуля М вела себя в Малом Стэнтоне как помещица, а выезжая в Большой Стэнтон, что она делала в то время каждый день, она восседала в экипаже с кучером Джоном Бартоном и маленьким Томом Терри, потомком пророчицы судьбы и нынешней добродетельной девяностолетней миссис Терри, на запятках кареты.

Когда Филипу, на мой взгляд, самому мудрому человеку на Земле, было восемнадцать лет, он говорил, что люди, ставшие кем-то, бывают более преданы своему делу, чем те, кто получил все при рождении. Он намекал на то, что Бабуля М не была по рождению дворянкой. Она просто вышла замуж за Дедушку М и таким образом стала одной из Мэллори, живших в поместье со времен его постройки в 1573 году. Мы это знали, потому что дата была выгравирована на фасаде дома. Однако среди Мэллори никто так не гордился своим именем, как Бабуля М.

Я никогда не знала Дедушку М. Он умер до того, как началась великая Битва Бабуль.

Бабуля М управляла деревней так же умело и автократично, как и своим хозяйством. Она председательствовала на праздниках и базарах и держала в строгости нашего мягкого священника и его «безмозглую» жену. Она заботилась о том, чтобы утренние и вечерние службы хорошо посещались, и по воскресеньям каждый слуга и служанка были на своем месте в церкви, а если какие-то серьезные обязанности препятствовали этому, существовала некая очередность – кто пропустил одну воскресную службу, должен непременно быть на следующей. Излишне упоминать о том, что мы с Филипом присутствовали всегда и степенно, по-воскресному, шествовали через Грин от поместья к церкви по обе стороны от Бабули М, чтобы занять свои места на скамье Мэллори по ту сторону, где находился запятнанный стеклянный оконный витраж с изображением Христа в Гефсиманском саду, подаренный одним из наших предков в 1632 году.

Однако больше всего, наверное, Бабуля М была предана мастерской. Для помещицы это было необычным – быть связанной с каким-то делом и так много внимания уделять мастерской. Однако это была необычная мастерская.

По сути дела, это был алтарь славы Мэллори, ибо Мэллори когда-то были великими навигаторами, совершавшими путешествия по всему миру. Они хорошо служили своей стране со времен королевы Елизаветы, и Бабуля М пребывала в твердом убеждении, что морским господством держава во многом обязана Мэллори.

Один из Мэллори плавал с Дрейком. В семнадцатом веке они уходили на поиски приключений, однако у них был один интерес, отличавший их от других. Это было не стремление захватывать вражеские испанские и голландские суда, а страстное желание нанести весь мир на карту.

По словам Бабули М, Мэллори вписали свое имя в мировую историю, и не только в историю Англии: они облегчили навигацию сотням – нет, тысячам великих искателей приключений по всему миру, и эти отважные мореплаватели и исследователи Земли многим были обязаны картам Мэллори.

Мастерская находилась на главной улице Большого Стэнтона. Это было древнее трехэтажное здание с двумя сводчатыми окнами на нижнем этаже, по обе стороны от каменных ступеней, что вели к входной двери.

Позади мастерской, во дворе, находилось другое здание, где помещались три паровые машины. Для нас это была запретная территория, разве что нас сопровождал кто-то из взрослых. Меня машины не особенно интересовали, зато Филип проявлял к ним огромный интерес. В одном из сводчатых окон помещался огромный глобус, расписанный голубыми, розовыми и зелеными красками, в детстве он совершенно меня завораживал. Когда я ребенком посещала мастерскую в обществе Бабули М, Бенджамин Даркин вертел такой же глобус в переднем комнате, показывал мне великие синие моря, землю и ее границы, выделял розовые участки глобуса – ту часть, что была британской. Я полагала, что это было дело рук славных Мэллори, начертивших карты, чтобы указать путь исследователям.

Филипа визиты в мастерскую так же возбуждали, как и меня, и он часто говорил со мной об этом. В нашей классной комнате были карты, и, посещая нас там, Бабуля М частенько задавала нам вопросы по атласу. Географии отдавалось предпочтение перед всеми остальными предметами, и Бабуля М была счастлива, что мы проявляли к ней интерес.

В другом окне мастерской находилась огромная карта мира. Она казалась великолепной, распростершись перед нами с африканским континентом по одну сторону и двумя Америками – по другую. Море было ярко-синего цвета, земля темно-коричневого и зеленого. Там были и наши острова, казавшиеся совсем маленькими, прямо слева от смешного тигра – Скандинавии. Но самым величественным было имя нашего предка, начертанное золотом в правом углу:

ДЖЕТРО МЭЛЛОРИ, 1698.

– Когда я вырасту, – говорил Филип, – у меня будет корабль, и я измерю моря. Тогда мое имя тоже будет написано золотом в низу карты.

Бабуля М подслушала это, и ее лицо расплылось в широкой счастливой улыбке, поскольку именно к этому она и стремилась, и, по-моему, она поздравляла себя с тем, что вызволила своего внука из когтей Бабули К, которая попыталась бы сделать из него архитектора или Даже политика, ибо ее семья растила людей этих профессий.

С годами я кое-что узнала о семейной истории и обнаружила, что Бабуля М никогда не одобряла брака своего сына с Флорой Крессет. Флора, судя по портрету, висевшему в галерее, была очень хорошенькой, но хрупкой и слабенькой, поэтому она и умерла при моем рождении. В то время так много женщин умирало при родах – и детей тоже, что выжить в определенном смысле было маленькой победой. Я сказала Филипу, что такая цепкость женщин – показатель того, что человеческая раса продолжает свое существование, а он на это ответил: «Ты и впрямь иногда говоришь глупости».

Филип был более земным человеком, чем я. Я была мечтательной и романтичной. Филипа интересовала практическая сторона составления карт, вычисления и измерения, и у него просто руки чесались в ожидании, когда он возьмется за компас и прочие научные приборы того же рода. А я размышляла, кто живет в этих далеких местах. Мне было интересно, как они живут, и глядя на острова посреди синих тропических морей, я придумывала различные истории о том, как поеду туда, буду жить среди этих людей и изучать их обычаи.

Мы были совершенно различны по взглядам, Филип и я.

Возможно, именно поэтому мы так хорошо ладили между собой.

Каждый из нас дополнял другого. Без сомнения, из-за того, что у нас не было матери – и в определенном смысле, отца, хотя он был жив, – мы обратились друг к другу.

Когда наш отец привез в поместье новобрачную, он работал в семейном деле. Естественно, его воспитали так нее, как теперь Филипа.

Возможно, если бы наша мать не умерла, отец по-прежнему оставался бы здесь и более или менее делал бы то, чего хотела от него Бабуля. Однако после смерти моей матери он не мог больше выносить жизнь в поместье. Наверное, здесь было слишком много воспоминаний. К тому же, вполне возможно, что он невзлюбил ребенка, занявшего место в жизни за счет той, кто была горячо любима. Как бы то ни было, он решил на время уехать и поработать в Голландии, в фирме по изготовлению карт – так, ненадолго, чтобы оправиться от потери жены. Голландия была страной, с давних времен рождавшей ведущих картографов, и в то время Бабуля М считала, что это хороший план, способный помочь сыну оправиться от горя и одновременно приобрести новый опыт.

Однако отец остался в Голландии, не изъявляя желания возвращаться. Там он женился на голландке по имени Маргарита, ее отец был богатым торговцем-экспортером, и, к великому отвращению Бабули, отец стал партнером в его деле, предпочтя почетное ремесло картографа профессии, которую Бабуля презрительно именовала «коммерцией». У меня были два сводных брата и сестра, которых я никогда не видела.

Шел разговор о том, чтобы Филип отправился погостить к отцу, однако Бабуля М всегда этому препятствовала. По-моему, она боялась, что Филип может соблазниться экспортной торговлей. Так что наш отец обосновался с новой семьей в Голландии и, похоже, удовольствовался тем, что поручил нас заботам Бабули М.

В день моего восемнадцатилетия – это было в мае, примерно за три месяца до бури – гувернантка, что провела со мной семь лет, уехала, поскольку я больше не нуждалась в ее услугах. Я знала, что Бабуля начала подумывать о том, чтобы подыскать мне мужа. Никто из молодых людей, приглашавшихся в дом, до сих мне не нравился. Кроме того, в таком прозаическом замысле я не видела ничего романтического. В Большом Стэнтоне жили Голтоны, у которых был сын Джералд. Они были очень состоятельными и имели дело в Лондоне, находившемся всего в двадцати милях от Большого Стэнтона – не так далеко, чтобы полностью отрывать папашу Голтона от семьи. Джералд сопровождал отца в Лондон, где они часто проводили по несколько недель, а их посещения деревни были довольно кратковременными. Джералд, стань он моим мужем, подолгу не бывал бы дома, но когда я поняла, что это меня не огорчает, я тут же увидела, что он не вписывается в мои романтические сны.

Был также Чарлз Фентон, сын сквайра Мерлингтона – охотник на лис, любитель пострелять, словом, спортсмен. Очень веселый, он смеялся почти по любому поводу, так что в его обществе люди начинали тосковать по некоторой меланхолии. Мне нравилось общество обоих молодых людей, но мысль о том, чтобы провести с ними всю жизнь, нисколько не вдохновляла.

Бабуля М сказала:

– Ты должна еще поучиться, как вести себя в обществе, дорогая. Рано или поздно молодая женщина должна сделать выбор, и выбирать надо из того, что есть. Те, кто откладывают это на более поздний срок, часто обнаруживают, что выбирать уже не из чего.

Грозное предупреждение, да вот мои восемнадцатилетние уши были к нему глухи.

И вообще, чем плоха была жизнь такая, как она есть?

С Филипом Бабуля была более осмотрительна. Он ведь приведет жену в поместье. Она станет Мэллори, тогда как я, выйдя замуж, откажусь от этой блистательной фамилии. Я не сомневалась, что в свое время Бабуля М с некоторым опасением думала о прибытии в поместье Флоры Крессет. Да, она подарила Бабуле двоих внуков, однако хрупкость Флоры стоила Бабуле сына, которым теперь, по ее выражению «распоряжалась эта голландка».

После этой женитьбы у Бабули не находилось для голландцев ни одного доброго слова.

– Но, Бабуля, – напомнила я ей, – вы же сами говорили, что из этой страны вышли лучшие картографы мира. Кое-кто из самых древних исследователей… и сам Меркатор был фламандцем. Подумайте о том, чем мы им обязаны.

Бабуля М разрывалась между двумя противоречивыми чувствами: удовольствием, которое всегда испытывала, когда я проявляла интерес к семейному делу, и недовольством от того, что с ней спорят.

– Это было давно. Кроме того, именно голландец впервые стал покупать черно-белые карты и раскрашивать их. А потом продавал по бешеным ценам.

– А его последователи позднее великолепно этим пользовались, – заметила я.

– Ты очень несговорчива, – отозвалась Бабуля, однако она была не слишком недовольна и поступила так, как делала всегда, когда не была уверена в том, что ей удастся выиграть спор, – переменила тему разговора.

Бабулю крайне радовало то, что посещение мастерской я считала удовольствием, и иногда во второй половине дня, разумеется, после занятий в классной комнате, мы с моей гувернанткой отправлялись в Большой Стэнтон, и я проводила в мастерской несколько приятных часов.

Меня всегда ужасно интересовали разговоры с Бенджамином.

Вся его жизнь была в картах. Иногда он водил нас с Филипом в здание, где печатались карты, рассказывал о современных достопримечательностях и о том, как в старые времена они пользовались деревянными печатными формам. Это называлось рельефной печатью, потому что формы местами были покрыты краской, и она переводилась на бумагу и рельефно выступала.

– А теперь, – с гордостью говорил Бенджамин, – мы используем медь.

Меня технические подробности весьма утомляли, а вот Филип задавал бесчисленные вопросы о разных процессах. А я в это время стояла рядом, не прислушиваясь к разговору и разглядывая карты на стенах. Большей частью это были копии карт, составленных в шестнадцатом, пятнадцатом и даже в четырнадцатом веках, и я думала о тех отважных исследователях, которые отправлялись в эти места впервые и открывали новые земли.

Филип проводил в мастерской много времени, и когда ему исполнился двадцать один год и образование его было закончено, он стал проводить там целые дни, работая с Бенджамином и обучаясь делу. Бабуля М была в восторге.

Мне было крайне неприятно оказаться не у дел, и Бенджамин это понимал. Он, как и Филип, сочувствовал, мне, поскольку я родилась девушкой, что не позволяло мне принимать активного участия в самом необыкновенном деле.

Однажды Бенджамин рассказывал о раскрашивании карт: по его мнению, вскоре должна была произойти кардинальная перемена, и нам следует выставлять на рынок цветные литографии.

Он показал мне оттиск – не карту, а довольно сентиментальную картинку, изображавшую сцену из семейной жизни. Картинка была цветной.

– Это сделал человек по имени Джордж Бакстер, – сказал Бенджамин. – Вы только взгляните на краски. Если бы мы смогли перенести их на свои карты…

– А почему вы не можете?

– Он держит свой метод в строжайшем секрете. Однако я имею представление о том, как это делается. По-моему, он пользуется рядом печатных форм разного цвета, однако при этом он должен иметь правильную приводку. С картами нам придется труднее. Видите ли, мы не можем позволить, чтобы хоть какой-то участок выступал даже на долю дюйма. Если допустить это, можно сделать какую-нибудь страну на много миль больше или меньше, чем она есть на самом деле. Вы понимаете, в чем здесь трудность.

– Стало быть, вы будете продолжать раскрашивать вручную?

– Пока да. До тех пор, пока не сделаем великое открытие.

– Бенджамин, я могу раскрашивать.

– Вы, мисс Эннэлис? Но это нелегкая задача.

– А почему вы считаете, что раз это трудно, я не смогу с этим справиться?

– Но вы же юная леди.

– Не все юные леди глупы, мистер Даркин.

– Ну, я не это хотел сказать, мисс Эннэлис.

– Что ж, тогда дайте мне попробовать.

Кончилось тем, что мне устроили испытание. Я справилась с заданием хорошо, и спустя некоторое время мне дали раскрасить настоящую карту. Как я наслаждалась! Это синее, синее море… мой любимый цвет. Работая, я слышала, как о коралловые пляжи бьются волны. Я видела смуглых девушек с цветами на шее и вокруг лодыжек, я видела маленьких нагих темнокожих детишек, бегущих в море, и длинные каноэ, разрезающие волны. Я сама была там.

Это были вечера приключений. Я взбиралась на горы и пересекала реки – и все время думала, какие же новые земли еще предстоит открыть.

Бенджамин Даркин считал, что работа скоро надоест мне, но он ошибался. Чем больше я делала, тем более это меня восхищало. И я работала хорошо. Мы не могли позволить себе портить карты небрежным раскрашиванием. Мои проверил сам Бенджамин и объявил, что работа выполнена идельно.

Я стала узнавать кое-что об искусстве составления, изучала карты прошлого, и меня стали интересовалась сделавшими их людьми. Бенджамин показал мне копию карты мира Птолемея, составленной около 150 года до нашей эры, и рассказал, что даже великий Птолемей учился у Гиппарха, жившего примерно за сто лет до него. Это меня еще более увлекло, и я проводила волшебные вечера, мечтая о далеких краях и людях, побывавших там много лет назад и составивших карты, чтобы другие могли без труда найти туда дорогу.

Иногда Бабуля М приходила посмотреть, как я работаю. Я частенько ловила ее задумчивый взгляд. Внуки делали Бабуле честь – обоих захватил чарующий мир карт. Ничего лучшего Бабуля и не желала. По натуре она была интриганкой, и больше всего на свете любила управлять жизнями других людей, ибо пребывала в убеждении, что способна делать это лучше, чем сами эти люди.

К тому времени Бабуля уже решила, что Филип должен жениться на разумной девушке, которая приедет в поместье и родит новых Мэллори, чтобы продолжать картографическое дело в Большом Стэнтоне и заботиться о поддержании помещичьего статуса в Малом Стэнтоне. Что касалось меня, то она уже начинала понимать, что ни Джералд Голтон, ни Чарлз Фентон мне не подходят. Она решила подождать, пока не найдет кого-то, кто бы более соответствовал ее представлениям о подходящей партии.

Это позволило мне по-прежнему переживать увлекательные приключения в мастерской и наслаждаться жизнью в поместье. Поместье было домом интересных вещей, которые человек, родившийся в нем и проживший всю жизнь, склонен был забывать. Во-первых, говорили, что в нем есть привидения. На втором этаже был темный угол, где постройка была довольно странной. Это был конец коридора, как будто неожиданно обрывавшийся. Строитель словно решил, что с него хватит, взял да обрезал его.

Слуги не любили ходить туда после наступления темноты. Они и сами толком не знали, почему. Просто у них было какое-то чувство. Ходили слухи, что много лет назад в доме кто-то был замурован.

Когда я попыталась что-то выяснить у Бабули М, мне было заявлено:

– Вздор. Никто из Мэллори не поступил бы так глупо.

– Монахинь иногда замуровывали, – заметила я.

– Это были монахини – к Мэллори они не имели никакого отношения.

– Но это ведь было давно.

– Моя дорогая Эннэлис, все это вздор. А теперь сходи-ка ты к миссис Гоу и отнеси ей немного холодца. Она снова неважно себя чувствует.

Миссис Гоу много лет была нашей экономкой и теперь жила с сыном за строительной мастерской, расположенной между Малым и Большим Стэнтоном.

Я не переставала восхищаться Бабулей М, которая отмела замурованных предков столь же решительно, как и Бабулю К.

Однако меня всегда интересовало то место в коридоре. Я часто приходила туда после наступления темноты и была уверена, что ощущаю нечто – легкую дрожь… Что-то. Однажды мне показалось, что нечто чуть коснулось моего плеча, и я услышала свистящий шепот.


Я часто ходила на могилу моей матери и заботилась о том, чтобы кусты вокруг нее были ухожены. Я часто думала о матери и создала ее портрет по рассказам Бабули К, всегда любившей, немного всплакнуть, говоря о своей Флоре. Флора была красавицей и слишком хороша для этого мира, утверждала Бабуля К. Она была нежной, любящей девочкой. Вышла замуж в шестнадцать лет, Филип появился на свет год спустя, так что, когда она умерла, ей было всего двадцать два года.

Я могла сказать Бабуле К о том, как печалило меня то, что моя мать умерла из-за меня. Сказать о таком Бабуле М было совершенно невозможно, потому что та бы немедленно отрезала: «Вздор. Ты же ничего об этом не знала, и твое слово здесь ничего не значит. Такие вещи случаются, а она была слабым созданием».

Бабуля К была более сентиментальна. Она говорила, что моя мать с радостью отдала бы за меня жизнь. Но это еще больше меня беспокоило. Нет ничего хуже, чем сознавать, что кто-то принес за тебя великую жертву.

Поэтому я и не говорила с Бабулей К о своей матери столько, сколько мне хотелось.

Однако на ее могилу я ходила. Я посадила на ней розовый куст и розмарин «на память», но приходила на кладбище довольно скрытно, ибо не хотела, чтобы даже Филипп знал о моих переживаниях. Иногда я разговаривала с ней вслух, говорила ей, что надеюсь, она счастлива там, где сейчас находится, и что мне очень жаль, что она умерла, производя меня на свет.

Однажды я отправилась за водой для кустов. Неподалеку от кладбища был старый насос с лейками и кувшинами. Отвернувшись от могилы матери, я неожиданно растянулась на земле, зацепившись ногой за выступающий камень. При этом я слегка оцарапала колени, но ничего страшного не случилось, и, собираясь уже подняться на ноги, я стала рассматривать камень, из-за которого упала. Это часть бордюра.

Я сунула руку под сорняки и обнаружила, что камень – это часть ограды, окружающей участок земли, по-видимому, заброшенную могилу. Мне стало интересно, кто же это был. Я всегда считала, что этот участок пустой. И все же он находился среди могил Мэллори.

Я принялась за работу и стала выдергивать сорняки. И вот она передо мной – могила. Надгробия не было, иначе могила была бы видна. Однако на ней лежала плита. Она была грязной, и буквы на ней почти стерлись.

Я пошла к насосу и принесла воды. У меня была тряпка, которой я вытирала руки после поливки растений, и с ее помощью я стерла с плиты грязь. И в смятении отпрянула, чувствуя, как по спине пробежал холодок, ибо имя на плите могло бы принадлежать мне.


ЭНН ЭЛИС МЭЛЛОРИ

Умерла февраля шестого дня 1793 года

В возрасте восемнадцати лет


Конечно, мое имя было Эннэлис, а на плите оно было разделено, и «Элис» написано с заглавной буквы… Однако сходство потрясло меня.

Мне казалось, что я смотрю на собственную могилу. Я несколько минут простояла, глядя на плиту. Кто она была – лежащая среди мертвецов Мэллори?

Я отправилась назад в поместье. Реальность возвращалась ко мне. Почему бы кому-то из моих предков не носить такое же имя, как я? Имена в семьях повторялись из поколения в поколение. Энн Элис. И Эннэлис. Восемнадцать лет. Ей было примерно столько же, сколько мне, когда она умерла.

Вечером за обедом я сказала Бабуле М.

– Сегодня на кладбище я нашла могилу, которой прежде не видела…

Бабулю это не слишком заинтересовало.

Я посмотрела на Филипа.

– Это была девушка с моим именем, вернее, настолько похожим, что почти никакой разницы.

– О, – отозвался Филип, – а я-то думал, ты у нас единственная Эннэлис.

– Эту девушку звали Энн Элис. Кто она была, Бабуля?

– Энн – имя, очень часто использовавшееся в семье. Элис – тоже.

– Почему меня назвали Энн Элис?

– Это я выбрала такое имя, – заявила Бабуля М таким тоном, словно это был самый лучший выбор, и тем самым не о чем больше говорить. – Из-за того, что в семье было так много Энн и Элис Я подумала, что каждое имя само по себе несколько ординарно, но ты ведь – Мэллори, вот я и объединила оба, и получилось нечто необычное, вы должны это признать.

– Как я и сказал, – вставил Филип, – одно-единственное.

– Эта могила заброшена.

– С могилами так бывает после того, как проходит много времени со смерти их обитателя.

– Ее похоронили почти сто лет назад.

– Это слишком долгий срок, чтобы тебя помнили, – объявил мой брат.

– У меня было странное чувство… Обнаружить имя под сорняками… причем почти мое собственное… И оно смотрит на меня.

– Надо мне пойти туда поискать Филипа, – заметил Филип.

– Там есть и Филипы, даже несколько.

– Я знаю, что у тебя есть нездоровое пристрастие – читать надписи на надгробиях, – сказал мой брат.

– Мне нравится думать о них – обо всех Мэллори… О людях, живших в этом доме до нас… Людях, связанных с нами – в каком-то смысле… О наших предках.

– Хорошо, что у тебя такие сильные семейные чувства, – сухо заметила Бабуля, тем самым заканчивая разговор на эту тему.

Однако я не могла выбросить Энн Элис Мэллори из головы. Наверное, потому что она была почти моего возраста, когда умерла, и носила имя почти такое же, как я.

