Линда Ховард
Теперь ты ее видишь

Пролог

Клейтон

Штат Нью-Йорк

Третьего сентября, в один из тех погожих безоблачных дней, что отделяют летнюю жару от зимних морозов, небо было такое синее, что Суини, выбравшись из машины на стоянке у супермаркета, застыла на месте и, разинув рот, подняла глаза кверху, к этому невероятно синему куполу, словно впервые увидела небо. Впрочем, так оно и было. Такого неба она еще не видела.

Краски и цвета всегда были коньком Суини, но до сих пор ни разу в жизни ей не встречался этот оттенок синего – потрясающий, глубокий и насыщенный. Небо попросту не может быть таким. Только сегодня, в этот прекрасный день, дымка между землей и небесами утончилась до предела, и Суини очутилась у самого краешка Вселенной, так близко, что, казалось, могла оторваться от земли и погрузиться в эту синеву.

Интересно, удастся ли ей воспроизвести этот оттенок? Суини мысленно смешивала пигменты, отвергая варианты один за другим по мере того, как ее внутренний взор оценивал полученный результат. Нет, добавка белого сделает его слишком примитивным… это вам не просто синий, а самый восхитительный, волнующий синий цвет, какой она когда-либо видела. Безупречный, яркий оттенок заколдовал и ошеломил Суини великолепием своего совершенства. Запрокинув голову и забыв обо всем на свете, она чувствовала, как синева неба заполняет и очаровывает ее, а дыхание перехватывает от восторга.

Когда Суини в конце концов опомнилась, отвела взгляд от неба и посмотрела на землю, ей почудилось, что ее глаза ослепли. Перед глазами что-то мелькало, и хотя она не смотрела на солнце, должно быть, небо оказалось намного ярче, чем думала Суини, и ее глазам пришлось приспосабливаться к изменению освещения. Она захлопала ресницами и тут же прищурилась. Перед ней возникло нечто плотное, материальное… хотя и не совсем. Это был ребенок, но, как ни странно, он казался двухмерным, плоским.

Суини посмотрела на ребенка, моргнула и посмотрела опять. Ей показалось, будто ее хватили обухом по лбу. В ее жилах застыла кровь, кончики пальцев онемели.

Это был умерший ребенок. Около месяца назад Суини провожала его в последний путь. И вот теперь, в этот погожий солнечный день, отправившись в заурядную поездку за покупками, она видит мертвого ребенка, шагающего по стоянке супермаркета.

Лишившись дара речи, Суини вперила взгляд в женщину, за которой бежал мальчик. Это была его мать, Сью Бересфорд. В одной руке она несла сумку из бакалеи, другой сжимала крохотную ладошку своего неугомонного четырехлетнего сына Кобрина. Ее лицо было отрешенным, глаза застилала пелена: мучительной боли – ведь она лишь месяц назад потеряла своего старшего ребенка, скончавшегося от белокровия.

И тем не менее маленький Сэм, уже месяц как мертвый, шагал вслед за Сью.

Ноги Суини словно приросли к асфальту, все ее тело онемело и потеряло способность двигаться. Она следила за мальчиком, который плелся за матерью, тщетно пытаясь привлечь ее внимание.

– Мама! – вновь и вновь повторял десятилетний Сэм Бересфорд тонким от отчаяния голоском. – Мама!

Но Сью не отвечала и шла, таща за собой Кобрина. Сэм пытался ухватить ее за рубашку, но ткань выскальзывала из его бессильных пальцев. Он оглянулся на Суини, и девушка ясно уловила в его взгляде разочарование, замешательство и страх.

– Она меня не слышит, – произнес мальчик неверным булькающим голосом, словно пропущенным через неисправный усилитель, и побежал вслед за матерью, шустро перебирая тонкими ногами в цветастых клетчатых шортах.

Потрясенная, Суини оперлась рукой о капот машины, чтобы удержать равновесие. Нагретый солнцем металл показался ей чуть шероховатым. Синяя чаша неба придавила девушку к земле, словно грозя поглотить ее, но она все так же безмолвно смотрела вслед мертвому ребенку.

Худенькая фигурка торопливо метнулась на заднее сиденье и уселась рядом с Кобрином, прежде чем мать успела захлопнуть дверцу. Сью заняла место за рулем и вывела машину со стоянки. В заднем окне на секунду мелькнуло бледное полупрозрачное лицо Сэма. Он оглянулся на Суини, приподнял руку и горестно махнул ей, прощаясь. Суини машинально помахала в ответ.

В ее сознании вспыхнуло одно слово:

Призрак.

Глава 1

Нью-Йорк Год спустя

Верить в привидения – одно, а видеть их – совсем другое. Постепенно Суини выяснила, что главное состоит в том, знала ли она того, кто превратился в призрака. В маленьком городишке Клейтон, штат Нью-Йорк, где Суини жила еще год назад, она была хотя бы мельком знакома с большинством обитателей, включая умерших. В огромном Нью-Йорке она не знала никого и могла не обращать внимания на мелькающие в толпе полупрозрачные лица, притворяясь, будто не замечает их. Там, в Клейтоне, после встречи с призраком Сэма Бересфорда, бесплотные создания то и дело заставали Суиии врасплох, останавливаясь и заговаривая с ней, а у нее не хватало духу изобразить безразличие и делать вид, будто ничего особенного не произошло. К сожалению, ей приходилось как-то реагировать, и уже очень скоро окружающие начали бросать на Суини такие взгляды, словно подозревали, что у нее поехала крыша. Суини собрала пожитки и уехала из города, не дожидаясь, пока на нее станут показывать пальцем на улицах.

Да, в большом городе ей было лучше. И теплее. Примерно в ту самую пору, когда Суини начала видеть призраков, ее внутренний теплорегулятор тоже начал давать сбои. Весь нынешний год и особенно в последние дни она постоянно мерзла. Кажется, это началось еще до того, как она встретилась с мертвым Сэмом Бересфордом; впрочем, Суини точно не помнила, ведь на подобные явления редко обращаешь внимание. Не станешь же отмечать в дневнике: «29 августа. Сильно замерзла». Да уж.

Она не знала, отчего этим солнечным сентябрьским утром в ее мозгу зашевелились мысли о призраках, но именно о них подумала Суини, когда проснулась. И еще она подумала о холоде, который был куда хуже призраков. Девушка выбралась из постели, торопливо сменила пижаму на теплый спортивный костюм и отправилась в кухню выпить первую за сегодняшний день чашку кофе, благодаря Господа за то, что на свете существуют автоматические таймеры. Как это приятно – проснуться, зная, что тебя ожидает чашка горячего кофе. Иначе она, пожалуй, успела бы замерзнуть до смерти, прежде чем добралась бы до согревающего напитка.

Первый глоток приятно обжег ее, и Суини облегченно вздохнула. По-настоящему она почувствовала вкус кофе лишь на втором глотке и уже собиралась сделать третий, когда зазвонил телефон.

Телефоны казались ей хотя и необходимым, но все-таки злом. Кому, черт возьми, понадобилось звонить в… – она посмотрела на часы – …в семь сорок пять утра? Суини раздраженно поставила чашку на стол и двинулась к настенному аппарату.

– Это Кандра, – произнес теплый доброжелательный голос в ответ на ее робкое приветствие. – Простите, что звоню вам так рано, но я не знала, какое у вас расписание на сегодня и хотела непременно застать вас дома.

– И поймали меня с первого заброса, – отозвалась Суини. Ее раздражение сразу улеглось. Кандра Уорт была хозяйкой художественного салона, в котором Суини выставляла на продажу свои творения.

– Как вы сказали?

– Не обращайте внимания. Это рыбацкое словечко. Полагаю, вы вряд ли хоть раз в жизни удили рыбу.

– Господи, только этого не хватало! – Смех Кандры был под стать ее голосу – теплый, задушевный. – Я позвонила, чтобы спросить, не можете ли вы прийти в салон к часу дня и встретиться с возможными клиентами. Вчера мы разговорились на званом обеде, и они мельком обмолвились, что подумывают заказать свои портреты. Разумеется, я тут же вспомнила о вас. Миссис Мак-Миллан собиралась заглянуть в салон посмотреть одну картину, которую мне только что принесли, и я подумала, что им было бы очень удобно заодно встретиться с вами.

– Хорошо, приду, – пообещала Суини, хотя рассчитывала провести день за работой, ничем не отвлекаясь.

– Отлично. Увидимся в салоне.

Передернув плечами, Суини повесила трубку и поспешила в кухню. Она терпеть не могла встречаться с потенциальными заказчиками, хотя любила писать портреты и сейчас очень нуждалась. К тому времени, когда она начала видеть призраков, ее работа пошла наперекосяк. Утонченность и сдержанность, свойственные ее пейзажам и натюрмортам, сменились непривычным разгулом фантазии, и Суини это совсем не нравилось. Прежде ее картины казались такими прозрачными, словно она писала не маслом, а акварелью, но теперь, как бы помимо воли, прорывались необузданные, яркие и нереалистичные цвета. Уже несколько месяцев Кандра не получала от нее новых полотен, и хотя Суини знала, что прежние ее вещи до сих пор пользуются спросом, их оставалось не так много.

Долг перед Кандрой повелевал ей взяться за эту работу, конечно, если заказчикам, понравятся ее картины. Суини прекрасно сознавала, что ни сейчас, ни в будущем ей не приходится рассчитывать на шумный успех, поскольку ее творчество считалось чересчур традиционным, однако Кандра неизменно старалась привлечь к ней внимание покупателей, предпочитавших классические формы, и тем самым обеспечивала Суини умеренный, но весьма устойчивый доход. Мало того, когда год назад Суини изъявила желание покинуть Клейтон, Кандра подыскала ей квартиру в Нью-Йорке.

Нельзя сказать, что Суини стремилась именно в Нью-Йорк; она мечтала о более теплых краях. Конечно, в Нью-Йорке куда теплее, чем в Клейтоне, что стоит на реке Святого Лаврентия чуть к востоку от Онтарио и благодаря близости озера каждую зиму превращается в сплошной сугроб. Нью-Йорк же расположен на побережье океана; зимой здесь тоже случаются снегопады, но не такие частые и обильные, а температура воздуха гораздо выше. Суини предпочла бы поселиться где-нибудь на широтах Майами, но Кандра уговорила ее переехать в Нью-Йорк, и она не пожалела об этом. Здесь постоянно что-нибудь происходило, и каждый раз Суини, уже готовая взвыть от скуки и тоски, все-таки находила чем развлечься.

К тому же в этом огромном городе Суини не приходилось здороваться на улицах с призраками; среди нью-йоркских мертвецов не было ее знакомых. Зато она встречала здесь великое множество лиц – живых. Ей нравились человеческие лица, нравилось изучать их, и именно потому Суини все чаще заказывали портреты – хвала Всевышнему, ведь если бы не эта работа, ее благосостояние не просто пошатнулось бы, но оказалось в серьезной опасности.

До сих пор Нью-Йорк устраивал Суини, а плата за жилье по здешним меркам казалась вполне сносной. Кандра узнала об этой квартире от своего мужа, Ричарда Уорта, владельца здания, в котором та находилась. Ричард, миллионер, акула Уолл-стрит, добился всего собственным трудом. Суини встречалась с ним пару раз и старалась держаться как можно дальше от него. У Ричарда было интересное, но пугающее лицо, и Суини казалось, что он из тех людей, которые обходятся со встречными на манер парового катка. Она старалась не попадаться ему под ноги.

Район был не ахти, да и само здание тоже, однако Суини досталась угловая квартира с огромными окнами. Она с радостью поселилась бы где угодно, даже в шалаше, лишь бы там было много света… и центральное отопление.

Выпив кофе, Суини перестала дрожать. В последнее время она постоянно зябла, но хуже всего приходилось по утрам. Возможно, стоило обратиться к врачу, но всякий раз, когда Суини задумывалась о том, что скажет ему, доводы здравого смысла останавливали ее. «Около года назад я начала видеть призраков и примерно тогда же стала замерзать. Кстати, при моем приближении на светофорах загорается зеленый свет, а мои растения цветут вопреки времени года. Что со мной, доктор?» Ну-ну. Ни за что на свете! Еще в детстве Суини настрадалась от того, что люди смотрят на нее как на белую ворону. Художник сам по себе довольно редкостное явление, и ей совсем не хотелось вдобавок прослыть еще и чокнутой.

Минувший год оказался для нее весьма трудным, и не только оттого, что она начала видеть призраков. Суини с непоколебимой решимостью сопротивлялась переменам. Упорство возобладало даже над присущими ей спокойствием и уравновешенностью. Единственным, что пробуждало в ней пылкую страсть, была живопись. Однако люди, давно и хорошо знавшие Суини, видели, как она упорна и настойчива. Суини любила во всем заведенный порядок, вела размеренную жизнь. С избытком хлебнув в детстве сильных ощущений, разочарований и волнений, она старалась их избегать. Покой и уют воплощались для нее в монотонности и однообразии. Но разве могла Суини чувствовать себя спокойно, когда в ее жизни начались такие перемены, что ей уже не удавалось считать себя нормальным человеком, даже если она и ухитрялась скрывать это от окружающих? Суини казалось, что она сбилась с пути, а может, даже утратила талант; да и что проку от способностей, коли не знаешь, как ими распорядиться?

Суини включила телевизор, чтобы как-то заполнить время, отведенное на приготовление завтрака, хотя кукурузные хлопья не требовали особых забот. Она ела хлопья сухими, без молока, потому что молока было холодным, а она только что едва справилась с ознобом и совсем не хотела замерзнуть вновь. Едва Суини приступила к завтраку, как на экране появилась эротическая реклама кока-колы; девушка замерла, ее ложка зависла на полпути ко рту, а губы сложились в беззвучное «ого!».

К тому времени, когда закончился ролик, Суини казалось, что она взмокла. Может, удастся избавиться от озноба, почаще просматривая телерекламу?

Проработав в студии несколько часов, Суини вдруг сообразила, что уже давно миновал полдень и ей пора собираться в салон. Она терпеть не могла наряжаться, но почему-то потянулась не к привычным джинсам и свитеру, а к юбке и блузке. Уловив краешком глаза что-то красное, она сдвинула вешалки и вынула из шкафа алый свитер, подаренный ей несколько лет назад на Рождество и ни разу ею не надетый. На нем до сих пор висели бирки. Приглядевшись к яркому, насыщенному цвету, Суини решила, что это именно то, что нужно сегодня.

Ей еще предстояли мучения с прической. Встав возле зеркала, Суини нахмурилась. Природа наградила ее – а может, наказала – невероятно кудрявыми, непослушными волосами, и Суини отрастила их до плеч, чтобы под собственной тяжестью они падали вниз. Выбор был небогатый: она могла либо собрать их на затылке и превратиться в девчонку-школьницу, либо сделать начес и молить Бога, чтобы завитки не выперли из прически, словно штопоры для бутылочных пробок, либо попросту распустить волосы. Суини предпочла последнее; в таком случае вероятность оконфузиться была наименьшей.

Взяв щетку, Суини расчесала самые запутанные пряди. В детстве она ненавидела свои волосы. Буйные кудри достались ей от матери, которая, в отличие от Суини, считала свою непокорную гриву даром небес и старалась привлекать к своим волосам еще больше внимания, окрашивая их во всевозможные оттенки рыжего. Она бы покрасила и дочку, но уже в детстве Суини упрямо отстаивала те немногие признаки заурядности, которыми была наделена. У нее каштановые волосы, такими онa их и сохранит. Ни рыжими, ни черными, ни платиновыми. Каштановыми. Самый обычный цвет, даже если завитки чуть пышнее, чем можно.

Отложив щетку, Суини критически осмотрела себя в зеркале. Отлично. Кроме волос, ничто в ее облике не привлекало излишнего внимания. Подтянутая фигура, средний рост – ну, почти средний. Суини хотелось быть выше на дюйм-другой. Голубые глаза, каштановые кудрявые волосы. Неплохая кожа. Ей уже тридцать один год, а на лице ни единой морщинки. Черная юбка оканчивалась чуть выше колен; туфли достаточно строгие, чтобы появиться в художественном салоне, но и не слишком уж старушечьи, а свитер… алый свитер – загляденье. Суини уже почти решила надеть что-нибудь другое, но оставила свитер, очарованная его цветом.