В следующий раз я отправилась на кладбище, чтобы очистить могилу от сорняков, и попросила садовника дать мне куст, чтобы посадить там. Садовник почесал в голове и заявил, что сейчас не время сажать. Однако дал мне розовый куст, а я сказала, что хочу еще и розмарин.

– Он ни в жизнь не приживется, – угрюмо пробурчал садовник.

Не приживется, так посажу другой, сказала я себе. Я посадила кусты и отчистила плиту. Могила теперь выглядела совсем по-другому, так, словно кому-то Энн Элис Мэллори была небезразлична.

Я часто думала о ней. Наверное, она родилась в поместье, несомненно, прожила здесь восемнадцать лет.

Она вторгалась в мои мысли. Это было что-то сверхъестественное.

Она умерла в 1793 году. Это было даже меньше ста лет назад. Интересно, какой тогда была здешняя жизнь? Скорее всего, почти такая же, как теперь. Жизнь в деревнях не очень изменилась. Великие события происходили во внешнем мире. В это время в разгаре была Французская революция, и в тот самый год, когда умерла Энн Элис, были казнены король и королева Франции.

Теперь уже не осталось никого из живых, кто знал бы Энн Элис. Даже миссис Терри родилась уже после ее смерти, хотя и появилась на свет очень скоро после этого. Миссис Гоу было семьдесят девять лет, может быть, она слышала от своих родителей какие-нибудь рассказы. Те могли знать девушку.


Когда я в следующий раз посетила миссис Гоу, я решила затронуть эту тему.

Миссис Гоу была нашей экономкой в течение сорока лет. В двадцать восемь лет она овдовела, тогда и заняла эту должность.

Семейство Гоу было, по словам самой миссис Гоу, «чуть выше» остальной работающей братии. Они уже давно стояли выше по положению, поскольку у них было свое строительное и плотническое дело, и обслуживали они не только Большой и Малый Стэнтон, но и окружающие деревни.

Миссис Гоу всегда держалась с некоторым превосходством, так же, как и все Гоу. Казалось, они должны были постоянно напоминать всем и каждому о том, что сделаны из другого теста.

Я помнила миссис Гоу с детства – дородную, исполненную достоинства фигуру в черном бомбазиновом платье, которую Филип и я немного побаивались.

Даже позднее я чувствовала, что должна с ней считаться. Однажды я спросила Бабулю М, почему даже она так уважительно обращалась с миссис Гоу.

– Что в ней такого, в миссис Гоу? – спросила я. – Почему мы должны так осторожно с ней обращаться?

– Она хорошая экономка.

– Иногда она ведет себя так, словно поместье принадлежит ей.

– У хороших слуг всегда есть это чувство верности, – Бабуля М на минуту задумалась, затем произнесла, словно сама удивляясь этому, – Гоу в этом доме всегда уважали. У них есть деньги…

Нам повезло, что у нас служит такая женщина, как миссис Гоу. Мы должны помнить, что она не зависит от своей должности в материальном отношении, как многие другие.

В Гоу явно что-то было. Бабуля М всегда заботилась о том, чтобы обеспечить миссис Гоу некоторую роскошь. Та не стала бы принимать обычных подарков, которые дарили достойным беднякам, – одеял и угля на Рождество и тому подобных вещей. Для миссис Гоу всегда были фазаны, холодец из телятины – подарки дружеские… или почти. Миссис Гоу не принадлежала к дворянству, но она не была и из слуг – она уверенно парила между этими двумя классами. В конце концов ее свекор и муж – когда были живы – были мастерами своего ремесла. И Уильям, единственный сын миссис Гоу, теперь продолжал их процветающее дело.

Я решила навестить миссис Гоу и попытаться узнать что-либо об Энн Элис.

Я принесла ей марципановое печенье, которое уговорила кухарку приготовить, зная, что миссис Гоу его особенно любит. Усевшись в кресло рядом с диваном в стиле Рекамье, где она отдыхала, я принялась расспрашивать.

Я сказала:

– Я недавно была на кладбище – навещала могилу матушки.

– Милая добрая леди, – откликнулась миссис Гоу. – Никогда не забуду тот день, когда она нас покинула. Как давно это было?

– Восемнадцать лет назад, – ответила я.

– Я всегда говорила, что ей не выжить при родах. Уж слишком она была хрупкой. Самая хорошенькая девушка на свете. Он в ней души не чаял.

– Вы имеете в виду моего отца. Вы, наверное, помните то, что было много лет назад, миссис Гоу.

– У меня всегда была хорошая память.

– На кладбище я нашла могилу. Совсем заброшенную. Я немного отчистила камень, и оказалось, что это девушка почти с таким же именем, как у меня. Энн Элис Мэллори. Она умерла в 1793 году в возрасте восемнадцати лет.

Миссис Гоу надула губы.

– Это уж чересчур давно.

– Почти сто лет назад. Интересно, а вы ничего о ней не слышали?

– Мне еще не сто лет, мисс Эннэлис.

– Но у вас такая хорошая память, и, возможно, кто-нибудь вам про нее рассказывал.

– Я приехала в эти места только после того, как вышла замуж за Тома Гоу.

– Я думала, может быть, в семье кто-нибудь упоминал о ней.

– Мой Том был старше меня и родился только в 1810, так что прошло уже много лет с тех пор, как она умерла, правда? Странно, что вы назвали эту дату. Я часто слышала, как о ней упоминали в нашей семье.

– Дату?

– Когда, вы сказали, она умерла? В 1793? Что ж, это было в тот год, когда мы открыли свое дело. Я ее всегда замечала. Надпись на мастерской Гоу. Там написано – «Основана в 1793 году». Вот так. Значит, это было в то же время.

Я была разочарована. Миссис Гоу гораздо больше интересовали достижения Гоу, строителей и плотников, чем обитательница моей могилы. Затем она стала рассказывать о том, как занят ее сын Уильям, и что он думает многое перепоручить своему сыну Джеку.

– Надо давать им почувствовать ответственность. Так говорит Уильям. Это просто доказывает, мисс Эннэлис, что может с вами сделать надежная хорошая работа. Все знают, что работа Гоу – самая лучшая, и хотела бы я послушать, посмеет ли кто-нибудь возразить.

Я поняла, что вряд ли что-нибудь узнаю от миссис Гоу, и решила попытать счастья с миссис Терри.

Ее я обнаружила в постели.

– О, это вы, – сказала старуха, жадными глазами уставившись в корзинку, рассматривая то, что я принесла!

– Жара все не спадает, верно? – Миссис Терри покачала головой. – Что ж, сами навлекли ее на свою голову. Вы знаете, они танцевали в амбаре прошлую субботу. И шабаш затянулся далеко за полночь. Чего же еще ждать? А потом спрашивают меня: «А как же засуха, а? А как же скот? Как же так, трава-то вся высохла»

– А с чего бы это им спрашивать у вас, миссис Терри?

– Вот именно, с чего бы это. Заглянули бы лучше себе в душу, вот что им надо сделать. Это страшный суд, и если они по-прежнему будут так вести себя, будет еще хуже. Покайтесь, говорю я им, пока еще есть время.

– Вы когда-нибудь слышали об Энн Элис Мэллори?

– А? Что? Так это ведь вы, верно?

– Нет. Я Эннэлис. А это Энн Элис. Два разных имени.

– Я всегда считала, что это что-то иностранное. Почему бы им не назвать вас просто Энн или Элис, как и все? С какой это стати было смешивать имена и давать вам, сразу два? Энн – это имя часто встречалось в поместье. И Элис тоже.

– А я спрашиваю сразу о двойном – Энн Элис.

– Нет, не могу сказать, чтобы слышала о таком.

– Вам ведь девяносто, миссис Терри. Не правда ли, замечательно?

– Это дается богоугодной жизнью.

У миссис Терри хватило совести опустить глаза. Ее богоугодная жизнь продолжалась всего двадцать лет, и мне доводилось слышать, что после смерти Джима Терри – да и при жизни в его отсутствие – эта дама ничего не имела против того, чтобы, по местному выражению, «покуролесить» в субботний вечерок в кустах или даже в собственном коттедже.

– Должно быть, так, – с невинным видом согласилась я, словно никогда и не слышала о ее похождениях, поскольку стремилась сохранить доброе отношение старой дамы. – Я нашла на кладбище могилу. Энн Элис Мэллори. Имя было похоже на мое, и я с содроганием додумала, что когда я умру, моя могила будет выглядеть примерно так же.

– Смотрите, чтобы вас не застали врасплох со всеми грехами на совести.

– Я как-то не очень об этом задумывалась.

– В том-то и беда наших дней. Молодежь – она не задумывается. Я заставила свою Дейзи пообещать, что когда буду помирать, пусть позовет ко мне пастора, чтобы помог мне перебраться на тот свет… Хотя он, в общем, мне и не понадобится.

– Разумеется, нет. Вы можете быть уверены, что место в раю вам обеспечено, и я готова поспорить, что вам пошлют ангелов, сопровождать вас в туда.

Миссис Терри закрыла глаза и кивнула.

Я была крайне разочарована. Похоже, никто ничего не знал об Энн Элис. И все же миссис Терри должна была родиться вскоре после ее смерти. Старая дама была местной и прожила в округе всю жизнь. Наверняка при ней упоминали это имя. Я никогда не встречала здешнего жителя, который не интересовался бы происходящим в поместье.

– Миссис Терри, – сказала я. – Девушка из той могилы, должно быть, умерла прямо перед тем, как вы родились. Неужели вы никогда не слышали упоминаний о ней?

– Нет. Это было нечто такое, о чем не говорили?

– Не говорили? Вы хотите сказать, это было запретной темой?

– Ох, не знаю я ничего об этом.

– А вы не помните, в детстве никто ничего не говорил об этом?

– Нет, всегда было семейство Гоу. Вот о ком обычно болтали. Гоу, которые вдруг вознеслись, и все такое… Как у них все пошло, и они завели свое дело… Об этом-то толковали. Моя мать частенько говаривала: "Глянь-ка на миссис Гоу. В своей красной шляпке… И в церковь-то ходит, как какая-нибудь леди. Никому и в голову не придет, что всего-то немного лет – они ведь были никем… в точности, как мы все.

– О да, – нетерпеливо сказала я. – Мы все знаем, что у Гоу хорошо пошли дела.

– Ну, так было не всегда, как я слыхала.

– Но дела у них уже давно идут хорошо. С 1793 года, как написано у них на фасаде. Основано в 1793 году – недавно я сама видела. Это тот год, когда умерла та леди.

– Человек возносится, делает деньги и начинает думать, что он лучше других.

– Стало быть, вы не помните…

Миссис Терри сказала:

– Ходили разговоры… Нет, не могу вспомнить. Что-то про одну даму из поместья. По-моему, она умерла внезапно.

– Да, миссис Терри, да.

Старая дама пожала плечами.

Я подсказала:

– Вы должны были что-то слышать.

– Не знаю. Людям свойственно умирать. Остается надеяться, что у них было время покаяться, пока не отошли в мир иной.

Миссис Терри вздохнула и снова вернулась к семейству Гоу.

– Не правильно это было. И об этом много болтали. Но с этих Гоу как с гуся вода. Помню, давненько… я еще совсем девчонкой была. Попался он. Как же его звали-то? Разрази меня гром, если вспомню. По-моему, Том. Да, точно. Том Гоу. Попался с поличным – с фазаном под курткой… Браконьерствовал. Так вот, привели его в магистрат – и что бы вы думали? Гоу побежали к хозяину, и не успел никто и глазом моргнуть, как этот Гоу-браконьер уже разгуливал по округе гордый что твой павлин. Все ему с рук сошло. Что вы на это скажете? Вот вам и любимчики. Нехорошо это было. И людям не понравилось. Похоже, хозяин-то ради этих Гоу на все был готов.

– Это, наверное, было много лет назад, – отозвалась я, поскольку истории о преуспеянии Гоу меня не интересовали.

– Что ж, – продолжала миссис Терри, – как я сказала, я совсем зеленая была… Но так было всегда. За Гоу всегда стояло поместье. Вот о чем толковали люди.

– Да, они очень преуспели. Полагаю, за это они заслуживают восхищения.

– Им помогли… Такая была молва.

– Говорят также, что Бог помогает тем, кто помогает сам себе. Вы должны это знать, ведь вы с Всевышним на более короткой ноге, чем все мы.

Моя ирония не дошла до миссис Терри. Она серьезно кивнула и подтвердила:

– Так оно и есть.

Тут я откланялась, понимая, что ничего не узнаю у старой дамы об Энн Элис Мэллори.

Я рассказала об этом Филипу.

– С чего это такой интерес? – спросил мой брат. – Всего лишь потому, что у нее похожее имя?

– У меня просто такое чувство.

Филип всегда относился скептически к моим предчувствиям. Он засмеялся.

– Как насчет прогулки верхом? – спросил он.

Я любила ездить верхом в его обществе и охотно приняла приглашение, однако никак не могла отделаться от мыслей об Энн Элис. Я продолжала думать о загадочной юной девушке, о позабытой могиле.

Стало еще жарче. Воздух был так неподвижен, что казался зловещим.

Все твердили:

– Слишком жарко для работы, слишком жарко, чтобы двигаться, почти что слишком жарко, чтобы дышать. – Скоро жара спадет, – говорили они. – Боже милостивый, нам нужен дождь.

Я была раздражена без всякой причины, поскольку все пои усилия разузнать что-либо о женщине, преследовавшей меня во сне, приносили одно разочарование. Миссис Гоу была явно слишком молода, чтобы помнить о ней, а миссис Терри была так одержима завистью к Гоу, что не могла сосредоточиться на Энн Элис. Где бы мне еще поискать?

Почему меня это так беспокоило? Почему для меня это было так важно лишь из-за того, что я нашла ее могилу, и у нее оказалось такое же имя, как у меня, а в день смерти ей было примерно столько же лет, сколько мне? Почему она постоянно присутствовала в моих мыслях? У меня было такое впечатление, будто она была жива и находились рядом. Филип сказал, что для меня это типично – волноваться из-за таких вещей. Какая теперь разница, что случилось с этой девушкой? Она ведь мертва, не так ли? Она была несчастлива, думала я. Я это чувствовала. Это было в доме. Это витало вокруг могилы.

Почему ее могила оказалась заброшенной? Остальные же были ухожены. Может быть, когда ее похоронили, хотели скорее забыть о ней.


Вторая половина дня была слишком жаркой, чтобы идти гулять или ехать кататься верхом. Я вытянулась на кресле в тени, прислушиваясь к жужжанию пчел. Лаванду уже почти собрали, цветы были уложены в саше для ящиков и шкафов, так что маленькие суетливые насекомые теперь трудились над пурпурными цветками вероники. Я лениво следила за стрекозой, пролетевшей над прудом, уловила проблеск золота – это рыбка проплыла в воде. Воздух был неподвижен, казалось, вся природа застыла.

Мы опорожняли ведра с дождевой водой и делали все возможное, чтобы не допустить дальнейших повреждений. Когда дождь прекратился и в ведра стали падать лишь отдельные капли, мы испытали огромное облегчение.

– Ну и ночь, – заметил Джон Бартон, пришедший из своей комнаты над конюшней.

– Не волнуйтесь, миссис Мэллори, – сказал Дженнингс. – Все не так плохо, как мне показалось сначала. Я поеду к Гоу, как только они откроются.

– А теперь, – объявила Бабуля М, – я считаю, что нам надо выпить чего-нибудь по-настоящему теплого. Думаю, горячего пунша. Будьте добры, позаботьтесь об этом, Дженнингс. Семье подайте в мою гостиную, пожалуйста, и присмотрите, чтобы пунш был подан на кухне.

Мы расположились в гостиной Бабули М, слушая слабые раскаты грома вдали, потягивали горячий пунш и говорили о том, что эту ночь мы запомним навсегда.


Утром явился Уильям Гоу, чтобы оценить размеры ущерба.

Молния попала еще в один дом в Грине, поведал он нам. Люди говорят, что это самая сильная гроза за последние сто лет.

Некоторое время Уильям Гоу провел на крыше, а когда спустился, вид у него был серьезный.

– Хуже, чем я думал, – сообщил он. – Придется там хорошенько потрудиться, не говоря уж о ремонте крыши – вы ведь знаете, миссис Мэллори, как трудно сейчас найти черепицу для этих старых домов. Она должна быть древней и одновременно очень прочной. Впрочем, и это еще не все. Повреждены кое-какие деревянные части. Придется их заменить.

– Прекрасно, мистер Гоу, – отозвалась Бабуля. – Скажите только, что именно.

– Вообще-то я хотел взглянуть на панели в той части, где есть повреждения. Некоторые из них придется заменить, иначе они сгниют и отвалятся.

– Осмотрите все хорошенько, – велела Бабуля, – А потом обсудим.

Уильям Гоу провел все утро, лазая вокруг, выстукивая и высматривая.

Я отправилась на прогулку в деревню. Многие кусты были побиты, но в воздухе стояла свежесть. Повсюду были лужи, но, казалось, вся деревня вышла на улицу, решительно намереваясь узнать последние новости.

Я не смогла устоять, чтобы не проведать миссис Терри. Та сидела в постели с видом древней пророчицы.

– Экая буря, и чему тут удивляться? Я села в постели и сказала: «Пусть получают, Господи! Это единственный путь проучить этих грешников!»

Я подумала о горничной, которую в пять лет запирали в шкафу, говоря ей, что гроза происходит от гнева Божия, и мне пришло в голову, что праведники могут принести много неприятностей.

– Я уверена, что Всевышний был рад услышать ваш совет, – не удержалась я от язвительной реплики.

– Говорят, в поместье попала молния, – продолжала миссис Терри, оставив без внимания мое замечание. – В крышу, верно? – Мне показалось, я ощутила разочарование в ее голосе от того, что разрушения оказались недостаточно велики. – И у Картеров тоже. В их дом тоже ударило. Не будут больше везде болтаться. А вы знаете, они ведь купили своей Амелии золотой медальон с цепочкой. В ее-то возрасте!

– И то, что в их дом попала молния, – это расплата за грех, что они болтаются и купили золотой медальон?

– Не знаю. Люди всегда получают по заслугам. Так сказано в Библии.

– Сказано? Где же?

– Неважно, где. Просто сказано, и все.

– Что ж, я рада, что вы остались живы, миссис Терри.

– О, я знала, что со мной ничего не случится.

– Особая охрана со стороны Провидения. Однако и праведные не всегда спасаются. Вспомните о святых и мучениках.

Но миссис Терри не собиралась допускать, чтобы ее втянули в теологическую дискуссию.

Она просто пробормотала:

– Это послужит им уроком… может быть.

Вернувшись в дом, я поднялась наверх, чтобы посмотреть, как идут дела у Уильяма Гоу и его помощника.

Я встретила его в коридоре, который всегда называла местом с привидениями.

Уильям сказал:

– Я осматривал эту стену, мисс Эннэлис. Сюда просочилась влага. Посмотрите-ка. – Он тронул стену. – Не поручусь за то, что она надежна, – продолжал он.

– Что вы предлагаете?

– Я считаю, что мы должны снести эту стену. Не понимаю, зачем она здесь вообще. Панели совсем другого сорта, чем остальная часть коридора.

– Я уверена, что бабушка согласится с тем, чтобы вы поступали, как считаете лучше.

Уильям постучал по стене и покачал головой.

– Она какая-то странная, – заметил он. – Я поговорю с миссис Мэллори.

Было много разговоров о ремонте, необходимом после бури. Ущерб был невелик, однако, как и во всех подобных случаях, требовалось больше работы, чем сначала предполагалось. Самым важным делом была крыша, и ее отремонтировали сразу же, а потом Уильям Гоу и его рабочие принялись за работы в доме.

Меня интересовала стена, которую надо было сносить, поскольку она находилась в коридоре, где, по словам некоторых слуг, водились привидения, и который я сама находила довольно странным. И в тот день, когда мужчины начали им заниматься, я постаралась находиться в доме.

Я поднялась наверх, чтобы посмотреть на их работу – вот так, и случилось, что я оказалась первым человеком, ступившим в ту комнату.


Мы не верили своим глазам.

Там было много пыли и гипса, стояло некое подобие тумана, но это была настоящая комната, и выглядела она так, словно кто-то только вышел из нее и собирался в любую минуту вернуться.

Уильям Гоу воскликнул:

– Отродясь такого не видел!

А его помощник пробормотал:

– Святой Моисей!

Я же просто смотрела во все глаза, охваченная сильнейшим волнением.

– Так, значит, она действительно была замурована. Это что-то необыкновенное. Этому должна быть какая-то причина.

И я ступила внутрь.

– Осторожнее, – предостерег Уильям Гоу. – Эта комната была, наверное, много лет закрыта. И воздух здесь нехороший. Вам бы лучше подождать чуток, мисс Эннэлис.

– Как это необычайно! – воскликнула я. – У нее такой вид, словно кто-то только что оставил ее.

– На вашем месте я бы держался подальше от пыли, мисс Эннэлис. Это может быть вредно. Отойдите-ка ненадолго. Пусть воздух наберется. Мы снесем всю эту стену, Билл. Это самое странное, что мне доводилось видеть.

Мое нетерпение было настолько сильным, что мне просто необходимо было войти, но в течение получаса я все же сдерживалась. Я бродила поблизости в ожидании, время от времени спрашивая, можно ли войти. В конце концов Уильям Гоу сказал, что пыль улеглась и в комнату проникло немного воздуха – и мы вошли туда вместе.

Комната была небольшой, и я предположила, что именно поэтому и стало возможным скрыть ее В ней стояла кровать. Над кроватью висел полог из голубого бархата – по крайней мере, казалось, что он голубой, поскольку под слоем пыли разглядеть было нельзя. Ковер на полу был темно-синим. В комнате также находился небольшой комод, два стула и туалетный столик. На стуле лежала кружевная косынка и перчатка. Я с интересом смотрела на них. Создавалось впечатление, что кто-то жил здесь до самого последнего момента, когда было принято решение замуровать комнату, а ее обитательница не успела забрать свою косынку и перчатки. Обитательницей была женщина – по крайней мере, это было ясно, при условии, конечно, что эти вещи принадлежали ей. И сама комната была женской. В этом я была убеждена. В комнате было что-то женское. Туалетный столик был отделан воланом, и на нем лежало ручное зеркало.

Уильям Гоу стоял рядом со мной.

– Там окно, – произнес он.

– Разумеется, окно. Там должно было быть окно.

– Замуровано, – сказал Уильям. – Похоже, работу делали в спешке.

Я обернулась, глядя на него во все глаза.

– Какое странное открытие, – заметила я. – Кому понадобилось вот так замуровывать комнату?

Уильям пожал плечами. Он не страдал избытком воображения.

Я продолжала:

– Можно было бы сперва вынести мебель.

Уильям не ответил. Его взгляд остановился на куске дерева, который он только что вытащил.

– В чем дело? – спросила я.

– Марка.

– Какая марка?

– Марка Гоу.

– Где?

Он показал мне. Это была крошечная резная белочка с орехом в лапках и поднятым пушистым хвостом.

Я вопросительно посмотрела на Уильяма, и он продолжал:

– Эту стену возвел кто-то из Гоу. Наверное, мой дед. Он всегда ставил марку. Мы по-прежнему ставим ее при работах по дереву. Она передается в семье из поколения в поколение.

– Да, по-видимому, так оно и было. Ваша семья занимается здесь плотничеством в течение многих лет.

– Это вроде как небольшое потрясение, – заметил Уильям Гоу.

Я подумала, что это еще мягко сказано, однако резьба по дереву меня не очень интересовала. Я была полностью поглощена приключением – найденной комнатой – и недоумевала, чья же это была комната и почему сочли необходимым ее замуровать. Сделать так, словно ее никогда не было.

Услышав о случившемся, Бабуля М была поражена. Я отправилась наверх с ней и Уильямом Гоу, чтобы осмотреть комнату еще раз. Что больше всего поразило Бабулю, так это то, что перед тем, как замуровать комнату, из нее не вынесли мебель.

– И почему, – сказала она мне, – они просто не заперли ее, раз уж не хотели ею больше пользоваться? Мэллори порой вели себя крайне странно, – продолжала Бабуля, мягко отделяя себя от семьи, что она делала очень редко. Лишь в тех случаях, когда поступки Мэллори выглядели небезупречно, Бабуля временно отмежевывалась от них.

– Должна была быть какая-то причина, – заметила я.

– Этого мы никогда не узнаем, – отозвалась Бабуля. – Ну, а теперь что будем делать? По-моему, сначала надо осмотреть мебель. Вы ведь, кажется, сказали, что здесь когда-то было окно? Ну, так для начала мы можем восстановить его. А эта мебель… Я полагаю, она загублена. Сколько времени это продолжалось? Кто знает? В мои времена комната точно всегда была замурована. Мы велим сразу же заняться очисткой комнаты. Вмешался Уильям Гоу:

– С вашего позволения, миссис Мэллори, эту комнату надо оставить на пару дней в покое. Впустить в нее воздух. Это может быть не хорошо… если вы понимаете, что я имею в виду.

– Отлично. Впустите в комнату воздух. Хорошо. Сообщите всем, что никто не должен входить сюда без моего разрешения. Полагаю, об этом будут много болтать. Скажите всем, что здесь не выставка.

– Хорошо, миссис Мэллори, – ответил Уильям. – И каждый, кто сюда входит, должен немного поостеречься.

Не знаю, как тут с полом и потолком после стольких-то лет.

– Мы не будем входить, пока вы не скажете, мистер Гоу.

– Мне бы хотелось сначала как следует осмотреть ее, миссис Мэллори. Хочу убедиться, что здесь все надежно, прежде чем начнут выносить что-то крупное.

– Так и будет.

Я спустилась вниз вместе с Бабулей М. Там уже был Филип. Ему надо было посмотреть на комнату, и вообще в этот вечер мы только об этом и говорили.


Я лежала в кровати и не могла заснуть. Открытие взволновало меня больше всех. Почему? – спрашивала я себя. Какой невероятный поступок. К чему такие хлопоты – замуровывать комнату? Почему, как сказала Бабуля М, ее просто не заперли?

Я не могла выбросить из головы эти мысли. Каждая подробность, казалось, врезалась мне в память. Кровать с бархатным пологом, посеревшим от многолетней пыли. Паутина, свисавшая с потолка, вспомнилось мне. У меня перед глазами постоянно стоял туалетный столик с зеркалом, стул с лежавшими на нем косынкой и перчатками. Интересно, она только что сняла их или собиралась надеть? Комод с ящиками… Интересно, что в этих ящиках? Я вертелась в кровати. Утром пойду посмотрю. Что в этом плохого? Я буду соблюдать осторожность. Что хотел сказать Уильям Гоу? Что пол провалится? Или я могу отравиться застоявшимся воздухом?

Неожиданно меня просто захватило желание пойти и посмотреть самой. А почему бы и нет? Я подняла глаза к потолку… вверх по ступенькам… по коридору.

Мое сердце неприятно заколотилось. По телу пробежал легкий озноб. Я наполовину верила в разговоры слуг о том, что там водятся привидения, а теперь, когда обнаружилась комната, это казалось еще более вероятным.

Подожди до утра, подсказывало мое трусливое "я". Но, конечно же, это был вызов. Кроме того, как я могла спать, когда все мысли вертелись вокруг этого, задавая бесконечный вопрос «почему»?

Я решительно выбралась из постели, сунула ноги в шлепанцы и накинула халат. Когда я зажигала свечу, пальцы у меня слегка дрожали.

Я открыла дверь комнаты и прислушалась. В доме было очень тихо.

Я стала подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке и радуясь, что знала дом так хорошо, что мне точно было известно, какие доски скрипят.

Теперь я была в коридоре. В нем по-прежнему стояла пыльная дымка. Я ощущала этот странный запах, не похожий ни на что, запах времени, влажности, чего-то не от мира сего.

Я перешагнула через сломанную доску и вошла в комнату.

Я осветила стены и потолок. В свете свечи пятна проступали более отчетливо. Ведь прежде я видела комнату в дневном свете, проникавшем из окна в коридоре. Что это за пятна на стене прямо у кровати… и на другой стене тоже? Я подняла свечу. Да, и на потолке?

Я чуть не повернулась и не убежала.

Я чувствовала, что комната хранит страшную тайну. Но как бы ни была я испугана, стремление остаться пересилило страх – оно не то чтобы заставляло меня не уходить, но словно умоляло об этом.

Возможно, я все это придумала потом. И все же я верила, что что-то… или кто-то… позвал меня в комнату в ту ночь… что именно я должна была сделать это открытие.

Мне показалось, что я долго простояла, оглядывая комнату и пятна на стенах и потолке, хотя на самом деле это продолжалось всего несколько секунд.

– Что же это значит? – прошептала я, словно ожидая ответа.

А затем сделала осторожный шаг вперед. Больше всего меня интересовал комод.

Повинуясь какому-то порыву, я подошла к нему. Поставила на крышку свечу и попыталась открыть верхний ящик. Он застрял, и открыть его было сложно, однако я трудилась изо всех сил, и неожиданно ящик стал поддаваться.

В ящике что-то лежало. Маленькая шляпка из серого шифона с перышком спереди, закрепленным булавкой с драгоценным камнем. Рядом была другая шляпка, отделанная маргаритками.

Я закрыла ящик. У меня было такое ощущение, что я подглядываю, а где-то в этой странной комнате за мной следят чьи-то глаза и подталкивают меня, чтобы я продолжала поиски.

Я захлопнула ящик и заметила, что из второго ящика что-то выглядывает – так, словно его закрывали второпях. Я сделала попытку открыть этот ящик и после некоторых усилий мне это удалось. В нем находились чулки, перчатки и шарфы. Я сунула руку внутрь и потрогала вещи. На ощупь они казались холодными и влажными. Я ощутила некоторое отвращение. Ступай-ка ты назад в постель, подсказывал мне здравый смысл. Как по-твоему, чем ты здесь занимаешься посреди ночи? Подожди и осмотри все завтра с Бабулей М и Филипом. Что они скажут, узнав, что я здесь уже побывала? «Ты ослушалась приказа. Уильям Гоу говорил, что здесь небезопасно. Пол может в любой момент провалиться».

Я вынула из ящика кое-что из вещей, а когда клала их назад, мои пальцы чего-то коснулись. Это был кусок пергамента, скатанный в трубку. Я развернула его. Им оказалась карта. Я бросила на нее торопливый взгляд. Похоже было на несколько островов, разбросанных по просторам моря.

Я снова свернула карту и, кладя ее назад, задела рукой что-то еще.

Теперь мое сердце колотилось еще сильнее. Это была большая тетрадь в кожаном переплете, а на обложке было вытиснено слово «Дневник».

Я положила его на крышку комода и раскрыла. И тихо вскрикнула, ибо на титульном листе стояла надпись: «Энн Элис Мэллори в ее шестнадцатый день рождения в мае 1790 года.»

Я схватилась за стенку комода, ощутив неожиданное головокружение, потрясенная своим открытием.

Этот дневник принадлежал девушке из забытой могилы!

Не знаю, сколько времени я простояла, не сводя глаз с открытой страницы. Я была совершенно ошеломлена. Мне казалось – меня ведет какая-то сверхъестественная сила. Она привела меня к заброшенной могиле, а теперь – к дневнику.

Дрожащими пальцами я переворачивала страницы. Они были исписаны мелким, но разборчивым почерком.

Я верила, что у меня в руках ключ к этой тайне. Девушка, похороненная и забытая, владелица изящных шляпок в ящике, косынки и перчаток, Энн Элис Мэллори – моя тезка.

В этом был какой-то скрытый смысл. Меня привели к этому открытию. У меня было ощущение, что она следила за мной из своей могилы и что она хотела, чтобы я узнала историю ее жизни.

Я взяла дневник и уже повернулась, чтобы выйти из комнаты. И тут вспомнила о карте, которую положила назад в ящик. Я вынула ее и, взяв свечу, отправилась к себе.

Добравшись до своей спальни, я мельком увидела в зеркале свое отражение. Глаза у меня были дикими, а лицо – очень бледным. Я по-прежнему слегка дрожала, однако была охвачена необычайным волнением.

Я положила дневник на туалетный столик и развернула карту. На ней было море и группа островов к северу, а чуть в стороне от них еще один остров… совсем одинокий. Рядом с ним были написаны какие-то буквы. Я вгляделась. Надпись была мелкой и не очень отчетливой. Мне удалось разобрать слова «Райский остров».

Меня заинтересовало, где это находится. Я покажу карту Филипу и Бенджамину Даркину. Они наверняка знают.

Однако по-настоящему я горела желанием прочесть дневник.

Где-то пробило час ночи. Я была уверена, что не смогу заснуть сегодня. Не будет мне покоя, пока не узнаю, что там в этом дневнике.

Я зажгла новую свечу и, сняв халат и шлепанцы, забралась в кровать. Подперев спину подушками, я открыла дневник и принялась за чтение.

## ДНЕВНИК ЭНН ЭЛИС

30 МАЯ 1790 года.

В день, когда мне исполнилось шестнадцать лет, среди прочих врученных мне подарков находился этот дневник. Я никогда прежде не думала о том, чтобы вести дневник, и когда эта мысль пришла мне впервые, я ее отбросила. Я ни за что не смогла бы писать в нем постоянно. С неделю я бы воодушевленно заполняла его, а потом позабыла бы полностью. А так дневник не ведут. А впрочем, почему бы и нет? Если я буду записывать в нем только важные вещи, это будет самое лучшее. Кому это надо – запоминать, что вчера был прекрасный день или что я надевала голубое или лиловое платье? Такие банальности не имели значения даже, когда они происходили.

Ну, ладно, буду писать в дневнике, когда у меня появится настроение, или если случится что-то столь значительное, что я почувствую необходимость записать о том, что произошло, чтобы позднее, если захочу к этому вернуться, у меня все было перед глазами в точности так, как обстояло. Ибо я заметила, что события в памяти людей меняются, и когда они оглядываются назад, то верят, что в действительности произошло все так, как бы им хотелось. Этого я не хочу. Я буду стремиться к истине.

Жизнь здесь, в поместье, изо дня в день идет совсем одинаково. Иногда мне кажется, что так будет всегда. Так о чем же мне тогда писать? Сегодняшнее утро я, как обычно, провела с мисс Брей, моей гувернанткой. Она мягкая и хорошенькая, ей едва за двадцать, и я была с ней очень счастлива. Она дочь священника, и сначала мой отец считал, что она слишком молода для своей должности, однако я рада, что, несмотря на это, он решил позволить ей приехать к нам, ибо наши отношения стали прекрасными.

Глядя на дату, я вспоминаю, что прошло два года с тех пор, как умерла моя матушка. Об этом я писать не хочу. Слишком больно, и после этого все изменилось. Я тоскую по тем дням, когда сидела рядом с матушкой, читая ей вслух. Это был один из самых счастливых часов за день. Теперь, когда матушка умерла, я обращаюсь за утешением к мисс Брей. Мы вместе читаем книги, но это не одно и то же.

Мне жаль, что я моложе моего брата Чарлза. Из-за этого я чувствую себя такой одинокой. Я слышала, как слуги говорили, что я «последыш», а это не очень значительная роль. По-моему, папа мной не очень интересуется. Разумеется, он выполняет свой долг по отношению ко мне, который всегда заключался в том, чтобы передавать заботу обо мне другим.

Я немного гуляю, немного езжу верхом, посещаю людей в деревне и ношу им то, что мы называем «утешением». Вот и вся моя жизнь. Так какой же смысл вести дневник?

20 ИЮНЯ.


Как странно, что я решила сделать запись в дневнике. Наконец-то что-то случилось. Прошел почти месяц с тех пор, как я сделала первую запись, и мне казалось, что я никогда больше не буду в нем писать. А теперь случилось эго, и, по-моему, есть что-то утешительное в том, чтобы запечатлеть на бумаге свои чувства, когда очень огорчен.

Все дело в моей дорогой мисс Брей. В это утро она пришла ко мне еще более хорошенькая, чем всегда. Разумеется, я должна быть счастлива, потому что она-то счастлива без сомнения. Есть какая-то ирония в том, что одно и то же событие производит совершенно противоположное впечатление на людей, которые так любят друг друга..

Когда мы разбирались с довольно сложным абзацем в романе, который читали, мисс Брей сказала мне:

– У меня есть кое-какие новости, Энн Элис. И я хочу, чтобы ты первой их узнала.

Я горела желанием прерваться и готова была к прият-, ной болтовне.

– Джеймс предложил мне выйти за него замуж.

Джеймс Эггертон, сын викария, приходил со своим обычным визитом к моему отцу. У него было собственное жилище в приходе милях в пятидесяти от нас, и, стало быть, он был вполне в том положении, чтобы жениться.

– Но ведь вы уедете, мисс Брей! – вскричала я.

– Боюсь, что да, – отозвалась мисс Брей, и на ее щеках заиграли ямочки. – Ничего страшного, у тебя будет другая гувернантка, гораздо умнее меня. Ты получишь от этого удовольствие.

– Вот уж нет!

Мисс Брей обняла меня и любовно, как она умела, прижала к себе.

– Мне уже казалось, что он сделает мне предложение, – пояснила она. – А когда он этого не сделал, решила, что ошиблась. А он все это время набирался храбрости.

– Вы ведь сразу уедете.

– Я спрошу вашего отца, может, он позволит вам приехать и пожить у нас.

– Это будет совсем другое.

– Когда происходят перемены, все становится по-другому.

Жизнь была бы довольно скучной, если бы вечно продолжала идти по-старому, правда?

А я сказала:

– Я хочу, чтобы она была скучной. Не хочу, чтобы вы уезжали.

– Ох, ну что ты, – сказала мисс Брей. – Это ведь действительно счастливое событие.

Я увидела, что она и впрямь счастлива, и подумала, как это эгоистично с моей стороны – не радоваться вместе с ней.

4 ИЮЛЯ.


Как летят дни! Я пытаюсь радоваться за мисс Брей, ибо она, несомненно счастлива, а Джеймс Эггертон ходит с таким видом, словно жизнь – это вечная шутка, и он живет на седьмом небе.

Сегодня утром я увидела на лестнице своего отца. Он весьма неловко погладил меня по голове и сказал:

– Придется нам искать другую мисс Брей, верно?

– Папа, – ответила я. – Мне уже шестнадцать.

Возможно…

Отец покачал головой.

– О нет… Тебе необходима гувернантка еще, по крайней мере, год. Мы найдем какую-нибудь даму, такую же милую, как мисс Брей. Не бойся.

Мисс Брей занята собиранием своего приданого. Она немного рассеянна. Мне кажется, она не всегда меня видит, когда я рядом, ибо заглядывает в светлое будущее с преподобным Джеймсом Эггертоном.

Я чувствую себя немного потерянной и одинокой. Я много гуляю одна и езжу верхом, однако мне полагается всегда брать кого-нибудь с собой, а грум не может заменить мисс Брей.

1 АВГУСТА.


Мисс Брей уезжает в конце месяца. Она отправляется к себе домой в центральную Англию и замуж выйдет там. Теперь я думаю о ней меньше, ибо озабочена собственным будущим. Завтра приезжает новая гувернантка. Папа позвал меня к себе в кабинет, чтобы рассказать о ней. Он ездил в Лондон повидаться с ней. Я слегка возмутилась, потому что он должен был взять и меня. В конце концов, именно мне придется проводить с ней так много времени. На другую мисс Брей я не надеюсь, но мне хотелось бы кого-нибудь похожего на нее.

– Мисс Лоис Гилмур приезжает завтра, – сообщил папа. – Она прибудет сюда до отъезда мисс Брей, так что та сможет посвятить ее в свои обязанности. Я уверен, что тебе понравится мисс Гилмур. Она кажется очень сведущей молодой женщиной.

Не нужна мне сведущая молодая женщина. Мне нужна мисс Брей или кто-то в точности такой же, как она. А мне не кажется, что мисс Брей вообще можно назвать сведущей. Она всегда была несколько рассеянной, а теперь – особенно, и ее обучение склонялось в одном направлении, Книги, музыка и все такое, что мне всегда очень подходило. В математике же она совершенно безнадежна.

А то, что мне рассказали про мисс Гилмур, звучит устрашающе.

2 АВГУСТА.


Сегодня был великий день. А именно, прибытие мисс Лоис Гилмур. Я наблюдала из верхнего окна, когда она приехала. Мисс Брей была со мной. Из экипажа вышла высокая стройная молодая женщина, скромна, но элегантно одетая.

– Не очень-то она похожа на гувернантку, – заметила я, а потом подумала, не обидела ли я мисс Брей, которую при всей ее прелести никак нельзя было назвать элегантной, поскольку она была несколько склонна к полноте и скорее относилась к тем, кого называют «маленькими женщинами». Она уютная, нежная и женственная, но уж никак не элегантная.

Очень скоро меня позвали в гостиную.

Я спустилась вниз в волнении. В гостиной находился папа, а с ним – элегантная молодая женщина, которую я видела выходящей из экипажа.

– Это Энн Элис, – сказал папа.

– Здравствуй, Энн Элис.

Когда она взяла мою руку, я заглянула ей в глаза – они оказались большими и темно-синими. В своем роде эта женщина была красива. Ее черты были скорее классического типа, нос был довольно длинным, но очень прямым, губы – несколько полноваты. Теплые губы и холодные глаза, подумалось мне.

Однако я предубеждена против нее по той причине, что она не мисс Брей.

– Энн Элис, а это мисс Гилмур, которая будет тебя обучать.

– Я уверена, – заявила мисс Гилмур, – что мы с тобой прекрасно поладим.

Я была не так в этом уверена.

– Мисс Брей, как вам известно, провела с Энн Элис… э-э-э, – начал папа.

– Шесть лет, – подсказала я.

– А теперь уезжает, поскольку выходит замуж.

Мисс Гилмур улыбнулась.

– Полагаю, ты могла бы проводить мисс Гилмур в ее комнату, – сказал мой отец. – А когда вы будете готовы, возможно, вы выпьете чаю со мной и моей дочерью, мисс Гилмур. А после этого Энн Элис может представить вас мисс Брей.

– Это меня вполне удовлетворяет, – отозвалась мисс Гилмур.

Это был странный вечер. Я показала, мисс Гилмур ее комнату. Я чувствовала, что она оценивает все – дом, обстановку и меня. Неожиданно она стала слишком приветливой. И неоднократно повторила, что уверена, что мы с ней отлично поладим.

Мне казалось, что она чувствует себя более непринужденно за чаем с моим отцом, чем со мной. Мне хотелось избавиться от этого тревожного чувства. Я уверена, что все будет в порядке, ибо она, кажется, стремится к этому, а если и я к этому стремлюсь, то как у нас может не получиться поладить друг с другом?

За чаем мисс Гилмур много говорила, а я думала о том, как странно, что мой отец, редко бывавший дома в этот час, нашел время не только принять ее, но пить с ней чай. В каком-то смысле они даже не обращали на меня внимания. Можно было подумать, что она приехала, чтобы служить гувернанткой ему, а не мне, заметила я позже мисс Брей.

Мисс Гилмур рассказала о себе. Она приехала из Девоншира, где у ее отца было небольшое поместье. Его обобрал бессовестный агент, скрывшийся со всеми бесценными семейными сокровищами. Ее отец так и не оправился от шока, и у него случился удар. Сама же мисс Гилмур осталась почти без гроша и вынуждена зарабатывать себе на пропитание, причем единственным доступным для женщины благородного происхождения способом.

Мой отец преисполнился сочувствия.

– Однако я не должна обременять вас своими горестями, – сказала мисс Гилмур. – В действительности я считаю, что им пришел конец. Я чувствую, что буду очень счастлива здесь с Энн Элис.

– Мы приложим все усилия, чтобы так оно и случилось, – отозвался отец, словно она была почетной гостьей, а не нанятой им служащей.

Мисс Гилмур, может, и не слишком красива, однако у нее есть то, что я могу описать единственно как притягательность. И, похоже, мой отец это распознал.

Как мы и договаривались, я представила ее мисс Брей. Я горела желанием узнать, какого мнения о ней мисс Брей. Но моя дорогая гувернантка уже живет будущим, и я вижу, что она готова принять собственное мнение мисс Гилмур о себе… так же, как, похоже, и мой отец.

Мне жаль, что у меня такое тревожное чувство, и я рада, что стала писать в дневнике, ибо сейчас я могу запечатлеть то, что чувствую в тот момент, когда что-то происходит. Возможно, через некоторое время я буду смеяться над собственной глупостью. Надеюсь на это. Однако я хочу записать, что я чувствовала себя именно так.

10 ОКТЯБРЯ.


Я уже довольно давно не писала в дневнике. Это из-за того, что у меня не было настроения писать. Я была очень опечалена со времени свадьбы мисс Брей. Почему человек начинает ценить других только тогда, когда теряет их? Я отправилась к ней на свадьбу. Это было счастливое событие, и все – за исключением меня – считают, что это идеальный исход. Так оно, возможно, и будет для мисс Брей и ее преподобного джентльмена, но что касается меня, то я бы этого не сказала.

Я знаю, что это абсолютно эгоистическая точка зрения, и я должна радоваться за мисс Брей – теперь уже миссис Эггертон. Однако как же трудно радоваться за других, когда их счастье означает твое собственное отчаяние. Впрочем, отчаяние – это, пожалуй, сильно сказано. Я действительно пишу в дневнике самые необычайные вещи. Похоже, он как-то странно на меня действует, словно говорю сама с собой. Возможно, в этом и есть назначение дневников. Поэтому-то они такие личные и так полезны для записывания событий жизни, прожитых реально, а не окутанных розовым ореолом или мраком малодушия – так, как хотелось бы представить события после того, как они немного изгладились из памяти.

А мисс Гилмур? Как же она? Не знаю. Она не настаивает на том, чтобы я много трудилась. Она интересная, умная, знающая. Но она не похожа на гувернантку.