Теперь следовало накраситься. Суини плохо разбиралась в косметике, поэтому ограничивалась самым необходимым: тушью для ресниц и губной помадой. Ей совсем не хотелось походить на шута. «Или на маму», – насмешливо подумала она. Всю жизнь Суини всеми силами старалась не походить на мать, как во внешности, так и в поступках. Ей вполне хватало их общей семейной черты – принадлежности к племени служителей Искусства.

Суини, совершенно уверенная, что из всех ее работ в салоне Кандры остались разве что два-три пейзажа, переворошила кипу портретных набросков, выбрала несколько наиболее близких к завершению и сунула в папку, чтобы показать Мак-Милланам. У нее не было ни одного готового портрета, поскольку те делались на заказ и вручались клиенту сразу после окончания работы.

Взяв папку под мышку, она направилась в салон. Как только Суини ступила на тротуар, сентябрьское солнце залило ее жаркими лучами, и она глубоко вздохнула, наслаждаясь теплом. Большинство прохожих были в рубашках с коротким рукавом, если не считать бизнесменов, которые, должно быть, не расставались с костюмами и галстуками даже в постели. Судя по электронному табло, где попеременно загорались показания времени и температуры, воздух прогрелся до тридцати двух градусов.

Денек был славный, один из тех, когда особенно приятно пройтись пешком.

Дойдя до угла, Суини остановилась у прилавка, где продавались хот-доги. Этого старика торговца она предпочитала всем другим за добродушие и приветливость. Улыбка почти не сходила с его загорелого лица, на котором выделялись ровные белоснежные зубы. Вероятно, протезы, ибо в таком возрасте люди редко умудряются сохранить то, что дано им от природы. Как-то раз, торговец признался Суини, что ему стукнуло шестьдесят восемь, самое время отправляться на пенсию. Такие развалины, как он, должны уступать дорогу тем, кто помоложе, и не мешать им зарабатывать себе на хлеб. С этими словами старик рассмеялся, и Суини поняла, что он и не думает уходить от дел. Напротив, будет и впредь торговать своими сосисками, ласково улыбаясь покупателям. Суини приметила этого старика в первую же неделю своего пребывания в Нью-Йорке и взяла за правило почаще останавливаться у его лотка и внимательно рассматривать лицо торговца.

Это лицо действительно завораживало Суини; она несколько раз делала наброски, беглые, торопливые, опасаясь, что он поймает ее за работой и смутится. Однако до сих пор ей не удавалось ухватить и передать его взгляд, выражение лица человека, который живет в полной гармонии с окружающим и искренне наслаждается жизнью. Подобную умиротворенность увидишь разве что в глазах ребенка, и именно это возбуждало в Суини неодолимое желание запечатлеть старика на бумаге и холсте.

– Держите, да не уроните! – Он взял из пальцев девушки монетку и вложил ей в руку горячую булочку с сосиской. Она опустила папку на асфальт, осторожно поставив ее между ногами, а старик тем временем щедро полил хот-дог горчицей. – Вы сегодня такая нарядная! Наверное, на свиданку намылились?

Ну-ну! В последний раз Суини назначали свидание так давно, что она уже не могла точно припомнить, когда это было. Наверное, года два назад. А то и больше. И она совсем не жалела об этом.

– Нет, по делам. – Суини вонзила зубы в булочку.

– Вы сегодня такая горяченькая, прямо спасу нет! – Торговец улыбнулся, и Суини улыбнулась в ответ, хотя замечание старика смутило ее. Горяченькая? Это она-то? Уж кого-кого, а себя Суини никак не могла назвать горячим человеком, в любом смысле этого слова. Она предпочитала трудиться день напролет, с головой уходя в цвет и форму, освещение и текстуру, чем попусту тратить время и волноваться из-за того, что какой-нибудь мужчина подумает о ее волосах, либо тревожиться, не встречается ли он с кем-нибудь еще.

В колледже у Суини бывали свидания, поскольку окружающие, казалось, ждали этого от нее, однако после двух-трех недолгих школьных увлечений она потеряла интерес к парням, даже не чувствовала плотских желаний с… с нынешнего утра, если уж на то пошло. Суини немало удивило, что рекламный ролик кока-колы оказал на нее такое воздействие. Вспышка вожделения испугала ее. Суини была уверена, что ей не грозит гормональное безумие, которое стоило многим женщинам творческой карьеры или по меньшей мере погубило их талант.

– Когда вы появитесь в этом, прикиде, все лягут! – добавил старик и вновь улыбнулся.

Суини и в голову не приходило, что простая юбка и свитер так привлекательны. Все дело в цвете, решила она. Жители Нью-Йорка носили все черное. Порой Суини казалось, что во всем городе не сыскать ни одной яркой тряпки. В своем алом свитере она, должно быть, выглядела, словно птица-кардинал среди ворон. Несомненно, ей пошло на пользу и то, что она причесала волосы, да еще и сережки нацепила, черт побери!

Суини подняла папку, которую сжимала коленями, и зашагала по улице с хот-догом в руке. Салон находился в четырех кварталах отсюда, так что она успеет доесть сосиску и вытереть с губ горчицу. Вряд ли удастся произвести на Мак-Милланов благоприятное впечатление, если они увидят ее перемазанной.

Как хорошо, что Кандра устроила эту встречу! Владельцы других художественных салонов едва ли стали бы уделять, ей слишком много внимания. Сейчас в моде были примитив и модерн, но уж никак не традиционный стиль, которого она придерживалась. Однако Кандра всегда блюла интерес Суини и помогала ей в делах. Точно так же Кандра относилась ко всем художникам, выставлявшимся в ее салоне, – от самых безвестных до знаменитостей. Она общалась с ними с искренней доброжелательностью, и это привлекало к ней клиентов и год за годом приносило салону значительный доход. Впрочем, Кандре незачем беспокоиться из-за денег: Ричард так богат, что прибыли и убытки салона не имеют ровным счетом никакого значения.

При воспоминании о Ричарде перед мысленным взором Суини возникло его лицо, неизменно повергавшее ее в смятение. Она с удовольствием нарисовала бы Ричарда, но не решалась предложить ему позировать. Лицо Ричарда состояло из жестких углов и пронзительных глаз. Суини не стала бы рисовать этого человека в привычном для него двубортном итальянском костюме из шелка; нет, она изобразила бы его где-нибудь в портовых доках или за рулем громадного грузовика. Ричард Уорт представлялся ей крутым парнем в пропотевшей футболке, но уж никак не воротилой с Уолл-стрит.

Ричард и Кандра являли собой полную противоположность. Ухоженные темные волосы и шоколадные глаза Кандры придавали ее облику утонченную изысканность, но это была не броская красота, присущая столь многим женщинам, а располагающая к себе, но незаметная. Истинное очарование Кандры заключалось в доброжелательности, которая, как и дружелюбие старика торговца, безошибочно угадывалась в выражении лица. Зато Ричард был словно высечен из камня, а его сильное угловатое лицо выдавало в нем настоящего мужчину. Ричард и Кандра, казалось, совершенно не подходят друг другу как супружеская пара, хотя их семейная жизнь длилась уже десять лет. Всякий раз, встречая их вдвоем, Суини думала, что эти двое рядом по чистой случайности. Ричард, слишком хладнокровный, типичный трудоголик, вряд ли мог привлечь, взволновать такую мягкую, сердечную женщину, как Кандра. Впрочем, кто знает, как они ведут себя, оставаясь наедине. Возможно, только в такие мгновения Ричарду и удается по-настоящему расслабиться.

Стоило Суини приблизиться к перекрестку, светофор переключился, и зажглась надпись «идите». Она уже успела привыкнуть к тому, что ей не приходится торчать на углах, дожидаясь смены сигнала. Несколько водителей, конечно, взбесились из-за столь быстрого отключения зеленого света, но это их трудности. Переходя улицу, Суини едва удержалась от того, чтобы насмешливо не улыбнуться им. Она ненавидела попусту терять время, а ожидание на тротуаре, несомненно, пустая трата времени. Суини до такой степени дорожила каждой секундой, которую можно было посвятить работе, что считала потерянным даже время, отведенное на еду.

Но только не время для сна. Суини обожала поспать. Больше всего она любила засидеться за работой до глубокой ночи, пока ее не охватывало изнеможение и восхитительное чувство усталости. И вот тогда она забывалась, словно провалившись в черную дыру. Единственное, что могло сделать этот процесс еще более приятным, – это дождь. Отход ко сну под шум дождя приносил ей почти плотское наслаждение.

Вдобавок в такие дни сон становился настоящим приключением, поскольку вместе с ним являлись сновидения. Сны Суини всегда были цветными, но в последнее время радуга ее грез превращалась в буйный каскад ослепительных, едва ли не болезненно-живых красок в стиле текниколор. Оттенки ее снов, такие насыщенные и волнующие, очаровывали Суини. Проснувшись, она пыталась передать их на холсте, но всякий раз убеждалась, что они не подходят к ее творениям, да и в любом случае их невозможно воспроизвести. Они шли вразрез с утонченной, изысканной манерой, всегда отличавшей ее работы. И все же Суини восхищали эти цвета, и по утрам она бывала разочарована тем, что ее память не в силах ухватить и удержать краски ночных видений.

Суини доела хот-дог, бросила бумажку в урну и провела пальцем по губам, стирая остатки соуса. Она не слишком жаловала сосиски, поэтому, чтобы не замечать их вкус, обильно сдабривала горчицей. Конечно, Суини могла бы есть и что-нибудь повкуснее, однако старик торговец всегда был под рукой, а ей так нравилось его лицо, что она не желала проходить мимо и отказываться от сэкономленных секунд, которые сулило ей «быстрое питание». И не только на улице – даже вернувшись домой, она уже не тратила время на еду.

По тротуару шагали люди, почти не разговаривая друг с другом – разве что по мобильным телефонам – и лишь изредка встречаясь глазами. Суини беззастенчиво изучала их лица, зная, что они вряд ли обратят на нее внимание и заметят ее интерес. Она равнодушно отворачивалась от полупрозрачных лиц. Это было нетрудно. Даже призраки, как местные жители, избегали прямого взгляда в глаза.

Великое множество лиц, которые Суини встречала в Нью-Йорке, служили ей неиссякаемым источником свежих впечатлений и вдохновения. Париж… что ж, Париж тоже недурен, однако само его название было не по душе Суини, Она знавала немало претенциозных художников, таких, как ее мать, считавших каждую поездку на этюды в Париж огромным событием в жизни. В богемной среде Парижа Суини чувствовала себя чужой. Не то чтобы общество художников Нью-Йорка было ей ближе, нет, однако просторы этого города позволяли раствориться в толпе. Предложение Кандры перебраться в Нью-Йорк оказалось для Суини настоящим благом. И хотя она знала, что в один прекрасный день уедет отсвада, пока ей здесь нравилось.

Когда-нибудь Нью-Йорк прискучит ей; в каких бы местах ни жила Суини, они постепенно ей надоедали. До сих пор ей не случалось писать тропические ландшафты, и она уже мечтала о будущем переезде на Бора-Бора, хотя при таком финансовом положении скорее всего придется поселиться где-нибудь во Флориде. В конце концов, пальма – она и в Майами пальма. Ну а пока Суини не надоели человеческие лица, Нью-Йорк – лучшее место для нее.

Из соображений безопасности в салон Кандры вели две стеклянные двустворчатые двери; внешняя, по настоянию Ричарда, была пуленепробиваемой. На дверях скромными маленькими буквами значилось: «Галерея Уорт». Ни украшений, ни завитушек. И это очень нравилось Суини. От вычурных золоченых надписей к горлу подступала тошнота.

Как всегда, первым, кто представал перед глазами посетителей, был Кай, и Суини считала, что он сам по себе – весьма достойное зрелище. Кай красив, и этим все сказано. Суини полагала, что Кай выполняет обязанности секретаря в приемной, хотя и не знала наверняка, как официально именуется его должность и есть ли у нее вообще какое-нибудь название. Судя по взглядам, которые бросала на него женская половина клиентуры, главным занятием Кая было присутствие в салоне, а больше от него ничего и не требовалось. Его блестящие черные волосы до плеч, узкие темные глаза над безупречно изваянными скулами и полные чувственные губы наводили Суини на мысль о том, что в жилах Кая течет полинезийская кровь. Почему-то его внешность укрепляла ее в страстном желании нарисовать пальму. Кай, человек весьма занятой, в свободное время подрабатывал натурщиком и посещал вечерние художественные курсы.

Суини подозревала, что у Кандры и Кая в свое время был если не роман, то хотя бы маленькая интрижка. Во время работы Суини почти не замечала окружающего, но профессия портретиста обострила ее наблюдательность к лицам и мимике, и несколько раз она замечала признаки близости между Кандрой и Каем. Ничего явного – лишь секундное изменение выражения лиц, короткая встреча глаз, что-то хозяйское, промелькнувшее в поведении Кая. Кандра умела отлично скрывать свои чувства, но Каю это не всегда удавалось. Суини надеялась, что его интерес к Кандре не выходит за рамки физического влечения, поскольку та нипочем не позволила бы себе ответить взаимностью на истинные чувства. Доллары Ричарда перевешивали красоту Кая.

Кай поднялся из кресла за роскошным столом, откуда наблюдал за входящими, и шагнул навстречу Суини, белозубо улыбнувшись и подняв темные брови.

– Суини. Ух ты! – Его взгляд ощупал девушку с головы до пят. – Вы сегодня такая горяченькая! – Кай говорил с чуть заметным мелодичным акцентом, напоминавшим Суини о Гавайях. В его глазах светилось неприкрытое восхищение.

Слегка озадаченная, Суини осмотрела себя. Ведь что-то заставило двух мужчин на протяжении всего десяти минут назвать ее горяченькой! Должно быть, простенький алый свитер оказывал куда более сильное воздействие, чем она полагала. В следующий раз надо хорошенько подумать, прежде чем надеть его. С другой стороны, ее восхищал этот цвет.

– Мак-Милланы еще не приехали. – Кай взял Суини за локоть и пощекотал кончиками пальцев внутреннюю поверхность ее руки. – Не хотите ли выпить пока чашечку чая?

Так он вел себя только с покупателями, и Суини охватило беспокойство, граничащее с тревогой. Какой бы магической силой ни обладал алый свитер, ей совсем ни к чему мужское внимание. Мужчины сулят ей только неприятности – с огромной, жирной, подчеркнутой и написанной курсивом буквы «Н». У нее нет времени на мужчин, особенно таких лощеных двадцатичетырехлетних кукольных мальчиков, как Кай. Суини была старше на семь лет и успела уяснить кое-что, касавшееся ее характера – например, то, что она относится к числу тех, кому показано одиночество.

Однако предложение выпить чаю вполне заслуживало внимания.

– «Эрл грей»с кусочком бурого сахара. – Кандра придерживалась европейского обычая предлагать гостям к чаю бурый и рафинированный сахар. Суини находила такой подход в высшей степени цивилизованным.

– Я сейчас! – Вновь бросив ей ослепительную улыбку, Кай исчез в крохотной каморке, где хранились чайные принадлежности.

Суини осмотрелась, ища взглядом Кандру. Если ожидается приезд Мак-Милланов, Кандра, вероятно, уже здесь. Невероятно пунктуальная, она всегда заранее появлялась в салоне, чтобы лично приветствовать клиентов, которым назначила встречу.

Оттуда, где сейчас стояла Суини, она видела почти весь салон. Помещение было двухэтажное, по обе его стороны лентами взвивались кверху две роскошные лестницы, однако пространство, по большей части открытое, хорошо освещалось. Но Кандры нигде не было.

Вернулся Кай, неся ароматно дымящуюся чашечку из полупрозрачного китайского фарфора.

– Кандра уже здесь? – Суини взяла чашку и с невольным наслаждением вдохнула пар.

– Она заперлась в своем кабинете с Ричардом. – Кай оглянулся через плечо на закрытую дверь. – Насколько я понимаю, поиск мирных соглашений проходит не так уж мирно.

Суини нахмурилась, глядя в чашку и стараясь уразуметь смысл этого малопонятного утверждения.

– Какие соглашения? О чем вы?

Кай растерянно моргнул.

– О разводе, о чем же еще?

– Развод? – Суини испугалась и расстроилась. Она подозревала, что семейная жизнь Кандры сложилась не лучшим образом, и все же Суини очень огорчило, что ее хорошие знакомые расстаются. Такие события всегда огорчали Суини, ибо напоминали о том, как много разводов она пережила в детстве.

– Господи, только не говорите, будто вы ничего не знали. Это длится уже почти год, с тех самых пор, когда вы переехали в Нью-Йорк. Трудно поверить, что вы ничего об этом не слышали.

Несмотря на удивление, Суини едва не фыркнула. Работая, она забывала даже о выборах президента, так почему же ее должен был насторожить чей-то развод? Они с Кандрой вращались в разных кругах и, хотя состояли в добрых отношениях и вели дела, как правило, приносившие обоюдную выгоду, их вряд ли можно назвать закадычными подругами. Вероятно, Кандра считала развод чем-то второстепенным. В мире искусства, это такое частое и заурядное явление, что Суини удивлялась тому, что люди вообще женятся.

Ее собственные родители состояли в четырех браках каждый, причем дважды – друг с другом. После рождения младшего брата Суини мать решила, что дети отвлекают ее от служения искусству, и сделала операцию по удалению яичников. Зато отец, упорно продолжая производить потомство со своими многочисленными супругами, подарил Суини двух единокровных братьев и трех сестер, с которыми она встречалась едва ли чаще чем раз в два года. Не возникало и речи о том, чтобы дети оторвали отца от его искусства, а именно – от производства фильмов. Последним, что слышала о нем Суини, было то, что отец собирается обзавестись пятой женой, но с той поры миновало не менее двух лет, а за это время он вполне успел бы переключиться на шестую. А может, вернулся к четвертой. Насколько его знала Суини, отец вполне мог вернуться к ее матери. Суини, в сущности, потеряла с ней связь.

– По-моему, Кандра выехала из дома Ричарда сразу после Дня благодарения. – Глаза Кая горели воодушевлением страстного любителя сплетен. – Я точно знаю, что это было до Рождества, потому что Кандра провела рождественские каникулы на новой квартире в северном Ист-Сайде, закатила шикарную вечеринку. Она назвала ее «пиром в честь освобождения». Неужели не помните?

– Я не хожу на вечеринки, – отозвалась Суини, стараясь говорить как можно любезнее. Последнее сборище, где она присутствовала, был ее собственный одиннадцатый день рождения. Тогда она убегала в свою комнату, не дождавшись мороженого, оставив приглашенных матерью малолетних бандитов вопить и драться без нее. Суини не выносила неаполитанского мороженого, но мать неизменно подавала его на стол, считая это простейшим способом одним махом удовлетворить разнообразные вкусы детишек.

Но истинная причина заключалась в том, что Суини не нравилось бывать в толпе. Не отличаясь общительностью, она прекрасно знала об этом своем недостатке. Суини не умела расслабляться и постоянно боялась совершить какую-нибудь вопиющую глупость. Ее мать, великий инженер человеческих душ, частенько говорила, что у Суини такие же навыки светской жизни, как у тибетских козопасов.

– А на эту следовало бы сходить. – Кай придвинулся еще ближе и вновь принялся щекотать пальцами локоть Суини. – Отменная жратва, шампанское лилось рекой, а людей набилось столько, что и не пошевелишься. Грандиозно!

Понятия Кая о грандиозности существенно отличались от представлений Суини. Она была признательна Кандре за то, что ее не позвали, хотя вполне допускала, что получила приглашение, но тут же о нем забыла. Суини считала вечеринки порождением дьявола… и, уж коли о нем зашла речь, какого дьявола Кай вытворяет с ее локтем?

Суини поморщилась и отдернула руку. Она знала, что Кай падок на женщин, но только сейчас он впервые обратил на нее внимание, и это ей совсем не нравилось. Суини решила, что повесит свитер в шкаф, как только вернется домой.

– Прошу прощения… – Проницательный Кай заметил, что его робкие поползновения не достигли желаемого эффекта, и, улыбнувшись Суини, добавил:

– Как я уже сказал, сегодня вы потрясающе выглядите. Попытка того стоила.

– Спасибо, – отозвалась Суини. – Всю жизнь мечтала о том, чтобы кто-нибудь меня потискал.

Кай от души рассмеялся.

– Ну да, еще бы. Именно поэтому надпись «недотрога»у вас на лбу такая высокая, широкая и горит ослепительным неоном. В общем, если почувствуете себя одинокой – звоните, не стесняйтесь. – Он пожал плечами. – Кстати, чем вы сейчас занимаетесь? Я только что сообразил, что не видел вас уже несколько месяцев. Как продвигается ваша работа?

Суини пожала плечами.

– Не знаю. Что-то делаю, но сама не понимаю, что именно. Пробую новые приемы.

Это была не правда, но Суини не собиралась плакаться Каю в жилетку. Ему незачем знать ни о том, как глубоко она обеспокоена поворотом, который приняло ее творчество, ни о том, что ей не удается изменить этого. Суини старалась вернуться к своей прежней утонченной, воздушной, почти бесплотной манере, но, по-видимому, утратила должную сноровку. В ее палитру вторглись живые, яркие краски, и как бы Суини ни проклинала их, они все чаще захватывали ее воображение. Другой стала не только цветовая гамма; казалось, ее покинуло и ощущение перспективы. Суини не понимала, что происходит, но результат получался диссонирующий, в чем-то даже неестественный. Она сомневалась почти во всем, кроме своих способностей, однако неуверенность в последних работах парализовала ее до такой степени, что Суини не решалась их кому-нибудь показывать.

– Вот как? – На лице Кая отразилось любопытство. Но поскольку работа Кая в том и заключалась, чтобы выглядеть заинтересованным, Суини не придала этому ни малейшего значения. – У вас есть картины, которые можно выставить? Я был бы рад увидеть, что вы делаете.

– У меня есть несколько готовых холстов, вот только не знаю, готова ли я сама.

– Кажется, на выставке осталась только одна ваша работа. Другие уже распроданы. Вам пора принести что-нибудь новенькое.

– Принесу. – Суини с неохотой призналась себе, что Кай прав. Если она не продаст новые работы, ей будет нечего есть. Чего уж проще. А картины никто не продаст, если она откажется их выставить. Кай бросил взгляд на часы.

– Скоро появятся Мак-Милланы. Надеюсь, Ричард к этому времени уйдет. Кандра вообще не любит, когда он бывает здесь, предпочитает встречаться с ним в адвокатской конторе. А уж если Ричард ее задержит, и вовсе разозлится. Она и без того вне себя из-за того, что он продолжает артачиться.

– Не хочет разводиться?

Кай грациозно пожал плечами:

– Кто знает, чего хочет Ричард? Мне известно лишь одно – он не слишком сговорчив. В последние дни Кандра впадает то в беспокойство, то в ярость.

Ярость – вполне естественное состояние человека, находящегося в процессе развода, но беспокойство – это что-то странное.

– Может, она передумала и хочет помириться с Ричардом, но не знает, как загладить ссору?

– О да, Кандра совсем не хочет разводиться. – Кай был так рад сообщить пикантную новость, что его глаза засверкали. – По-моему, именно Ричард подал на развод. Кандра делает хорошую мину при плохой игре и ведет себя так, словно это решение было взаимным, но она вовсе не рада разрыву.

Внезапно Суини почувствовала стыд и раздражение. Кандра оказывала ей помощь в делах, способствовала ее успеху, привлекала к ней внимание клиентов. Значит, нечестно по отношению к Кандре разводить сплетни… даже если они такие смачные. Суини постаралась обуздать настойчивое желание выведать что-нибудь еще, углубиться в непристойные подробности.

Соблазн был велик. Семейная грязь – что подкожный жир: от него жизнь кажется слаще.

Распахнувшаяся дверь кабинета Кандры спасла Суини от искушения. Она повернулась и на мгновение встретилась глазами с Ричардом Уортом. Девушке показалось, будто ее стегнули хлыстом; между ней и Ричардом словно проскочила искра. Потом появилась Кандра с бледным от ярости лицом. Она схватила Ричарда за руку, втащила его обратно и вновь захлопнула дверь, преграждая путь звукам семейного скандала.

– О-го-го! – с хищной радостью воскликнул Кай. – Кажется, сейчас произойдет убийство!

Глава 2

Потрясенная и ошеломленная, Суини поняла: что-то произошло, хотя и не знала, что именно. На секунду, точнее, на какую-то долю секунды у девушки появилось ощущение, что между ней и Ричардом возникла связь. Суини это смутило; ей хотелось бы избавиться от этого тревожного чувства близости. Она любила одиночество, любила представлять себя мячиком, который катится себе по жизни, сталкиваясь с другими, но не останавливаясь. Лишь на секунду, на короткое мгновение шарик замер на месте, и Суини сама не понимала, как это случилось. Они, знали друг друга в лицо, но были совсем чужими друг другу. У Ричарда нет оснований смотреть на Суини так, словно она его хорошая знакомая. И у нее нет никаких причин чувствовать трепет в животе, похожий на то, что она ощутила, увидев рекламу кока-колы.

Эта новая загадочная перемена, дополнившая те, что произошли в ее жизни за последний год, понравилась Суини не больше других. Черт побери, хоть бы все вернулось на круги своя!

Не успела Суини взять себя в руки, как за ее спиной распахнулась входная дверь салона. Лицо Кая просияло улыбкой, специально предназначенной для покупателей. К изумлению Суини, он, казалось, не заметил ничего особенного в ее поведении.

– Сенатор и миссис Мак-Миллан! – возвестил Кай, быстро шагнув навстречу гостям. – Рад вас видеть. Чем могу быть полезен? Не желаете ли кофе, чая? Может, чего-нибудь покрепче?

Суини обернулась в тот самый миг, когда высокая и невероятно элегантная дама выдохнула:

– Чай.

Истомленный слабый звук едва не утонул в куда более крепком голосе ее супруга, потребовавшего черный кофе. Тон сенатора, сильный и энергичный, резко контрастировал с вялым и безжизненным голосом его жены.

К своему удивлению, Суини узнала сенатора. Ее безразличие к текущим событиям было притчей во языцех, и тем не менее лицо Мак-Миллана так часто появлялось на телеэкране, что она запомнила его. Если бы Кай сказал «сенатор Мак-Миллан», Суини сразу поняла бы, кого ей прочат в клиенты. Сенатор Мак-Миллан обладал таким политическим влиянием, что попал из городской мэрии в законодательное собрание штата, а затем – в Вашингтон, где трудился уже второй срок. Этот богатый человек обладал недюжинным умом, обаянием и честолюбием – короче говоря, всеми теми качествами, которые со временем могли привести его в президентское кресло.

Суини невзлюбила его с первого взгляда.

Возможно, виной тому была профессиональная учтивая любезность искушенного политика, но только не жестокость, ибо к последнему Суини относилась снисходительно. Она и сама не знала жалости в том, что касалось пространства и времени для ее работы. Скорее всего ее оттолкнула надменность, порой сквозившая в любезных манерах сенатора, как случайная струя зловония, вырвавшаяся из канализационной решетки. Мак-Миллан принадлежал к числу политиков, в глубине души считающих своих избирателей тупицами или деревенщиной, либо и тем и другим.

Однако он, несомненно, обладал внешней привлекательностью. Сенатор был высок, около шести футов ростом, с широкими плечами и грудью, казавшимися скорее мускулистыми, чем жирными, и оставлявшими впечатление мощи и силы. Его каштановые волосы еще не поредели, но уже начинали красиво серебриться на висках. Парикмахер сенатора неплохо потрудился над его прической. Глаза Мак-Миллана были чисто орехового оттенка, черты лица – сильные и почти античные, хотя нижняя челюсть и подбородок, слишком строптивые и упрямые, не соответствовали представлению об истинно классической красоте.

Суини сразу поняла, что не хочет рисовать его портрет и задерживаться рядом с ним ни на одну лишнюю минуту. И все же… какой вызов искусству! Удастся ли ей передать привлекательные черты сенатора, а вместе с тем выражение снисходительного превосходства, чуть заметное, но не покидающее его лица? Конечно же, на людях Мак-Миллан всегда умело изображал доброжелательность и любезность. Однако теперь, при Кае и Суини, стоявшими, по мнению сенатора, куда ниже его, он не счел нужным надевать свою обычную маску. Суини не сомневалась: если бы вместо простой юбки и свитера она надела костюм от дорогого кутюрье и обвешалась драгоценностями, Мак-Миллан не позволил бы себе смотреть на нее с такой оскорбительной снисходительностью, при этом надолго прилипая взглядом к ее груди.

Суини уже хотела, в свою очередь, презрительно фыркнуть, но вовремя одумалась. Кандре стоило большого труда заполучить для нее этот заказ, и в благодарность надо держаться хотя бы вежливо. Суини перевела взгляд на супругу сенатора, заранее готовая посочувствовать бедняжке.

Ее добрые намерения пропали втуне. Миссис Мак-Миллан была преисполнена столь явного самомнения, что жалость к ней со стороны низших существ представлялась совершенно немыслимым делом. Сенатор хотя бы поработал над своей публичной маской; его же супруге было попросту наплевать на людей. Считая свое положение незыблемым, она не опасалась, что ее место займет юная конкурентка, разве что сенатор захочет рискнуть своей карьерой. На взгляд Суини, бракоразводный процесс с этой дамой вылился бы в грязную склоку, сулящую ее супругу сплошные неприятности и широкую общественную огласку. Миссис Мак-Миллан лично позаботилась бы об этом.

В облике супруги сенатора все было изысканным – худощавость, стиль одежды, скука в глазах. Свои бледно-палевые – во всяком случае, на нынешней неделе – волосы она уложила в классическую короткую прическу чуть выше плеч, оставив уши открытыми, чтобы окружающие могли полюбоваться филигранными золотыми сережками, усыпанными крохотными бриллиантами. Как истинная жительница Нью-Йорка, миссис Мак-Миллан запаковалась во все черное, отчего ее стройная фигура казалась совсем уж тощей. Должно быть, эти тряпки стоили больше, чем весь гардероб Суини плюс добрая часть мебели в ее квартире.

Вернувшись с подносом, Кай увидел, что Суини подошла к Мак-Милланам и молча стоит рядом.

– Прошу прощения, я вас не познакомил! – сказал он. – Сенатор и миссис Мак-Миллан, это Суини, та самая художница-портретистка, о которой вам говорила Кандра. Суини, это сенатор Мак-Миллан и его жена Марго.

Суини протянула руку миссис Мак-Миллан, чувствуя себя собачкой, подающей лапу. Судя по взгляду, брошенному на художницу супругой сенатора, та испытала такое же ощущение. Миссис Мак-Миллан прикоснулась к руке Суини лишь кончиками пальцев, словно желая свести к минимуму риск заражения. Если сенатор собирался баллотироваться в президенты, его помощникам следовало бы научить Марго проявлять больше дружелюбия к избирателям, иначе она превратилась бы в помеху для кампании.

Зато рукопожатие сенатора, бодрое и крепкое, но не сокрушительное, показало, что он умел пожимать руки. Вероятно, это первая из наук, постигаемая профессиональными политиками. Перед мысленным взором Суини появилось видение – аудиторное помещение, набитое до отказа серьезными молодыми политиками, с надписью на двери: «Курс рукопожатий, 101». Однако сенатор испортил все впечатление, вновь уставившись на ее груди. Суини уже начинала думать, что алый свитер не просто опасен; на этой чертовой тряпке явно лежала печать проклятия. Может, к тому же ей не следовало причесываться и подмазывать губы. Впрочем, помада вряд ли выдержала натиск хот-дога.

Дверь кабинета Кандры вновь распахнулась, и Суини обернулась, довольная тем, что процедура знакомства прервана. Кандра вылетела с перекошенным от гнева лицом, но, как ни странно, выражение, застывшее в ее глазах, было скорее испуганным. Впрочем, оно сразу исчезло. Едва Кандра заметила Мак-Милланов, ее лицо вновь стало теплым и доброжелательным.

За ее спиной в дверном проеме маячил Ричард. Суини не хотела смотреть на него, опасаясь повторения того странного ощущения, однако любопытство и неодолимое желание все же заставили ее сделать это. К облегчению Суини, на сей раз он не ответил на ее взгляд. Ричард выглядел куда уравновешеннее, словно тревога Кандры ни в малейшей мере не трогала его. Когда он, окинув взором пришедших, лениво двинулся им навстречу, его глаза ровным счетом ничего не выражали. Ричард был высок, но при ходьбе не шаркал. Как тренированный атлет, он отлично управлялся со своим ростом и весом. Вспомнив рекламу кока-колы, Суини подумала, как выглядит Ричард без рубашки.