Что меня печалит, так это то, что я никому не могу довериться. Мой брат Чарлз всегда проводил время в том месте, которое называют мастерской в Большом Стэнтоне, и вечно был погружен в работу. Несколько месяцев назад он отправился в экспедицию в неведомые края, которых еще не было на карте. Иногда я жалею, что я не мужчина и не могу отправиться на поиски приключений. Однако мне хочется подумать о мисс Гилмур, поэтому я должна написать о ней. Я хочу побольше узнать о ней и теперь, когда я веду записи в дневнике, у меня такое чувство, словно я узнаю больше о себе и о других людях. Люди всегда интересовали меня, я всегда хотела узнать о них побольше. Обычно их можно распознавать. Я, во всяком случае, могу. По-моему, у меня особый дар раскрывать людей. Но только не мисс Гилмур. У меня ощущение, что у нее есть тайны. Мне кажется, я вижу эти тайны в ее глазах. У нее такие странные глаза. Они мерцают. Они темно-синие, а брови и ресницы у нее совсем черные и волосы тоже. По-моему, она подкрашивает брови и ресницы, потому что иногда они кажутся темнее, чем в другие дни.

Вчера отец пригласил ее выпить с ним бокал шерри.

– Он хочет узнать о твоих успехах, – сообщила мне мисс Гилмур. – Что мне сказать? – И она весьма лукаво посмотрела на меня. Это так не вязалось с ней, что у меня снова возникло странное чувство тревоги.

Я ответила:

– Скажите то, что думаете.

– Я скажу ему, какая ты замечательная ученица, что с тобой очень легко работать, и я совершенно счастлива. Так годится?

– Не думаю, что это правда, – заметила я.

– Я хочу, чтобы твой отец был доволен. Я хочу, чтобы ты была довольна. Ты же не хочешь, чтобы я сказала ему, что ты ленивица, не так ли?

– Нет, потому что это будет не правда. Но я ни на секунду не поверю в то, что вы считаете меня замечательной.

– Ты и впрямь очень умная малютка, – отозвалась мисс Гилмур. – В этом нет никаких сомнений.

Лицо мисс Гилмур стало более строгим. Она всегда немного сердится, когда я не откликаюсь на ее предложения дружбы.

14 ОКТЯБРЯ.


Сегодня днем кое-что случилось.

Когда я выезжаю на верховую прогулку, мне полагается брать кого-нибудь с собой, однако я все чаще и чаще нарушаю это правило. В самом деле! Мне ведь уже больше шестнадцати. Скоро мне будет семнадцать, ну, через какие-нибудь семь месяцев, и я правда считаю, что девушка моего возраста должна пользоваться некоторой свободой.

Конюхи никогда не рассказывают, когда я выезжаю одна, и на всякий случай, чтобы не было шума, я всегда сама седлаю свою лошадь, так что они к этому не причастны.

Мисс Гилмур иногда выезжает со мной, однако она не из тех, кто катается верхом ради удовольствия. Она ездит, лишь если ей нужно куда-нибудь попасть. Она никогда не обращает внимания на пейзвж, как это делала мисс Брей, у той всегда находились для меня любопытные рассказы про животных, растения и людей. Мисс Гилмур таких историй не рассказывает. Путешествие ее никогда не интересует – только его конечная цель. С ней не интересно.

В этот день после обеда я выехала одна и забралась гораздо дальше обычного. Проезжая мимо «Королевского дуба», я увидела одну из наших лошадей – ту, на которой обычно ездит мисс Гилмур, – рядом с гостиницей.

Там была и другая лошадь. Я подумала, не ошиблась ли я, и сгорала от нетерпения выяснить, так это или нет.

Я сошла с лошади, привязала ее рядом с остальными и вошла в гостиницу. Нет, я не ошиблась. Мисс Гилмур была в гостинице, она сидела за столиком, перед ней стояла пивная кружка, и она беседовала с мужчиной. Он был весьма хорош собой, и его темные глаза были особенно заметны на фоке белого парика, прекрасно напудренного и модного. Столь же модными были его сюртук и широкополая шляпа.

Мисс Гилмур была поразительно хороша в платье, подходящем для верховой или пешей прогулки. Платье было с очень пышными юбками, простым плотно облегающим корсажем и белым воздушным шейным платком. На голове у нее был черный цилиндр с пером того же темно-синего цвета, что и платье. Никогда не видела женщины, менее походившей на гувернантку. И никогда не видела человека более изумленного, чем мисс Гилмур, никогда она подняла глаза и увидела меня.

На самом деле я бы сказала, что ее это просто потрясло.

Она приподнялась и сказала таким голосом, какого я от нее никогда не слышала:

– Энн Элис.

– Здравствуйте, – отозвалась я. – Я проезжала мимо и увидела вашу лошадь у гостиницы. Мне показалось, что я ее узнала, и я зашла, чтобы узнать, не ошиблась ли я.

Мисс Гилмур быстро обрела спокойствие.

– Что ж, какой приятный сюрприз! Я зашла в гостиницу освежиться и кого бы ты думала я встретила? Старого друга моей семьи.

Мужчина уже поднялся. Он был примерно того же возраста, что и мисс Гилмур – под тридцать, как мне показалось. Он низко поклонился.

– Ах, да, – спохватилась мисс Гилмур. – Я забыла о хороших манерах. Это Десмонд Фидерстоун. Мистер Фидерстоун – мисс Энн Элис Мэллори, моя дорогая маленькая ученица. – Она обернулась ко мне. – Ты одна? – спросила она.

– Да, – довольно дерзко ответила я. – Не вижу причин, почему бы мне…

– Совершенно никаких причин, – согласилась мисс Гилмур, что было совсем не похоже на гувернантку. Казалось, будто мы все в заговоре.

– А сейчас, раз уж мисс Мэллори здесь, может быть, она захочет чего-нибудь прохладительного? – предложил мистер Фидерстоун.

– Хочешь? – спросила мисс Гилмур.

– Я бы с удовольствием выпила сидра.

Мистер Фидерстоун подозвал одну из служанок – весьма хорошенькую девушку в кружевном переднике крест-накрест и белом чепчике.

Мистер Фидерстоун сказал:

– Сидр для юной леди, пожалуйста. Девушка улыбнулась мистеру Фидерстоуну особой улыбкой, словно была счастлива служить ему. Я уже начала замечать эти мелкие знаки, проскальзывавшие между лицами противоположного пола.

Мистер Фидерстоун перенес свое внимание на меня. Казалось, его блестящие темные глаза стремятся проникнуть в мои мысли.

Спустя несколько минут мисс Гилмур обрела равновесие и снова сказала:

– Надо же, какой сюрприз. Сначала мистер Фидерстоун, потом Энн Элис… настоящая маленькая компания.

Она так подчеркивала тот факт, что встретила мистера Фидерстоуна случайно, что я задумалась, а так ли все было на самом деле, и не назначили ли они эту встречу. Она ошиблась, как многие люди, принимая меня за несмышленого ребенка. Я же уже рассуждала как взрослая. И что-то подсказывало мне, что влечение, которое я замечала иногда между мужчинами и женщинами, существует и между мисс Гилмур и мистером Фидерстоуном.

Принесли сидр.

– Надеюсь, он вам понравится, мисс Мэллори, – сказал мистер Фидерстоун.

– Он очень хорош, – сказал я. – Мне действительно хотелось пить. Он наклонился ко мне.

– Я так рад, что вы решили зайти сюда, – произнес он. – Я был бы просто огорчен, если бы этого не случилось.

– Если бы я не зашла, вы бы не знали о том, что была такая возможность, так чем же вы были бы огорчены? – спросила я. Мисс Гилмур рассмеялась:

– Моя ученица – не какая-нибудь глупенькая малышка, – сказала она. – Могу вас заверить, что вам будет трудно опровергать ее доводы. Вспомните, ведь это я ее обучаю.

– Запомню, – с нарочитой серьезностью отозвался мистер Фидерстоун.

Он стал расспрашивать о составлении карт. Я сообщила ему, что один из моих предков плавал с Дрейком и что уже с тех пор в нашей семье всегда был большой интерес к картам.

– Составление карт не только интересно, но и выгодно, – прибавила мисс Гилмур.

Мистер Фидерстоун стал спрашивать меня об окрестностях и поместье. Я сообщила, что моя мать умерла и что я до сих пор очень тоскую по ней.

Он сочувственно похлопал меня по руке. И сказал:

– Но ведь у вас есть отец. Уверен, что он бережет вас, как зеницу ока.

– Он меня едва замечает.

– Ах, ну что ты, – запротестовала мисс Гилмур. – Он самый лучший из отцов. Со мной он очень много беседует о тебе.

– С мисс Брей он много не разговаривал. Мисс Гилмур таинственно улыбнулась.

– По-моему, он очень хочет, чтобы о тебе хорошо заботились.

Мистер Фидерстоун подвинул свой стул поближе к моему. Время от времени он касался моей руки, словно желая подчеркнуть некоторые свои слова. Из-за этого я чувствовала себя немного неловко, мне хотелось, чтобы он этого не делал. Мисс Гилмур, похоже, это тоже не очень нравилось.

– Вы остановились где-нибудь по соседству, мистер Фидерстоун? – спросила я.

Он улыбнулся, глядя мне в глаза, и попытался задержать мой взгляд, однако я глаза отвела.

– Мне было бы приятно думать, что это заботит вас, мисс Энн Элис, – сказал он.

– Разумеется, я надеюсь, что вы удобно устроились.

– А я надеюсь, что еще встречусь с вами во время одной из ваших верховых прогулок.

– Энн Элис вечно нарушает приличия, – заметила мисс Гилмур. – Ей бы не следовало ездить одной. Хорошо, что мы встретились. Мы можем вернуться вместе, и тогда все решат, что мы и выехали вдвоем.

– А вы часто нарушаете приличия, мисс Энн Элис? – спросил мистер Фидерстоун.

– Некоторые приличия прямо-таки созданы для того, чтобы их нарушать… если они бессмысленны. Мне скоро будет семнадцать. Вполне взрослый возраст, чтобы ездить одной.

– В самом деле. Семнадцать! Восхитительный возраст. Мне кажется, вы в своем роде мятежница.

– А мне кажется, – заявила мисс Гилмур, – что нам пора возвращаться в поместье.

Я поднялась. Мне хотелось отделаться от них обоих, оказаться в своей комнате и записать эту встречу в дневник во всех подробностях, пока я ничего не забыла. Мы вышли из гостиницы и сели на лошадей. Мистер Фидерстоун немного проехал вместе с нами, затем простился своим преувеличенно низким поклоном.

– Как необыкновенно, – сказала мисс Гилмур. – Вот так наткнуться на старого друга моей семьи… совершенно случайно.

Да, подумала я, что-то вы слишком подчеркиваете это, мисс Гилмур.

Не доверяю я мисс Гилмур.

Я отправилась прямо в свою комнату, чтобы записать все в дневник.

1 ЯНВАРЯ 1791.


Первый день Нового года.

Как долго я ничего не писала в дневнике. Похоже, я подумала о нем только потому, что сегодня первый день Нового года и, конечно, из-за папы.

Я держу дневник в глубине ящика, подальше от посторонних глаз. Я бы не хотела, чтобы кто-нибудь прочитал мои самые сокровенные мысли.

Раз или два я встречала мистера Фидерстоуна. Похоже, у него вошло в привычку приезжать сюда «по делам», как он говорит. Интересно, что у него за дела и где. Если в Лондоне – а мне мажется, так оно и есть, – так это довольно далеко.

Иногда я раздумываю, не «липнет» ли он, как говорят на кухне, к мисс Гилмур. Она из тех женщин, к которым мужчины «липнут» легко.

Надеюсь, что это так. Тогда, возможно, он женится на ней и увезет ее отсюда, как мистер Эггертон увез мисс Брей. Тогда я избавлюсь от низ обоих, а отец наверняка скажет, что такая взрослая особа, какой стала его дочь, не нуждается в гувернантке.

Что меня немного тревожит, так это отношение ко мне мистера Фидерстоуна. Похоже, он постоянно стремится оказаться поближе ко мне, и его руки вечно бродят. Это единственный способ, каким я могу описать их. Он жестикулирует, разговаривая, и его руки тянутся и ложатся мне на плечо, на руку, иногда на волосы. И задерживаются там. Его глаза блестят, глядя на меня. И под этим изучающим взглядом я чувствую себя неловко. По-моему, он немного зловещий. Но предположим, что как друг семьи мисс Гилмур он время от времени хочет видеться с ней. Это ведь вполне естественно, и, наверное, как говорила мисс Брей, у меня слишком буйное воображение.

Рождество было непохоже на прошлое Рождество… или любое другое Рождество. Как обычно, у нас было несколько гостей, и мой отец предложил, чтобы мисс Гилмур присоединилась к нам.

– Рождество есть Рождество, – сказал он мне. В этот день он был необычно общителен. – И мисс Гилмур теперь живет здесь. Мы не можем ее вычеркнуть. Может быть, ты предложишь, Энн Элис, чтобы она присоединилась к нам как член семьи. Если приглашение будет исходить от тебя, ты тем самым проявишь свою заботу и добрые чувства.

С некоторых пор мисс Гилмур стала есть вместе с нами. Отец сказал, что пора мне уже перестать питаться в детской. Мне ведь почти семнадцать. Так что я должна присоединиться к нему вместе с мисс Гилмур. А мисс Гилмур заявила, что это прекрасная мысль. По ее мнению, молодых, людей не следует слишком долго держать в детской.

Так что теперь мы сидим за столом вместе. Отец сильно изменился, и все это благодаря обществу мисс Гилмур. Она сияет, а отец много смеется тому, что она говорит. Мисс Гилмур демонстрирует великолепную смесь благопристойности и светскости. Она скромна и дерзка одновременно. Что это? Я не могу объяснить. Разве что дело в мисс Гилмур и в том, что особы противоположного пола находят ее очень привлекательной.

Когда встал вопрос о Рождестве, мисс Гилмур казалась смущенной. Она колебалась, когда я пригласила ее присоединиться к нам, и я не стала настаивать. За обедом мисс Гилмур снова вернулась к этому вопросу.

– Я была так тронута, – сказала она. – Но я подумала, что лучше мне не соглашаться. У вас свои друзья… ваши близкие друзья.

– Но Энн Элис очень хотела бы, чтобы вы присоединились к нам. Разве не так, моя дорогая?

Почему, если люди чего-то хотят, им надо, чтобы другие притворялись, что им на самом деле этого хочется?

Я с минуту поколебалась, но, увидев, как лицо отца искажается гневом произнесла:

– О да, конечно. – Я презирала себя за эту ложь. Почему я не сказала правду: «Нет, я не хочу, чтобы мисс Гилмур была здесь на Рождество. Рождество с ней будет совсем не то».

И я оказалась права. Мисс Гилмур взяла Рождество в свои руки.

Однажды она сказала отцу:

– У меня есть друг… друг моей семьи… Он остановился в гостинице и не попадет на Рождество домой. Мне так грустно думать о том, что в Рождество он будет один.

Отец тут же ответил, что она должна пригласить своего друга к нам.

Я не слишком удивилась, когда этим гостем оказался мистер Фидерстоун.

В общем, он был здесь вместе с ней, и если мисс Гилмур не испортила нам Рождество, то уж он этого добился.

Он танцевал со мной. Его руки, эти блуждающие руки… Какое отвращение они у меня вызывали! Они снились мне в туманных снах, и я просыпалась с ощущением дурного предчувствия, хотя и не знала толком, почему.

3 ЯНВАРЯ.


Мне очень трудно писать об этом, потому что я никак не могу доверить в то, что это случилось. Я хочу написать о чем-нибудь другом, ибо знаю, что как только увижу это написанным в дневнике, мне придется с этим смириться. Но какой смысл притворяться?

Отец позвал меня в кабинет и сообщил:

– Я хочу, чтобы ты узнала об этом первой.

Наверное, я обо всем догадалась, ибо мне вдруг захотелось крикнуть: «Нет! Не говорите этих слов! Этого не может быть!»

Однако я просто стояла, спокойно глядя на отца, и ему в голову не пришло, что я мечтаю о том, чтобы он сказал что-нибудь другое, а не то, что я так я боялась услышать.

– Прошло много времени с тех пор, как умерла твоя матушка, Энн Элис. Мужчина со временем начинает чувствовать себя одиноко. Ты понимаешь меня?

– Разумеется, понимаю, – отозвалась я. Жаль, что мне постоянно намекают на то, что я не понимаю этого. Отец, казалось, был удивлен моим раздраженным ответом, однако продолжал:

– Я намерен снова жениться. Мы с Лоис решили, что тебе надо сообщить об этом, не откладывая… До того, как будет сделано официальное объявление.

– Лоис! Мисс Гилмур.

– Все сложилось на редкость удачно. Я был удивлен, когда Лоис согласилась. Она значительно моложе меня и очень привлекательна.

Я смотрела на отца с несчастным видом, надеясь, что все это – просто шутка.

– Скажи мне, – продолжал отец, – ведь это прекрасно все решает?

Я, запинаясь, выговорила:

– Я… не знаю.

– Для тебя это сюрприз. С тех пор, как здесь появилась Лоис, весь дом переменился.

Да, переменился, и для меня так же, как для отца.

– Он кажется светлее, совсем таким, как когда-то…

– Вы хотите сказать, когда была жива матушка.

– Такие трагедии случаются, Энн Элис. И мы должны с ними смириться. Это Божья воля. Однако не стоит замыкаться в своем горе. Это не угодно Господу. Мы должны стараться пережить свое горе. И попытаться стать счастливыми.

Я кивнула и отвернулась.

– Мне так приятно знать, что ты понимаешь, – сказал отец. – Я ведь делаю это не только ради себя, но и ради тебя.

Я хотела крикнуть ему: «Не думайте обо мне! Я вовсе не этого, хочу. Я хочу, чтобы она немедленно уехала и увезла с собой мистера Фидерстоуна.»

– Мы дадим званый обед в Двенадцатую ночь, – продолжал отец, – тогда и объявим о помолвке.

Я ничего не могла сказать, не выдав своих чувств. Я просто кивнула и ускользнула, как только смогла.

И вот теперь я сижу и смотрю на слова, написанные в дневнике. Мой отец женится на мисс Гилмур.

Где-то в глубине души я знаю, что уже долгое время боялась именно этого.

1 МАРТА.


Сегодня они обвенчались. Теперь в доме тишина. Она напоминает мне тигра… спящего тигра. Однако тигр проснется и нанесет удар. Он уничтожит все, что было, и построит новый дом.

Я люблю свою маленькую комнатку. Я опускаю голубой полог над кроватью и отгораживаюсь от всего. Это мое маленькое святилище. Здесь я могу уединиться…

Они уехали сегодня днем в свадебное путешествие. Отправились с Италию.

– Я всегда хотела поехать в Италию, – заявила мисс Гилмур.

Они отправились в замечательное путешествие. Во Францию они поехать не могут из-за тамошних беспорядков. Сейчас во Франции творятся ужасные вещи. Говорят, королю и королеве грозит опасность. Ни один человек в здравом уме не поедет сейчас во Францию, сказал папа. Так что пусть будет Италия – страна озер, гор и величайших произведений искусства в мире. Папа очень ими интересуется, а мисс Гилмур – только теперь она уже не мисс Гилмур, а моя мачеха – интересуется всем, что интересует папу.

Она идеальная спутница.

Прошло так мало времени с тех пор, как я распрощалась с моей дорогой мисс Брей. Ох, зачем она уехала? Теперь она ждет ребенка и пишет, что она счастливейшая из женщин на Земле. Как это эгоистично – жалеть о том, что она уехала со своим преподобным Джеймсом.

Подумать только, твержу я себе, если бы мисс Брей не уехала, не было бы у меня сейчас мачехи. Все было бы по-прежнему. Может быть, и скучно, зато уютно.

А теперь все так изменилось. В доме воцаряется новая атмосфера. Интересно, чувствует ли это кто-нибудь еще, кроме меня? Вряд ли, так что скорее всего я просто выдумываю. Такое ощущение, словно в доме поселилось что-то злое, безмолвное, следящее за всем, выжидающее, чтобы нанести удар.

2 МАРТА.


Сегодня я отправилась в одиночестве на верховую прогулку и, проехав совсем немного, встретила мистера Фидерстоуна.

Это было настоящим потрясением. Когда он подъехал ко мне, меня пробрала дрожь. Мы находились совсем близко от леса, алее был довольно пустынным. Я не могла не задуматься над тем, что он, по-видимому, следовал за мной и дожидался именно этой минуты, чтобы подловить меня.

– Какой великолепный сюрприз!

– О… добрый день, мистер Фидерстоун.

– Я собираюсь прокатиться с вами.

– Надеюсь, ваши дела идут хорошо.

– Лучше некуда.

– Вам, должно быть, утомительно жить в гостинице. Полагаю, вы ждете не дождетесь, когда ваши дела закончатся и вы сможете вернуться домой.

– Я нахожу здешнюю жизнь весьма интересной. В конце концов, мне удалось завязать здесь несколько восхитительных знакомств.

Он подъехал совсем близко ко мне, и я обернулась, чтобы посмотреть на него. Мистер Фидерстоун устремил на меня взгляд, намекая, разумеется, на то, что я принадлежу к числу этих самых восхитительных знакомств. Я была рада, что он не мог до меня дотянуться, поскольку, если бы ему это удалось, его рука уже лежала бы на моей руке или не плече.

– В этом месте я люблю скакать галопом, – сказала я и умчалась прочь. Но он, разумеется, поскакал за мной.

Я была вынуждена придержать лошадь, ибо мы подъехали к дороге.

– Должно быть, сейчас, когда ваш отец отправился в свадебное путешествие с молодой женой, у вас в доме тихо, – заметил мистер Фидерстоун.. – Я этого не замечаю.

– Я подумал, что вам может быть одиноко.

– Нисколько.

– Без сомнения, у вас много друзей.

– Достаточно, чтобы занимать меня.

– Больше никаких уроков… Теперь, когда вы потеряли гувернантку и приобрели мачеху.

– Я уже немного переросла уроки.

– Вы совсем уже юная леди. Я это вижу.

– Здесь мне сворачивать, мистер Фидерстоун.

– Какая короткая прогулка.

Я не ответила. Я едва сдерживалась, чтобы не сказать ему, что возвращаюсь, чтобы отделаться от его общества.

– Теперь, когда вы… одна, может быть, мы могли бы встретиться?

– О, у меня очень много дел.

– Вы слишком заняты, чтобы встречаться с друзьями?

– О нет. Для моих друзей у меня всегда найдется время.

– О, мисс Энн Элис, я надеялся, что вы считаете меня одним из них.

– Вы друг мисс Гилмур.

– Мисс Гилмур? Ах, да, конечно, миссис Мэллори. Это было так любезно со стороны вашего отца – пригласить меня к вам. Полагаю, что теперь, когда мисс Гилмур стала его женой, я и дальше буду получать приглашения.

– Полагаю, что теперь решать, кого приглашать, будет жена моего отца.

– Что ж, в таком случае, я уверен, что меня ждет теплый прием.

Мы добрались до городка. Поместье находилось в его южной части. Я была раздосадована тем, что мне пришлось прервать прогулку, однако была исполнена решимости не ехать с мистером Фидерстоуном.

– Что ж, до свидания, мистер Фидерстоун. Я направилась к городку, однако он продолжал ехать рядом.

– Вы не хотите пригласить меня в дом?

– Боюсь, что не могу этого сделать… сейчас. Вид у него был опечаленный.

– Ничего. Я заеду, когда у вас будет больше времени.

Он снял шляпу и отвесил свой дурацкий преувеличенно низкий поклон, которому, должно быть, обучился в свите принца Уэльского – он намекал, что связан с принцем.