В ее животе вновь возник сладостный трепет. Суини не была голодна, но ее рот увлажнился, как будто она не ела целый день и внезапно уловила аромат свежевыпеченного хлеба. Должно быть, Ричард чертовски хорош в постели. «Не надо об этом», – сказала она себе, обеспокоенная и смущенная. Слишком долго занимаясь искусством, Суини легко угадывала точные очертания тела Ричарда. Уже по тому, как сидела на нем одежда, она могла уверенно сказать, что это мускулистый мужчина из тех, кто никогда не позволит себе зарасти жиром. Суини представила его себе обнаженным, свободно лежащим на спине, и это зрелище показалось ей поистине великолепным. Однако, представив себе, как она заползает на Ричарда, чтобы покрыть его поцелуями с ног до головы и не пропустить ни дюйма, Суини встревожилась. В его теле наверняка найдутся несколько дюймов, заслуживающие самого пристального внимания…

– Карсон, Марго, я так рада вас видеть. – Голос Кандры оторвал Суини от недолгих сладострастных грез. Она поспешно отвернулась от Ричарда, только сейчас осознав, что все это время таращилась на него. Почувствовав, как вспыхнули ее щеки, Суини с надеждой подумала, что не все ее лицо покрылось краской под стать дурацкому алому свитеру.

Кандра шагнула к двери. Изящество и красоту ее ног выгодно подчеркивала короткая юбка английского медно-бежевого костюма. Этот цвет очень освежал ее лицо. Чтобы отвлечься, Суини внимательно пригляделась к ткани, отмечая яркость и живость цвета. Ей нипочем не удалось бы определить, от какого портного этот костюм, но цвет всегда привлекал внимание Суини.

Кандра и Марго обменялись воздушными поцелуями, после чего хозяйка галереи направила всю мощь своего очарования на сенатора. Он взял ее руки в свои и, нагнувшись, поцеловал в щеку. Уж тут ни о чем воздушном не было и речи. Со своего места Суини отлично видела, как сенатор стиснул руки Кандры. Та осторожно высвободилась и повернулась к художнице.

– Вижу, Кай уже предложил вам напитки.

– Ричард… – сердечным тоном произнес сенатор. Раскатистые звуки его хорошо поставленного голоса столь же легко перекрыли щебетание Кандры, как прежде – голос супруги. Суини подумала, что, наверное, он привык перебивать женщин. Когда Мак-Миллан протянул руку, Суини заметила блеск в глазах Ричарда. Судя по всему, тот вовсе не желал задерживаться и вступать в беседу. Однако хорошее воспитание заставило его принять руку сенатора.

Мак-Миллан вложил в рукопожатие все свое расположение, даже накрыл их стиснутые ладони свободной рукой. Очевидно, советники сказали ему, что этот жест – знак взаимопонимания. Но с Ричардом этот прием не прошел. Напротив, его лицо стало еще более бесстрастным.

– Вы прекрасно выглядите, – заметил Мак-Миллан.

– Сенатор… – Ответное приветствие оказалось сухим и кратким, если одно-единственное слово вообще можно назвать приветствием.

Дружбой здесь и не пахнет, решила Суини. Внимательно присмотревшись к мужчинам, она увидела, как побелели костяшки пальцев сенатора, а мгновение спустя то же самое произошло с пальцами Ричарда.

«Соревнуются, будто желторотые юнцы», – подумала Суини, увлеченная сценой, происходившей у нее на глазах. Что бы ни побудило к этому сенатора – неприязнь, стремление доказать свое превосходство или попросту мужская агрессивность, – он пытался смять, расплющить ладонь Ричарда. Но ему пришлось пожалеть об этом, как только Ричард взялся за дело.

– Как поживаете? – спросил сенатор, стараясь сохранить безразличное выражение и продолжая сжимать руку Ричарда. А может, он просто не мог избавиться от его хватки, даже если и хотел. – Должно быть, дела идут неплохо, ведь сейчас экономика на подъеме, не правда ли?

– Не жалуюсь.

На лбу сенатора выступил пот. Потеряв интерес к игре, Ричард резко разжал пальцы. Мак-Миллан мужественно пересилил отчетливое желание растереть ноющую ладонь.

«Ну-ну», – подумала Суини. То, что сенатор ввязался в борьбу с Ричардом, ее не удивило. Она лишь пыталась понять, чем обусловлена враждебность Мак-Миллана – то ли тем, что Суини уловила в глазах сенатора, когда тот целовал Кандру, то ли мальчишеской завистью к успехам Ричарда. Ричард же, как и подобает взрослому зрелому мужчине, плевать хотел на то и другое. В любом состязании между ним и Мак-Милланом Суини приняла бы его сторону; не то чтобы Ричард ей нравился – она почти не знала его, – но сенатор внушил девушке отвращение с первого взгляда.

– Я слышала, вы собираетесь лететь в Рим, – заговорила Кандра, повернувшись к Марго. Ее голос звучал так беззаботно, будто она ничуть не смутилась из-за того, что гости стали свидетелями размолвки с Ричардом, но Суини сразу все поняла. Ее наметанный взгляд безошибочно улавливал мельчайшие нюансы в выражении лиц, а напряжение, застывшее в глазах Кандры, совершенно определенно выдавало ее беспокойство.

– Нет, возникла непредвиденная задержка. Завтра утром у Карсона важная встреча с президентом, – многозначительно промолвила Марго. – Нам пришлось отложить поездку…

Сенатор, вновь заговорив с Ричардом, так заглушил голос жены, что Кандре пришлось наклониться к Марго, иначе она не расслышала бы ее. Возможно, Мак-Миллан намеренно прерывал женщин, желая продемонстрировать свое превосходство, но если он попросту не замечал, что они разговаривают, это было еще оскорбительнее.

Суини перестала вслушиваться в беседу. До нее доносились звуки четырех переплетающихся голосов, но отдельных слов она не разбирала. Ее не интересовала поездка Мак-Милланов в Рим, не интересовали биржевые котировки, какими бы они ни были. Ей стало скучно. Она нервозно переступала с ноги на ногу, готовая отказаться от предложенной работы и вернуться домой к своим холстам. Зачем Ричард задержался в салоне? Вряд ли для него ценно мнение сенатора по поводу биржевых операций, и, уж конечно, Ричард понимает, что Кандра почувствует себя гораздо увереннее, когда он уйдет. «И я тоже», – призналась себе Суини. Она упорно избегала смотреть на Ричарда, опасаясь, что между ними вновь возникнет таинственная связь.

– Я очень рада, что вы встретились с Суини, – сказала Кандра. Услышав свое имя, Суини встрепенулась и увидела, что Кандра тепло улыбается ей. – Если хотите посмотреть, у меня есть ее работа, но, к сожалению, это не портрет, поскольку она пишет их только на заказ.

Суини молчала, крепко сжимая под мышкой папку. Сейчас у нее не было ни малейшего желания показывать кому-либо свои работы.

– В этом нет нужды, – равнодушно отозвалась Марго. – Я уверена, что она справится, коли вы ее рекомендуете. Куда больше меня интересует новое полотно ван Дерна, о котором вы упоминали. Полагаю, его цветовая гамма как нельзя лучше подойдет к гостиной.

Суини чуть не закатила глаза. Она вполне понимала желание Марго подобрать картину, под стать интерьеру, ведь и а ее собственной жизни цвета играли огромную роль, но… ван Дерн? В последнее время этот пронырливый бездарный болван, пачкавший холст огромными цветными пятнами и называющий свои работы искусством, пользовался шумным успехом.

– Несомненно, – согласилась Кандра, изящным жестом указывая на полотно ван Дерна.

Суини не испытывала никакого желания следовать за ними по салону.

– Мне пора идти, – сказала она, крепче сжимая папку и понимая, что ей очень, ну просто очень нужна эта работа. Взяв себя в руки, Суини решила держаться любезнее и предложить заключить договор после возвращения супругов из Рима. Она открыла рот и с удивлением услышала свой собственный голос:

– Очень жаль, но я не смогу написать ваши портреты, миссис Мак-Миллан. Мне уже предложили другую работу.

Слова Суини изумили всех, не только ее. Добрые намерения пропали зря. К счастью, она удержалась в рамках приличий и вежливо солгала, не упомянув о том, как возненавидела эту парочку с первой минуты знакомства и что согласилась бы работать, над их портретами с одним условием: если бы ей позволили пририсовать рожки, раздвоенные копыта и раздвоенные хвосты. Однако гордость переполняла ее. Ведь даже тибетский козопас не придумал бы такой замечательной брехни.

– Что вы сказали?

Марго была поражена. На красивом лице Кандры удивление сменилось такой тревогой, словно она уже представила себе, как именно Суини ответит на скептический вопрос Марго. Но Суини и не собиралась задумываться над ответом. Надо поскорее убраться отсюда, пока не лопнуло ее хрупкое терпение и она не наговорила этим придуркам чего-нибудь такого, что поставило бы Кандру в неловкое положение. Суини рывком повернулась и быстро пошла к двери. Ей хотелось бы побежать, но она сдержала себя.

Суини переложила папку в левую руку и потянулась к дверной ручке, однако справа вдруг появилась высокая фигура и преградила ей путь. Над головой Суини прозвучал низкий голос:

– Позвольте мне. Я тоже ухожу. До свидания, сенатор, миссис Мак-Миллан, Кай.

До сих пор никто не открывал двери перед Суини. Она так смутилась, что забыла попрощаться. Но если честно, смутила ее не любезность Ричарда, а скорее его близость. В животе опять затрепетало. Суини почувствовала себя крайне неловко, оказавшись рядом с Ричардом спустя несколько секунд после того, как она мысленно раздевала его.

Ричард выпустил Суини, вышел, закрыл за собой дверь, и на мгновение они очутились вдвоем в маленьком тамбуре. Сквозь матовое стекло наружной двери просачивался тусклый солнечный свет. Ричард сделал шаг вперед и распахнул вторую дверь, пройдя так близко от девушки, что пола его пиджака скользнула по ее руке. При этом Суини уловила изысканный аромат дорогого одеколона. Ее вновь прошибла дрожь от ощущения физического контакта.

Нет, так не пойдет. С этим надо бороться. Ошеломленная, она вышла из салона и ступила на тротуар. Сначала утренняя реклама кока-колы, а теперь – кто бы мог подумать! – еще и Ричард. Должно быть, сегодня полнолуние или что-то в этом роде, хотя прежде фазы планет не оказывали влияния на ее гормоны. На них вообще мало что влияло. Пожалуй, придется все-таки сходить к доктору и проверить, не взбесились ли ее яичники, выплеснув в кровь излишнюю дозу своевольных возбудителей. Кстати, они могли бы заняться этим в пору беззаботной юности, а теперь, когда ей стукнул тридцать один, Суини не имела ни времени, ни желания плясать под дудку расшалившейся эндокринной системы.

– Суини! – Ричард помахал ладонью перед ее глазами.

Вернувшись к реальности, она зарделась, ибо тут же сообразила, что еще секунду назад пялилась на него вовсю и размышляла о состоянии своих гормональных органов.

– Извините, – пробормотала она. – Что вы сказали?

Уголки губ Ричарда чуть приподнялись, как будто он сдерживал улыбку.

– Я спросил, не подвезти ли вас домой. Начинается дождь.

Он был прав. Полумрак в тамбуре царил вовсе не из-за матового стекла. Пока Суини находилась в салоне, солнце исчезло, а небо заволокли тучи. Она подняла голову, и в то же мгновение по тротуару застучали дождевые капли.

Суини прижала к себе папку, словно желая защитить ее от дождя собственным телом. Поставленная перед выбором, сохранить ли картины сухими или отдать их на растерзание дождю, Суини не колеблясь приняла решение.

– Да, спасибо. Где ваша машина? – Девушка огляделась.

– Вот она. – Ричард поднял руку, и к обочине тут же подкатил серый «мерседес».

Суини подумала, что это гораздо приятнее, чем бросаться при первых признаках ненастья к проезжей части и неистово взывать к проезжающим такси, как делают сотни людей.

Наклонившись, чтобы открыть дверцу, Ричард положил ладонь на спину Суини. От этого прикосновения, сколь неожиданного, столь же и приятного, она едва не споткнулась, но все же обрела равновесие, прижала к себе папку, забралась в машину и, устроившись в углу салона на глянцевитом кожаном сиденье, оставила место для Ричарда. Ее внутренности отплясывали румбу; сердце неистово колотилось, грудь вздымалась, желудок сворачивался в узел. Это было самое ошеломляющее чувство из всех, какие Суини когда-либо испытывала. Но хуже всего было то, что все это красноречиво свидетельствовало об одном: она теряет голову.

Ричард втиснул рядом с ней свое крупное тело.

– Мы подбросим Суини домой, Эдвард, – сказал он водителю,

– Это очень хорошо, сэр. – Произношение Эдварда выдавало в нем англичанина, а лексика лишь усиливала это впечатление. – Какой у мисс Суини адрес?

Ричард назвал адрес, и Суини, изумленно взглянув на него, не сразу сообразила, что он – хозяин дома, в котором она живет. Странно, конечно, что Ричард не забыл об этом; впрочем, гении Уолл-стрит должны обладать исключительной памятью на самые незначительные детали. Заставив себя расслабиться, Суини откинулась назад, погрузилась в уютные объятия прекрасного кожаного сиденья и погладила его, получая наслаждение от мягкой обивки и от ее восхитительного запаха. Ну разве что-то может сравниться с великолепием и роскошью высококачественной кожи!

Потом, поддавшись соблазну, она бросила взгляд на Ричарда и увидела, что он смотрит на нее с легкой улыбкой. Как ни странно, до сих пор его образ не сочетался в мыслях Суини с весельем. Ричард был слишком уравновешенным, даже отчужденным, но теперь его улыбка казалась такой естественной, словно он всю жизнь только и делал, что улыбался. На мгновение Суини охватило ощущение духовного родства, и уголки ее губ тоже приподнялись.

– Вижу, вы так же не любите пустую болтовню, как и я, – сказала она. Ее рот расплылся от уха до уха, и Ричард расхохотался заразительным искренним смехом, что называется, от души. От одного этого звука внутренности Суини вновь сжались в клубок.

– Вы так спешили покинуть здание, что я испугался, как бы не выскочили сквозь стекло.

– Сама не знаю, кто хуже – сенатор или его женушка. При взгляде на обоих меня бросало в дрожь.

– И это заметили все, кроме них. Кай хотел бы превратиться в невидимку, но решил не уходить, опасаясь упустить момент, когда полыхнет фейерверк. – Стоило Ричарду заговорить о Кае, его голос стал ровным и бесцветным. Суини задумалась, догадывается ли он об интрижке Кандры с ее помощником. Это вполне могло стать причиной развода; Ричард не из тех, кто готов терпеть измены жены либо надеяться вернуть ее в супружеское лоно путем нудных семейных скандалов.

Первые капли, робкие предвестники дождя, вдруг обернулись ливнем, и пешеходы ринулись под защиту подъездов и в такси. Словно грибы, тут и там поднимались купола зонтиков. Суини всегда любила шум дождя, но сегодня стук капель особенно завораживал ее, подчиняя сердцебиение ритму, возникающему всякий раз, когда она слышала звуки виолончели или барабанную дробь. Внезапно по ее телу разлился сладостный холодок, кожа пошла мурашками, и Суини обхватила себя руками.

– Эдвард, включите отопление, мисс Суини замерзает.

– Слушаюсь, сэр.

– Мне вовсе не холодно, – сама не зная почему, возразила Суини. Постоянно одолевавший ее озноб показался вдруг чем-то неприличным, слабостью, в которой нельзя признаваться. – Просто от стука капель моя кожа покрылась пупырышками.

– Вы дрожите. Не хотите ли накинуть на плечи мой пиджак?

И вновь внутренности Суини поджались так, словно их тряхнуло землетрясением. Ричард, внимательно наблюдавший за ней, уловил едва заметную дрожь. Суини не понимала, что ее больше тревожит – забота Ричарда или прилив тепла, охвативший все тело при одной мысли о том, как она накинет на плечи его пиджак, вберет в себя жар тела этого человека, окунется в его запах. Суини очень хотелось согреться, но ее беспокоили причины, вызвавшие озноб. Вожделение, нахлынувшее на нее, когда она смотрела рекламу, исчезло сразу после завершения ролика. Теперешнее странное ощущение, конечно же, пройдет, как только она выйдет из машины и расстанется с Ричардом, но до того момента надо быть начеку, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, например, не броситься ему в объятия. То-то бы Эдвард вздернул брови! Впрочем, Суини и сама удивилась бы этому, поскольку из всех поступков, противоречивших ее натуре, вешаться на шею мужчины было самым невероятным.