– Я мечтала, чтобы он отправился в Лондон или в Брайтон – куда угодно к принцу Уэльскому, пусть там и упражняется в изысканных манерах.

Я вошла в дом, разгоряченная и рассерженная.

Мисс Гилмур – я отказываюсь называть ее как-то иначе – разрушила мою приятную жизнь всеми возможными способами.

6 МАРТА.


Неужели нет никакого способа отделаться от этого человека? Вчера он явился к нам в дом с визитом. Меня не было дома, а когда я вошла, он сидел в холле. Если бы мне сообщили об этом, я бы послала горничную сказать, что меня нет дома. Однако меня застали врасплох.

Мистер Фидерстоун в присутствии горничной заявил, что хочет пить, и та бросила на меня вопросительный взгляд, так что мне больше ничего не оставалось, как предложить ему вина. Стало быть, пришлось выпить вместе с ним.

Я провела его в маленькую гостиную, где мы принимаем случайных посетителей, и раздумывала, как скоро мне удастся улизнуть.

– Как приятно, – сказал мистер Фидерстоун. Я промолчала, ибо была не в состоянии произнести очевидную ложь, а даже намек на согласие с мистером Фидерстоуном был бы ложью.

– Я так рад, что приехал сюда, – продолжал мой гость. – Это такой восхитительный уголок, и до Лондона совсем близко.

– Не было бы удобнее расположиться поближе?

– Возможно, зато не столь приятно. Не могу передать, каким счастливым был для меня день, когда я встретил вашу мачеху, и она ввела меня в ваш дом.

Я снова промолчала. Я вела себя как исключительно нелюбезная хозяйка, я вовсе не хотела принимать его.

– Когда вы ждете назад счастливую чету? – поинтересовался мистер Фидерстоун.

– Думаю, они пробудут в отъезде месяц. Вряд ли есть смысл ехать так далеко на более короткое время.

– И в медовый месяц! – Его темные глаза попытались задержать мой взгляд, и, как ни странно, мне было трудно отвести глаза. Он определенно оказывал на меня некое воздействие. Я жалела, что не могу быть равнодушной, однако он каким-то ужасным образом завораживал меня. По-моему, так себя чувствует кролик, оказавшись лицом к лицу с удавом. – Вы можете себе это представить? Флоренция, .. Венеция… Рим… Полагаю, они посетят все эти города. А вам бы хотелось, мисс Энн Элис?

– Уверена, что это было бы очень интересно.

– Очень многое зависит от того, с кем едешь.

Я пристально посмотрела на него.

– В этом всегда все дело, – сказала я, – независимо от того, где находишься – в Венеции или в Венесуэле.

– А вы откуда знаете? – со смехом спросил он. – Вы когда-нибудь были в Венесуэле?

– Нет. И в Венеции тоже не была.

– Но в один прекрасный день вы туда отправитесь, и, надеюсь, в самом подходящем обществе. Должен признаться, что никогда не был в Венесуэле, что же до Венеции – то этот прекрасный город мне знаком. Я был бы рад показать вам Венецию. Вам бы понравилось… плыть по каналам в гондоле… или, возможно, во Флоренции… отправиться по магазинам на Понте Веккио.

– Наверное, все мы мечтаем повидать мир.

– Самое важное – воплотить свои планы в жизнь. Вы не согласны?

– Позвольте налить вам еще немного вина, – я пожалела, что сказала об этом, поскольку это означало подойти к нему. Когда я передавала ему бокал, пальцы мистера Фидерстоуна коснулись моих.

– Для меня это очень счастливое утро, – произнес он. Я не отозвалась, и он продолжал:

– Вы поедете со мной завтра верхом? Я знаю неподалеку очень милую харчевню. Там подают восхитительный ростбиф.

– Это исключено, – заявила я. – У меня завтра назначена встреча.

– Тогда послезавтра.

– Мое время занято целиком.

– Какая вы занятая юная леди! Но я полон решимости найти время, когда вы будете свободны. Мне бы хотелось посмотреть это заведение, о котором я столько наслышан.

– О, вы интересуетесь картами?

– Они меня просто завораживают. Мне так много надо объяснить.

– В таком случае, вы обратились не к тому человеку, – торжественно объявила я. – Я почти ничего не знаю о картах. Вам придется отправиться в мастерскую и спросить там. Если бы мой брат был здесь, он бы поговорил с вами о картах.

– Ах, значит, у вас есть брат? – Мне показалось, или он действительно немного растерялся?

– О да. Он уехал в экспедицию. Исследует новые земли. Это очень важно для составления карт.

– Понимаю.

– Он рассказал бы вам обо всем, что вы хотите знать. Мой брат всегда относился к этому с огромным энтузиазмом.

– Должно быть, он старше вас.

– Да, и у него всегда не хватает времени для младшей сестры.

– Бедная одинокая малютка!

– Вовсе не одинокая. Меня столько вещей интересуют. Вообще-то мне никто особенно не нужен.

– Надо же, какая самодостаточность. Хорошо быть такой.

– Да.

– Ну, так как же насчет нашей поездки?

Он был так настойчив, что трудно было решительно отказать ему, не сказав правды о том, что мне не нравится его общество и что он немного пугал меня, причем так, что я сама не понимала, почему. Наверное, это было инстинктивно. И я уклонилась от прямого ответа.

– Эта неделя исключается. А насчет следующей я не уверена.

Он, разумеется, все понял. И окинул меня сардоническим взглядом.

– Я полон решимости однажды поймать вас, – заявил мистер Фидерстоун.

Его слова прозвучали зловеще.

Как я радовалась, когда он ушел!

10 МАРТА.


Он оказался прав. Наконец, он меня поймал. Жаль, что мне не хватает смелости сказать ему, чтобы он оставил меня в покое. Человека воспитывают в таком почтении, я бы сказала даже – в благоговении перед хорошими манерами, что он уже просто не в состоянии быть совершенно искренним.

Так что я продолжала избегать мистера Фидерстоуна, ускользая так вежливо, как только могла. По-моему, он из тех людей, что любят вызов, и чем больше во мне решимости убежать от него, тем больше в нем решимости поймать меня.

Вчера был чудесный день. Живые изгороди были золотыми от первоцветов, а на каштанах и платанах стали набухать почки.

Дул свежий ветерок, а в воздухе витал тот восхитительный привкус, который считают предвестником весны. Я люблю это время года, когда птицы, кажется, сходят с ума от радости, и в полный голос распевают скворцы и дрозды. Чудесная весенняя пора! И как приятно скакать галопом по лугам, а потом замедлять ход и трусить по аллеям, разыскивая в изгородях и на склонах полевые цветы и пытаться вспомнить их названия – мисс Брей знала их все. Прошло десять дней с тех пор, как отец с молодой женой уехали в Италию. Они вернутся первого апреля. Тогда все изменится. Я с ужасом жду их возвращения. Иногда мне кажется, что надо качать строить какие-то планы. Как все будет, когда они вернутся? Я должна быть к этому готова. Но что я могу сделать? Мне не у кого попросить совета. Разве что у мисс Брей… миссис Эггертон, будущей мамаши. Она будет поглощена приготовлениям к появлению ребенка и совершенно неспособна думать о чем-либо другом. Нет, я не могу нарушать ее благословенный покой и довольство. Я должна подождать и посмотреть. Возможно, все сложится не так уж плохо. Возможно, я преувеличиваю. В конце концов, что плохого сделала мне мисс Гилмур? Она всегда была сговорчива. Никогда не заставляла меня много работать. Всегда держалась приветливо. В чем же дело? Откуда у меня эти дурные предчувствия? И с мистером Фидерстоуном то же самое.

Я была неподалеку от гостиницы, где впервые встретила его с мисс Гилмур, когда мистер Фидерстоун подъехал ко мне.

– Здравствуйте, – сказал он. – Какая неожиданная радость!

– Я как раз собиралась домой.

– Похоже, это ваше обычное направление, когда мы встречаемся. Как бы там ни было, никакой спешки нет, верно?

– Мне бы не хотелось опаздывать.

– Я знаю, что у вас много неотложных встреч, но хотя бы один раз, а? Как насчет того, чтобы немного освежиться? Ведь это здесь мы впервые встретились. Так что это, в общем-то, случай, не так ли?

Я колебалась. Наверное, я вела себя глупо. Я была так резка с ним, а это невоспитанно. И какой мне вред от одного бокала сидра? Возможно, мне удастся тонко дать ему понять, что я предпочитаю ездить верхом в одиночестве.

В общем, я согласилась. Мы спешились и вошли в гостиницу.

Мы сели за тот же столик, где я увидела его с мисс Гилмур.

– Наши новобрачные скоро возвращаются, – заметил мистер Фидерстоун. – За ваше вечное счастье и здоровье, мисс Энн Элис.

– Благодарю вас. И за ваше.

– Я рада, что вы желаете мне добра. Ибо у меня такое чувство, что в дальнейшем мое счастье зависит от вас.

– Вы меня удивляете, мистер Фидерстоун.

– Вы удивлены только от того, что так изумительно наивны. Вы стоите на пороге жизни.

– Меня весьма раздражает, когда подчеркивают мою молодость. Я не так уж юна.

– Ну, конечно. Насколько я знаю, вам почти семнадцать. Когда это будет? В великий день двадцать первого мая?

– Откуда вы узнали?

– Как это говорится? Маленькая птичка…

– Мне представляется, что птичка не так уж и мала. Должно быть, это мисс Гилмур.

– Больше не мисс Гилмур. Счастливая миссис Мэллори. И вас не должно раздражать сознание собственной юности. Молодость – самый драгоценный из даров Божьих. К несчастью, она длится недолго. Очень печально, не так ли?

– Могу вас заверить, что не возражала бы быть немного постарше.

– Мы все хотим быть старше, когда молоды, и моложе – когда стареем. Противоречивость человеческой натуры. Однако к чему обобщения? Я хочу поговорить о вас.

– Боюсь, что это не очень интересная тема для разговора.

– Это увлекательнейшая тема. – И тут меня поразил его вопрос. – Что вы обо мне думаете?

Я вспыхнула. Я не могла сказать ему того, что о нем думала. Я искала нужные слова.

– Мне кажется, что вы, видимо, очень… проницательны.

– О, благодарю "вас. Что еще?

– Что ж, я полагаю, вы светский человек.

– Проницательный светский человек. Для начала звучит не так уж плохо. Что еще?

– Не понимаю, зачем вам давать себе труд преследовать меня.

Он рассмеялся.

– Сказать вам, что я думаю о вас?

– Мне это не очень интересно.

– Вы еще растете и не всегда говорите правду. Все хотят знать, что о них думают другие. Как бы там ни было, я все равно скажу вам. Я считаю, что вы восхитительны.

Уверена, что я покраснела до корней волос.

– И при этом, – продолжал он, – я говорю правду. Я изо всех сил старалась сохранить самообладание.

– Так вот, теперь я скажу правду, – заявила я. – И скажу, что уверена – вы находите многих особ моего пола… восхитительными.

– Вы проницательны. Не стану отрицать.

– Это было бы бесполезно.

– И совершенно исключено, раз уж мы решили говорить друг другу правду. Однако, – продолжал он, – вы самая восхитительная из всех.

Я бросила на него скептический взгляд.

– Что ж, сидр был хорош. Благодарю вас. А сейчас мне действительно "ад о идти.

– Мы же только что пришли.

– Выпить бокала сидра – для этого много времени не требуется.

– Но смотрите, я же не допил свой.

– Могу оставить вас допивать его.

– Я не могу позволить вам отправиться домой одной.

– Я выехала на прогулку одна.

– Интересно, что скажет ваш отец по поводу этих одиноких блужданий, когда вернется.

– Он будет слишком поглощен молодой женой, чтобы думать обо мне.

Рука мистера Фидерстоуна протянулась через стол, и я слишком поздно попыталась увернуться. Он крепко сжал мою руку, лаская ее.

– Стало быть, вы немного… ревнуете? – Вовсе нет.

– Мачехи зарекомендовали себя как невыносимые особы.

– Я не стала бы судить прежде времени. Мачеха у меня всего десять дней, да и то отсутствует.

– В воздухе пахнет свадьбой, – сказал мистер Фидерстоун. – Говорят, это заразительно.

Я пожала плечами и ухитрилась высвободить свою руку. Я поднялась.

– Вы настаиваете? – спросил мистер Фидерстоун.

– Да.

– Как раз когда разговор становится интересным.

– Неужели он вам так интересен?

– Невероятно. Я говорю вам, как сильно вами восхищаюсь. Вы не просто хорошенькая. Вы прекрасны. Я бросила на него презрительный взгляд.

– У меня отличное зеркало, мистер Фидерстоун. И если оно не говорит мне того, что мне хотелось бы знать, по крайней мере, оно говорит мне правду.

Я вспомнила, как утешала меня милая мисс Брей.

– Может, ты и не совершенная красавица, Энн Элис, но у тебя интересное лицо. Да, и вообще я считаю, что ты можешь вырасти вполне привлекательной.

А теперь он говорит мне, что я прекрасна!

– Ваши волосы чудесного русого оттенка, а ваши глаза – в них множество цветов. Какого они цвета? Карие? Зеленые? Серые?

– Их обычно называют светло-карими, – заметила я, – и ничего особенного в них нет.

– У вас прелестный рот.

– Благодарю вас. На этом приятном заключении самое время закончить оценку моей внешности.

– Я мог бы говорить о ней бесконечно.

– В таком случае, боюсь, что мне придется оставить вас разговаривать с самим собой. Я нахожу эту ему весьма скучной.

Мистер Фидерстоун допил свой бокал.

– Вы решительно настроены прервать этот приятный тет-а-тет?

– Он встал рядом со мной и, взяв меня за руку, твердо сжал ее. Его лицо было совсем рядом с моим, и на какое-то мгновение мне показалось, что сейчас он меня поцелует. Я в ужасе отпрянула.

– Неужели я вам не нравлюсь, хоть немножко? – спросил он почти жалобно.

Я высвободила руку и направилась к двери.

– Я едва знаю вас, мистер Фидерстоун, – бросила я через плечо, – и я никогда не выношу поспешных суждений о людях.

– По-моему, когда вы позволите себе узнать меня как следует, я могу вам понравиться довольно сильно. Он настоял на том, чтобы помочь мне сесть в седло.

– Благодарю вас, – сказала я. Несколько мгновений мистер Фидерстоун стоял, глядя на меня Снизу. Затем взял мою руку и поцеловал. У меня было такое ощущение, словно до меня дотронулась змея.

Мистер Фидерстоун умоляюще смотрел на меня.

– Дайте себе шанс познакомиться со мной поближе, – сказал он.

Я повернула лошадь, оставив его слова без ответа. Мне это показалось, или я действительно заметила сердитый проблеск в его глазах? Я не была уверена, однако меня пробрала легкая тревожная дрожь.

Я шагом направила лошадь прочь от гостиницы, а он поехал рядом со мной.

Мы ехали домой молча.

Однако моя тревога росла.

23 МАРТА.


Через неделю они возвращаются. Я почти с нетерпением жду их. Это был странный месяц для меня, и мне кажется, что в течение его мистер Фидерстоун преследовал меня, как призрак.

Я не очень много езжу верхом, потому что он наверняка где-то поджидает меня в засаде. Он постоянно пытается сказать мне, что влюблен в меня.

Я не верю ему ни на минуту. На самом деле иногда мне кажется, что я ему не нравлюсь. Я заметила выражение, промелькнувшее на его лице, он был по-настоящему рассержен. Наверное, в прошлом он с легкостью одерживал победы, и моя отчужденность ему совсем не по душе.

Было время, когда я считала, что он влюблен в мисс Гилмур. Ах, как мне хотелось бы, чтобы так оно и было и они бы уехали вместе!

Насколько тогда все было бы по-другому!

Если бы мисс Брей не ждала ребенка, я бы уехала к ней. Однако я никогда не смогла бы объяснить ей своих чувств. Лучше совсем ничего не предпринимать и лишь продолжать игру в кошки-мышки, которой, похоже, решительно намерен предаваться мистер Фидерстоун. Эта аналогия не идет у меня из головы. Что делает кошка, поймав мышку? Дразнит ее, притворяясь, что отпускает, а потом ловит, прежде чем та успеет сбежать, дразнит ее, мучает… перед тем, как, наконец, убьет.

Я действительно взвинчиваю себя до нервного припадка насчет мистера Фидерстоуна.

Иногда я в ужасе просыпаюсь ночью, потому что мне кажется, что он в доме. Я даже вставала с постели и выглядывала в коридор, по-настоящему ожидая, что он выглянет оттуда. Иногда я стою у окна задней части дома, которое выходит на поля и леса. Я ищу прячущуюся там фигуру.

А потом я смеюсь над собой.

– Нелепые сны. Глупые выдумки, – говорю я.

Но эти мысли порождает страх, поселившийся у меня в голове.

Почему я испытываю к нему такие сильные чувства? Такое ощущение, словно это предупреждение, предостережение.

Я постоянно твержу себе, что когда они приедут, все станет лучше. Всего одна неделя.

3 МАЯ.


Сегодня я вспомнила о своем дневнике. Сначала не могла его найти и страшно испугалась, вдруг я его потеряла. Я стала вспоминать, что же такого писала в нем, и что подумает моя мачеха, если он попадет к ней в руки. Я была уверена, что написала о ней кое-что нелестное.

Возможно, мне следует быть осторожной в том, что пишу, но тогда какой смысл вести дневник, если человек не может записать именно то, что чувствует в данный момент?

К моей великой радости, я нашла его. Дневник был там, куда я его положила, в глубине ящика – по-моему, это подходящее для него место – за перчатками и чулками, хорошенько упрятан.

Прошло уже некоторое время с тех пор, как они приехали. Я встречала их. Внимательно оглядела отца. Он казался очень счастливым. Мисс Гилмур – я должна называть ее мачехой – вся сияла. У нее был новый гардероб, очень нарядный. «Континентальный», как зовут его на кухне. «С этаким французским душком». Впрочем, во Франции они, конечно же, никогда не были.

Я уже стала подумывать, что заблуждалась насчет моей мачехи. Все говорят, какой это удачный брак и как они рады за папу, поскольку он «снова нашел свое счастье». Он слишком долго был вдовцом, соглашаются все, а ведь людям надо учиться не скорбеть вечно.

Эти избитые фразы повторяются снова и снова, а я все думаю, какое благо такие слова, ибо они срываются с языка с такой легкостью, и люди при этом всегда чувствуют, что сказали нечто «правильное».

Моя мачеха занялась полным переоборудованием дома. В нескольких комнатах новая меблировка. Она не слишком вмешивается в дела слуг, и это создает ей популярность, хотя среди домочадцев есть кое-кто, считающий, что той, кто была в доме более или менее на положении прислуги, не пристало подниматься до роли хозяйки дома.

Однако, похоже, это уже забывается, а моя мачеха явно наслаждается своим новым положением.

Было решено, что я прекрасно обойдусь без новой гувернантки, хотя мачеха предложила, чтобы я каждый день немного читала под ее надзором. Отец выслушал это с одобрением, и я должна признаться, что он кажется сейчас больше отцом, чем когда-либо был после смерти моей матери.

Надзор над моим чтением все сокращается, и, по-моему, со временем прекратится совсем. Меня это радует.

У нас были небольшие разногласия по поводу того, как мне называть мачеху. Раз или два я забылась, и с моих губ сорвалось «мисс Гилмур». Это не понравилось мачехе и отцу тоже.

Поразительно, как долго человек может вообще никак не обращаться к другому человеку. Так я и делала. Однажды, как раз когда мы выходили из столовой, мачеха обняла меня и сказала сладким голоском, к которому время от времени прибегает:

– Правда, было бы хорошо, если бы ты могла называть меня матушкой или мамой… Что-нибудь в этом роде?

– Ох… я бы не смогла, – выпалила я.

– Почему? – Ее голос зазвучал резко, и я видела, что мой отец задет этим.

– Ну, – запинаясь, выдавила я. – Я так хорошо помню матушку. Никто не может заменить…

Вид отца выражал нетерпение, однако мачеха сказала, уже успокаивающим тоном:

– Разумеется, разумеется. – Она тихонько вздохнула и ласково улыбнулась. – Ну, хотя бы маменька. Это у тебя получится?

– Да, наверное, – ответила я. Так что я должна называть ее маменькой. Однако я знаю, что довольно долго мне еще будет удаваться вообще никак не называть ее.

1 ИЮНЯ.


Мистер Фидерстоун по-прежнему здесь. Он все время подстерегает меня, а я все так же стараюсь избегать его, когда могу. Я решила больше не быть с ним вежливой, и между нами происходят словесные перепалки, которые, как выясняется, мне легче даются, чем вымученная вежливость.

Когда он сказал:

– Вы надеялись ускользнуть от меня, не так ли? – я ответила:

– Да, надеялась.

– Почему? – резко спросил он.

– Потому что хочу побыть одна.

– Какое несовпадение желаний! А я хочу быть с вами.

– Не понимаю, зачем.

– Я нахожу вас красивой и возбуждающей. А как вы находите меня?

– Ни красивым, ни возбуждающим.

– Я сам на это напросился, не так ли?

– Вот именно.

– Какая вы прямолинейная юная леди!

– Надеюсь, что так.

– И очень правдивая.

– Стараюсь.

– И недобрая.

– С этим я не согласна.

– Вы меня все время срезаете.

А вы не нарывайтесь на то, чтобы вас срезали.

– Что же еще остается влюбленному бедняге?

– Отправиться в более плодородные земли.

– Но где же я еще найду такую красоту и ум?

– Да почти в любом месте на земле, – отпарировала я.

– Вы ошибаетесь. Здесь… только здесь – и здесь мое сердце.

Теперь я уже могла над ним смеяться. Я понемногу переставала бояться его. С тех пор, как вернулись отец с мачехой, все пошло немного лучше. Он уже не так интенсивно преследовал меня, бывали дни, когда я выезжала на прогулку и не встречала его вовсе.

Иногда я размышляла о будущем. Мне уже было семнадцать. Мачеха говорила, что мы должны больше развлекаться.

– Не забывайте, – говорила она отцу, – у вас дочь на выданье.

– Я пренебрегал своими обязанностями до тех пор, пока не приехали вы, чтобы заботиться обо мне, дорогая, – отвечал отец. – Нам надо думать об Энн Элис, – настаивала она. – Я буду приглашать к нам гостей.

В этот вечер Десмонд Фидерстоун явился к обеду. Мне это было отчаянно неприятно. Мне всегда противно думать о том, что он приходит к нам. Это странное и дурацкое ощущение, которого нельзя объяснить, ибо какой от него может быть вред? Я подумывала сослаться на головную боль и не появляться за столом. Однако это было бы уж слишком явно. Кроме того, ведь за столом будут и другие – так что, может, будет и не так уж плохо.

Я оказалась права. Когда он смотрел на меня с другого конца стола, это был уже другой взгляд. Он вел себя снисходительно – так он обращался бы с ребенком. Постоянно следил за тем, чтобы называть меня мисс Энн Элис, и, казалось, считал меня совсем девчонкой, едва закончившей школу. Я с трудом верила, что это тот самый человек, убеждавший меня в том, что я та женщина, которую он любит. Можно было бы подумать, что все это время он просто играл.