– Суини? – Ричард вновь взмахнул ладонью перед глазами девушки и улыбнулся. Хоть бы он перестал это делать! Первое раздражало ее, второе тревожило.

– Что?

– Дать вам пиджак? – Ричард уже снимал его.

– Э-ээ… нет, благодарю вас. Извините, я задумалась.

– Я заметил. – Ричард опять улыбнулся и, не обращая внимания на отказ, накинул пиджак на плечи девушки.

Суини чуть не застонала от наслаждения. Ощущение было именно таким, как она его себе представляла. Казалось, от этого тепла она расплавится. Девушка закуталась в пиджак, уйдя в него с головой и непроизвольно втягивая запах Ричарда, словно курильщик, делающий первую утреннюю затяжку.

– Мне хотелось чем-нибудь прикрыть этот ваш свитер, – лукаво проговорил Ричард, как бы оправдываясь.

– Мерзкая тряпка. Сожгу ее, как только вернусь домой.

– Не стоит. Виноват не свитер, а то, что под ним.

О Господи! Ричард видит ее насквозь!

Его проницательность поразила Суини словно удар грома. Она застыла в неподвижности, не в силах посмотреть на Ричарда и опасаясь прочесть понимание в его глазах. Нет, всю эту чертовщину нельзя списать на воздействие алого свитера. Должно быть, тут что-то связанное с фазами Луны. Суини не знала, откуда у нее такая уверенность – уж конечно, не из личного опыта, ведь уже который год она твердо придерживалась правила избегать беспорядочных связей, нарушающих привычный ход жизни. Однако Ричард – третий за последний час мужчина, выразивший ей свое восхищение. Точнее, четвертый, если считать сенатора, но в его взгляде сквозила скорее похоть, чем восхищение. С Ричардом же все иначе. В его поведении нет ничего от рефлекторной активности Кая, невзначай попытавшегося соблазнить ее. Кай для Суини – пустое место, а вот Ричард… Ричард куда серьезнее.

Пожалуй, она поддалась бы искушению, если бы Ричард не занимался сейчас разводом, причем разводом с женщиной, игравшей важную роль в карьере Суини. Впрочем, не стоит обманываться. Ее влекло к Ричарду, вне всяких сомнений и вопреки последней крупице здравого смысла. С другой стороны, испытать соблазн еще не значит ему уступить; женщине, которая видит призраков и своим приближением заставляет переключаться светофоры, вовсе не нужны мужчины, ибо они лишь усложняют жизнь. С призраками она бы еще справилась, но с мужчиной – вряд ли, особенно с Ричардом. Суини не знала, почему Ричард кажется ей опаснее других представителей своего пола, но не хотела углубляться в этот предмет.

И тем не менее она испытывала почти неодолимое желание присмотреться к нему, понаблюдать за ним, изучить его. Чтобы удержаться и не взглянуть в эти темные проницательные глаза, Суини уставилась на его ладони и, к своему удивлению, обнаружила, что у Ричарда красивые руки, хотя и несколько грубоватые. Она всегда представляла себе Ричарда портовым докером в дорогом костюме, но никогда не обращала внимания на его руки и теперь терялась в догадках почему. Они поражали совершенством формы, красотой силы, словно у микеланджелова Давида. Суини рассматривала длинные сильные пальцы с твердыми мозолями, шрамами и ухоженными ногтями. Сенатор Мак-Миллан совершил большую глупость, вздумав потягаться с Ричардом.

Вспомнив об этом, Суини фыркнула.

– Готова спорить, сенатору вряд ли захочется еще раз стиснуть вашу ладонь.

Густые темные брови Ричарда взметнулись.

– Вы тоже обратили внимание на эту дурацкую выходку?

– Ага. Смех, да и только. Сначала побелели костяшки его пальцев, потом ваши, потом он вспотел. Я едва удержалась от аплодисментов.

Ричард рассмеялся.

– Вы так легко забываете о цивилизованных манерах? Прежде я этого не замечал.

– Я не участвовала в этом мальчишеском состязании, – отрезала Суини, раздраженная тем, что Ричард, видимо, считает ее дикаркой. Тогда как, по мнению Суини, она была весьма культурным человеком. Например, никогда не стискивала чужие руки из опасения повредить свои собственные. И хотя это не имело никакого отношения к нежеланию причинять боль другим, итог был тот же самый, а значит, правда на ее стороне.

– Нет, не участвовали. – Ричард опять улыбнулся, на сей раз почти незаметно. Подняв взгляд, он увидел, что машина уже почти у дома Суини. – Поездка заняла совсем немного времени, – без всякого энтузиазма констатировал он.

Суини не стала объяснять Ричарду, почему перед ними постоянно загорался зеленый свет, а машины словно по мановению волшебной палочки сворачивали в сторону, освобождая им дорогу.

– Не хотите ли пообедать со мной сегодня вечером? – Ричард вновь повернулся к Суини и каким-то образом оказался еще ближе прежнего, соприкасаясь с ней левым плечом и ногой. Она почувствовала, как правую половину тела обволакивает его тепло, наполняя ее безумным желанием теснее прижаться к нему, узнать, насколько он способен согреть ее. Суини не сомневалась: тепла Ричарда хватит, чтобы воспламенить ее, расплавить, испепелить.

– О Господи, нет!

Ричард рассмеялся:

– Прошу вас, не щадите мои чувства.

Суини покраснела, словно девчонка. Ну почему она лет эдак в девятнадцать не научилась искусству вежливой лжи? С Мак-Милланами Суини кое-как управилась, но этот случай, должно быть, истощил ее запас любезности на год вперед.

– Я только хотела сказать… одним словом, от вас будут одни неприятности. Вы захотите, чтобы я тратила на вас время, спала с вами, а я едва справляюсь с собственными заботами… – Час от часу не легче! Ричард опять рассмеялся, и стоило Суини осознать, что она сказала, как ей захотелось зарыться лицом в ладони. Однако она упрямо продолжала:

– И еще Кандра. Она всегда была добра ко мне, выставляла мои работы, от которых отказывались другие салоны. И даже если вы уже почти год живете врозь… Короче говоря, это не очень удачная мысль.

На лице Ричарда застыло непроницаемое выражение. Он долго смотрел на Суини, не произнося ни слова.

– Я предлагаю еще раз, – сказал он наконец.

Суини сама не знала, отчего эти четыре слова показались ей едва ли не угрозой, но это было именно так. Да, Ричард Уорт не из тех, кто привык встречать отказ.

– Вы предлагаете еще раз, – проговорила Суини, как только «мерседес» подкатил к подъезду ее дома, – но я опять откажусь. – Она сбросила пиджак, сунула его Ричарду и потянулась к ручке дверцы.

– Не валяйте дурака. – Ричард задержал ее руку. – Неужели вы хотите промокнуть? У меня есть зонтик, я провожу вас до дверей.

– Спасибо, как-нибудь обойдусь.

– А ваша папка?

И правда, черт побери! Дождь разошелся не на шутку. Суини бросила на Ричарда сердитый взгляд.

– Только не надо напускать на себя такой удовлетворенный вид, – проворчала она, признавая свое поражение.

Ричард потянулся за зонтиком, насмешливо кривя губы.

– Дорогуша, вы ведь не знаете, как я выгляжу, когда по-настоящему удовлетворен.

Нет, Суини не знала, но легко представила себе, и от этого видения ее внутренности превратились в тугой клубок. Ричард наклонил голову и поцеловал ее в надутые губы, ошеломив Суини легким нежным прикосновением.

– Подумайте об этом. – Он открыл дверцу, высунул зонт наружу и раскрыл его, сооружая защитный купол. Потом ступил на тротуар и протянул зонт Суини.

– «Подумайте об этом», – сердито передразнила она, и Ричард опять рассмеялся. – Чтоб вас черти побрали. – Когда Суини выбиралась из машины, юбка задралась почти до пояса, но раздраженная девушка уже не обращала на это внимания. Пусть Ричард полюбуется ее ляжками – больше ему ничего не светит.

Они вместе торопливо пересекли тротуар и укрылись под козырьком подъезда. Ричард очень старался, чтобы на ее папку не попали брызги, и Суини была благодарна за заботу, хотя предпочла бы хорошенько врезать ему по зубам. Проводив ее до дверей, Ричард быстрым шагом направился к поджидавшему автомобилю. Суини же сразу вошла в дом. Ричард вряд ли нуждается в утешении, а ей просто необходимо побыстрее оказаться в своем уютном уединенном мире, подальше от соблазна.

Суини нужен порядок, а не хаос; спокойствие, а не тревога. Более всего ей хотелось взяться за работу. Когда в ее руке оказывалась кисть, Суини совершенно забывала об окружающем.

Глава 3

«Подумайте об этом», – сказал Ричард. Что ж, она думала. Вопреки всем своим усилиям, Суини размышляла об этом до тех пор, пока ее не охватил гнев. Тянулись часы, отведенные на работу, но она то и дело ловила себя на том, что стоит перед холстом с высохшей кистью в руке, уставившись в пространство, словно какая-нибудь влюбленная девчонка. Хуже всего, разумеется, не то, что она нравится Ричарду. Гораздо больше Суини беспокоило собственное влечение к нему, неспособность отвлечься от мыслей о нем. Другие мужчины были в сравнении с ним совершенно безликими, и Суини, легко забыв о них, продолжала жить как ни в чем не бывало. До сих пор ни одному из них не удавалось взволновать ее. С Ричардом все было иначе.

Конечно, глупо терять голову из-за мужчины. Суини знала, что ее желаниям не сужено осуществиться, следовательно, нет никакого смысла мечтать о нем. То, что этим человеком оказался Ричард, поразило Суини словно удар грома. Нельзя сказать, что другие привлекали ее больше, однако если в мире и существовали мужчины, способные внушить Суини доселе неведомую страсть, то Ричард среди них не значился. Ведь он женат, причем на женщине, с которой Суини состояла в деловых отношениях. В настоящее время Ричард и Кандра вели скандальный бракоразводный процесс, и это было еще более веской причиной держаться от него как можно дальше.

Ага! Кажется, она начинает мыслить разумно. Если так пойдет и дальше, глядишь, ей удастся вернуться к работе.

Дождь кончился но небо было по-прежнему затянуто облаками. Суини установила в студии мощные лампы, однако они не могли сравниться с солнечным светом. Как правило, это ее не беспокоило, но сегодня искусственный свет раздражал Суини. Сегодня она работала по фотографии над пейзажем реки Святого Лаврентия, который по-прежнему оставался одной из самых излюбленных ее тем, но без солнца Суини не могла точно уловить цвет. Раздосадованная, она опустила кисть в банку со скипидаром и взболтала жидкость. Зачем себя обманывать? Никакое освещение не поможет ей точно передать оттенки. Суини уже целый год не удавалось правильно подбирать краски.

Она хотела бы точно знать, какое событие положило начало переменам в ее жизни, но все ее размышления об этом были бесплодны. Суини и в голову не приходило следить за единственным в Клейтоне светофором; зеленый свет на нем загорался часто и регулярно. Она замечала необычайную пышность своих комнатных цветов, но сначала приписывала это тому, что ей посчастливилось наткнуться на особенно неприхотливые экземпляры, способные выдержать даже ее рассеянность. До тех пор Суини приходилось нередко менять их, но теперь, что бы она с ними ни делала, растения продолжали благоденствовать.

На них не подействовал даже переезд в Нью-Йорк. Кактус «Декабрист» уже в который раз за год выбросил очередной бутон, испанский бородатый мох густел и наливался соком, папоротники буйно зеленели, а привередливый фикус сохранял свои листья, как бы часто Суини ни переставляла его с места на место.

Суини не хотела отличаться от окружающих. Она видела, что ее родители оправдывают эгоизм и себялюбие тем, что они талантливы, видела, как их безобразные выходки ввергали в хаос жизнь других людей. Суини не желала походить на родителей. Она стремилась быть совершенно нормальным человеком, которому – так уж получилось – дарованы способности к искусству; талант художника сам по себе вещь необычная, но Суини как-нибудь справилась бы с этим. Однако художник, который воздействует на светофоры, нарушает природные процессы, видит призраков – это уж не лезет ни в какие ворота. Даже ее матушка не дошла до жизни такой, хотя в отдельные периоды пыталась искать вдохновение в метафизике. Впрочем, насколько помнила Суини, эти поиски по большей части ограничивались косячком «травки». Оправдание своим слабостям найти нетрудно.

Вздохнув, Суини принялась очищать кисти. О том, чтобы продолжать трудиться над пейзажем реки Святого Лаврентия, сегодня не могло быть и речи. Работа продвигалась с трудом; река утратила для Суини прежнее очарование. Теперь даже самое заурядное человеческое лицо внушало ей больший интерес.

Перед ее мысленным взором появилось лицо торговца хот-догами, сияющее милой улыбкой. Суини наклонила голову, рассматривая мысленный образ. Торговец неизменно представлялся ей молодым человеком, несмотря на седые виски. Как он выглядел в двадцать лет? А в десять? Она представила его себе шестилетним мальчишкой со щербатой улыбкой, радостно взирающим на окружающий мир.

Рассеянно насвистывая сквозь зубы, Суини потянулась за блокнотом для набросков. Ей показалось интересным нарисовать старика в различные годы его жизни, собрав на холсте коллаж из лиц одного и того же человека.

Многим художникам достаточно грубого эскиза, чтобы поймать нужные пропорции, но Суини была отличным рисовальщиком и, как правило, уделяла предварительным наброскам больше времени, чем следовало, не в силах сопротивляться желанию хорошенько проработать тени и детали очертаний. К удовольствию художницы, на сей раз ласковое выражение лица старика не ускользнуло от ее карандаша. Впервые за долгое время каждый штрих ложился на свое место.

Торговца звали Илайджа Стокс. Сегодня он в обычное время закрыл свой лоток, подсчитал дневную выручку, заполнил приходный ордер, потом отправился в банк и отстоял пятнадцатиминутную очередь к окошку. Конечно, Илайджа мог оставить ордер в абонентском ящике, но он предпочитал общаться с людьми, а не с ящиками. Ему нравилось уходить из банка с проштампованной квитанцией в кармане, и, вернувшись домой, он первым делом подшивал ее в папку. Илайджа всегда был аккуратен в обращении с документами, отчасти потому, что так поступала его мама, но в основном из-за того, что с возрастом начинал понимать – внимание к мелочам избавляет человека от множества неприятностей, которые могут возникать по ходу дела.

Илайджа сорок четыре года состоял в браке с одной женщиной, пока пять лет назад та не умерла, Они вырастили двух замечательных парней, дали им образование и с удовольствием наблюдали, как мальчики превращаются в настоящих мужчин, получают хорошую работу, женятся и растят собственных детей так же, как растили их самих. Сознание того, что ты сделал нечто хорошее, приносит огромное удовлетворение, а мальчишки были несомненной удачей Илайджи.

Он уже давно мог бросить торговлю, ибо копил деньги, понемногу и осторожно вкладывал их в акции и присматривал за тем, чтобы они приносили доход. Сам Илайджа не нуждался в средствах; при нынешнем социальном обеспечении и своих дивидендах он мог бы не работая жить точно так же, как сейчас, ведь почти все, что он получал за прилавком, оседало на банковском счету. Но всякий раз, задумываясь о пенсии, Илайджа вспоминал о своих мальчишках и пяти замечательных внуках, о том, что каждый заработанный пенни в будущем поможет им расплатиться за образование. Не будет никакого вреда, если он поработает еще пару годков; ему казалось, что семьдесят лет – самый подходящий возраст, чтобы уйти на покой.

Как только он направился домой, дождь припустил вновь, прогоняя пешеходов с улицы, но Илайджа лишь поплотнее натянул кепку и пошел дальше усталой походкой. Небольшой дождь еще никому не повредил. Облачность принесла с собой ранние сумерки, и вдоль улицы начинали вспыхивать фонари. Лето стремительно завершалось; Илайджа чувствовал свежее дыхание осени в сегодняшнем дожде, который, казалось, явился сюда из самой Канады. Больше всего он любил весну и осень, потому что в эти времена года стояла самая хорошая погода, не слишком жаркая и не слишком холодная. Зиму он ненавидел; от мороза у него начиналась боль в суставах. Порой Илайджа подумывал о том, не перебраться ли после ухода на пенсию на юг, но знал, что никогда не оставит сыновей и внуков.