Меня не оставляло ощущение, что поведение мистера Фидерстоуна как-то связано с мачехой, и, по странной превратности судьбы, получила этому подтверждение.

После обеда все пошли в гостиную, а я объявила о том, что иду спать. Я часто так поступала, поскольку все пили портвейн и засиживались допоздна. Хотя я обедала вместе со всеми, как взрослая, считалось, что эта часть вечера для моих глаз не очень годится.

Я с радостью ускользнула и отправилась в свою комнату, чтобы записать в дневнике и поразмышлять о странном поведении мистера Десмонда Фидерстоуна, о том, как по-разному он держался.

Сидя за дневником, я услышала шум внизу – стук копыт лошади, которую выводили из стойла.

Я подошла к окну и выглянула наружу. Это был Десмонд Фидерстоун, направлявшийся верхом домой. Я тут же отпрянула от окна. Мне не хотелось его видеть.

Затем я услышала голос и узнала мачеху.

Она говорила резко, и слова ее доносились совершенно отчетливо.

– Это надо прекратить, – заявила она. – Я этого не потерплю.

А потом раздался его голос:

– Это пустяки… Просто игра.

– Я этого не допущу. Ты должен немедленно возвращаться.

– Говорю тебе, это всего лишь игра. Она еще совсем ребенок.

– Зато более проницательный, чем ты думаешь. Как бы там ни было, это должно прекратиться.

– Ревнуешь?

– Тебе бы лучше не забывать…

Голоса замерли. Я быстро повернулась к окну. Он уезжал, а мачеха смотрела ему вслед. Он обернулся и помахал. Она помахала ему в ответ.

Что это значило? Я знала, что они говорили обо мне.

Стало быть, она знала, что он пытается флиртовать со мной, и не одобряла этого. И предупреждала его, что надо прекратить это.

Ее голос звучал рассерженно.

– Я была рада.

Однако я нахожу очень странным то, что она в курсе дела и так возмущена этим. На будущее, закончив писать, я всегда буду тщательно прятать дневник. Я рада, что завела его. Так интересно оглядываться назад и вспоминать.

5 ИЮНЯ.


Сегодня я достала дневник, потому что произошло нечто, из ряда вон выходящее. Десмонд Фидерстоун уехал. Это так странно. Он даже не попрощался. Просто уехал, и все.

С того вечера, когда я подслушала их разговор с мачехой, я видела его всего один раз, и он казался каким-то присмиревшим. По-моему, он действительно внял предостережению мачехи.

Недавно я размышляла о том, что, возможно, не правильно судила о ней. Я недолюбливала ее без всяких причин. А у человека всегда должна быть причина, чтобы любить или не любить других. Теперь, оглядываясь назад, я спрашиваю себя: неужели я не любила Лоис Гилмур лишь потому, что она не была мисс Брей, к которой я привыкла? Людям свойственно совершать такие неразумные, нелогичные поступки.

Она всегда держалась со мной очень мило. И старалась изо всех сил быть доброй со мной. И потом она действительно заботилась о том, чтобы приглашать в дом молодых людей, подходящих мне в женихи. Мой отец в восторге от своего брака, и, полагаю, у него для этого есть все основания.

Несколько дней назад он неважно себя чувствовал. Я услышала об этом только во второй половине дня, ибо обычно я редко его вижу. Отец не всегда выходит к завтраку, но мы ведь не завтракаем в определенное время и всегда берем еду из специальных блюд с подогревом, так что если кто-то и отсутствует, то это легко может пройти незамеченным.

Однако за ленчем моя мачеха сообщила, что отец сегодня останется в постели. Она настояла, чтобы он не вставал, потому что ему немного нездоровится. Беспокоиться не о чем, сказала она. Мы не должны забывать, что отец не так молод, каким себя считает, поэтому она и заставила его лечь в постель.

Мачеха и впрямь очень усердно ухаживает за отцом. Когда я зашла навестить его после обеда, отец сидел в постели, и вид у него, как мне показалось, был очень довольный, ибо мачеха суетилась вокруг него, спрашивая, не сквозит ли ему из окна и не следует ли набросить на плечи халат.

– Вы меня балуете, дорогая, – сказал отец.

– Так же, как и вы меня. Да только вас невозможно избаловать.

– Но вы так хлопочете, Лоис, вы же знаете.

– Разумеется, я беспокоюсь о вас.

Я наблюдала за ними. Отец казался таким счастливым, и мачеха тоже.

Да, по-видимому, я все же не правильно о ней судила.

Я постараюсь полюбить ее. Я пообещала себе это. Глупо не терпеть ее только потому, что я так расстроена, потеряв мисс Брей, и из-за того, что мисс Гилмур заняла место моей мамы.

Я должна быть разумной. И она действительно сделала отца очень счастливым, и все вокруг твердят, что это был для него самый лучший выход.

2 СЕНТЯБРЯ.


Мне так стыдно, что так долго пренебрегала своим дневником. Я совершенно позабыла о нем. А потом недавно я стала искать серые перчатки к новому платью. Я знала, что у меня есть пара, но не могла найти их. Они завалились на дно ящика, и там я обнаружила дневник. Мне стало так стыдно – и это после всех моих намерений писать в нем более или менее регулярно. Впрочем, по-моему, обычно люди ведут дневники именно таким образом. У них, как я уже сказала, такие благие намерения, а потом они все забывают.

Сейчас самое время начать все заново. Я перечитала написанное мною ранее. Как после этого все вспоминается! И какой юной я была, когда писала некоторые вещи.

Я научилась вести довольно мирное существование под управлением мачехи. Я очень старалась полюбить ее, но не могу этого сделать, хотя часто думаю, что это несправедливо. Она так хорошо относится к отцу, так добра к нему. Она так хорошо ухаживает за ним во время приступов. Всего у отца их было три, и мачеха прилежно заботится о нем, а отец утверждает, что она делает из мухи слона.

Я слышала болтовню слуг о мужчинах, что женятся на женщинах много моложе себя. Слуги таинственно перешептываются между собой.

– Для них это чересчур. И они не выдерживают.

Мачеха настояла, чтобы к отцу пригласили врача. Доктор Браунлесс не нашел ничего серьезного. Просто сказал, что надо немного замедлить темп жизни. Отец следует рекомендациям доктора и уже не ездит каждый день в Большой Стэнтон, как бывало. Мачеха не очень интересуется мастерской, как мы ее называем. По-моему, это очень респектабельное дело, и в стране к нему относятся с исключительным уважением. Многие люди, занимающиеся картографией, приезжают в Большой Стэнтон повидаться с отцом и его управляющим. Их часто принимают в доме, а моя мачеха проявляет себя великолепной хозяйкой.

Я слышала, как отец сказал ей:

– Это был самый счастливый день в моей жизни, когда вы приехали к нам учить Энн Элис. А она пылко отозвалась:

– И в моей тоже.

Так что у нас очень благополучное хозяйство, и я уверена, что отец вполне доволен тем, что чаще сидит дома, потому что может проводить больше времени с мачехой. Да и в мастерской есть прекрасный управляющий, ведающий всеми делами.

Когда начался сезон, мы отправились в Бат. Мачеха считает, что воды пойдут на пользу отцу, а отец объявил, что попробует их, чтобы доставить ей удовольствие.

Мачеха намекнула, что среди тамошнего общества может найтись подходящий для меня муж. Однако казалось маловероятным, что я смогу найти кого-нибудь среди похожих на козлов старых джентльменов, которых по большей части сопровождали их супруги, любившие почесать язычки. А изысканные молодые джентльмены, краса Бата, вряд ли станут обращать на меня внимание. Я не раз слышала их громкие заявления о том, что они находят Бат дьявольски скучным и готовы без промедления оставить его и присоединиться к Ее величеству. Были здесь и охотники за приданым, изучавшие молодых дам в монокли и, без сомнения, сравнивавшие их чары и предполагаемые размеры их состояния. Были и суетливые юные девицы и девицы уже не первой молодости, по-видимому, искавшие мужа.

Я очень скучала по полям и лугам, по свободной жизни. Мне пришлось пережить некое посвящение, через которое должна была пройти каждая девушка, и я чувствовала себя очень глупо в светском наряде и в высшей степени непрезентабельной шляпке.

Какими долгими казались дни! Пить воду, принимать ванны, ходить в аббатство на службу, на концерты и иногда – на балы в Залах Ассамблеи.

Мачеха полностью вписывалась в эту жизнь. Большинство считали ее обворожительной. Я заметила, что вокруг нее увивались местные красавцы, но она, хоть и прекрасно это осознавала, ни разу не отошла от отца, что я отметила с тайным удовлетворением.

Казалось, она старалась, чтобы на меня больше обращали внимания, но временами я задумывалась, так ли это было на самом деле. Это ощущение никогда меня не покидало. Я никогда не была ни в чем уверена там, где дело касалось мачехи.

Иногда я выезжала верхом, но всегда в сопровождении мачехи и отца, а поскольку мачеха была не слишком хорошей наездницей, мы делали это нечасто. Однако я могла гулять в лугах, чем я и занималась каждое утро. Там всегда было людно, поэтому я могла выходить одна, и именно там я повстречалась с Десмондом Фидерстоуном. Я была совершенно застигнута врасплох, ведь мы так давно не виделись.

Он отвесил мне преувеличенно вежливый поклон, что всегда так меня раздражало.

– Неужели мисс Энн Элис собственной персоной! Кто бы мог подумать, что я встречу вас здесь… И какая радость! – одну. Я поражен, что вам это позволили.

– Сейчас раннее утро, а я стала старше, как видите.

– И, как всегда, прекрасны.

– Вы гостите в Бате, мистер Фидерстоун?

– Как официально звучит! Я надеялся, что для вас я – Десмонд. Да, я здесь с кратким визитом. И какого же вы мнения о Бате?

– Здесь очень красиво. Мне нравятся холмы, покрытые лесом, и архитектурные сооружения очень изящны.

– И вам нравится вращаться среди бомонда?

– Не особенно.

– Хотел бы я увидеться с вами наедине. Мне так много необходимо вам сказать.

– Не вижу, что мешает вам сказать это здесь.

– Очень многое. И, в первую очередь, вы сами.

– Я же предложила вам высказаться.

– Ах, если бы я вам хоть немного нравился!

– С какой стати то, что мне нравится или не нравится, должно влиять на ваше красноречие?

– С вами так интересно.

– Осмелюсь заметить, что если вы живете здесь, то рано или поздно встретитесь с моей семьей. Здесь, похоже, все быстро знакомятся, да многие знали друг друга еще до приезда сюда.

– Энн Элис.

Он подошел совсем близко и схватил меня за руку. Я отшатнулась при его прикосновении, как всегда.

– Лучше не рассказывайте мачехе, что мы вот так… встретились, хорошо?

– Почему?

– Она… э – э – э… может это не одобрить.

– Мне нет необходимости получать ее одобрение прежде, чем заговорить с кем-либо.

– Я в этом не сомневаюсь, однако с другой стороны, просто не упоминайте об этом.

– Мне бы и в голову не пришло. К тому времени, как я с ними увижусь, скорее всего, сама об этом забуду.

Мистер Фидерстоун с упреком посмотрел на меня, потом засмеялся.

– Не думаю, что вы забудете о нашей встрече так скоро, как говорите, – заявил он.

Я вспыхнула, потому что он был прав. Даже теперь мне по-прежнему снятся эти странные сны, где он присутствует, и одно это уже вполне способно наполнить меня тревогой. Даже сейчас, в открытом поле, он мог заставить меня испытывать неловкость.

– Мне надо идти, – произнесла я. – До свидания.

– До свидания. Я хотел бы…

Однако я не дала ему высказаться, поспешно ретировавшись.

Я много думаю о нем. Он был очень серьезен, когда просил меня не говорить мачехе о нашей встрече.

Тогда я подумала: она не хочет, чтобы он за мной ухаживал. Она старается защитить меня.

Еще одна причина, почему я должна попытаться полюбить ее.

Я была рада, когда поездка в Бат подошла к концу.

Почти сразу по возвращении у отца случился новый приступ – сильнее, чем предыдущие. Мачеха хотела вызвать врача, однако, отец заявил, что в этом нет необходимости. Ему говорили, что это от переутомления, и было совершенно очевидно, что поездка в Бат была для него слишком большим напряжением.

Но мачеха все же вызвала врача, правда уже после того, как отцу стало лучше. Она сказала, что беспокоится и хочет, чтобы отец проверился. Он согласился, чтобы доставить жене удовольствие.

Не считая поездки в Бат и встречи с мистером Фидерстоуном, не случилось ничего, заслуживавшего внимания, поэтому я и не вспоминала о дневнике до сегодняшнего дня.

А теперь я сижу, кусая перо, и соображаю, не пропустила ли чего важного. Надо все записывать тогда, когда это происходит. Это единственный способ описать подлинные события. Однако, оглядываясь назад, я не могу вспомнить ничего сколь-нибудь существенного.

1 ФЕВРАЛЯ 1792 ГОДА.


Еще один долгий перерыв: Совершенно ясно, что я не создана для того, чтобы вести дневник. Наверное, в моей жизни так мало событий, что я вспоминаю о дневнике только тогда, когда происходит что-то из ряда вон выходящее.

А сегодня кое-что произошло. Мачеха рассказала нам о Фредди.

Я заметила, что в течение некоторого времени она была очень озабочена. Отец тоже заметил это, ибо спросил у меня:

– Как ты думаешь, с твоей мачехой все в порядке? Он был весьма обеспокоен.

– Почему вы спрашиваете? – спросила я.

– Она кажется немного встревоженной. Я призналась, что тоже заметила это.

– Я спрашивал ее, хорошо ли она себя чувствует, и она сказала, что да.

– Возможно, мы это просто придумали.

Однако, по-видимому, это оказалось не так, ибо сегодня все выплыло наружу?

Я пила чай с мачехой и отцом – отцу это очень нравилось. Ему постоянно требовалось подтверждение, что мне симпатична мачеха. Я слышала, как он рассказывал другим, что мы прекрасно ладим.

– Это лучше для Энн Элис, так же, как и для меня, – говорил отец.

Он обманывает себя, но поскольку я не хочу его разочаровывать, то при упоминании об этом в моем присутствии я просто улыбаюсь и молчу.

Интересно, почему мачеха заговорила об этом в моем присутствии. Столько времени прошло, а я все еще отношусь к ней с подозрением и иногда, по-моему, ищу мотивы там, где их нет.

И тут вдруг неожиданно, когда она разлила чай, а я отнесла чашку отцу и взяла свою, мачеха выпалила:

– Я должна вам кое-что сказать.

– Ах, вот как, – отозвался отец, – стало быть, что-то все-таки есть.

– Я раздумывала над этим уже некоторое время.

– Моя дорогая, вы должны были сказать мне.

– Не хочу обременять вас своими личными делами.

– Лоис! Как вы можете так говорить! Вы должны знать, что я с вами, чтобы делить ваши заботы. Как подумаю, как вы заботились обо мне…

– Ах, это, – отозвалась мачеха. – То совсем иное. Это мой долг и то, что мне хотелось делать больше всего на свете.

Отец ждал. Мачеха закусила губу, а потом поспешно продолжала:

– Речь идет о моей невестке. Она умерла месяц назад. – Ваша невестка! Вы не говорили… Я не знал, что у вас есть семья.

– Ее смерть была внезапной. И я узнала о ней только после похорон.

– Дорогая моя, мне очень жаль.

С минуту мачеха помолчала, слегка нахмурясь. Отец ласково смотрел на нее, готовый дать ей время объяснить все, как ей хотелось.

– Брат поссорился с отцом и уехал. Он так и не вернулся, и только после его смерти мы узнали, что он был женат. Теперь она умерла, и остался… ребенок.

– Как печально, – сказал отец.

– Понимаете, этот малыш – сирота, и… в конце концов, он мой племянник.

– Вы хотите повидать его?

– Именно об этом я и хотела с вами поговорить. Мне придется поехать туда, понимаете? Я должна что-то сделать для племянника. Не могу же я бросить его. Бог знает, что может с ним случиться.

Отец, казалось, испытывал облегчение. Не знаю, что он себе вообразил, но его опасения не оправдались.

– Почему бы нам обоим не поехать? Где это?

– В Шотландии. По-моему, я должна поехать туда "дна.

– Очень хорошо, дорогая. Как хотите.

– Мне надо найти какой-то выход для мальчика. – Мачеха наклонила голову и стала крошить пирожное, лежавшее у нее на тарелке. – Я уже некоторое время хотела поговорить с вами об" этом но не могла заставить себя. Меня это сильно беспокоило.

– Я так и знал, что что-то не так, – с торжеством произнес отец. – Ну, так в чем дело, Лоис? Вы же знаете, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

– Я… э-э… хочу привезти мальчика сюда. Видите ли, больше мне некуда. Можно отдать его в сиротский приют, но я не могу вынести даже мысли об этом. В конце концов, он же мой племянник.

– Моя дорогая Лоис, и только-то? Вам следовало все рассказать мне раньше. Это ваш дом. Разумеется, вашего племянника ждет здесь самый теплый прием.

Мачеха подошла к отцу и опустилась перед ним на колени. Затем взяла его, руки и поцеловала их.

Отец был очень тронут. Я видела в его глазах слезы.

Наверное, меня это тоже должно было тронуть. Это вообще была трогательная сцена. Но мне пришла в голову только одна мысль: «Как в театре!»

У меня было такое ощущение, что я смотрела пьесу.

1 МАРТА.


Маленький Фредди Гилмур приехал неделю назад. Это маленький бледный мальчик, довольно нервный и пребывающий в благоговейном страхе перед моей мачехой. Он смотрит на нее с каким-то изумлением, словно она какая-то богиня. Теперь в нашем доме уже два человека боготворят ее.

Мне Фредди понравился с первого взгляда. Ему восемь лет, но выглядит он моложе. Я сказала, что буду обучать его, и мачеха была очень довольна. Она стала относиться ко мне очень тепло, и все это, разумеется, благодаря Фредди.

У меня такое чувство, что появился второй брат, хотя Фредди гораздо младше меня. Чарлз никогда не был мне братом по-настоящему. Он всегда смотрел на меня сверху вниз, потому что я была на столько моложе его. А я к Фредди отношусь совсем по-другому. Я уже начинаю любить его, хотя он здесь совсем недавно.

Кажется, малыш очень счастлив быть в нашем доме, так что я думаю, что там, где он жил раньше, ему было не очень хорошо. Когда я заговариваю с ним о его матери, он как-то не реагирует, да и вообще явно не хочет говорить о прошлом. Возможно, это из-за того, что его мать так недавно умерла. Однако он говорит о тете Лоис с подлинным благоговением.

Каждое утро, просыпаясь, я думаю о том" чему буду учить его, и это наполняет смыслом мой день. Фредди очень смышленый, но я вижу, что его почти не пытались чему-то обучать. Он горит желанием учиться и всегда задает вопросы.

Отец мой в совершенном восторге от меня, от Фредди и, разумеется, он совершенно опьянен своей женой.

Он рад, что Фредди приехал, потому что это так порадовало Лоис.

Похоже, мы очень счастливая семья.

3 АПРЕЛЯ.


Я была слишком занята, чтобы думать о дневнике, и вспомнила о нем только сейчас, когда произошло действительно важное событие.

Это самая потрясающая вещь, какая случилась в моей жизни.

Я познакомилась с Магнусом Перренсеном.

Все произошло как будто случайно. Недавно за обедом папа объявил, что коллега-картограф из Скандинавии написал ему по поводу своего сына.

– Судя по письму отца, молодой человек полон энтузиазма. Он только что вернулся из экспедиции по Тихому океану. Похоже, он интересуется практической стороной изготовления карт.

– Я всегда считала это наиболее интересным, – заметила я. – Открывать новые земли и определять расстояния между теми или иными пунктами.

– У тебя романтический взгляд на это, дорогая, – снисходительно отозвался отец и обернулся к мачехе. – Нам придется занимать его. Осмелюсь предположить, ему здесь будет немного одиноко. Мастере может подыскать ему приличное жилье в Большом Стэнтоне, потому что его отец хочет, чтобы он побыл здесь, изучил наши методы. Я уже разговаривал с Мастерсом, и он сказал, что у него в доме есть свободная комната, а миссис Мастере будет рада получить немного лишних денег, так что молодому человеку следует остановиться у него в доме. А немножко может пожить и у нас.

Мастерс был управляющим мастерской – очень дельный человек, считавший, что ничто на свете не может сравниться по своей значительности с искусством изготовления карт.

– Мастерса очень вдохновляет эта перспектива, – . продолжал между тем отец. – У Перренсенов прекрасная репутация. Они специалисты по морским картам. И Мастере горит желанием встретиться с молодым человеком, особенно, потому что тот только что вернулся из путешествия. Мы хотим позаботиться о том, чтобы обеспечить ему возможность изучи нить все, чем мы здесь занимаемся. А он, несомненно, введет нас в курс дела по поводу того, каковы успехи в его стране.

– Вот чем хороши картографы, – сказала я. – Они все помогают друг другу. Похоже, здесь нет конкуренции, как в других профессиях.

Отец засмеялся.

– Жаль, что здесь нет твоего брата, – заметил он.

Я кивнула. Прошло много времени с тех пор, как уехал Чарлз. Конечно, мы знали, что в экспедициях вроде той, что он предпринял, люди могут отсутствовать годами. Но действительно казалось, что со дня его отъезда прошло очень много времени.

– Полагаю, он вернется домой неожиданно, – заметила мачеха. – Интересно, что он скажет, увидев, что я здесь обосновалась.

– Он будет счастлив, я не сомневаюсь, – заверил ее отец. – У него много здравого смысла.

– Надеюсь, он сделает много новых открытий, – вставила я. – Неведомые доселе места, великие земли, куда еще не ступала нога человека.

– Энн Элис очень романтична, – сказал отец, улыбаясь мне, а затем – мачехе. – Будем надеяться, что Чарлз скоро будет с нами.

– Надеюсь, – согласилась я. – Фредди невероятно интересуется картами. Вчера, когда мы были в Большом Стэнтоне, я отвела его в мастерскую. На Мастерса он произвел большое впечатление. Он все время повторял: «Хороший парнишка. Хороший парнишка». Я никогда не видела Фредди таким возбужденным.

Отец был на седьмом небе от блаженства.

– Он очень смышленый, – с гордостью пробормотала мачеха.

– Это правда, – подтвердила я.

– Энн Элис очень счастлива, что у нее появился маленький братик, – произнес отец.

Я подняла глаза. Взгляд мачехи был устремлен на меня. Ее глаза блестели. Словно в них стояли слезы. Но с другой стороны, никогда нельзя знать наверное.

Я почувствовала себя несколько смущенной и быстро сказала:

– Ну, что ж, теперь нам надо заняться… Как его зовут? Этим… э-э… Магнусом.

– Магнусом Перренсеном. Да, мы должны встретить его, как следует.

Именно потому, что я увидела его, мне потребовалось сделать запись в дневнике. Я хочу снова почувствовать момент, когда он склонился над моей рукой, и его ярко-голубые глаза встретились с моими и задержали взгляд. Я сразу же ощутила невероятное волнение, какого никогда не испытывала раньше.