За три квартала до своего дома он вступил в старый ветшающий район. В последнее время по этим улицам все чаще шныряли мрачные, подозрительные личности. Дети убеждали его переехать отсюда, но Илайджа поселился здесь, когда старшему исполнился только год, а с такими воспоминаниями расстаться нелегко. В их старенькой кухне жена приготовила тысячи блюд, от запаха которых текли слюнки, и Илайджа помнил топот детишек, носившихся по изношенным полам. Долгие годы жена поддерживала квартиру в безупречном состоянии, но после ее смерти Илайджа перестал следить за порядком, и жилище постепенно приходило в упадок. Он ничего не хотел менять в квартире и оставил все, как было при жизни супруги, чтобы ничто не мешало ему вспоминать ее.

Как правило, на улице он не впадал в рассеянность, но в этот раз – пожалуй, впервые – совсем забыл об осторожности. Из переулка метнулся юный оборванец и преградил ему путь, сверкая злобными глазами. Илайджа едва успел заметить прыщавое лицо и гнилые зубы, и в тот же миг правую сторону его головы пронзила острая боль.

Сильный удар повалил Илайджу на землю. Юнец нагнулся, вцепился в одежду старика и оттащил его в тень. С тех пор как он выскочил из переулка, прошло не больше четырех секунд. Он еще дважды ударил битой, просто так, для удовольствия, ведь старик и не думал сопротивляться. Потом склонился над Илайджей, выхватил из его кармана бумажник, вынул оттуда деньги и переложил в свой карман не считая. Кредитных карточек в бумажнике не оказалось. Черт побери! Оборванец брезгливо отшвырнул бумажник в сторону и бросился в переулок. Он уже приобрел опыт в этом деле, и вся операция заняла от силы полминуты.

Илайджа Стокс, человек осторожный, никогда не носил с собой больших сумм. Добыча оборванца составила всего двадцать семь долларов. Илайджа лежал в полутемном переулке, чувствуя, как его лица касается луч света, но это ощущение было далеким, едва уловимым. Затем на секунду его сознание прояснилось, и он понял, что умирает. Ему хотелось думать о детях, но мысли мешались, а память отказывалась воспроизвести их лица. Его жена… да, вот она сама, с ангельской улыбкой на губах, и от этого видения на Илайджу снизошел покой.

– Вы смотрите телевикторину «Шанс»! – возвестил ведущий, растягивая слова. Суини удобно устроилась в мягком кресле, свернувшись калачиком и поставив на колени огромную миску поп-корна. Зрителям представили тройку игроков, и Суини по обыкновению впилась взглядом в их лица, не прислушиваясь к именам. «Вот этот, в середине», – подумала она. Судя по внешности, он отличался быстрой реакцией, его глаза светились живым умом. Он и выйдет победителем. Суини обожала играть сама с собой, угадывая заранее, кто из участников победит. В последнее время это не составляло для нее ни малейшего труда.

Затянувшаяся полоса необъяснимого везения начинала действовать ей на нервы. Одно дело, когда перед тобой постоянно зажигаются зеленые светофоры, но если загадочные явления вмешиваются в ход твоего любимого шоу, ты поневоле начинаешь беситься.

На экране появился Алекс Требек и начал игру, приступив к перечислению категорий:

– Авторы детективных романов!

– Дик Френсис, – проговорила Суини, отправляя в рот соленые хлопья.

– Крепкие напитки!

– Абсент, – отозвалась она.

– Британские короли!

– Карл Второй. Проще пареной репы.

– Ядерная физика!

– Холодный термоядерный синтез, болван ты этакий.

– Штаты!

– Делавэр. Придумай что-нибудь позаковыристее.

– И последняя тема – дальний космос!

– Ну конечно, квазары.

Это была еще одна маленькая игра, которой забавлялась Суини, – пыталась угадать вопросы, прежде чем услышит подсказки. В последнее время она и с этим справлялась легко и просто.

Победитель предыдущей игры выбрал крепкие напитки. Алекс зачитал подсказку, и соперники впились глазами в табло, словно надеясь увидеть на нем нужное слово. Послышался звонок, и участник в центре нажал кнопку.

– Что такое абсент? – сказал он.

Суини взяла пульт и выключила звук телевизора, чтобы не слышать, как Алекс подтверждает, что это правильный вопрос. Она и сама это знала. К тому же в последние дни ни разу не ошибалась.

Ее охватила такая тревога, какой Суини еще ни разу на своей памяти не чувствовала. Поднявшись на ноги, она подошла к окну и выглянула на залитую дождем улицу. Обычно дождь успокаивал Суини, но сегодня его магический шелест не приносил покоя.

Вряд ли влечение к Ричарду могло до такой степени выбить ее из колеи. Разумеется, она была удивлена, ведь до сих пор с ней такого не случалось, но придавать этому слишком большое значение не стоило. Тяга к мужчине – самое обычное дело для женщины, просто Суини решила не давать волю своим желаниям. И все же охватившее ее возбуждение было сильным, пьянящим. Теперь Суини начинала понимать людей, которые под его, так сказать, воздействием совершают безрассудные, опрометчивые поступки. Гормоны действовали так же сильно, как виски, но при этом не доставляли никакого удовольствия.

Однако Суини подумала, что ни Ричард, ни ее чрезмерно бурная реакция на него тут ни при чем. Обмозговав все это, она приняла соответствующее решение и постаралась отделаться от назойливых мыслей. Тут нечто другое, какое-то подспудное предчувствие беды, не имеющее никакого отношения к ее половому влечению. Сама не зная почему, она чувствовала себя несчастной, почти убитой горем.

Суини пыталась поработать над набросками, но не могла сосредоточиться. Телевизор прискучил ей, и в конце концов она закуталась в одеяло, взяла книгу и на целый час погрузилась в чтение, пока, одолеваемая сонливостью, не начала клевать носом. Было лишь девять вечера, но Суини решила, что коли уж хочется спать, значит, пора отправляться на боковую.

Когда она забиралась под одеяло, вздыхая от наслаждения, вновь зашелестел дождь, который в течение дня шел с небольшими перерывами. Электрическое одеяло согревало постель и давало ощущение уюта; закутавшись в него, Суини чувствовала себя так, будто она в коконе. Конечно, одеялу далеко до пиджака Ричарда, и все же оно замечательное. Суини вытянулась в постели, поерзала замерзшими ногами под одеялом и через несколько минут уснула.

Сразу после полуночи она беспокойно зашевелилась, делая руками такие движения, будто отталкивала что-то. Из уст ее вырывалось что-то нечленораздельное, голова заметалась по подушке, веки затрепетали. Девушка дышала так прерывисто и тяжело, словно бежала.

Внезапно Суини замерла. Даже ее дыхание надолго утихло.

Потом она вновь задышала. Веки поднялись, и широко открытые глаза устремились куда-то вдаль. Суини выбралась из постели и молча, не зажигая света, босиком пошла через квартиру в студию. Здесь она тоже не стала включать лампы, но льющегося из окна белого света оказалось достаточно, чтобы пройти по большому загроможденному помещению, не наткнувшись на какой-либо предмет.

В студии повсюду стояли мольберты с натянутыми на них холстами разной степени завершенности. Суини сняла один из холстов и прикрепила на его место новый.

Точными размеренными движениями она взяла тюбик ярко-красной краски и выдавила на палитру большой комок. Первый мазок кисти оставил на чистом пространстве холста жирную алую полосу. Потом Суини взяла черную краску. На картине будет много черного.

Она провела перед мольбертом два часа, сноровисто и беззвучно водя по холсту кистью. Под окнами ее квартиры промчалась пожарная машина, но Суини не слышала звука сирены. Босые ноги не чувствовали холода. За все время она ни разу не вздрогнула.

Внезапно Суини ослабла и съежилась, будто спустившаяся шина. Она еще раз обмакнула кисть в черную краску и добавила последний мазок внизу картины. Потом аккуратно поставила кисти в скипидар и молча покинула студию, так же, как входила туда. Суини прошла обратно по темной квартире по собственным следам – хрупкая босая женщина в пижаме, с пышными завитками волос, упавших на плечи. Двигаясь беззвучно, как привидение, она вернулась в спальню, в теплое гнездышко своей постели.

Будильник заголосил в половине седьмого утра. Суини высунула из-под одеяла руку и с размаху шлепнула по нему, чтобы прекратить надоедливый звук. Аромат кофе вытащил ее из постели. Натянув толстые носки, она побрела в кухню, двигаясь тяжело и неуклюже, будто чудовище Франкенштейна. Как обычно по утрам, она вознесла Господу безмолвную благодарность за чудеса электронной техники и поджидавший ее готовый кофе. Взяв в руки чашку и сделав первый обжигающий глоток, согревший ее внутренности, Суини почувствовала, что уже вполне проснулась и теперь не расплещет кофе по дороге в ванную.

Десять минут спустя, бодрая и согревшаяся, она оделась в теплый костюм и, прихватив с собой немного остывший кофе, вошла в студию, ее самое любимое место во всем мире. Помещение располагалось в углу здания, а это значило, что в двух его стенах были окна. В сущности, стены и сами по себе представляли окна, огромные и высокие, похожие на заводские, хотя Суини не думала, что этот дом когда-либо использовался в производственных целях. В солнечные дни освещение здесь было выше всяких похвал.

Но сейчас было еще слишком рано, поэтому она щелкнула выключателем, и комнату залило яркими, почти слепящими лучами. Светильники, которыми она оснастила студию, – огромные металлические конструкции, укрепленные на потолке, – низвергали в комнату мощный поток энергии. Они не оставляли теней, и это было здорово, однако Суини все же предпочитала естественный свет.

Студия была знакома ей до мелочей. Суини сразу же бросился в глаза холст, лежащий на столе. Нахмурившись, она приблизилась к нему. Это был пейзаж с рекой Святого Лаврентия. Суини помнила, что вставила его не на столе, а на мольберте. Ее бросило в дрожь. Кто снял картину и когда? Ее место занимал другой холст, но перед тем как подойти к мольберту и взглянуть, что там такое, Суини несколько секунд таращилась на него, испытывая странное волнение.

Она неподвижно стояла перед картиной, широко распахнув голубые глаза. Ее губы побелели, пальцы крепко вцепились в ручку кофейной чащки.

Это оказалось нечто ужасное, самая мрачная вещь, какую она видела в жизни. На холсте был изображен мужчина, лежащий на грязной замусоренной улице между двумя домами. Суини прекрасно понимала, что это именно дома, хотя они представляли собой едва обозначенные черные громоздкие силуэты, создававшие впечатление высоты. Что-то странное произошло с головой мужчины. Его ноздри были перепачканы кровью, сочившейся из левого уха тонкой струйкой, которая загибалась кверху и исчезала в седых волосах.

Какое-то мгновение Суини рассматривала лицо, не узнавая его. Распахнутые незрячие глаза мужчины уже подернула пелена смерти. И вдруг Суини узнала черты так хорошо знакомого ей лица, которое она так часто воспроизводила в своем воображении.

Да это же старый торговец сосисками! Внезапно охваченная яростью, Суини с ужасом подумала, что кто-то проник в ее мастерскую и нарисовал эту кошмарную картину. Однако логические рассуждения наглядно демонстрировали несостоятельность такой версии. Во-первых, это ее стиль, хотя и с некоторыми отступлениями. Во-вторых, собственноручная подпись Суини в нижнем правом углу холста не оставляла сомнения в том, что картину нарисовала именно она.

Беда лишь в том, что она ничего этого не помнила.

Глава 4

В девять часов зазвонил телефон. Суини все еще не оправилась от ошеломляющего удара, ей было так холодно, что она, казалось, уже никогда не согреется, сколько бы ни выпила кофе. Суини то и дело подкручивала регулятор термостата, но как только его стрелка достигла отметки «тридцать», отказалась от дальнейших попыток. Местный телепрогноз погоды – его читала девушка с таким оживленно-радостным лицом, что Суини захотелось закатить ей пощечину, – гласил, что день обещает быть замечательным и столбик термометра не опустится ниже двадцати пяти градусов. По улице расхаживали люди в рубашках с коротким рукавом, дети все еще бегали в шортах, а Суини продолжала мерзнуть. Ее внутренности, казалось, превратились в айсберг, а холод проникал не снаружи, а словно из глубины тела.

Она и не помышляла ни взяться за кисть, ни даже заняться чем-то более прозаическим. Всякий раз, бросая взгляд на ужасную картину с изображением старого торговца, Суини едва сдерживала рыдания, хотя и не принадлежала к числу слезливых женщин. Ее обуяла такая печаль, будто она была в глубоком трауре, и когда зазвонил телефон, Суини тут же схватила трубку, довольная тем, что появилась возможность отвлечься от горестных дум.

– Это Кандра. Не помешала? – зазвучал в трубке теплый голос.

– Ничуть. Кстати, я хотела бы извиниться за вчерашнее… – Суини откинула со лба упрямые кудри.

– Не стоит, – со смехом прервала ее Кандра. – Это я должна просить у вас прощения. Не сосредоточься я так на своих делах, сразу поняла бы, что эти двое пришлись вам не по вкусу. Марго совершенно невыносима и в самых малых дозах, в ее оправдание можно лишь сказать, что Карсон способен восстановить против себя даже святого праведника.

– Вы ему нравитесь. – Суини сразу же пожалела о своих словах. Кандра внушала ей глубокую симпатию, но они никогда не пересекали грань между доброжелательными партнерскими отношениями и настоящей дружбой. К тому же Суини не умела вести интимные беседы.

Но Кандра, похоже, не столь чувствительная к условностям, пренебрежительно рассмеялась.

– Он готов волочиться за каждой юбкой. Назвать его кобелем значило бы оскорбить собачье племя. Впрочем, у Карсона есть и положительные качества, и потому Марго до сих пор не бросила его.

Суини не ответила, отлично понимая, что какие бы слова она ни произнесла, они покажутся Кандре весьма нелестными, а ведь Мак-Милланы – не только люди ее круга, но также и клиенты. Оскорблять их весьма недипломатично. Как ни тяжело было сохранять молчание, Суини все же сдержалась.

– Я видела, как вы вчера садились в машину с Ричардом, – сказала Кандра после короткой паузы, и в ее голосе прозвучала неуверенность.

О Господи! Внутренний радар Суини забил тревогу.

– Начинался дождь, а я несла свою папку, поэтому Ричард подбросил меня домой. – Она стиснула трубку, надеясь, что Кандра оставит эту тему и заговорит о чем-нибудь другом.

Увы!

– Ричард умеет быть весьма любезным. Эдакий старомодный джентльмен из Виргинии.

– Я не знала, что он из Виргинии. – Такой ответ казался Суини самым безопасным,

– Ричард до сих пор говорит с акцентом. Как я его ни упрашивала, он наотрез отказывался брать уроки правильной речи, чтобы избавиться от южного произношения.

До сих пор Суини не замечала его акцента, но теперь, подумав об этом, решила, что Ричард и вправду чуть растягивает слова. Хотя Виргиния не такой уж южный штат, Кандра говорила о произношении Ричарда так, словно тот изъяснялся на манер обитателей Беверли-Хилз. Суини не хотелось беседовать о Ричарде; она начала нервничать уже оттого, что подумала о нем. И уж тем более ей не хотелось говорить о Ричарде с женщиной, которая вот-вот разведется с ним.

– Вы знаете, что мы с ним разводимся? – с нарочитой небрежностью спросила Кандра. – Это наше совместное решение. Мы с Ричардом давно уже начали охладевать друг к другу, а вскоре после вашего переезда в Нью-Йорк окончательно разошлись и подали на развод. При обсуждении условий Ричард повел себя как последний мерзавец, но я ничего другого и не ожидала. Видите ли, бракоразводный процесс не способствует дружеским отношениям.

– Да, вряд ли. – Может, если не поощрять Кандру ответами, ей надоест эта беседа и она наконец приступит к делу?

– Э-ээ… Ричард ничего не говорил вам вчера?

В голосе Кандры опять прозвучала нерешительность. Суини заподозрила, что тут и кроется причина, побудившая Кандру позвонить ей.

– О чем? – спросила она самым безразличным тоном. Гордясь собой, Суини вместе с тем чувствовала раздражение. У нее нет оснований считать себя в чем-то виноватой, хотя Ричард и пригласил ее на обед, она ведь отказала ему. Но, видимо, чувство вины не подчинялось доводам разума.

– О разводе.

– Нет, даже не упоминал. – Суини испытала облегчение от того, что ей удалось сказать чистую, стопроцентную правду. У нее, не слишком сильной в увертках и отговорках, каждое слово было правдой если не по духу, то хотя бы по форме.

– Я и не сомневалась в этом, ведь он так чертовски осторожен, – с горечью заметила Кандра и вновь сделала паузу. – Вчера в салоне я заметила, что он почти не спускал с вас глаз.

Беспокойство нарастало и, как червь, ввинчивалось в мозг Суини. Только этого ей не хватало – попасть между двух огней в самый разгар их развода! Суини хотелось одного – забыть о том, как она угодила в ловушку, расставленную взбесившимися гормонами, и на мгновение поддалась очарованию Ричарда.

– С тех пор как мы расстались, Ричард ведет себя так осторожно, что даже если у него есть любовницы, мне не удается разнюхать ни об одной из них, – продолжала Кандра, – Когда я вчера увидела, как он на вас смотрит… в общем, мне стало любопытно.

«Ага! Все ясно. Вот она, истинная горечь», – подумала Суини, и ей нестерпимо захотелось завершить этот разговор.

– Может, у него нет любовниц, – предположила она. Кандра рассмеялась.

– Что? Ричард – и без женщины? Это невероятно. Мне хотелось сказать одно: если вас с Ричардом что-то связывает, я не возражаю. Мы живем порознь уже год, и я, разумеется, делаю все, что хочу. Например, встречаюсь с приятным человеком, и с ним мне куда легче и проще, чем когда-либо было с Ричардом.

Суини не знала, что сказать. Благодарить Кандру было бы совершенно неуместно. И вообще, какого черта она завела эту беседу? Может, беспокоится, что если Суини и вправду начала встречаться с Ричардом, то попытается найти другого агента? Нет, это исключено, поскольку Суини не питала никаких иллюзий по поводу своей значимости для Кандры! Ее салон выставлял таких художников, чьи картины расходились куда лучше работ Суини. Нет, причина этого звонка – вульгарное любопытство, эта странная неспособность распавшихся пар оставить друг друга в покое даже в процессе хирургического вмешательства, призванного узаконить прекращение их совместной жизни.

Суини не желала иметь к этому никакого отношения. Она поежилась, потянулась к одеялу и, закутавшись в него, продолжала раздумывать, как бы пройти по этому минному полю и уцелеть. Однако Кандра, судя по всему, ждала от нее ответа, и Суини проговорила:

– Надеюсь, вы будете счастливы. – Кажется, это прозвучало вполне невинно.

Кандра от души рассмеялась.

– О нет, я сомневаюсь, что это надолго. Жизнь так коротка, а вокруг столько мужчин, что было бы глупо совершать еще одну ошибку. Но, откровенно говоря, я надеялась, что вы заинтересовали Ричарда.

– Почему? – От изумления Суини едва не поперхнулась.

Кандра опять засмеялась.

– Только не делайте вид, будто шокированы. Мне безразлично, одна у Ричарда любовница или десяток. Я не питаю к нему ненависти, не держу на него зла; лишь хочу, чтобы он прекратил упрямиться из-за условий развода. Тогда мы могли бы покончить с этой частью и отправить дело в суд. Если бы у Ричарда появилась возлюбленная, он захотел бы побыстрее завершить процесс, чтобы получить свободу. Я знаю Ричарда, знаю, каким он бывает, когда по-настоящему влюблен. – На секунду голос Кандры смягчился, потеплел от воспоминаний. Она негромко усмехнулась и добавила:

– Порой он доставлял мне сказочное наслаждение.

Суини чуть было не призналась, что Ричард действительно подкатывался к ней. Ей хотелось расспросить, какие именно наслаждения он способен подарить женщине. Несколько мгновений вопрос дрожал на кончике языка, готовый сорваться с него, но осторожность заставила Суини проглотить слова. Отвергнув притязания Ричарда, она не видела смысла вновь возвращаться к этой теме. К чему ввязываться в дурацкий разговор о мужских способностях Ричарда? Суини ничего об этом не знала и не желала знать. Ей смертельно наскучила эта странная беседа, и она осторожно попыталась сменить тему.

– Пожалуй, я могла бы принести вам несколько своих новых работ, – сказала Суини и тут же поморщилась. Черт возьми, ну кто тянул ее за язык? Что мешало ей заговорить о другом? Суини категорически не желала, чтобы посторонние видели, какое мерзкое направление приняло ее творчество.

Кандра опять рассмеялась.

– Итак, вам надоело говорить о Ричарде. – Ее голос зазвучал по-деловому. – Что ж, буду рада увидеть ваши новые картины. Я очень беспокоилась о вас; в последнее время вы работали совсем не так, как прежде.

– О нет, я продолжаю работать, – пробормотала Суини.

– Я знаю, вы считаете свои последние картины хламом. Откровенно говоря, меня разбирало любопытство, но я не хотела вас подталкивать. Когда вы сможете их принести? Я хочу обязательно быть на месте.

Ну все, теперь не отвертишься. Суини повернулась к окну взглянуть, какая на улице погода.

– Сегодня после обеда, если опять не начнется дождь. Это удобно?

– Даже очень. Я не назначала встреч, поэтому буду в салоне. Жду вас.

Суини повесила трубку и поплотнее завернулась в одеяло. Будь все трижды и четырежды проклято! Ничего не поделаешь, придется отобрать несколько холстов и показать их. При этой мысли Суини поморщилась, но потом решила, что теперь по крайней мере выяснит, плохи или хороши ее работы и, можно ли их продать. Неуверенность в собственных силах пугала, подавляла девушку.

Суини пробила сильная дрожь, и она вполголоса выругалась. Черт возьми, ну почему никакне удается согреться?

Кандра потянулась к аппарату, дала отбой и улеглась, положив голову на руки. По ее обнаженной ягодице скользнула большая теплая ладонь.

– Что, не повезло? – спросил Кай. – Я же говорил. – Он наклонился, прижимаясь губами к ее спине, куда более озабоченный собственной похотью, нежели финансовыми неурядицами Кандры.

Вообще-то ей нравилось заниматься любовью с Каем. Еще сохраняя в постели юношескую ретивость, он был уже вполне зрелым мужчиной, а потому имел кое-какой опыт. С ним Кандра чувствовала себя свободно и раскованно. Зная, что Кай – эгоист до глубины души, она с легким сердцем полностью отдавалась своим страстям и получала тем самым большое наслаждение. Но в эту минуту Кандру раздражало явное нежелание Кая уразуметь, насколько важно перебороть упрямство Ричарда в отношении условий развода. Кандра передернула плечами, отталкивая Кая, и зарылась лицом в подушку.

Тот лишь переместился поближе, прижимая к ее ноге влажную головку своего напружиненного члена. Его ладонь, лежавшая на ягодице женщины, заскользила между бедер, нащупывая пальцами вход в ее лоно.

– Хватит, – сердито сказала Кандра и дернула бедрами, сбрасывая с себя его руку. – На сегодня с меня хватит. Между прочим, вам тоже есть о чем побеспокоиться, – язвительно добавила она. – Если Ричард будет продолжать упрямиться из-за денег, вы потеряете работу.

– Найду другую, – отозвался Кай таким беззаботным тоном, что Кандре захотелось закатить ему оплеуху. Он вновь сунул ладонь между ее ног, и на сей раз два его пальца погрузились в тело Кандры. Вопреки своим намерениям она, не сдержав судорожного вздоха, невольно выгнулась дугой.

– Но платить буду уже не я.

– Как-нибудь обойдусь. – Его пальцы неторопливо задвигались взад-вперед, и Кандра впилась зубами в подушку, чтобы не застонать. Ничто не способно поколебать самомнение Кая.

Она так рассердилась на него, что еще раз дернула бедрами, освобождаясь отего пальцев.

– Вы тоже таращились вчера на Суини. Мне казалось, она не в вашем вкусе.

Чувственные губы Кая растянулись в ленивой ухмылке.

– Напротив, это я не в ее вкусе. Суини строит из себя недотрогу, но эти ее кудряшки навели меня на некоторые мысли. Я уж не говорю о том, как этот красный свитер обтягивал ее грудь…

– Я не заметила, – ледяным тоном перебила Кандра.

– Приятно слышать, дорогуша. – Кай нагнулся и вновь начал целовать ее спину, подбираясь к ямочкам на вершинах ягодиц. Ему нравилось воображать, что Кандра ревнует его, и именно это чувство он предпочел услышать в ее голосе. – Уж поверьте мне, у Суини обалденное вымя. – От гнева тело Кандры отвердело, и он, улучив мгновение, опять вонзил в нее свои пальцы, поскольку знал, что от напряжения вход в ее недра сузится, отчего проникновение внутрь будет более болезненным. Порой Кандра любила, чтобы с ней обращались грубовато. Она издала стон, и Кай понял, что поймал Кандру на крючок.

Несколько минут в комнате царила тишина, нарушаемая лишь все более тяжелым дыханием и шорохом простыней. Кай продолжал действовать пальцами, и наконец бедра женщины размякли и раздвинулись.

– Ну же! – сердито прикрикнула Кандра, и Кай немедленно вошел в нее. Она чуть приподнялась на коленях, давая ему более свободный доступ. Теперь вместо пальцев в ее теле сильно и плавно двигался член Кая. Кандра вздохнула, отогнала тревоги и сосредоточилась на плотских ощущениях. Стоит ей потерять салон, Кая и след простынет, будь проклята его мелкая душонка. Но пока он с ней, пока он в ее руках, Кандра могла наслаждаться близостью с ним.

Когда они закончили и дыхание Кандры успокоилось, к ней сразу вернулись страхи. Она так надеялась, что правильно угадала вчера намерения Ричарда. Если у него интрижка с Суини, возможно, он проявил бы больше уступчивости к запросам Кандры, хотя бы для того, чтобы побыстрее покончить с разводом и полностью отдаться новому увлечению.

Кандра вздохнула. Шанс, конечно, невелик, но к этому времени она отчаялась до такой степени, что была готова хвататься за соломинку. К несчастью, Суини, совершенно равнодушная ко всему, кроме собственной работы, вряд ли заметит внимание к себе мужчины, если тот не сорвет с себя одежду в ее присутствии. Да и то, пожалуй, решит, что он хочет ей попозировать. Ричард же не из тех, кто согласен играть вторую скрипку в жизни женщины, пусть даже талантливой. А Суини, несомненно, талантлива.

Беспокойство грызло душу Кандры. Если бы только Ричард прекратил упрямиться… Но какой смысл в этих «если бы да кабы»? Рассуждать подобным образом столь же бесполезно, как планировать свое будущее, рассчитывая на крупный выигрыш в лотерею.

Кандра совсем не умела вести денежные дела и прекрасно сознавала это. Просто до сих пор ей не приходилось думать о деньгах. Их всегда было много. Сначала отцовское состояние, а потом, когда оно истощилось, появился Ричард со своим богатством. Но Кандра была отнюдь не глупа и училась на собственных ошибках. Имея в своем распоряжении доход от салона и единовременное пособие, которое соглашался выплатить ей Ричард, она может вести безбедную жизнь. Не столь роскошную, к какой привыкла, но все же обеспеченную. Разумеется, если сумеет расквитаться с нависшими над ней долгами.

В них и заключалась главная опасность. Когда Кандра вспоминала, сколько она должна, ее бросало в пот. Только сейчас, оставшись наедине с собой, она начинала понимать истинные размеры бедствия. После разрыва с Ричардом Кандра занялась безудержным мотовством, обставляя новую квартиру всем самым лучшим, потратила уйму денег на путешествия и пополнение своего гардероба. Почему-то не веря в то, что Ричард серьезно намерен развестись, она швыряла деньги налево и направо, желая наказать его за то, что он ее припугнул. Но оказалось, что Ричард действительно хочет порвать с ней и не намерен покрывать новые долги, хотя их размер представлял для него сущий пустяк, он даже не заметил бы этих трат, стоило бы только ему пойти Кандре навстречу.

Кандра отогнала ненужные сожаления. Вспоминать о прошлом бесполезно, а Ричард окончательно и бесповоротно остался в прошлом. Все ее попытки сгладить ссору встречали решительный отпор. Какая-то крохотная часть существа Кандры всегда будет тосковать по Ричарду. И дело не только в сексе, хотя он был невероятно хорош в постели, по крайней мере первые пять лет. Ни один из любовников Кандры и в подметки ему не годился.

Больше всего ей недоставало чувства защищенности. Ричард, невероятно надежный, уверенный в себе мужчина, казался Кандре каменной скалой, на которую она всегда могла опереться. Из его достоинств можно было бы сложить песенку для рекламного ролика: надежность, ум, чувство юмора, любовный пыл, честь. Особенно честь. У Ричарда такие высокие понятия о чести, словно он родился и вырос в Букингемском дворце, а не в крохотной грязной деревушке на западе Виргинии.

Что ж, она сама виновата. Кандра отлично знала, как поведет себя Ричард, если пронюхает об аборте. Она действовала очень осторожно и расплатилась наличными, а значит, муж никак не мог найти корешок чека или квитанцию о расчете по кредитной карточке. Ей и самой не очень-то хотелось делать аборт, но выбора не было. Кандра не хотела ребенка; она никогда не хотела детей, даже в молодости, когда только что вышла за Ричарда и была безумно в него влюблена. Нечего было и думать о том, чтобы родить и отдать ребенка на усыновление; Ричард скорее застрелился бы, чем позволил ей это. Более всего Кандру ужасали не столько грядущие материнские обязанности, сколько сама беременность, перспектива носить плод, который извивается внутри ее словно личинка или гусеница, уродуя ее тело и отравляя жизнь.

Нет, Кандре оставалось только одно – сделать аборт. Их семейная жизнь уже пошла наперекосяк – это началось после того, как Ричард узнал о ее интрижке с… как бишь его имя? Кандра не воспринимала его всерьез, он был для нее лишь мимолетной прихотью. Ей стоило больших трудов избежать развода, и после этого она была крайне осторожна в своих похождениях. Кандра не ставила своих любовников ни в грош, но знала, что Ричард вряд ли разделит ее точку зрения. И все же у Кандры не было ни малейших сомнений, что им удалось бы сохранить семью, если бы она поменьше пила, если бы не их постоянные, ссоры, если бы она не бросила в лицо Ричарду те злополучные слова, словно тяжелые камни, только ради удовольствия причинить ему боль. Слишком много «если». Последняя ее ошибка оказалась и последней каплей. Их брак тут же прекратил свое существование – во всех смыслах, если не считать юридических формальностей.

Кандра признавала свою вину. Но это еще не значит, что она согласна смиренно принять подачку, которую швырнул ей Ричард. Она надеялась, что Ричард увлечется Суини, у которой при всех ее странностях и причудах доброе сердце. Более того, Кандра относилась к Суини с искренней симпатией и думала, что это чувство взаимно.

У нее были основания полагать, что Ричард сделает все, если захочет доставить удовольствие понравившейся ему, женщине. Если Суини ему нравится – а Кандра полагала, что она ему нравится, – и если она убедит Ричарда проявить щедрость, то вполне возможно, он выполнит ее просьбу.

Однако, поговорив с Суини, Кандра решила, что ее расчеты провалились, и тут же вернулась к другому, прежнему замыслу. Этот план не нравился Кандре, ибо был сопряжен с нешуточным риском, однако в нынешний момент самым надежным вариантом представлялся Карсон Мак-Миллан.

Если водишь дружбу с дьяволом или спишь с ним, совсем нелишне как можно больше узнать о нем и предпринять необходимые шаги для самозащиты. Кандра располагала такими сведениями о Карсоне, которые тот непременно захотел бы сохранить в тайне, но понимала, что их не следует пускать в ход. Возможно, ей удастся убедить Мак-Миллана, что ребенок был от него – сроки приблизительно совпадали, – хотя Кандра не сомневалась в отцовстве Ричарда. Да, это может сработать. Надо рассказать Карсону о беременности. Будто она зачала от него, а Ричард, узнав об аборте, решил, что это его ребенок, и именно потому они разводятся. В таком случае Карсону придется взять на себя часть ее финансовых обязательств. Скорее всего он предпочтет уладить дело миром.

А если Мак-Миллан заартачится, Кандра пустит в ход тяжелую артиллерию.

Глава 5

Озноб еще усилился. Суини сидела, завернувшись в одеяло и непрерывно дрожа. Ей казалось, будто она вот-вот замерзнет до смерти, и Суини даже немного позабавилась, представив себе растерянность патологоанатома при виде человека, погибшего от переохлаждения в теплый сентябрьский день в жарко натопленной квартире. Суини подумала, не забраться ли в постель под электрическое одеяло, но это значило бы, что она заболела, а ей, вовсе не хотелось этого. Когда раздался звонок в дверь, Суини пропустила его мимо ушей, поскольку одеяло помогало ей сохранять те остатки тепла, которые еще вырабатывало ее тело. Если же она встанет, то замерзнет еще сильнее.

Но звонок звучал вновь и вновь, и наконец девушка поднялась.

– Чего надо? – крикнула она, направляясь к двери.

В ответ послышался неясный, приглушенный голос, и Суини застыла как вкопанная. Хорошо усвоив нью-йоркские нравы, она опасалась подходить еще ближе.

– Кто там?

– Ричард.

Суини озадаченно посмотрела на дверь.

– Ричард?

– Ричард Уорт, – пояснил он, и Суини почудился смех в его голосе.

Сначала она решила не открывать дверь и убраться восвояси, сделав вид, будто ничего не говорила. Но вот беда – дом принадлежал Ричарду, и хотя хоромы были не Бог весть какие, Суини подозревала, что за них можно потребовать куда больше, чем ее нынешняя квартплата. Но сейчас она не могла позволить себе лишних расходов, а следовательно, должна проявлять почтительность к хозяину. Успокаивая себя этой мыслью, Суини взялась за замок. Ее руки по-прежнему тряслись – от холода, надо полагать.

Он стоял в коридоре, застеленном потертым пыльным ковром. Если бы не плечи портового грузчика и не грубое угловатое лицо, Ричард в своем дорогом итальянском костюме выглядел бы здесь совершенно неуместно. Наметанным глазом художника Суини отмечала мельчайшие детали, с жадностью впитывая их, и если еще могла объяснить свою вчерашнюю вспышку умопомрачением, то сегодня один лишь взгляд на Ричарда лишил ее иллюзий. Тело Суини затрепетало, а губы увлажнились, словно перед ней поставили лакомое блюдо. Тревожный знак.

Когда она открыла дверь, Ричард улыбался, но стоило ему увидеть Суини, закутанную в одеяло, улыбка немедленно угасла. Его темные глаза оглядели девушку с головы до пят, потом впились ей в лицо.

– Вы что, захворали? – осведомился Ричард и бесцеремонно шагнул вперед, вынуждая Суини отступить и позволить ему беспрепятственно войти в квартиру. Он закрыл за собой дверь и защелкнул замки.

– Нет, просто замерзла. – Суини сердито сверкнула глазами и отпрянула, не желая находиться в опасной близости к нему. – Что вам нужно? – спросила она, окончательно растерявшись, ибо не ожидала встречи с Ричардом, тем более – наедине, в собственной квартире. Квартира была ее крепостью, здесь исчезала настороженность, отделявшая Суини от окружающего мира; здесь она могла расслабиться и рисовать, быть самой собой. Когда Суини закрывала дверь квартиры, ей нередко казалось, будто она оставила в коридоре тяжелые железные цепи. Здесь она чувствовала себя свободной, но только если была одна.

– Я приехал захватить вас на ленч.

– Я еще вчера сказала, что не поеду. – Суини поплотнее закуталась в одеяло и вдруг словно увидела себя со стороны. На ней был теплый костюм, но она не причесалась, а значит, волосы торчат вокруг головы буйными вихрами. Длинный локон свесился ей на глаз; Суини откинула его и, покраснев, сердито сверкнула глазами. Она не любила попадать в неловкое положение. Суини уже не припомнила, когда в последний раз ее беспокоило, как она выглядит в глазах окружающих, но… Ричард – совсем другое дело. Она не хотела бы считать, что Ричард чем-то отличается от прочих людей, и все же считала.

– Вчера я приглашал вас на обед. – Он окинул девушку критическим взглядом, продвинулся еще дальше и, почувствовав жару в квартире, нахмурился. – Зачем вы так натопили?

– Я же сказала, мне холодно. – Вопреки ее воле в голосе прозвучали жалобные нотки. Ричард протянул руку и положил ей на лоб теплую ладонь. Суини следовало бы отпрянуть, – но ощущение тепла было таким приятным, что она, вопреки своему желанию, чуть подалась вперед, уткнувшись ему в руку.

На лбу Ричарда обозначилась чуть заметная складка.

– Непохоже, что у вас жар.

– Нет, конечно. Просто я замерзла.

– Значит, с вами что-то не в порядке, ведь в комнате страшная духота.

– …сказал мужчина в пальто, – съязвила Суини, презрительно фыркнула, отступила от Ричарда, вновь уселась на уголок дивана и съежилась в комочек, чтобы согреться.

Ее брюзгливый тон не подействовал на Ричарда.

– Это не пальто, а пиджак. – Он присел рядом. – Не ощущаете ли вы каких-нибудь иных признаков нездоровья?

– Я здорова. Просто мне холодно.

Несколько секунд Ричард вглядывался в ее упрямое лицо.

– Вы же понимаете, это ненормально.

– Может быть, мой внутренний термостат дает сбои, – пробормотала Суини, хотя и сомневалась в этом. Ощущение холода пришло к ней одновременно с другими переменами, и Суини решила, что сопротивляться бесполезно. С другой стороны, мысль о том, что она заболела, еще меньше привлекала ее. У Суини не было времени хворать, поэтому она не желала признать себя больной. Чего уж проще.

Ричард продолжал осматривать девушку внимательным испытующим взглядом.

– Давно ли это продолжается?

Не будь ей так холодно, Суини держалась бы увереннее и тверже, но как показывать характер, когда тебе приходится говорить, а зубы выбивают дробь? Чтобы не выглядеть смешной, Суини объяснила:

– Я мерзну большую часть дня, но хуже чем сегодня никогда еще себя не чувствовала.

– Вам нужно обратиться к врачу, – решительно заявил Ричард. – Одевайтесь, я отвезу вас в клинику.

– Забудьте об этом. – Суини еще плотнее завернулась в одеяло и уткнулась лбом в колени. Потом, чтобы поставить Ричарда на место, заявила:

– Прежде чем приходить, следовало предупредить меня по телефону.

– Вы бы сказали, что не хотите меня видеть. Именно поэтому я не стал звонить. – Он прикоснулся к ее руке и, нащупав ледяные пальцы Суини, нахмурился.

– Как видите, я не могу выйти на улицу, и если думаете, что стану для вас готовить, то глубоко заблуждаетесь.

– Я и не думал об этом. – Озабоченный Ричард смотрел на Суини, полуобернувшись к ней и положив руку на спинку дивана.

Девушка стиснула зубы, чтобы не стучали. Ей хотелось, чтобы Ричард ушел. Он сидел слишком близко, а она слишком замерзла. Женщине трудно сохранять уверенность в себе, когда она всеми силами старается не трястись.

– Ладно. – Ричард поднялся, словно приняв какое-то решение, расстегнул и снял пиджак.

– Что вы делаете? – Суини беспокойно встрепенулась и тут же поняла, как глупо прозвучали ее слова, ведь она прекрасно видела, что делает Ричард. Ее тревожило не что, а почему он это делает.

– Хочу вас согреть. – Он отобрал у Суини одеяло и накинул ей на плечи свой пиджак.

Ощущение тепла почти ошеломило ее. Оно проникло в глубь тела, и Суини отрывисто и с облегчением вздохнула. Господи, пиджак Ричарда впитал так много его тепла – должно быть, он горяч, как печка. Почти забывшись от острого наслаждения, Суини не заметила, как Ричард опять уселся рядом и уложил ее себе на колени.

На мгновение Суини окаменела от страха, но, овладев собой, изо всех сил уперлась ему в грудь и спустила на пол ногу, чтобы встать. К изумлению девушки, Ричард обвил ее руками как ребенка и еще плотнее прижал к себе. Потом обернул одеяло вокруг себя и Суини, позаботившись о том, чтобы ее ноги были укрыты.

– Тепло тела, – невозмутимо сообщил он, – одна из первых вещей, которым учат на армейских курсах выживания. Когда люди замерзают, им нужно прижаться друг к другу.

Суини успокоилась, завороженная восхитительным теплом, окутавшим ее тело, и заинтересованная тем мысленным образом, который вызвали его слова. Она невольно улыбнулась.

– Так и вижу вас, молоденьких солдат-забияк, которые тискают друг друга.

– Не тискают, а прижимаются. Это разные вещи. – Ричард положил руку ей на ноги, и Суини с изумлением обнаружила, что его ладонь так велика, что прикрывает обе ее ступни. Сквозь носки к ее ледяным ногам начало просачиваться тепло.

Несмотря на пиджак, одеяло и горячее тело Ричарда, ее вдруг скрутил новый приступ дрожи. Ричард прижал к себе Суини еще крепче, втиснул голову девушки себе под подбородок и натянул одеяло поверх ее носа, чтобы согреть воздух, который она вдыхала.

– Я задохнусь, – пробормотала Суини.

– Нет, по крайней мере не сразу. – Ей почудилось, будто Ричард усмехнулся, но, вывернув голову из-под его подбородка и заглянув ему в лицо, она поняла, что ошиблась. Впрочем, не совсем; Суини замерла, загипнотизированная изящным очерком его губ. У Ричарда был красивый рот, не слишком тонкий, не слишком пухлый. Не такой широкий, что женщине показалось, будто она вот-вот туда провалится, но и не такой маленький, словно его обладатель только что высосал лимон. Иными словами, губы у Ричарда были что надо.

– У вас челюсть отвалилась, – сказал он.

За долгие годы Суини нередко приходилось таращиться на людей, она уже и забыла, сколько раз такое случалось. Как правило, это не смущало ее, но на сей раз она покраснела.

– Да, со мной такое бывает, – призналась Суини. – Лица людей постоянно приковывают мой взгляд. Извините.

– Меня это не беспокоит. Смотрите на здоровье.

Его голос прозвучал тепло и снисходительно, отчего внутри у Суини вновь затрепетал тревожный волнующий комок. Она подумала, что забраться на колени мужчине – не лучший способ отвергнуть его ухаживания и преодолеть собственное влечение. С другой стороны, Суини не сомневалась: Ричард не станет удерживать ее силой, да и сама она не хотела высвобождаться из его объятий, по крайней мере пока, ибо тепло казалось ей поистине сказочным. И хотя тело Суини все еще продолжало подрагивать, она уже видела, что тепло Ричарда делает свое дело: приступы озноба становились все слабее.

– Когда вы служили в армии? – Суини чувствовала себя обязанной сказать хоть что-то; просто сидеть и молчать было неловко. Вдобавок, когда же еще разговаривать с мужчиной, если не сидя у него на коленях?

– Много лет назад, тогда я был молодой и здоровый.

– А зачем вы пошли в армию? Вас призвали? – Суини не имела ни малейшего понятия о том, когда отменили воинскую повинность.

– Нет, пошел сам. У меня не было денег для учебы в колледже, и армия представлялась мне лучшим способом накопить средства на образование. Выяснилось, что у меня большие способности к военному делу. Я мог бы служить до сих пор, если бы не почувствовал призвания к биржевым операциям. Биржа показалась мне куда более доходным местом, а я жаждал заработать кучу денег.

– Теперь они у вас есть.

– Да, теперь есть.

Тепло завораживающе обволакивало ее, от него размягчались кости, а тело слабело. Суини казалось, что она растворяется в Ричарде, принимает его форму, словно восковая отливка. Озноб наконец отступился сменился вялостью, сонливостью, полной расслабленностью. И даже твердый бугорок, который все набухал под ее ягодицами, не встревожил Суини. Девушка зевнула и уткнулась холодным носом в теплый изгиб шеи Ричарда, там, где она переходила в подбородок. Она почувствовала, как дернулся Ричард, но потом его руки сжались еще крепче.

Пора вставать. Суини понимала, что должна подняться. Нежиться на коленях Ричарда – значило звать неприятности на свою голову. Она не ребенок, а потому сознавала, что попала в двусмысленное положение, которое неизвестно чем обернется. Но это тепло… Господи, это благословенное тепло! Суини не чувствовала себя так хорошо с того момента, как поднялась сегодня утром с постели, а если честно, то давно уже ей не было так славно, почти целый год. Электрическое одеяло не давало такого тепла, как живое тело, – тепла, проникающего буквально до костей. В армии знали, что делали, когда учили солдат согревать друг друга телами.

Вновь зевнув, Суини ощутила, как Ричард дрогнул от сдерживаемой усмешки.

– Засыпайте. – Его глубокий голос прозвучал негромко и умиротворяюще. – Я присмотрю за вами.

Суини не страдала излишней доверчивостью; одинокая женщина не может позволить себе быть наивной. Но она ни на секунду не усомнилась в том, что Ричард сдержит обещание. На нее наваливался крепкий восхитительный сон, и она отдалась ему, чуть слышно вздохнув.

– Разбудите меня не позже часа дня, – невнятно пробормотала Суини, смежая веки.

Не позже часа дня? Ричард едва не расхохотался. Бросив взгляд на часы, он увидел, что не пробило еще и половины двенадцатого. По-видимому, Суини отнеслась как к должному к тому, что он готов полтора часа нянчить ее на коленях, позабыв о назначенных встречах и рискуя отсидеть ногу. И, что странно, она не ошиблась. Любому месту в мире Ричард предпочел бы то, где находился сейчас.

Его сотовый телефон лежал в кармане пиджака. Действуя свободной рукой, он забрался в пиджак, умудрившись не побеспокоить девушку, хотя при этом тыльная сторона ладони скользнула по ее груди, и это весьма обеспокоило его. Стараясь не обращать внимания на призывы твердеющей плоти, он раскрыл маленький плоский аппарат и набрал номер, нажимая кнопки большим пальцем.

– Ленч отменяется, – негромко произнес oн, как только в трубке послышался голос Эдварда. – Заедете за мной в пятнадцать минут второго.

– Очень хорошо, сэр.

Ричард дал отбой и сложил телефон. Суини зашевелилась и потерлась носом о его шею, но не открыла глаз. Она крепко спала.

Ричард принял более удобное положение, прижавшись плечами к спинке дивана и откинув на нее затылок. Ему предстояло провести здесь полтора часа, так почему бы не расслабиться и не получить удовольствие? Баюкать Суини на коленях было для него истинным удовольствием. Ричард смутно догадывался, что она даже не понимает, как хороши ее огромные голубые глаза и буйная шапка кудрявых волос, но уже при первой встрече он осознал, что Суини – самая привлекательная женщина из всех, каких он знал в своей жизни. Именно привлекательная, не красавица. Людям нравилось смотреть на нее, разговаривать с ней. Мужчины носились бы вокруг Суини стаями, намекни она хоть раз, что видит в них мужчин, а не бесполых созданий. Но Суини – великая мастерица держать людей на расстоянии, отвергая любые взаимоотношения, кроме самых мимолетных, поверхностных.

Однако лишь до вчерашнего дня. Ричард не знал, что произошло, но вчера с глаз Суини упали шоры и она разглядела в нем личность, живого, человека, мужчину. Ричард не мог оторвать взгляда от нее, когда она стояла в салоне в своем красном свитере, облегающем грудь, от огромных голубых глаз, которые делались все шире и шире, пока Суини прислушивалась к Мак-Милланам. Ричард почти физически ощущал, как на ее языке вертятся ехидные уничтожающие слова, ведь Суини отличалась способностью говорить все, что думает. В кругах, где вращался Ричард, подобная искренность была редким, почти исчезающим явлением. Люди держали мысли при себе, обмениваясь ничего не значащими, но любезными и политически корректными фразами. Ричард видел, что Суини старается держаться вежливо, но, как она призналась вчера, ее нетерпимость к пустой болтовне дала о себе знать.

Всякий раз, когда Ричард встречал Суини, ему хотелось улыбнуться. Да что там – рассмеяться. Ему казалось, что он мог бы общаться с ней каждый день на протяжении двадцати лет, но так и не постиг бы всех ее причуд, не проник до конца в ее мысли.

Суини нравилась ему. После разрыва с Кандрой у него были другие женщины, но он старательно избегал слишком близких отношений. В сущности, ни одна из этих женщин не привлекала Ричарда. Они развлекали его, даже возбуждали, но он ни разу не почувствовал, что хоть одна из них способна стать ему другом. Возможно, именно поэтому Ричард не желал спать с ними, хотя Кандра вряд ли верила этому, да и сам он удивлялся своей сдержанности. Ричард стосковался по сексу. Он очень хотел женщину. Возбужденный тем, что держит Суини на коленях, Ричард испытывал адовы муки. По правде говоря, он имел кучу возможностей удовлетворить свои потребности, но не воспользовался ими.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.