Не могу поверить, что встретила его впервые только сегодня вечером. У меня такое чувство, что я знаю его уже давно. Жаль, что я не знаю достаточно о картах, чтобы принимать более активное участие в разговоре. Неважно. Я решила учиться, пока он здесь, ибо ясно, что его интерес к картам очень велик. Говоря о них, он весь сияет. И ведь он только что вернулся из картографической экспедиций по Тихому океану. Он со знанием дела рассуждает о картах и островах, и у меня возникает огромное желание увидеть эти места.

В нем есть сила и живость, и я уверена – что бы он ни предпринял, он обязательно добьется своего.

Магнус очень высок, одет, по нашим представлениям, очень скромно, однако под влиянием принца Уэльского и его дружков, по-моему, часами обсуждающих покрой сюртуков и способ ношения галстуков, мы все стали немного денди.

Магнус Перренсен был одет в строгое серое платье, сюртук чуть светлее коротких панталон; чулки его были того же серого цвета, что и сюртук, а на черных туфлях – пряжки, однако совсем незамысловатые. На нем был парик, как и на других мужчинах, однако простой, перевязанный на затылке узкой черной лентой.

Однако то, как он был одет, не имело значения, люди сразу отмечали его яркую личность.

Он говорил по-английски свободно, с едва заметным акцентом, который меня очаровал.

Отец задал ему массу вопросов об экспедиции, и Магнус сообщил нам, что его корабль потерпел крушение, и он уже думал, что никогда не увидит родины.

– Как интересно! – воскликнула я. – Вы ведь могли утонуть!

– Я долго плыл на плоту, – отозвался Магнус, – высматривая акул и размышляя, сколько еще смогу протянуть.

– И что же дальше?

– Я заметил землю и подплыл к острову. – Не знаю, может, мне показалось, но, по-моему, в его голосе звучало какое-то возбуждение, словно этот остров что-то для него значил.

Я сказала:.

– Остров? Какой остров? Я поищу его на карте.

– Когда-нибудь я расскажу вам о нем, – ответил Магнус. Я была очень рада, потому что он намекая на то, что мы будем проводить время вместе.

– И, в конце концов, вас подобрали, и вы нашли путь домой? – Вы, наверное, лишились своих карт во время крушения, – заметил отец. – Какой ужасный удар.

– Да. Однако я отправлюсь туда снова.

– Там так много опасностей, – печально произнес отец, и я поняла, что он думает о Чарлзе. Отец продолжал:

– Надеюсь, вам будет удобно у Мастерса.

– Не сомневаюсь в этом. Мистер Мастерс – такой знающий человек. Говорить с ним для меня – и радость, и честь.

– Уверен, у вас с ним много общего.

– И миссис Мастере – она так добра. Говорит, что я слишком худой и грозится подкормить меня.

– Она добрая душа, – отозвался отец. – По-моему, иногда муж ее раздражает, поскольку его больше интересуют карты, чем ее стряпня.

– Кухарка она превосходная.

– И мы надеемся видеть вас здесь часто. Магнус улыбнулся мне.

– Это приглашение я приму с восторгом.

Когда он откланялся, я была в таком волнении. Мне захотелось тут же отправиться к себе и записать все в дневнике. Ведь писать об этом – все равно что пережить все заново, а у меня такое чувство, что этот вечер станет для меня важным. И мне захочется снова и снова возвращаться к нему.

3 МАЯ.


Это был чудесный месяц. Я много времени проводила с Магнусом Перренсеном. Он целые дни в мастерской, однако я часто совершаю поездки в Большой Стэнтон – Фредди со мной – и мы заходим в мастерскую. Иногда я беру с собой корзину для завтрака, и мы все отправляемся на пикник на природу. В другие дни я сижу рядом с Магнусом в мастерской, и за разговором мы едим сэндвичи и пьем сидр. Я это называю – помочь Магнусу Перренсену чувствовать себя как дома.

Он поразительно интересный рассказчик, и мы с Фредди слушаем его зачарованно. Магнус берет одну из наших карт, показывает на ней экзотические места и рассказывает о них. Он прослеживает путешествия по целым континентам, но больше всего его привлекает море. Недавно я сказала ему:

– Покажите нам остров, куда вы добрались после крушения.

С минуту Магнус молчал, потом взял меня за руку и сжал ее:

– Когда-нибудь, – сказал он, – я все вам про него расскажу.

Я была взволнована так же, как тогда, когда он впервые упомянул об острове. Я знала, что в нем есть нечто особенное и что Магнус хотел рассказать мне о нем… одной.

В тот раз с нами был Фредди. Он находился в углу комнаты с Мастерсом, показывавшим ему инструмент, которым они пользовались.

Я услышала, как Мастерс сказал:

– Это граб-штихель. Посмотри, какое у него острое лезвие. Оно из стали. Это для того, чтобы резать. Посмотри на ручку. Что она тебе напоминает? Гриб? Верно. Теперь возьми вот это в ладонь, а пальцами обхвати гриб. Теперь нажимай лезвием на медь. Вот так. Надо, чтобы давление было ровным. Я улыбнулась:

– Мастерс посвящает Фредди в искусство изготовления карт.

– Фредди – способный ученик.

Я поняла, что Магнус не может рассказать об острове прямо здесь. Он хотел, чтобы мы были одни. Как ни странно, хотя мы часто виделись, но почти никогда не оставались наедине. Если встречались в мастерской, то рядом были другие люди. Рядом всегда в роли нашей дуэньи был Фредди. А когда Магнус приходил с визитом в наш дом, там всегда находилось несколько человек.

Однако с его появлением для меня все изменилось. Я встаю каждое утро с чувством ожидания. Я много думаю о нем. Мне нравится то, как приподняты по краям его брови. В нем есть иностранный налет, обладающий для меня могучей притягательностью. Мне нравится его легкий акцент, немного необычное построение фраз.

Дело в том, что я влюблена в Магнуса Перренсена.

А как он относится ко мне?

Он заинтересован, очень заинтересован. Подозреваю, что его, так же, как и меня, бесит то, что мы никак не можем побыть наедине. Однако в один прекрасный день мы это преодолеем.

Несколько дней назад мачеха сказала:

– Мы не должны забывать о твоем дне рождения. По-моему, его надо как-то по-особому отметить. Тебе ведь исполняется восемнадцать. Я поговорю с твоим отцом.

– По-моему, он должен знать, что мне скоро восемнадцать.

– В таких делах он немного не от мира сего. А ты теперь должна больше развлекаться.

Я пожала плечами. Целью развлечений было найти мне мужа. А я не хотела искать. По-моему, так или иначе, но это было бы в высшей степени недостойно. Однако теперь есть и другая причина. Я уже нашла единственного мужчину, которого люблю, и у меня есть основания полагать, что и он неравнодушен ко мне.

Как бы там ни было, праздничный вечер состоится. Мачеха составляет список гостей. И делает приготовления на кухне.

– Хорошо, что у тебя день рождения в мае, – заметила она. – Такой чудесный месяц! Если погода будет хорошей, мы сможем праздновать в саду – что-то вроде пикника на открытом воздухе.

– Вам доставляет удовольствие организовывать праздник, дорогая, – снисходительно заметил отец. – Как хорошо, что вы здесь и можете все правильно устроить для Энн Элис.

У меня будет особое платье для праздника. Призвали деревенскую портниху, и мачеха долго возилась с выкройками Мы остановились на розовом шелке, который, по ее словам, идет мне больше всего. Платье с открытыми плечами и короткими рукавчиками, отделанными рюшами и кружевом. У него широкий кружевной воротник; корсет облегающий, а юбка – очень широкая, с оборками, отделанными кружевом. Платье очень нарядное. Я просто в восторге, потому что когда я надеваю его и стою очень смирно, а наша портниха стоит передо мной на коленях, занимаясь булавками и нитками для наметки, я представляю себе, что стою перед Магнусом. По-моему, в этом платье я покажусь ему красивой.

Я благодарна мачехе, так много сделавшей, чтобы платье было сшито. Думаю, она благодарна мне за заботу о Фредди.

Неужели она начинает мне нравиться? Я пока не уверена. Когда человек влюблен, весь мир становится другим, и хочется любить всех окружающих.

Нет… не всех.

Сегодня у меня было потрясение, поэтому я и пишу в дневнике.

Сегодня днем я была в саду. В доме было тихо.

Отец отдыхал, как он делает часто днем после того, как у него начались, как мы говорим, «приступы». Я уверена, что они сильно ослабили его, хотя он и делает вид, что это не так.

Мачеха уехала в Большой Стэнтон походить, как она сказала, по магазинам и взяла с собой Фредди. Она собиралась купить ему одежду. Из той, в которой Фредди приехал к нам, он уже вырос.

Я любила сидеть в саду. Фасад дома выходит на деревню. Приятный вид, это правда, перед нами расстилается зеленая долина, старая церковь со шпилем, вздымающимся в небо и ряд старинных коттеджей. В центре Грина находится утиный пруд с деревянной скамейкой.

Однако больше всего я любила вид, открывавшийся из задней части дома. Мне нравилась наша лужайка, а за ней – купы деревьев. Когда я сижу в саду, я обычно ухожу в небольшой огороженный стенами розарий и сажусь там на одну из плетеных скамеечек.

Там я и сидела в этот раз, притворяясь, что читаю, а на самом деле думая о том, когда снова увижу Магнуса Перренсена. Я имею в виду – наедине. Сегодня он обедал с нами, и я была счастлива. Всегда есть надежда, что подвернется возможность поговорить о вещах, по-настоящему важных.

– О, мисс Энн Элис… – Это была одна из горничных. – Пришел джентльмен.

Я вскочила.

В моих мыслях царил Магнус, и я по глупости решила, что это он, так что даже не спросила имени джентльмена. Я была потрясена, войдя в холл и увидев Десмонда Фидерстоуна.

Я снова ощутила дурное предчувствие, так часто возникавшее у меня в его присутствии прежде.

– Мисс Энн Элис. Как приятно.

– О… мистер Фидерстоун… Мы давно вас не видели.

– Я все это время скучал… отчаянно.

– Стало быть, вы вернулись.

– Увы, лишь с кратким визитом.

– Вы должны… э-э… пройти в гостиную… Может быть, вы хотели бы выпить что-нибудь прохладительное.

– Я приехал, чтобы увидеть вас, а остальное не важно.

– Проходите. – Я провела его в небольшую комнату, выходившую в холл и служившую для приема посетителей. – Садитесь, прошу вас.

Он положил шляпу на стол.

– Я пойду скажу, чтобы вам что-нибудь принесли. Хотите чаю?

– Это будет идеальное освежающее.

– Я пойду скажу.

– О… – запротестовал было мистер Фидерстоун. Он явно недоумевал, почему я не дерну шнур звонка, чтобы вызвать служанку. Однако у меня было много причин, чтобы не делать этого, и я вышла так поспешно, как только могла.

Я поспешила в комнату к отцу. К счастью, он уже встал и сидел в кресле, подремывая. Я сказала:

– Папа, у нас посетитель. Тот самый друг мачехи. По-моему, вам следует спуститься.

– Разумеется. Разумеется. Да уж, с другом мачехи надо обращаться уважительно. Кто он?

– Мистер Фидерстоун.

– Ах, да. Конечно, я его помню.

– Он в гостиной. Вы к нему спуститесь? Я распоряжусь насчет чая.

Отец последовал за мной и ушел в гостиную. Когда я вернулась, Десмонд Фидерстоун оживленно беседовал с отцом.

Мне показалось, он посмотрел на меня с упреком.

Принесли чай. Разговор шел о погоде, и Десмонд Фидерстоун заботливо осведомился о здоровье отца. Тот сообщил, что чувствует себя хорошо, как никогда. По-моему, он слегка покривил душой, однако со времени женитьбы на мачехе он всегда настаивал, что чувствует себя прекрасно.

– Я уже довольно давно вас не видел. Могу поклясться, что мисс Энн Элис выросла.

– Ей ведь, знаете ли, скоро восемнадцать.

– Неужели? Какой повод отпраздновать!

Я почувствовала раздражение. Мне было неприятно, что они говорят обо мне так, словно меня здесь нет, словно я была ребенком, о котором говорят, как он вырос.

– Да, – отозвался отец. – Мы, разумеется, будем отмечать это событие. Моя супруга в таком волнении, словно это ее собственный день рождения.

– И когда же эта славная дата?

– Через несколько дней. Точнее сказать, двадцать первого. Не знаю, сколько придет гостей. Список постоянно пополняется.

– Могу я позволить себе смелость? Как старый друг семейства миссис Мэллори, могу я просить о приглашении?

– Любому другу миссис Мэллори будут рады. Ты согласна, Энн Элис?

Я была рада, что отец не стал дожидаться ответа, хотя Десмонд Фидерстоун выжидательно смотрел на меня. Отец продолжал:

– Надеемся, что боги будут милосердны, и вечер выдастся теплый. Боюсь, что если мы останемся в доме, будет тесновато.

– Не сомневаюсь, что боги будут добры по такому выдающемуся случаю, – отозвался Десмонд Фидерстоун.

Я сидела и ужасно злилась. Стало быть, он явится на мой день рождения. У меня было неприятное чувство, что он все испортит.

Я давно уже и думать о нем забыла, и вот – на тебе! – явился.

Когда мачеха вернулась, я увидела, что Десмонд Фидерстоун застал ее врасплох так же, как и меня, и мне показалось, что она приветствовала его очень холодно.

– Я снова оказался поблизости, – заявил Фидерстоун. – И знал, что вы ни за что не простите меня, если я не зайду.

– Вы сюда надолго? – спросила мачеха, как мне показалось, для нее это было довольно бестактно.

– Это зависит от дел.

Отец сказал:

– Мистер Фидерстоун обещал, что придет на день рождения.

– О, – спокойно отозвалась мачеха.

Я была рада, когда он ушел.

Но почему-то у меня такое чувство, что все как-то изменилось.

21 МАЯ.


Мой день рождения, и самый волнующий день, какой мне довелось пережить! Как чудесно, что все произошло именно в мой день рождения!

День начинался довольно пасмурно, и мы очень беспокоились, что пойдет дождь. Слуги то и дело выбегали наружу посмотреть на небо.

За день я раз двадцать смотрела на платье, висевшее в шкафу. Это самое красивое платье, какое было у меня в жизни. Я упросила мачеху позволить Фредди лечь спать где-нибудь на час попозже, и она согласилась, как мне показалось, с притворной неохотой. Она действительно любит Фредди, и наша привязанность к мальчику создала между нами некую связь, несмотря на все мое сопротивление.

Устраивая вечер, мачеха была в своей стихии. Отец забавлялся, глядя на нее. Как же он изменился со времени женитьбы! По крайней мере, мачеха сделала его счастливым. Я уверена, что таким он никогда не был… даже при жизни моей матери.

Прибыли гости. Я, отец, мачеха и Фредди, стоявший с нами, как маленький сын семейства, принимали их.

И как я была счастлива, когда в обществе Мастерса приехал Магнус! Он выглядел так элегантно, подумала я. Как шла ему эта более строгая одежда. Я искренне терпеть не могла все эти вычурные нововведения расфранченных денди.

Погода была прекрасная. Даже луна вышла, сделав пейзаж еще более восхитительным, и общество вскоре рассыпалось по садам и лужайкам. Обед должны были подавать в холле и столовой, и все, кто хотел, могли взять тарелки и посидеть в саду.

Только присутствие Десмонда Фидерстоуна все портило. И мне показалось, что он полон решимости остаться со мной наедине.

Как счастлива я была, что Магнус был полон такой же решимости быть рядом со мной, и с моей помощью нам удалось отбить все попытки Десмонда Фидерстоуна и держаться вместе.

Фредди отправился спать, когда ему велели. Он был очень тихим мальчиком и, как я догадалась, привык беспрекословно повиноваться всему, что ему говорили. Мне всегда становилось его жалко, и я часто раздумывала, что же за жизнь у него была с невесткой мачехи. Я никогда его об этом не спрашивала, потому что чувствовала, что мальчик очень страдает, когда его расспрашивают, и догадалась, что о той жизни он предпочел бы забыть.

Разумеется, поскольку это был мой день рождения, и у меня были свои обязанности перед гостями. Мне пришлось танцевать с одним-двумя друзьями отца. Некоторые из них были картографами с хорошей репутацией, приехавшими издалека на праздник.

Я могла говорить с ними о картах с большим знанием дела, чем прежде – и все благодаря Магнусу.

Возможно, я была несколько рассеянна, постоянно думая о том, как сбегу и снова окажусь рядом с Магнусом. И когда мне это удалось, он ждал меня, так же горя желанием быть рядом со мной, как и я – быть с ним.

А потом были те волшебные мгновения в розовом саду. Розы благоухали. Я всегда буду вспоминать этот вечер в розовом саду 21 мая 1792 года, потому что он таил в себе волшебство. Всю мою жизнь я буду его помнить.

Мы сидели рядом на плетеных стульях у стены, лицом к чугунным кованым воротам, чтобы сразу же увидеть непрошенных гостей.

Из дома доносились звуки скрипок, раздавался смех. Воздух был теплым и благоуханным.

Магнус взял мои руки и поцеловал их.

Он сказал:

– Я знал, как только увидел тебя.

– Я тоже.

– Словно что-то промелькнуло между нами… Понимание. Да? Ты создана для меня, а я – для тебя?

– Так оно и было.

– Жизнь прекрасна, По-моему, это большая редкость – такая гармония.

– Это просто бесценно.

– Так оно и будет всегда.

– Магнус, – сказала я, – что же теперь будет? Здесь ведь не твой дом.

– Да, – отозвался он. – Я приехал всего на год, может, чуть дольше. А потом я уеду домой.

– Год, – радостно сказала я. – Целый год мы будем счастливы.

– А потом, – продолжал он, – ты уедешь со мной. Мы поженимся.

– И потом будем жить счастливо. Это как в сказке.

– У нас будет много детей. Они станут работать вместе с нами. Будут открывать мир. Это прекрасная жизнь.

– Я так счастлива, – сказала я. – По-моему, ни у кого никогда не было более счастливого восемнадцатилетия. Магнус немного помолчал. А потом сказал:

– Мы отправимся вместе искать мой остров.

– Ах, да. Остров. У меня часто бывало такое ощущение, что ты хочешь рассказать мне о нем.

– Я расскажу сейчас. Этот прекрасный сад, по-моему, самое подходящее место для этого: Я так давно хотел рассказать тебе о нем. Иногда это просто как сон. Можно подумать, что я его выдумал.

– Расскажи мне. Я так хочу знать. Магнус с минуту поколебался, затем начал:

– Я был в экспедиции, составлял карту моря. Мы были уверены, что там гораздо больше островов, чем те, что были нам известны, и хотели отыскать их. По-моему, один я нашел. Я даже уверен в этом. Но давай, я все расскажу. Мы пересекали Тихий океан, огибали Сандвичевы острова, где лет за десять до того, туземцы палицами насмерть забили капитана Кука. Как описать, что значит быть в море, плыть туда, куда, возможно, никогда прежде не заплывали люди? Капитан Кук открыл так много, что я постоянно боялся, что уже ничего не осталось.

– Расскажи мне об открытом тобой острове.

– Да, я хочу, чтобы ты знала об этом. Я хочу, чтобы мы оба отправились на его поиски. Я никогда не успокоюсь окончательно, пока снова не найду его. И когда я это сделаю, я хочу, чтобы ты была рядом.

Я тронула рукой его щеку, и Магнус поймал мою руку и стал целовать ее снова и снова.

– Ты почувствуешь то же, что и я, – продолжал он. – Ты ощутишь зов моря. Оно лежит там, чтобы человечество открывало его… приручало, чтобы использовать. Какое счастье, что мы родились на этой Земле. Но я хочу рассказать тебе об острове.

– Пожалуйста, расскажи. Иногда я думаю, что тебя что-то удерживает, что ты не хочешь рассказывать. Говоришь, что расскажешь, а потом, колеблешься. Что особенного в этом острове?

– Море было спокойным, таким тихим, что даже трудно было поверить, что плывешь. А потом налетает шторм, какой даже и не снился, Энн Элис. Ты не можешь себе представить ярость урагана. Ветер похож на тысячи демонов, вопящих и вздымающих волны так, что море становится похожим на кипящий котел. Дождь, подхваченный ветром, бьет горизонтально. Кажется, буря собирается смести все, что попадается на ее пути. Какие шансы у судна выдержать в такую бурю? Я знал, что произойдет. Мы молились о чуде, но знали, что чуда не будет. Мы знали, что не выстоим перед такой яростью, и судно тоже. Я подумал, что пришел мой последний час. Как ни странно, я был спокоен и сожалел лишь о том, что никогда не открою еще неизведанные пути. Мое имя умрет вместе со мной. Моя жизнь не имела значения. Но у меня были грандиозные планы. Магеллан, Генрих-Морепроходец, Дрейк, Кук, Птолемей, Меркатор, Гондий… Я мечтал, что стану одним из них. Человеку нужно время, чтобы самоугвердиться. С тех пор я часто думал о людях, ушедших рано и так и не сумевших сделать то, о чем мечтали. И тогда я думал, что меня ждет та же участь. Море подхватило нас, как картонную коробку. Бросало го туда, то сюда. Ветер пронзительно ревел, словно разражаясь демоническим хохотом при наших мольбах, а дождь, гром и молния изматывали нас. Вот там, в бурном море корабль и разбился. Казалось, палуба ушла у нас из-под ног, части корабля разлетелись по морю обломками. Надежды больше не было. Мы потерпели крушение. Я обнаружил, что цепляюсь за какое-то бревно. Наверное, это был кусок палубы. Я был полумертв и считал, что конец мой близок. В таком море никому, не выжить.

Перед тем, как налетел шторм, я знал, где мы примерно находимся, но теперь не мог вычислить, как далеко мы ушли и куда нас забросило морем. Я не мог думать ни о чем – только о том, чтобы цепляться за мое бревно. Море швыряло его из стороны в сторону. Я погружался в вод, потом снова выплывал. Я закрыл глаза и стал ждать смерти.

Говорят, когда тонешь, перед тобой проходит вся жизнь. Вспоминаешь мелкие подробности – детство, школьные годы. Не знаю, может, я слишком отупел, чтобы вспоминать. Не помню, как я цеплялся за бревно. Однако, наверное, цеплялся, но ничего не вспомнил из прошлого. Было лишь сознание необходимости держаться за дерево – это единственное, что могло помочь мне в борьбе против ярости моря. Я был совершенно измучен тем, что меня постоянно колотило о волны и почувствовал, что сознание оставляет меня.

Открыв глаза, я обнаружил, что все изменилось. Я слышал мягкий шелест волн по песку. Дул благоуханный бриз, очень слабый. Я открыл глаза и увидел ярко-голубое небо и море, спокойное, как озеро. Каким тихим оно было, прозрачно-голубым. Позже я обнаружил, что море бывает и сияюще-зеленым. Это море казалось, было непохоже ни на одно море, где я бывал. Однако я добрался до острова, и там тоже все было по-другому.

– Стало быть, так ты и оказался на острове?

– Да, так я там и оказался. Открыв глаза, я увидел людей. Они присели на корточки невдалеке от меня – высокие мужчины, женщины и голые ребятишки, наблюдая за мной удивленными темными глазами. Их кожа была светло-коричневой, волосы – темными и очень густыми. Я заметил, что на всех были украшения, сделанные из металла, очень похожего на золото, а женщины носили вокруг шеи и лодыжек венки из цветов.

Самый крупный мужчина – я предположил, что это был вождь – подошел ко мне и сказал несколько слов, которые я не понял. Я попытался объяснить… Однако объяснений не требовалось. Мое состояние, бревно, принесшее меня к этим берегам – этого было достаточно.

Все время, пока я был там, мы общались в основном при помощи жестов, знаков и мимики. Они принесли доски, скрепленные волокнами и положили меня на них, ибо я был слишком измучен, чтобы идти. Двое мужчин отнесли меня на этом подобии носилок в какой-то дом. Позднее я понял, что это был дом вождя. Он был круглым, с соломенной крышей; пол был земляным, на нем стояли грубые скамьи. Меня осторожно положили на скамью, и несколько человек подошли, чтобы обследовать меня. Они принесли мне пищу, фрукты, каких я никогда прежде не пробовал – манго, папайю, сладкие бананы и орехи. Мне дали какой-то напиток – обжигающе горячий, от него у меня в голове все поплыло, а когда я отказался от него, мне принесли кокосового молока прямо в скорлупе. Мне было интересно, что со мной сделают. Я слышал рассказы о свирепости дикарей на далеких островах. Капитана Кука насмерть забили дубинками, когда он отправился на Сэндвичевы острова, чтобы забрать украденную лодку. Я мог бы думать об ужасной участи, которую мне готовят, но не думал. Как ни странно, но я чувствовал доброту этих людей. Они были высокими и сильными; они могли быть воинственными, однако была в них какая-то мягкость, и несмотря на свое положение и всю необычность происходящего, страха я не испытывал Я был совершенно измучен и долго проспал. Когда просыпался, я замечал, что за мной наблюдает одна пара темных глаз. Мне давали еду – кокосовое молочко и что-то еще, чего мне не доводилось пробовать, но, по-моему это называется хлебное дерево.

Я пробыл на их попечении по меньшей мере четверо суток, прежде чем полностью пришел в себя.

Когда я встал, туземцы захлопали в ладоши. Они разразились криками, а один выскочил наружу и стал бить в барабан – позже узнал, что так они собирали людей вместе. Никогда не забуду того, что произошло в последующий час. Все собрались в хижине, чтобы посмотреть на меня. Они ходили вокруг меня, трогали руками, удивляясь, как я догадываюсь, моей белой коже. С удивлением заглядывали в мои светлые глаза, но больше всего их заинтриговали мои светлые волосы.

Я не боялся их. Вот что было самое замечательное. Они обступили меня, эти высокие мужчины и женщины со сверкающими золотыми украшениями и цветами. Они могли пытать меня, убить самым зверским образом. Но мне это не приходило в голову. Лишь позже, покинув остров, я подумал об этом.

Это был счастливый народ. Они постоянно смеялись Они уселись вокруг меня на корточки, снова и снова трогая мои волосы, предлагая фрукты и скорлупу кокоса, полную молока.

Я сел рядом с вождем. Я догадался, что это вождь, поскольку на нем было больше золотых украшений, чем на других. И кроме того, у него был вид человека, облеченного властью.

Ну, вот… Таким он и был, мой остров.

– И сколько ты там пробыл?

– Не знаю. Я потерял счет времени. – Магнус обернулся ко мне. – Я должен найти его. Все было так странно. Иногда мне казалось, что такого места вообще не существует, что я его придумал.

– Но как бы ты мог это сделать?

– Нет, конечно, я не выдумал. Это невозможно. Я ведь приплыл туда.

– Расскажи еще. Расскажи мне все. Я тоже хочу стать участницей твоих приключений.

– Мы объяснялись друг с другом при помощи знаков. Я выучил несколько их слов: приходи, уходи. В таком роде. Это была процветающая община, потому что на острове было все необходимое. Рыба и фрукты в изобилии. Они выращивали какие-то злаки, я таких нигде не видел. Готовили в земляных печах в горшках, сделанных из золота, закапывая их в землю, чтобы солнечные лучи били прямо на них, а иногда в приспособлениях, похожих на сенные клети. Питались они в основном рыбой, которая в изобилии водилась в море и поймать ее не составляло труда. Одежда, которую они носили, была соткана из листьев или растительных волокон. Они жили просто, и я нигде не видел такой гармонии, как на этом острове. У них была простая вера в добро… они вместе трудились… один за всех, и все за одного… Это был рай, Энн Элис.

На острове было золото – металл, что мы зовем драгоценным, был там в таком же изобилии, что и рыба в море, и фрукты на деревьях. Его можно было увидеть в реках, на поверхности земли. Берешь горсть земли, а в ней – золото. Туземцы научились выплавлять из него ожерелья и браслеты. Полировали его и держали на солнце Полагаю, они считали, что золото вобрало в себя солнце, поэтому и пользовались им в таких количествах. Они поклонялись солнцу. Дарителю жизни. Каждое утро они наблюдали за восходом и радостно приветствовали его, и всегда бывали очень серьезны, следя за тем, как солнце садится на ночь.

– Я помню, как стоял на берегу вместе с ними, наблюдая, как огромный красный шар опускается за горизонт. Казалось, солнце исчезало внезапно. Сумерек не было. И восход там не такой, как у нас. Трудно даже поверить, что это то же самое солнце. Но я могу говорить о моем острове целую вечность.

Мне очень нравится слушать.

– Я жил с ними… Как долго? Я в самом деле не имею понятия. Я почти стал своим среди них.

– Неужели тебе не хотелось вернуться домой? К своей семье?

– Как ни странно, я о них не думал.

Казалось, они где-то в другом мире. Я забыл о своих честолюбивых стремлениях плавать по морям и открывать новые земли. Я был вполне доволен их жизнью. Я рыбачил вместе с ними, с их помощью выстроил себе дом. Я жил так же, как и они, и сознавал, что совершенно счастлив. Это трудно объяснить. По-моему, это как-то связано с врожденной добротой этих людей. Никогда бы не поверил, что на свете существует такое место.

– Почему же ты покинул его? И как ты уехал?

– Иногда мне кажется, что в этом моем приключении есть что-то мистическое. Вот почему я неохотно рассказываю об этом. Как я уже говорил, туземцы питались рыбой, в изобилии водившейся в море. Мы проводили много времени в лодках. Это были примитивные суденышки, что-то вроде каноэ. Тот день я помню хорошо. Каноэ вмещали двое человек, и мы обычно рыбачили по двое. Я часто выходил в море с одним из туземцев, чье имя по звучанию напоминало Уамгам. Мы были особыми друзьями. Он научил меня нескольким словам на своем языке, и иногда меня понимали. Я тоже научил его нескольким словам своего языка.

Ну, так вот, Уамгам и я вышли в море вместе. Солнце высоко стояло в небе, обжигая нас своими лучами. На головах у нас были соломенные шляпы. Мы не сразу принялись за рыбную ловлю. Просто шли на веслах, а потом позволили себе подрейфовать. Я помню, что обернулся и посмотрел на прекрасный, цветущий остров. Я пел песню моей страны, которая всегда приводила в восторг Уамгама. Он закрыл глаза, слушая меня. Я тоже задремал.

Когда я открыл глаза, небо заволокли тяжелые тучи. Почти стемнело. Я в тревоге разбудил Уамгама. Он в смятении оглядывался. Острова уже не было видно. Неожиданно каноэ сотряс порыв ветра.

В тропических морях штормы налетают внезапно. Пошел дождь, взревел ветер. Все повторялось снова – и в этот раз я был в хрупком каноэ. Мы не могли бороться со стихией. Нас выбросило за борт, и мы вцепились в каноэ. Неожиданно Уамгам исчез. Огромная волна подхватила каноэ и разломила надвое, взметнув в воздух. Я обнаружил, что цепляюсь за кусок дерева. Все было точно так же, как в первый раз. Смерть снова была рядом. Я подумал: это конец. Я вцепился в дерево. Я мог держаться за него так, чтобы быть на поверхности воды. Я держался. Меня бросало и трясло, и казалось чудом, что я еще могу держаться за дерево.

Это не может повториться, подумал я, разве что меня спасли ради какой-то цели. Теперь это будет конец.

Не знаю, сколько времени я пробыл в море. Все было как в тот раз – онемение, сознание покидало меня, я ждал, что меня поглотит море. Я потерял счет времени. Не знал, день стоит или ночь. Я мог только цепляться за дерево и раздумывать, не снесет ли меня очередная гигантская волна.

Ветер неожиданно стих. Море еще волновалось, но мой обломок все еще держался на воде. Небо стало ясным, солнце палило так безжалостно, что я почти молил о буре. Я плыл по тихому морю вялый, измученный… Не знаю, сколько времени.

Меня подобрал проходивший мимо корабль, но к тому времени я уже не был уверен в том, где нахожусь, и вообще в том кто я есть. Помню, как лежал в трюме того корабля, и мне давали холодное питье. По-моему, я был в бреду. И говорил об острове.

Постепенно я стал выходить из этого состояния. Меня посетил судовой врач. Он сказал, что они направляются в Роттердам и что я чудом спасся после такого испытания. Редко кому удавалось быть так близко к смерти и избежать ее. Я страдал от сильнейшего солнечного удара, голода и измождения. Однако я был молод и силен и еще до конца пути полностью оправился.

– Какое необыкновенное приключение! Представь себе, что все было бы по-другому, и ты не оказался бы сейчас здесь.

Вид у меня был такой поникший, что Магнус рассмеялся.

– Ты бы никогда не узнала меня и не горевала бы обо мне.

– Никогда не позволю тебе отправляться в путешествие без меня.

– Мы поедем вместе.

– Ты по-прежнему хочешь отправиться туда, после всего, что случилось?

– Я должен ехать. Это моя жизнь. Я чувствую, что должен открывать новые земли. Кроме того, мне надо вернуться на остров.

– Ты сможешь найти его?

– Это будет нелегко. Я говорил о нем с моряками. Они думали, что у меня бред. Остров, где дикари мягкие и ласковые, где правит любовь и дружба, где столько рыбы и фруктов, что они удовлетворяют все нужды, где люди находят золото и пользуются им для готовки. Я и впрямь бредил. И знаешь, Энн Элис, бывали времена, когда я думал, что так оно и было, что я все придумал. Понимаешь, я ведь потерпел кораблекрушение. В этом нет сомнений Меня подобрал корабль и доставил домой. Может быть, я жил этой фантазией, когда был в полусознании на плоту? Существовал ли остров только в моем воображении?

– Но ты же не мог быть все это время на плоту!

– Время оказалось коротким. На острове я не мог пробыть больше недели. Казалось, это долгое время, когда оглядываешься назад. Восход сменяется заходом. Дни казались длинными. Я не могу быть ни в чем уверен. Иногда думаю, что они правы. Вот почему я должен вернуться и отыскать остров.

– Я поеду с тобой.

– Ах, Энн Элис, я знал, что ты будешь чувствовать так же, как я. Знал с той минуты, когда мы познакомились, с первого дня Я сделал карту. Я покажу тебе. Я поместил остров туда, где, как мне кажется, он находится. Я ведь знаю, куда мы плыли. И могу примерно подсчитать, где мы были, когда налетел шторм. Так что сильно ошибиться я не могу.

– О, да, пожалуйста, покажи мне карту.

– Покажу. Магнус обнял меня и прижал к себе. А потом взял мое лицо в свои руки и поцеловал меня. Так мы и сидели несколько минут, не разжимая объятий.

А потом вдалеке я услышала слабый звук шагов, но мне ничего не хотелось – лишь бы быть рядом с Магнусом. Тишине нарушил голос:

– Я тебя не понимаю. Почему ты этого не делаешь? Это достаточно просто. Что с тобой произошло? Ты изменилась. Полюбилась легкая жизнь, да? И ты уклоняешься от сделки.

Голос принадлежал Десмонду Фидерстоуну. Он звучал резко и злобно. Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Интересно, с кем он разговаривал? С кем он мог говорить? Только с мачехой. Ну, нет, наверняка, нет. Я не могла представить себе, что кто-то осмелится говорить с ней таким тоном.

– В чем дело? – спросил Магнус.

– Мне показалось, сюда кто-то идет. Слушай. Шаги уже замирали.

– Они, по-видимому, передумали, – сказал Магнус – И оставили нас с нашим прекрасным садом.

– По-моему, нам пора возвращаться. Меня хватятся – Я с неохотой вздохнула. – Мне бы хотелось остаться здесь навсегда.

Мы снова поцеловались.

– Мы начнем строить планы, – объявил Магнус. – Завтра я покажу тебе карту острова.

И мы вместе вернулись в дом. А теперь я сижу в своей спальне, и передо мной дневник. Я так рада, что начала вести его. Я хочу запечатлеть каждую минуту этого вечера и навеки сохранить его. Это самый счастливый вечер в моей жизни.

Однако, думая о нем, время от времени я слышу, как врывается голос Десмонда Фидерстоуна. И портит мне совершенство вечера. Интересно, что он имел в виду. Это постоянно озадачивает меня, вторгается в мое счастье и вносит в совершенство слабый неприятный привкус.

30 ИЮНЯ.


Сегодня днем прибыл мистер Джеймс Кардью. По-моему, я вспоминаю о дневнике лишь тогда, когда случается что-нибудь замечательное или ужасное. Наверное, это к лучшему. Если бы я записывала события каждого дня, это бы мне решительно надоело. А так, перечитывая дневник, я заново переживаю самые яркие события – хорошие или плохие.

Прошло больше месяца с тех пор, как Магнус и я открыли друг другу свои чувства. Какой это был прекрасный месяц! Как много мы говорили! Мы строили так много планов. Было условлено, что Магнус пробудет в Англии год и в течение этого времени будет изучать наши методы. Его семья считала, что мой брат, возможно, захочет в порядке обмена познакомиться с методами семьи Перренсенов. Так оно, наверное, и было бы, будь Чарлз здесь. Отец сказал, что Чарлз захочет поехать после возвращения домой.

Магнус должен отбыть здесь свой срок. Он этого хочет. Он полностью поглощен изготовлением карт и очень интересуется нашей методикой. Мне не хочется нарушать его планы, ибо я твердо решила никогда не мешать его работе.

Так что мы строили планы. В следующем году, в начале, мы поженимся, и я уеду с ним на его родину.

Магнус много рассказывал о Норвегии – о прекрасных фиордах и горах. Он показал мне карты своей страны и место, где находится его сельский дом. Я была так счастлива. Я жила будущим. Я видела перед собой идиллию жизни. Я увижу солнце в полночь. Буду лежать в лодке во фиорде, плавать с Магнусом и ловить рыбу. Мы будем кататься верхом по лесам, а потом отправимся на поиски его острова… Вместе, всегда вместе.

Магнус показал мне карту. На ней был отмечен остров. Он назвал его Райским островом.

– Он должен быть здесь, – сказал Магнус, указывая место. – Я изучил карты этого района, однако нигде никаких упоминаний. Вот здесь, к северу находятся Сандвичевы острова, а вот тут – Таити, острова Товарищества. А мой остров может быть за много миль к северу или к югу… Не знаю. Но он есть – где-то там. Разумеется, эти острова лишь недавно открыты, и большей частью карты моря еще не составлены. Правда, замечательно? Думать о том, что нам предстоит сделать. О будущих открытиях. Я собираюсь сделать другую карту и, когда закончу, отдам ее тебе. Тогда у нас обоих будут карты с Райским островом. И в мире ни у кого не будет больше такой карты… Пока. Храни свою, как сокровище, Энн Элис. Держи в потайном месте.

Я еще не получила караты, но когда она у меня будет, я, разумеется, спрячу ее в надежном месте. Я спрячу ее в ящике вместе с дневником. Магнус не хочет, чтобы ее увидели. По-моему, он боится, что кто-то откроет остров раньше его.

Отец и мачеха знают, как обстоят дела между мной и Магнусом, однако я считаю, что они не понимают, насколько серьезны наши намерения. Подозреваю, что они считают это детским романом. Телячья любовь, так это называют. Похоже, они забывают, что мне уже восемнадцать, а Магнус старше меня на три года. Мы не дети, однако я полагаю, родителям трудно понять, что их дети взрослеют. Странно, ведь еще совсем недавно мачеха рассуждала о том, что надо устраивать для меня вечера, чтобы я могла найти себе мужа. Наверное, достойным браком они сочтут лишь тот, который устроят сами.

В последнее время здоровье отца ухудшилось. Иногда у него очень усталый вид. Мачеха очень заботится о нем. Вечно суетится вокруг него – если отец сидит в саду, и при этом дует холодный ветер, она мчится к нему с пледом, чтобы укутать ноги, а когда он ложится вздремнуть, всегда проверяет, подложил ли он подушку под спину. Отец журит ее за то, что с ним обращаются, как с инвалидом. Однако как он этим наслаждается!

Я была очень рада, когда вскоре после моего дня рождения Десмонд Фидерстоун исчез. Я боялась, что он станет болтаться по округе, подстерегая меня, когда я буду выезжать. С большим облегчением узнала, что он уехал. Я пишу обо всем этом лишь для того, чтобы оттянуть ужасный момент, когда я должна написать о страшном событии.

Фредди и я поехали в двуколке в Большой Стэнтон. Мы прекрасно провели день, зашли в мастерскую и побыли с Магнусом. Я вела двуколку домой, опьяненная счастьем. Когда мы подъехали к конюшне, нам навстречу выехал всадник.

Он придержал лошадь и поклонился в знак приветствия.

– Я правильно предположил – вы ведь мисс Мэллори? – спросил он.

Я была поражена. Он был мне смутно знаком, но я не могла припомнить, кто это. Я ответила утвердительно.

– Мне показалось, я узнал вас. Когда мы познакомились, вы были гораздо моложе.

– Теперь вспоминаю. Вы друг моего брата. Мой голос оборвался. У меня возникло ужасное предчувствие.

– Мне необходимо поговорить с вами. Могу я оставить лошадь в стойле и войти в дом?

– Что случилось? – воскликнула я. – Скажите мне теперь же. Что-то с братом? Он мрачно кивнул.

– Мы так волновались, – сказала я. – Он… умер?

– Корабль потерпел крушение далеко у побережья Австралии. Боюсь, что я один из немногих оставшихся в живых.

У меня закружилась голова. Я схватила Фредди за руку.

– Фредди, беги разыщи тетю Лоис. Скажи… что у нас гость.

Я отвела Джеймса Кардью в конюшню, и, пока грум принимал у него лошадь, мы молчали. А потом медленно пошли в дом.

– Не могу передать, как горестно мне приносить вам такую скорбную весть, – наконец, произнес Джеймс. – Однако я приехал повидать вас и вашего отца.

– Вы хорошо сделали, – отозвалась я. – Отец в последнее время неважно себя чувствует. Я первая скажу ему.

Отец дремал в саду. Я подошла к нему и сказала:

– У нас гость. Это мистер Джеймс Кардью. Вы его помните? Он приезжал к Чарлзу, как раз перед их отплытием. Чарлз…

Никогда не забуду, какое лицо стало у отца. Он был убит. Вид у него стал усталый и постаревший.

Мачеха спустилась и села рядом с отцом, держа его за руку. Джеймс Кардью стал рассказывать о путешествии, о страшной ночи, когда произошло крушение. Мне казалось, что это судьба, поджидающая всех, кто бросает вызов морю. Я так много слышала об опасностях от Магнуса – и теперь я словно вновь слушала эту трагическую историю. Только эта заканчивалась смертью.

Джеймс Кардью оставался с нами недолго. Наверное, он чувствовал, что своим видом только усугубляет наше горе.

Сегодня вечером наш дом в трауре.

1 АВГУСТА.


Мы по-прежнему печальны. Не можем поверить в то, что больше никогда не увидим Чарлза. Мачеха сделала все возможное, чтобы подбодрить отца. На следующий день после отъезда Джеймса Кардью у него был новый приступ. Мачеха настояла на визите врача. Тот сказал, что ничего удивительного – ведь отец пережил такое потрясение.

Это был особенно сильный приступ. Отец оставался в постели неделю. Мачеха читала ему вслух Библию, и это, казалось, приносило отцу большое утешение.

Спустя несколько недель после случившегося отец все-таки поднялся. Он отправился в Большой Стэнтон к своим поверенным.

Позже он поговорил со мной.

– Видишь ли, Энн Элис, все это сильно меняет дело. Это означает конец рода Мэллори. Веками Мэллори жили в этом доме. А теперь цепь прервалась.

– Разве имя имеет такое большое значение? – спросила я.

– Значение имеет семья. Люди очень ценят семьи. Мне надо думать об этом доме и обо всем остальном. Если ты выйдешь замуж и уедешь, что тогда? Семья будет разбросана, имя утрачено. Чарлз продолжил бы наш род здесь.

– Да, я понимаю, – ответила я. – Но когда все уже сказано, так уж ли это важно? Люди должны быть счастливы. Они находят счастье с другими людьми, а не с домами и именем.

– Ты рассуждаешь, как влюбленная девушка. Это Магнус, не так ли?

– Да, Магнус.

– Этот молодой человек – умница. Много путешествовал. Он влюблен в свое дело, в составление карт… так, как я никогда не был. Мастере тоже такой. Некоторых людей это просто поглощает. Мастере говорит, что у Магнуса особый дар в составлении карт. И у него в крови любовь к путешествиям. Таким был и твой брат Чарлз. – Отец с минуту помолчал, затем продолжал:

– Мне надо было повидаться со стариком Грэмптоном.

Грэмптон Санз и Хендерсон – это наши поверенные.

– Я думал о доме. Он должен перейти к тебе. Что ты станешь с ним делать? Надеюсь, ты никогда не продашь его.

– Нет, папа. Не продам.

– Надеюсь, в нем всегда найдется место для твоей мачехи, пока она жива. Я ее обеспечил. И, конечно, есть еще твой кузен Джон. Я уже давно почти ничего о нем не слышал. Но ведь он – Мэллори. Так что я полагаю, в действительности, дом должен отойти к нему, если ты вдруг не захочешь жить здесь. Разумеется, пока жива твоя мачеха, этого не будет.

– Вы говорите так, словно собираетесь умирать, папа.

– Я еще долго не собираюсь этого делать. Но я хочу убедиться, что все в порядке. А ввиду того, что случилось с Чарлзом… – Голос отца прервался.

Я взяла отца за руку и сжала ее. Мы редко показывали друг другу свои чувства. Не люблю я таких разговоров. Звучит так, что отец чуть ли не собрался умирать.

Это был странный вечер. Над домом навис ужасный мрак, и только когда я убегаю к Магнусу, он немного рассеивается.

Быть такой счастливой и одновременно знать, что в любой момент тебя может постичь трагедия – это заставляет меня задуматься. И в таком раздумчивом настроении я обращаюсь к моему дневнику.

3 СЕНТЯБРЯ.


Наш дом – воплощение траура. Этой ночью умер отец. Его обнаружила мачеха. Она примчалась ко мне, очень бледная, синие глаза ее были огромны, а – Энн, Энн Элис, идем со мной, посмотри на твоего отца…

Отец лежал на спине, лицо его было белым и застывшим. Я тронула его лицо. Оно было совсем холодным. Я посмотрела на мачеху и сказала:

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru