# Серебряные яйцеглавы

Фриц Ройтер Лейбер

## 1

Гаспар де ла Нюи, писатель-поденщик, с рассеянной нежностью провел замшей по бронзовой станине своей гигантской словомельницы. Взгляд его привычно скользнул по огромной, высотой с двухэтажный дом, панели электронной машины, по рядам сигнальных лампочек (все выключены) и приборных шкал (все стрелки на нуле). Затем он зевнул и потер шею.

Он скоротал ночное дежурство, подремывая, попивая кофе, дочитывая «Греховодников с астероида»и «Каждый сам себе философ». Более спокойной творческой смены нельзя было и пожелать.

Он бросил замшу в ящик своего видавшего виды стола и, критически поглядывая на себя в зеркальце, пригладил темные волнистые волосы, расположил пышными складками огромный черный шелковый галстук и тщательно застегнул обшитые тесьмой карманы черной бархатной куртки.

Затем он энергичной походкой направился к табельным часам и отметил время своего ухода с работы. Его сменщик опаздывал уже на целых двадцать секунд, но ему-то что за дело? Пусть голова болит у дисциплинарной комиссии.

В дверях огромного зала, где размещались словомельницы издательств «Рокет-Хаус»и «Протон-Пресс», Гаспар остановился, пропуская первую утреннюю группу восторженных экскурсантов. Их сопровождал Джо Вахтер, сутулый старикашка с вечно слезящимися от пьянства глазами, который почти не уступал писателям в искусстве спать при исполнении служебных обязанностей. Гаспар был доволен, что сегодня ему не придется выслушивать идиотские вопросы («Скажите, мистер писатель, откуда вы берете идеи для своих словомельниц?») и ловить на себе взгляды, исполненные нездорового любопытства (широкая публика свято верила, будто писатели порочны до мозга костей, что было несомненным преувеличением). Особенно приятно было ускользнуть от назойливой дотошности весьма неприятной пары, облаченной в ансамбль «отец с сыном на прогулке»– папаша явно принадлежал к суетливым всезнайкам, а на лице сынка застыло выражение плаксивой скуки. Только бы Джо хоть немного протрезвел, подумал Гаспар, и не дал мальчишке ковыряться в машине!

Однако появление экскурсантов обязывало, и Гаспар извлек из кармана огромную пенковую трубку янтарного цвета, откинул крышечку из серебряной филиграни и набил трубку табаком, который достал из расшитого золотом кисета тюленьей кожи. Проделывая все это, Гаспар чуть-чуть насупился. Только эта чудовищная трубка да еще предписанный контрактом дурацкий костюм и омрачали для пего прелести писательского ремесла. Увы, издатели требовали неукоснительного соблюдения всех пунктов контракта до единого с такой же настойчивостью, с какой они заставляли писателей отсиживать полную смену независимо от того, были включены их словомельницы или нет.

А впрочем, подумал Гаспар, улыбнувшись, не за горами время, когда он станет писателем-разрядником с правом носить джинсы и свитеры, коротко стричься и курить сигареты у всех на виду. Да и сейчас он, как писатель-поденщик, находился в гораздо лучшем положении, чем литераторы-подмастерья, которые вынуждены расхаживать в греческих туниках, римских тогах, монашеских рясах или в расшитых золотом кафтанах. А одного беднягу втравили в контракт, обязавший его наряжаться древним вавилонянином и повсюду таскать за собой три каменные плиты, деревянный молоток и зубило. Конечно, публика ждет от писателя создания достоверной атмосферы, но всему есть предел.

В общем, однако, писатели вели столь приятное и даже роскошное существование, что Гаспар не понимал, почему в последнее время такое множество разрядников и поденщиков взяло за обыкновение жаловаться на судьбу, поносить издателей и тешить себя иллюзией, будто каждый из них мог бы создать произведение неизмеримой глубины и силы, только бы ему дали такую возможность. Многие из них открыто ненавидели свои словомельницы, что, по мнению Гаспара, было пределом святотатства. Даже Элоиза Ибсен, подруга Гаспара, завела привычку уходить по ночам на какие-то тайные митинги протеста (о которых Гаспар даже слышать не хотел), вместо того чтобы мирно спать, ожидая его возвращения с ночной смены.

При мысли об Элоизе Гаспар вновь слегка насупился. Предписанные контрактом два часа в объятии даже с писательницей высшего разряда казались ему чересчур долгими, чтобы не сказать – утомительными. Вполне хватило бы и одного часа.

– Это писатель, сынок!

Ну, конечно, это «отец с сыном на прогулке»– папаша излишне громким шепотом отвечает на вопрос своего отпрыска. Гаспар сделал вид, будто не заметил, с каким праведным негодованием было произнесено название его профессии, и прошел мимо экскурсантов с порочной ухмылкой на лице. Что поделаешь! Контракт есть контракт, к тому же предстоящие два часа блаженства были все-таки компромиссом между одним часом, который предлагал он, и тремя часами, которых требовала Элоиза.

На Читательской улице (Нью-Анджелес, Калифорния), где располагались все англоязычные издательства Солнечной системы, Гаспар, к своему удивлению, совсем не увидел людей (неужто вся дневная смена проспала?). Зато повсюду толпились зловещего вида роботы – нескладные металлические существа семи футов в высоту с единственным, как у циклопа, видеоглазом во лбу и маленькими репродукторами вместо рта – для переговоров с людьми (между собой роботы предпочитали общаться без посредства звуков – напрямую принимая короткие радиоволны или просто соприкасаясь металлическими корпусами).

Тут Гаспар воспрянул духом, заметив знакомого робота. Синевато-стальной, массивный, но стройный, он выделялся на фоне своих неполированных собратьев, как скаковой конь среди першеронов.

– Привет, Зейн! – радостно воскликнул писатель. – Что происходит?

– Привет, Гаспар, – ответил робот, подходя к нему, и, снизив громкость, продолжал: – Не знаю. Эти чудища не хотят со мной разговаривать. Явные подонки, которых наняли издатели. Наверное, снова забастовали транспортники, и они опасаются, как бы не вышла заминка с вывозом готовой продукции.

– Ну так нас это не касается! – беззаботно заявил Гаспар. – Все трудишься с утра до вечера, старый металлолом?

– На полную катушку, старая отбивная, – в тон ему ответил робот. – А зарабатываю жалкую пару амперчасов, едва хватает подзарядиться.

Гаспар дружески улыбнулся, слушая добродушное гудение робота. Ему нравилось иметь дело с роботами, особенно с Зейном, давним его приятелем, хотя большинство людей косо смотрело на такое панибратство с врагами рода человеческого (как они в частных разговорах называли роботов), а Элоиза как-то во время ссоры даже назвала Гаспара «грязным роболюбом».

Возможно, эта симпатия к роботам была следствием его любви к словомельницам, однако Гаспар никогда не пытался анализировать свои чувства. Его просто влекло к роботам, и ему был противен антироботизм во всех его проявлениях. Какого черта, думал он про себя, роботы же – отличные ребята!

А Зейн Горт выделялся даже среди своих металлических собратьев. Зейн был вольным роботом и зарабатывал на зарядку сочинением приключенческих повестей для Других роботов; он прекрасно знал жизнь, обладал большим запасом доброты и любые невзгоды встречал с «двойной закалкой» (что у роботов было синонимом мужественности). И вообще был подлинным интеллигентом – одним на миллион.

– До меня дошли слухи, Гаспар, – продолжал Зейн Горт, – будто вы, писатели-люди, замышляете забастовку или что-то еще более отчаянное.

– Не верь! – заявил Гаспар. – Элоиза бы мне об этом сказала.

– Рад слышать, – вежливо согласился Зейн с легким рокотом, в котором звучало сомнение. Внезапно между его лбом и поднятой правой клешней проскочил сильный электрический разряд. Гаспар невольно попятился.

– Извини, Гаспар, – сказал робот, – мне надо бежать. Вот уже битых четыре часа я ломаю голову над своей новой повестью. Доктор Вольфрам попал у меня в такую передрягу, что мне никак не удавалось его выручить. И вот только что меня осенило. Пока!

И он исчез из виду, словно голубая молния.

Гаспар неторопливо пошел дальше, стараясь представить себе, что значит четыре часа ломать голову над повестью. Разумеется, и у словомельницы бывают перебои – например, короткое замыкание, – но это, видимо, не совсем то же самое. Может, это ощущение напоминает то, которое возникает, когда удается решить шахматную задачу? Или это больше похоже на те душевные конфликты, которые мучили людей (и даже писателей!) в недобрые старые времена, когда еще не было ни гипнотерапии, ни гипертранквилизаторов, ни неутомимых роботов-психиатров?

Но в таком случае на что похожи эти душевные конфликты? Право, иногда Гаспару казалось, что его жизнь уж слишком спокойна, слишком животно-безмятежна даже для писателя-профессионала.

## 2

Гаспар приблизился к большому книжному киоску, которым оканчивалась Читательская улица, и его туманные размышления разом оборвались. Витрины киоска сверкали и переливались, словно рождественская елка, и Гаспар вдруг почувствовал себя шестилетним ребенком, которого неожиданно навестил Дед Мороз.

За истекшие двести лет вид книжных страниц почти не изменился – все тот же черный шрифт на светлом фоне, – зато обложки преобразились поистине волшебно. Все то, что в середине XX века едва лишь намечалось, теперь пошло в рост и достигло пышного цветения. Стереопечать и четырехступенчатая репродукция позволили соблазнительным миниатюрным девицам на обложке проделывать нескончаемый стриптиз или появляться на фоне освещенных окон в прозрачных пеньюарах. Плотоядно ухмылялись монстры и гангстеры, мудро и проникновенно глядели философы и министры. Падали трупы, рушились мосты, ураганы выворачивали деревья, космические корабли стремительно уносились в звездную бесконечность поперек обложки в пять на пять дюймов.

Воздействию подвергались все органы чувств. Уши пленяла тихая музыка, чарующая, как пенье сирен, пронизанная отзвуками томных поцелуев, щелканьем плеток, приглушенным треском автоматных очередей и дальним грохотом ядерных взрывов. Ноздри Гаспара улавливали запахи жареных индеек, лесных костров, сосновых игл, апельсиновых рощ, порохового дыма, марихуаны, мускуса и всемирно известных духов вроде «Фер-де-Ланс»и «Туманность N5». И он знал, что стоит ему коснуться любой обложки, и он ощутит под пальцами фактуру бархата или норки, или лепестков розы, или сафьяна, или полированного клена, или старинной бронзы, или венерианской морской пробки, или теплой женской кожи.

Приближаясь к гроздьям книг, которые и правда были подвешены, точно игрушки на пушистой елке (исключение составляли строгие полочки с роликами робокнигофильмов), Гаспар все более замедлял и без того неторопливые шаги, желая продлить предвкушаемое удовольствие.

В отличие от большинства своих коллег, Гаспар де ла Нюи любил читать книги, и особенно гипнотические творения словомельниц, иногда именовавшиеся словопомолом, – с теплыми розовыми облаками прилагательных, с глаголами действия, могучими, как ураган, с объемными четырехмерными существительными и соединительными союзами, прочными, как электросварка.

И в этот момент он предвкушал целых два удовольствия: выбор новой повести на сегодняшний вечер и возможность очередной раз увидеть на прилавке свою первую книгу – «Пароль страсти», замечательную главным образом обложкой, на которой девица снимала с себя одну за другой семь разноцветных юбочек – по порядку цветов спектра. На заднике обложки был напечатан его собственный стереопортрет, в смокинге, который строго гармонировал с фоном викторианской гостиной, – Гаспар склонялся над хрупкой очаровательной девушкой, чья прическа была нашпигована шляпными заколками длиной в добрый фут, а лиф был весьма завлекательно расстегнут почти на три четверти. Ниже шла подпись: «Гаспар де ла Нюи собирает материал для своего шедевра». А еще ниже, мелким шрифтом: «Гаспар де ла Нюи мыл посуду в парижских ресторанах, работал стюардом на космическом лайнере, был ассистентом в подпольном абортарии (по заданию уголовной полиции), шофером такси на Монмартре, камердинером виконта, чьи предки участвовали в крестовых походах, лесорубом в сосновых лесах Французской Канады, изучал межпланетные законы о разводах в Сорбонне, проповедовал гугенотство среди черных марсиан и служил тапером в публичном доме. Принимая мескалин, он мысленно перевоплощался в пятерых знаменитых французских сводников и воссоздал для себя все перипетии их бесславной карьеры. Он провел три года в психиатрической лечебнице, где дважды пытался избить медсестру до смерти. Великолепный аквалангист, он продолжил на Венере бессмертные традиции своего соотечественника капитана Кусто и стал свидетелем подводных оргий венерианских русалок. Гаспар де ла Нюи создал свой» Пароль страсти» за два с третью дня на новейшей словомельнице «Реактивный Словотвор», снабженной инжектором плавных наречий и пятисекундных душераздирающих пауз. Он отделал роман на машине «Суперлакировщик» фирмы Симон. За «выдающийся вклад в технологию упаковки слов» де ла Нюи удостоен премии Совета Издателей – трехдневной экскурсии по притонам Старого Манхэттена. В настоящее время Гаспар де ла Нюи собирает материал для своего нового романа, который, как он сообщил нам, будет называться «Греша, греши».

Весь этот текст Гаспар знал наизусть. Знал он также, что в нем не было ни слова правды, если не считать упоминания, что он смолол роман за семь смен. Гаспар ни разу не покидал Земли, не посещал Парижа, не занимался никаким видом спорта утомительнее пинг-понга, не занимал должности экзотичнее, чем должность клерка, и не страдал даже обыкновенным репортерским неврозом. А «собирание материалов для шедевра» запомнилось ему в основном ослепительными лучами стереопрожекторов и жалобами его партнерши по съемкам на то, что от него разит дешевым табаком. На него она даже не смотрела и кокетничала с фотографом. Впрочем, подумал Гаспар, с него вполне достаточно и Элоизы.

Но хоть аннотация была набором лжи, а ее текст Гаспар знал наизусть, ему все-таки было приятно остановиться у прилавка и перечитать ее еще раз, вновь смакуя все подробности такой отвратительно-лестной биографии.

Гаспар протянул было руку к переливающейся красками книге (девица на обложке как раз принималась за свою последнюю, фиолетовую, юбку), как вдруг откуда-то сбоку взметнулась багровая, ревущая, смрадная струя пламени и в мгновение ока испепелила миниатюрный мирок раздевающейся куколки. Гаспар отпрянул, весь еще во власти чудесного видения, хотя оно уже обратилось в кошмар. За три секунды восхитительная книжная елочка превратилась в обугленный скелет. Струя огня погасла – и раздался злорадный хохот. Гаспар узнал это меццо-сопрано.

– Элоиза! – воскликнул он, не веря своим ушам. Но перед ним действительно, стояла его подруга. Крупные черты ее лица были искажены дьявольским ликованием, черные волосы разметались, как у вакханки, мощная грудь яростно вздымалась, а правая рука сжимала зловещий черный шар.

Рядом с ней стоял Гомер Дос-Пассос, писатель-перворазрядник, бривший голову. Гаспар считал его гориллой и идиотом, однако Элоиза с недавних пор завела привычку повторять лаконичные нелепости этого тупицы. Самым примечательным в наряде Гомера был его вельветовый охотничий жилет, нагрудные карманы которого были набиты гигантскими хлопушками, и широкий кушак, за который был заткнут топор в чехле. Его волосатые лапы сжимали дымящееся сопло огнемета.

Позади стояли два дюжих писателя-поденщика в полосатых свитерах и синих беретах. Один из них держал резервуар огнемета, в руках у другого был автомат и флажок с черной цифрой «30» на сером фоне.

– Что ты делаешь, Элоиза? – дрожащим голосом спросил Гаспар.

Темноволосая валькирия уперлась кулаками в бедра.

– То, что надо, жалкий лунатик! – ответила она, ухмыляясь. – Вытащи затычки из ушей! Разуй глаза! Расшнуруй свой крохотный умишко!

– Но зачем вы жжете книги, дорогая?

– Эту машинную жвачку ты называешь книгами? Слизняк! Неужели тебе никогда не хотелось создать что-то по-настоящему свое? Нечто неповторимо индивидуальное?

– Конечно, нет! – воскликнул шокированный Гаспар. – С какой стати? Но, дорогая, ты мне так и не сказала, почему вы жжете…

– Это еще цветочки! – оборвала его Элоиза. – Символический жест! Наш сокрушительный удар еще впереди! Идем с нами, Гаспар, для тебя тоже найдется дело! Хватит просиживать брюки, будь настоящим мужчиной!

– Какое дело? Дорогая, ты мне все еще не сказала, почему…

– Детка, не трать зря время, – вмешался Гомер Дос-Пассос, смерив Гаспара презрительным взглядом.

Гаспар, игнорируя его, поинтересовался:

– А зачем тебе этот чугунный шар, Элоиза?

Атлетическая красавица, по-видимому, только и ждала этого вопроса:

– Ты такой любитель книг, Гаспар! А про нигилистов ты когда-нибудь читал?

– Нет, дорогая, как будто нет.

– Ну, так еще почитаешь. А теперь дай ему топор, Гомер! – скомандовала Элоиза.

И тут Гаспар вспомнил свой разговор с Зейном Гортом.

– Ребята, вы что, бастуете? – ошеломленно спросил он. – Элоиза, ты мне ни слова не сказала…

– А ты как думал? Разве на тебя можно положиться? Слабость на слабости! И в частности, к словомельницам. Но мы дадим тебе шанс показать себя. Бери топор!

– Слушайте, ребята, у вас ничего не выйдет! – попробовал убедить их Гаспар. – Улица битком набита роботами-наемниками.

– Ну, они нам не помеха, парень, – загадочно заявил Гомер Дос-Пассос. – Мы про эти жестянки кое-что знаем. Если тебя волнуют только они, парень, можешь спокойно взять топор и распотрошить словомельницу-другую.

– Распотрошить словомельницу? – ахнул Гаспар так, словно произносил: «Застрелить папу римского?», «Отравить озеро Мичиган?» или «Взорвать солнце?».

– Вот именно, распотрошить словомельницу! – рявкнула его властная подруга. – Решай, Гаспар, и побыстрее! Кто ты – настоящий писатель или штрейкбрехер? Герой или издательский прихвостень?

На лице Гаспара появилось выражение непреклонной решимости.

– Элоиза, – твердо сказал он, – мы сейчас же идем домой!

И он шагнул к своей возлюбленной.

Огромная полосатая лапа уперлась в грудь Гаспара и швырнула его на каучуковый тротуар.

– Когда будет надо, она пойдет домой, парень, – объявил Гомер Дос-Пассос. – Со мной!

Гаспар вскочил, размахнулся, попытался нанести удар и был отброшен ленивым тычком, от которого у него потемнело в глазах.

– И ты называешь себя писателем? – с недоумением спросил Гомер и нанес удар, от которого сознание Гаспара тотчас померкло. – Да ты настоящего писательства и не нюхал!

## 3

Отец и сын в одинаковых бирюзовых прогулочных костюмах с опаловыми пуговицами снисходительно разглядывали словомельницу Гаспара. Писатель дневной смены так и не появился. Джо Вахтер спал, прислонившись к табельным часам. Остальные экскурсанты разбрелись по залу. Откуда-то появился розовый робот и скромно сел на стул в дальнем углу. Клешни робота непрерывно шевелились – казалось, будто он вяжет.

Отец. Ну, сынок, посмотри на нее! Нет-нет, не нужно так запрокидывать голову!

Сын. Какая она большая, папа.

Отец. Верно, сынок, очень большая. Это словомельница, она сочиняет книги.

Сын. И мои книжки тоже?

Отец. Нет, эта машина сочиняет книги только для взрослых. А маленькие книжки пишет машина поменьше, детского формата…

Сын. Пошли дальше, папа.

Отец. Нет, сынок! Ты же хотел увидеть словомельницу! Приставал и приставал, и я из-за тебя потратил уйму времени, чтобы получить пропуск. Так уж теперь будь любезен смотреть и слушать, что я тебе объясняю.

Сын. Хорошо, папа.

Отец. Ну вот, она устроена следующим образом… Впрочем, не так… Она устроена…

Сын. Папа, это ведь робот?

Отец. Нет, это не то чтобы робот вроде электромонтера или, скажем, твоего учителя. Словомельница не имеет личности в отличие от роботов, хотя она тоже сделана из металла и работает с помощью электричества. Словомельница похожа на счетно-решающую машину, только она имеет дело не с цифрами, а со словами. Она похожа на электронного шахматиста, только тот делает ходы на доске, а она – в книге. Но она не живая, как робот, она не может двигаться. Она может только писать книги.

Сын (пиная словомельницу). Дурацкая старая машина!

Отец. Сейчас же прекрати! Видишь ли, существует множество способов рассказать одну какую-то историю.

Сын (продолжая уныло пинать машину). Да, папа.

Отец. Каждый способ определяется выбором слов. Когда первое слово выбрано, остальные должны ему соответствовать. Они должны нести одно какое-то настроение и создавать нарастание напряжения с микрометрической точностью… Что все это значит, я тебе объясню в другой раз…

Сын. Хорошо, папа.

Отец. В словомельницу закладывают общий план книги, и он поступает прямо в ее электронный мозг – очень большой, даже больше, чем у твоего папочки! И она выдает первое слово наугад. На техническом языке это называют «снять козырь». А иногда первое слово в нее закладывает программист. Но когда словомельница выбирает второе, оно должно по настроению точно соответствовать первому – как и третье, и четвертое. Если заложить в нее один план и дать сто разных первых слов – по очереди, разумеется, – она напишет сто совершенно разных книг. На самом деле это гораздо сложнее и недоступно пониманию маленького мальчика.

Сын. Значит, словомельница рассказывает одно и то же, только разными словами?

Отец. Ну, в общем, пожалуй, да.

Сын. По-моему, это дурацкое изобретение.

Отец. Совсем не дурацкое, сынок. Все взрослые люди читают романы. Твой папочка тоже их читает.

Сын. Да, папа. А это кто?

Отец. Где?

Сын. А вон там, идет в нашу сторону. Дама в голубых штанах. Она забыла застегнуть блузку…

Отец. Кх-м… Немедленно отвернись! Это… это писательница.

Сын (продолжая смотреть). А что такое писательница, папа? Та нехорошая дама, которая хотела с тобой заговорить, а ты отвернулся, тоже была писательница? Помнишь, ты мне рассказывал?

Отец. Нет, нет, сынок! Писатели и писательницы – это просто те, кто ухаживает за словомельницей. Они стирают с нее пыль, смазывают и так далее. Правда, издатели делают вид, будто писатель помогает словомельнице писать книги, но это выдумки, сынок, чтобы людям было интереснее. Писателям разрешают одеваться неряшливо и вести себя невоспитанно, наподобие цыган. Это оговорено в их контрактах и восходит к тому времени, когда словомельницы только изобрели…

Сын. Папа! Она что-то сунула в эту словомельницу. Какой-то черный шар.

Отец (не глядя). Наверно, она ее смазывает или меняет в ней транзистор, сынок, как того требуют ее обязанности. Я знаю, ты не поверил бы тому, что я сейчас тебе расскажу, если бы узнал это не от папочки. До того как словомельниц еще не было…

Сын. Оттуда дым идет, папа!

Отец (по-прежнему не глядя). Не перебивай! Наверно, она случайно пролила масло. До того как были изобретены словомельницы, писатели писали книги сами! Им приходилось выискивать…

Сын. Писательница куда-то побежала, папа.

Отец. Не перебивай! Им приходилось выискивать каждое слово для книги в своей собственной памяти. Это, несомненно…

Сын. Папа, а дым идет все сильнее и искры сыплются…

Отец. Не перебивай! Это, несомненно, был невероятно тяжелый труд. Как постройка пирамиды.

Сын. Да, папа. А дым…

Б-у-у-м!

Словомельница Гаспара с оглушающим грохотом разлетелась на мелкие куски, а с ней и обладатели бирюзовых костюмов с опаловыми пуговицами.

Они мгновенно и безболезненно покинули этот мир – случайные жертвы профессионального мятежа. За первым взрывом последовали десятки других, но, к счастью, больше от них никто серьезно не пострадал.

По всей Читательской улице, которую некоторые называли также улицей Грез, писатели громили словомельницы. От обугленной книжной елочки, где свалился Гаспар, и до самых стартовых площадок книжных космолетов на другом конце улицы – всюду бушевали члены писательского союза, ломая и сокрушая все вокруг. Бурным потоком разливалась по единственному во всей Солнечной системе полностью механизированному издательскому комплексу буйная пестрая толпа писателей в беретах и купальных халатах, в тогах и брыжжах, в кимоно и плащах, в спортивных рубашках и кружевных манишках, в кафтанах и лосинах, в майках и джинсах. Они врывались в каждый словомольный цех, сея смерть и разрушение среди гигантских машин, чьими слугами они стали и в чьих электронных челюстях рождалась та жвачка, которой одурманивались обитатели трех планет, доброй полдюжины лун и нескольких тысяч спутников и космических кораблей, несущихся по своим орбитам и траекториям.

Писатели не желали больше продавать себя за высокие оклады и дешевые погремушки вроде старинных костюмов, которые стали символом их ремесла, или прославленных имен, которые они присваивали с разрешения и по прямому настоянию издателей, – они громили и крушили, взрывали и уничтожали, а полиция безмятежно взирала на их бесчинства, так как правительство давно ужо искало случай подорвать мощь издательских корпораций.

Роботы-наемники, к услугам которых в последнюю минуту попытались обратиться захваченные врасплох издатели, тоже бездействовали – руководство их Межпланетной лиги решило остаться в стороне от конфликта. А потому и роботы стояли молча, словно мрачные металлические статуи, все в шрамах от кирпичей, в язвах от кислот, в ожогах от электроразрядов лучевых пистолетов (следы бесчисленных схваток с забастовочными пикетами), – стояли и смотрели, как гибнут их неподвижные и неодушевленные родичи.

Гомер Дос-Пассос разворотил топором переднюю элегантно-серую панель «Жанро-жернователя» (издательство «Рэндом-Хаус») и начал крушить лампы и транзисторы в чреве словомельницы.

Агата Занд сунула носик огромной воронки в памятные блоки «Всепишителя» фирмы Скрибнер и вылила два галлона дымящей азотной кислоты прямо в ее невообразимо хрупкие внутренности.

Шарлотта Бичер-Эллиот облила бензином «Романодробилку» фирмы Нортон и завопила от радости, когда в небо взвились языки пламени.

Эдгар Конан-Честертон всыпал в «Тайнонакопитель» фирмы Даблдэй губительный для машины магнитный порошок.

Герберт Станислав Брэдбери заложил заряды направленного действия в «Н-Ф-делатель» фирмы Эпплтон и чуть было не расстался с жизнью, отгоняя зевак, пока яростные струи раскаленного газа обращали в пыль километры тончайшей серебряной проволоки в соленоидах и обмотках.

Вальтер Купер изрубил мечом «Историограф» фирмы Хьютон, вскрыл панель алебардой и метнул внутрь поток «греческого огня», который он сам составил по рецепту, найденному в древнем манускрипте.

Брет Фенимор Лондон разрядил свою шестистволку в «Золотоискателя» фирмы Уитлзи, а затем подорвал его шестью палочками динамита.

Шекспиры неистовствовали, Данте сеяли вокруг электрохимическую смерть, Милтоны и Софоклы сражались плечом к плечу с Бальзаками и Моруа, Рембо и Саймаки по-братски делили опасности, а замыкали арьергард несметные орды Синклеров и Дюма, различавшихся только инициалами.

То был черный день для любителей чтения. А возможно, то была, напротив, заря новой эры.

## 4

Один из последних эпизодов Бойни словомельниц, которую одни историки сравнивали с пожаром Александрийской библиотеки, а другие – со штурмом Бастилии, – разыгрался в огромном зале, где размещались словомельницы издательств «Рокет-Хаус»и «Протон-Пресс». После того как взрыв уничтожил словомельницу Гаспара, там наступило некоторое затишье. Все уцелевшие экскурсанты выбежали из зала, и только две пожилые учительницы, прижавшись к стене и цепляясь друг за друга, с ужасом следили за происходящим.

К ним прижался не менее перепуганный розовый робот – стройный, тоненький, с осиной талией, удивительно женственный.

Минуту спустя Джо Вахтер пробудился, оторвал свое тело от табельных часов, неторопливо побрел через зал и извлек из стенного шкафа веник и совок для мусора. Затем он так же неторопливо вернулся обратно и еще более неторопливо начал водить веником у подножья словомельницы, сметая в кучку кусочки металла, обрывки изоляции и бирюзовой ткани. Один раз Джо наклонился, извлек из мусора опаловую пуговицу, целую вечность ее разглядывал, но потом покачал головой и бросил в совок.

И тут в зал ворвались опьяненные победой писатели. Они двигались клином, на острие которого три огнемета с ревом изрыгали огромные, двадцатифутовые струи пламени.

Огнеметчики со своими помощниками набросились на пять уцелевших словомельниц, а остальные писатели с дьявольскими воплями принялись бегать вокруг, словно обитатели преисподней, пляшущие в багровых, дымных отблесках. Они пожимали друг другу руки, они хлопали друг друга по спине, они громогласно вспоминали самые жестокие подробности уничтожения той или иной особенно ненавистной словомельницы и при этом оглушительно хохотали.

Учительницы и розовая роботесса еще теснее прижались друг к другу. Джо Вахтер поглядел на беснующуюся орду, покачал головой, словно бы выругался вполголоса, и продолжал свою бессмысленную уборку.

Несколько писателей схватились за руки, вскоре к ним присоединились все остальные, кроме огнеметчиков, и вот уже по залу закружился безумный хоровод – людская змейка извивалась между обугленными скелетами словомельниц, беззаботно проносясь совсем рядом с изрыгающими смрадное пламя огнеметами. В такт мерному движению вереницы – шаг назад, два вперед – писатели испускали дикие вопли. Джо Вахтер оказался внутри этой живой спирали, но продолжал невозмутимо орудовать веником, хотя все время покачивал головой и что-то бормотал себе под нос.

Постепенно оглушительные крики начали складываться в членораздельные слова. И вскоре уже можно было разобрать весь свирепый гимн:

К черту всех издателей!

К черту всех издателей!

Даешь соленые слова!

В заднюю панель программистов!

В заднюю панель программистов!

Долой словомельницы!

И тут розовая роботесса внезапно выпрямилась. Оттолкнув учительниц, она бесстрашно двинулась вперед, размахивая топкими руками и что-то крича тоненьким голоском, который тонул в оглушительном реве толпы.

Писатели заметили приближение возмущенной роботессы и, подобно всем людям давно привыкнув уступать дорогу металлическим существам, когда те приходили в исступление, теперь просто разомкнули цепь, провожая роботессу хохотом и улюлюканьем.

Какой-то писатель в помятом цилиндре и порванном рединготе крикнул:

– Что за оловянный симпомпончик, ребята!

Это вызвало неописуемый хохот, а миниатюрная авторисса по имени Симона Вирджиния Саган в измятом фраке покроя XIX века завопила:

– Берегись, Розочка! Мы теперь такое напишем, что у вас, редакторов, все контуры разом перегорят.

Розовая роботесса продолжала заламывать руки и что-то требовать, но писатели только громче выкрикивали слова своего гимна прямо ей в лицо.

Тогда роботесса топнула изящной алюминиевой ножкой, стыдливо отвернулась к стене и торопливо коснулась каких-то кнопок у себя на груди. Затем она снова повернулась лицом к толпе, и ее тоненький голосок тотчас превратился в раздирающий уши вой, от которого хоровод застыл на месте и смолк, а учительницы в противоположном конце зала съежились и заткнули пальцами уши.

– О ужасные, невоспитанные люди! – воскликнула розовая роботесса приятным, но слишком уж сахаристым голосом. – Если бы вы знали, какую боль вы причиняете моим конденсаторам и реле такими словами, вы бы не стали их повторять. Еще одно такое выражение – и я начну кричать по-настоящему. Бедные, заблудшие ягнятки, вы совершили и наговорили столько ужасных вещей, что я просто не знаю, с чего начать мою правку. Но разве не было бы лучше… да-да, гораздо лучше, если бы для начала вы пропели свой гимн слегка иначе, скажем, дот так…

И прижав свои тонкие пальцы-клешни к алюминиевой груди, розовая роботесса мелодично пропела:

Возлюбим любимых издателей!

Возлюбим любимых издателей!

Да живут изящные слова!

В передние ряды программистов!

В передние ряды программистов!

Слава словомельницам!

В ответ раздались злобные вопли и истерический смех – примерно в равной пропорции.

В двух огнеметах кончилось горючее, но они уже сделали свое дело – словомельницы, которые они усердно поливали огнем («Гидропрозаический пресс»и «Всежанрист» издательства «Протон-Пресс»), раскалились докрасна и чадили сгоревшей изоляцией. Третий огнемет, которым вновь орудовал Гомер Дос-Пассос, продолжал поглаживать пламенем раскаленный «Фразировщик» (издательства «Рокет-Хаус»); чтобы продлить удовольствие, Гомер переключил аппарат на минимальную мощность.

Хоровод рассыпался, и толпа писателей, состоявшая преимущественно из подмастерьев мужского пола, надвинулась на розовую роботессу, дружно выкрикивая все известные им ругательства. (Даже для людей лишь формально грамотных этот набор выглядел удивительно скудным – всего каких-нибудь семь слов.)

В ответ роботесса «закричала по-настоящему», поставив свой пронзительный гудок на полную мощность и меняя его тональность от вызывающего зубную боль инфразвука до раздирающего барабанные перепонки ультразвука. Словно разом заревели семь старых пожарных сирен, варьируя свой звук от дисканта до баса.

Люди затыкали уши и буквально морщились от боли.

Гомер Дос-Пассос, обхватив голову левой рукой, чтобы зажать оба уха, правой направил тоненькую струю пламени через зал на ноги роботессы.

– Заткни глотку, сестренка! – рявкнул он, водя пламенем по ее стройным лодыжкам.

Вой прекратился, и где-то внутри послышался душенадрывающий металлический треск, словно лопнула пружина. Роботесса вздрогнула и зашаталась, как волчок перед падением.

Тут в зал вбежали Гаспар де ла Нюи и Зейн Горт. Отливающий стальной синевой робот стремительно бросился вперед (со скоростью примерно впятеро больше человеческой) и подхватил розовую роботессу, когда та уже опускалась на пол. Поддерживая ее, он молча глядел на Гомера Дос-Пассоса, который при его появлении опасливо повернул струю огнемета снова на «Фразировщика». Когда к ним подбежал Гаспар, робот сказал:

– Подержи мисс Румянчик, дружище! Осторожнее, у нее шок.

Затем он повернулся и пошел к Гомеру.

– Держись от меня подальше, жестянка черномазая! – с дрожью в голосе завопил Гомер и направил струю пламени на приближающегося робота, но она внезапно иссякла.

Зейн вырвал у Гомера его оружие, схватил его за шиворот, перегнул через свое стальное колено и раскаленным соплом огнемета отвесил ему пять полнозвучных шлепков по седалищу.

Гомер завопил. Писатели, застыв, уставились на Зейна Горта, точно высокомерные римские патриции на Спартака.

## 5

Элоиза Ибсен никогда не принимала близко к сердцу мальчишество своих друзей мужского пола. А поэтому, не обращая внимания на то, как шлепают Гомера, она направилась к Гаспару.

– Я не в восторге от твоей новой подружки, – сказала она, смерив взглядом мисс Румянчик. – Цвет для хористки не так уж плох, но ведь ущипнуть ее не за что! – Пока Гаспар искал ответ на эту шпильку, она продолжала: – Вот уж не думала, что среди моих знакомых найдется такой роболюб. Впрочем, я не предполагала, что среди них найдется и издательский шпик!

– Послушай, Элоиза, я вовсе не шпик! – возмущенно возразил Гаспар. – Я никогда не шпионил и штрейкбрехером я тоже не был и не буду. Все, что вы творите, мне противно, и я не отрицаю, что бросился сюда, едва очнулся, чтобы попытаться спасти словомельницы. С Зейном я встретился по дороге. Да, мне противно и отвратительно то, что совершили вы, так называемые писатели, по если бы я даже заранее знал об этом вашем замысле, я бы все равно не пошел к издателям, а попробовал бы сам что-нибудь сделать!

– Расскажи это своему Флаксмену! – насмешливо отозвалась его бывшая подруга. – Может, он наградит тебя жестяной медалью. Ты грязный шпик, ты еще у книжного дерева пытался нас задержать…

– Неправда! – завопил Гаспар. – А если даже и пытался, так вовсе не ради издателей.

– Оправдываться будешь перед Флаксменом и Каллингемом, а меня от своих объяснении избавь, грязный шпик, – отрезала Элоиза.

Тут Зейн Горт, успевший за пять секунд (абсолютный рекорд!) получить от Джо Вахтера все необходимые сведения и еще за четыре секунды метнуться к шкафу и обратно, подбежал к Гаспару, держа в клешнях носилки. Он положил носилки на пол и бережно опустил на них мисс Румянчик.

– Помоги мне, Гаспар, – торопливо сказал он. – Ее нужно унести в безопасное место и присоединить к электросети, прежде чем все ее реле выйдут из строя. Берись с другой стороны!

Гаспар взялся за ручки носилок и в ногу с Зейном направился к двери. Вокруг них засвистели металлические обломки, которые разъяренные писатели швыряли им вдогонку. Зейн ускорил шаг, и Гаспар затрусил мелкой рысцой. Рядом с его ухом разорвалась огромная хлопушка.

– А-а-а! – разочарованно застонал Гомер Дос-Пассос, поджигая фитиль своей последней хлопушки. Но она взорвалась футов за десять от цели. И Зейн с Гаспаром благополучно выскользнули из зала. На улице Зейн пошел тише, а Гаспар, к своему изумлению, вдруг обнаружил, что чувствует себя превосходно – он был возбужден и ощущал приятную легкость мыслей. Его бархатная куртка была порвана, лицо вымазано сажей, на подбородке красовалась шишка величиной с лимон, и, несмотря на все это, он испытывал прилив необыкновенной энергии.

– Зейн, ты блестяще отделал Гомера! – воскликнул он. – Старая ты жестянка, я и не подозревал, что ты на это способен!

– А я обычно и не способен, – скромно ответил робот. – Как тебе известно, Первый закон роботехники запрещает роботу причинять вред человеку, но, клянусь святым Айзеком, Гомер Дос-Пассос под это определение никак не подходит. К тому же мои действия нельзя считать причинением вреда, а лишь полезной предупредительной мерой.

– Правда, можно понять и моих коллег! – продолжал Гаспар. – Мисс Румянчик перегнула палку. «Возлюбим любимых издателей!» Надо же такое придумать!

– Я тоже способен смеяться над излишней осторожностью редакторов, – сухо ответил Зейн. – Но не кажется ли тебе, Гаспар, что за последние двести лет род человеческий начал слишком уж злоупотреблять вульгаризмами и двумя-тремя краткими выразительными глаголами, связанными с процессами выделения и размножения? В моей книге доктор Вольфрам говорит своей золотистой робоподруге, которую томят мечты стать человеком: «Ты слишком идеализируешь людей, Бланда! Люди – это губители грез. Они убрали радужные пузыри из мыльной пены и назвали ее стиральным порошком. Они лишили любовь лунного света и назвали ее сексом». Но довольно этих филологических изысканий, Гаспар! Нужно побыстрее включить мисс Румянчик в электросеть, а в этом районе все провода перерезаны.

– Прости, но почему ты не хочешь подзарядить ее от своего аккумулятора?

– Она может неправильно истолковать мои намерения, – укоризненно заметил Зейн. – Конечно, в крайнем случае я прибегнул бы к этому способу, но у нас еще есть время. Она не испытывает никакой боли, так как я поставил ее регуляторы на глубокий сон. Тем не менее…

– А не заглянуть ли нам в «Рокет-Хаус»? Контора питается от другого кабеля. Раз уж Элоиза все равно считает меня шпиком, так пойду я к издателям или нет – хуже не будет.

– Отличная мысль! – согласился робот.

На первом же перекрестке они повернули направо, и робот снова зашагал быстрее.

– Мне все равно нужно повидать Флаксмена и Каллингема, – говорил Гаспар, переходя на бег. – Я хочу выяснить, почему они ничего не предприняли для защиты своих словомельниц? Казалось бы, уж о своем-то кошельке они могли позаботиться!

– Мне тоже нужно обсудить несколько деликатных вопросов с нашими почтенными нанимателями, – заметил Зейн. – Гаспар, старая кость, ты оказал мне сегодня услугу, далеко выходящую за рамки одолжений, которое одно разумное существо обязано оказывать другому. Я чрезвычайно тебе благодарен, Гаспар, и постараюсь при случае отплатить тем же.

– Спасибо, старая гайка, – ответил Гаспар.

## 6

Когда последние словомельницы были сожжены или взорваны, опьяненные победой писатели разошлись по своим романтическим жилищам, по своим Латинским кварталам и Гринич-Виллиджам и принялись безмятежно ждать, чтобы на них снизошло вдохновение.

Но оно явно заставляло себя ждать.

Минуты превращались в часы, часы складывались в дни.

Были сварены и выпиты цистерны кофе, на полу мансард, мезонинов и чердаков (по свидетельству антикваров, точно воспроизводивших обиталища древних служителей муз) росли горы окурков, но тщетно! Великие эпические произведения не рождались, и никому не удалось сотворить даже простенькой приключенческой повестушки.

Отчаявшись, писатели рассаживались кружком и брались за руки в надежде, что это поможет сконцентрировать психическую энергию и возродит в них творческое начало, а то даже и свяжет их спиритически с давно умершими авторами, которые любезно согласятся уступить свои сюжеты, им самим совершенно не нужные в потустороннем мире.

Но книги все равно не появлялись.

Беда была в том, что представления этих профессиональных писателей о творческом процессе исчерпывались нажатием на пусковую кнопку словомельницы, а как бы далеко ни шагнул человек Космической эры, кнопки у него еще не выросли, и писателям оставалось только скрипеть зубами от зависти, глядя на роботов, которые в этом отношении были гораздо более совершенными.

Мимоходом многие писатели обнаружили, что они не умеют составлять из слов осмысленные фразы, а то и вовсе не способны написать хотя бы букву. Проходя психо-слухо-теле-гипно-обучение, они пренебрегли факультативным курсом этого устаревшего искусства. Они бросились покупать диктописцы – весьма полезные аппараты, преобразовывающие устную речь в письменную, но тут большинство с тоской обнаружило, что располагает лишь минимальным запасом слов, которого только-только хватает на житейские нужды. Они поглощали огромное количество первосортного словопомола, но создать что-нибудь самим было для них так же невозможно, как заставить свой организм вырабатывать мед или шелковую паутинку.

Справедливость требует указать, что некоторые из этих неписателей – пуристы вроде Гомера Дос-Пассоса – и не собирались ничего писать после уничтожения словомельниц, рассчитывай, что этим пустяковым делом займутся их менее атлетичные и более эрудированные коллеги. А кое-кто – и в том числе Элоиза Ибсен – рассчитывал в результате возглавить писательский союз, или выйти в издатели, или еще как-то обратить себе на пользу хаос, который воцарится после уничтожения словомельниц, или, на худой конец, просто отвести душу.

Однако в большинстве писатели искренне верили, что сумеют писать рассказы и даже великие романы, хотя никогда ничего не писали. И теперь их постигло разочарование.

Продумав семнадцать часов подряд, Франсуа Сервантес Пруст медленно вывел: «Ускользая, скользя, все время поворачиваясь, взбираясь выше и выше все расширяющимися огненными кругами…»– и остановился.

Гертруда де Бовуар прикусила зубами кончик языка и вывела печатными буквами: «Да, да, да, Да, ДА! – сказала она».

Вольфганг Фридрих фон Вассерманн застонал в творческих муках и нанес на бумагу: «Однажды…»

И это было все.

Тем временем на планете Плутон Генеральный интендант Космической пехоты отдал приказ урезать рацион книг и литературных лент, так как запасов чтива осталось только на три месяца, а подвоз грозит надолго прекратиться.

Поставки новых книг в магазины Земли были урезаны сначала на пятьдесят, а затем на девяносто процентов в целях экономии скудного резерва уже смолотых произведений. Домашние хозяйки, следовавшие системе «по книге в день», обрывали телефоны у мэров и конгрессменов. Премьер-министры, имевшие привычку засыпать с детективной повестью в руках (а порой и черпать из нее глубокие государственные соображения), следили за развитием событий с глубокой тревогой. Телевизионные программы и трехмерные фильмы были также переведены на строгий режим, поскольку и сценарии и тексты для них поставляли те же словомельницы. Специалисты в области электроники и кибернетики в своих предварительных секретных докладах сообщали, что на восстановление хотя бы одной словомельницы потребуется от десяти до четырнадцати месяцев, и мрачно намекали, что окончательная оценка может оказаться еще более пессимистичной.

Торжествующее англо-американское правительство внезапно поняло, что поставленные на колени издатели не смогут теперь платить своим служащим, – а ведь Министерство безработицы предполагало сбыть в неквалифицированные словомолы не обеспеченных работой подростков.

Правительство обратилось с воззванием к издателям, а издатели – к писателям, умоляя их придумать хотя бы новые названия, под которыми можно было бы выпускать старосмолотую продукцию. Впрочем, консультанты-психологи предупредили, что эта попытка все равно обречена на неудачу – по каким-то причинам при повторном чтении книги даже самого тончайшего помола не вызывали ничего, кроме отвращения.

Предложение выпустить классические произведения литературы XX века и даже более древних времен, на котором настаивала горстка идеалистов и других чудаков, было отвергнуто как неосуществимое: читатели, с детства привыкшие к словопомолу, находили книги дословомольных времен нестерпимо скучными и вообще невразумительными. Правда, некий гуманист-отшельник заявил, будто виной тут невразумительность словопомола, который представляет собой словесный наркотик без малейшего смысла, а потому после него невозможно читать книги, содержащие хоть какие-то мысли, но его дикое заявление даже не попало в печать.

Издатели пообещали писателям полную амнистию, отдельные от роботов места общего пользования и увеличение заработной платы на семнадцать центов, если они представят рукописи, написанные на уровне хотя бы самой примитивной словомельницы.

Писатели снова собирались в кружки, усаживались на пол, поджав под себя ноги и держась за руки, таращились друг на друга и сосредоточивались еще отчаянней, чем прежде.

И никакого результата.

## 7

В самом дальнем конце Читательской улицы, много дальше того места, где улица Грез переходит в тупик Кошмаров, расположена контора издательства «Рокет-Хаус», которое сведущие люди называют «Рэкет-Хаусом».

Через пять минут после того, как Гаспар и Зейн решили искать помощи и совета у издателей, они уже тащили носилки с изящным розовым грузом по бездействующему эскалатору, который вел на второй этаж, в кабинет издателей.

– Кажется, я зря тебя сюда зазвал, – заметил Гаспар. – Здесь тоже нет электричества. Судя по разрушениям у входа, писатели и тут побывали.

– Поднажми, друг, – оптимистически ответил Зейн. – Насколько я помню, второй этаж питается от другой подстанции.

Гаспар остановился перед скромной дверью, на которой висела табличка с надписью «Флаксмен», а чуть пониже другая – «Каллингем». Коленом он нажал на кнопку электрозамка. Это не дало никакого эффекта, и он изо всей силы пнул дверь ногой. Она распахнулась, и взгляду представился просторный кабинет, обставленный с дорогостоящей простотой. За сдвоенным письменным столом, который напоминал два соединенных полумесяца, восседал коренастый брюнет, улыбавшийся деловито и энергично, а рядом с ним сидел высокий блондин, улыбавшийся деловито, но томно. Они, по-видимому, мирно и неторопливо о чем-то беседовали, что привело Гаспара в полное недоумение: ведь они только что понесли катастрофические убытки. Они посмотрели на вошедших с некоторым удивлением, но без малейшей досады.

Гаспар по сигналу робота осторожно опустил носилки на пол.

– Ты уверен, что сумеешь ей помочь, Зейн? – спросил Гаспар.

Робот сунул кончик клешни в настенную розетку и кивнул.

– Мы-таки добрались до электричества, – ответил он. – Больше мне ничего не нужно.

Гаспар подошел к письменному столу и твердо оперся на него ладонями.

– Ну? – спросил он не слишком вежливо.

– Что «ну», Гаспар? – рассеянно отозвался брюнет. Он водил карандашом по листу серебристо-серой бумаги, рисуя бесчисленные овалы, и покрывал их узорами, точно пасхальные яйца.

– Я хочу спросить, где вы были, когда они ломали ваши словомельницы? – Гаспар ударил кулаком по столу. Брюнет вздрогнул, но без особого испуга.

– Послушайте, мистер Флаксмен, – продолжал Гаспар. – Вы и мистер Каллингем (он кивнул в сторону высокого блондина) – хозяева «Рокет-Хауса». По-моему, это означает нечто большее, чем право собственности. Это обязывает к ответственности, к верности. Почему вы не пытались защитить свои машины?

– Ай-ай-ай, Гаспар, – произнес Флаксмен, – а где же ваша собственная верность? Верность одного длинноволосого другому?

Гаспар яростно отбросил со лба длинные темные кудри.

– Потише-потише, мистер Флаксмен! Волосы у меня длинные, и я ношу эту обезьянью курточку только потому, что этого требует контракт, только потому, что таковы профессиональные обязанности писателя. Но меня эта мишура не обманывает, я знаю, что я не литературный гений. Быть может, я ходячий атавизм, даже предатель по отношению к своим собратьям. А вам известно, что они прозвали меня Гаспар-Гайка? И мне это нравится, потому что я люблю болты и гайки и хотел бы быть просто механиком при словомельнице, и ничего больше.

– Гаспар, что с вами стряслось? – удивленно спросил Флаксмен. – Я вас всегда считал средним самодовольно-счастливым писателем – не умнее других, но куда более удовлетворенным своей работой. И вдруг вы ораторствуете, как взбесившийся фанатик. Право же, я искренне изумлен!

– И я не меньше, – признался Гаспар. – Вероятно, я просто впервые в жизни спросил себя, чего же я в конце концов хочу и чего не хочу. И одно я понял: я меньше всего писатель. И к черту писателей! – Гаспар перевел дух и продолжал твердым голосом: – Я любил словомельницы, мистер Флаксмен. Мне нравилась их продукция, не спорю, но гораздо больше я любил сами машины. Послушайте, мистер Флаксмен, я знаю, вам принадлежало несколько словомельниц, но отдавали ли вы себе отчет, что каждая словомельница была неповторима и уникальна – поистине бессмертный Шекспир? Да и много ли людей понимало это? Но ничего, скоро они поймут! Еще сегодня утром на Читательской улице было пятьсот словомельниц, а сейчас на всю Солнечную систему не осталось ни одной – три из них можно было еще спасти, если бы вы не испугались за свою шкуру. И пока вы тут сидели и болтали, было безжалостно убито пятьсот Шекспиров, убийство оборвало существование пятисот бессмертных литературных гениев, которые…

Он умолк, потому что Каллингем разразился почти истерическим смехом.

– Вы смеетесь над духовным величием? – рявкнул Гаспар.

– Нет, – удалось наконец выговорить Каллингему. – Я просто захлебываюсь от восхищения при виде человека, который способен узреть Сумерки Богов в уничтожении нескольких гипертрофированных пишущих машинок!

## 8

– Давайте обратимся к фактам, Гаспар, – продолжал белобрысый владелец «Рокет-Хауса», когда ему удалось наконец взять себя в руки. – Словомельницы – это ведь не роботы. Они никогда не обладали хотя бы подобием жизни и сознания. А поэтому слово «убийство» по отношению к ним – чистейшая лирика. Люди создали словомельницы, и люди ими управляли. Да-да, люди, и я в их числе, как вам известно. Большинство профанов верит, будто словомельницы были изобретены потому, что мозг отдельно взятого писателя якобы уже не был в состоянии вмещать весь гигантский объем информации, необходимой для создания полноценного произведения, потому что природа и человеческое общество якобы слишком сложны, чтобы их мог понять отдельно взятый человек. Ерунда: словомельницы победили по той простой причине, что они давали больше стандартной продукции. Уже в конце XX века большая часть художественной литературы создавалась несколькими ведущими редакторами – в том смысле, что именно редакторы предлагали темы, способы, стиль, приемы, а писатели просто сводили все это воедино. И вполне понятно, что машина была куда выгоднее, чем свора писателей, которые требуют высоких гонораров, меняют издателей, организуют союзы и клубы, обзаводятся неврозами, любовницами, детьми и гоночными автомобилями и даже время от времени пытаются протащить в усовершенствованную редакторами книгу какую-нибудь свою дурацкую идейку. И машины оказались настолько производительнее, что можно было сохранить при них писателей как безвредное украшение, рекламную приманку…

– Простите, что я перебью вас, – вмешался Флаксмен, – но я бы хотел наконец узнать подробности разгрома на Читательской улице. Что, например, произошло с нашим оборудованием?

Гаспар расправил плечи и гневно нахмурился:

– Все ваши словомельницы разбиты вдребезги и восстановить их не удастся. Только и всего.

– Ай-ай-ай! – произнес Флаксмен, покачивая головой.

– Ужасно! – отозвался Каллингем.

Гаспар смотрел на Флаксмена и Каллингема с глубоким подозрением. Их неудачная попытка изобразить отчаяние только увеличила их сходство с двумя жирными котами, которые, объевшись ворованной сметаной, прикидывают, как пробраться в кладовку, где хранится мясо.

– Вы меня как будто не поняли, – сказал он. – Так я повторю. Все ваши три словомельницы уничтожены – одна взорвана бомбой, две другие сожжены… – Глаза его испуганно расширились. – Это было настоящее убийство, мистер Флаксмен, зверское убийство! Помните машину, которую мы звали Рокки? Рокки-Фразировщик? Я не пропускал ни одной книги, смолотой Рокки. И он сгорел у меня на глазах! Изжарился, испекся! А орудовал огнеметом новый друг моей собственной подруги…

– Ай-ай-ай, новый друг его собственной подруги! – сочувственно сказал Флаксмен и ухмыльнулся. Его самообладание, как и самообладание Каллингема, поистине превосходило всякое вероятие.

– Между прочим, это был ваш великий Гомер Дос-Пассос, – попытался задеть их Гаспар. – Но Зейн Горт как следует поджарил его с обратного конца.

Флаксмен покачал головой.

– Какой гнусный мир! – вздохнул он. – Гаспар! Вы настоящий герой. Пока остальные писатели бастуют, вы будете получать пятнадцать процентов гарантированного минимума. Но мне не нравится, что один из наших писателей-роботов напал на человека. Эй, Зейн! Ты ведь вольный робот и будешь сам покрывать расходы, если кому-то вздумается вчинить нам иск! Так записано в твоем контракте.

– Но Гомер заслужил и не такую взбучку! – запротестовал Гаспар. – Этот идиот и садист направил свой огнемет на мисс Румянчик!

Каллингем недоуменно огляделся.

– Розовая роботесса, которую они с Зейном притащили сюда, – объяснил Флаксмен. – Новый назначенный к нам редактор-инспектор.

Он покачал головой и ухмыльнулся.

– Итак, перед нами истина во всей ее наготе: у нас есть редактор и нет ни единой рукописи, по которой она могла бы прогуляться своим синим карандашиком. Ирония судьбы, ничего не скажешь! Я думал, Калли, что тебе приходилось иметь дело с мисс Румянчик.

Тут с носилок донесся нежный голосок, который произносил властно, но словно во сне:

– …предупредить о недопустимости «наготы»… Фраза с «прогуляться» под вопросом. Заменить «иметь» на «вступать в брак»… Ах, где я? Что со мной произошло?

Мисс Румянчик сидела на носилках, воздев к небу свои изящные клешни. Зейн Горт, стоя около нее на коленях, нежно протирал массажной тряпкой ее опаленный бок – мерзкая копоть уже почти сошла с розового алюминия. Увидев, что роботесса очнулась, он бережно поддержал ее за плечо, а тряпку сунул за какую-то заслонку на своей груди.

– Успокойтесь, – сказал он. – Все будет хорошо. Вы среди друзей.

– О, неужели? Могу ли я вам поверить? – Она отодвинулась от Зейна, судорожно ощупала себя и торопливо захлопнула несколько крышечек на корпусе. – Как вы смели! На глазах у людей вы обнажили мои розетки, пока я была без сознания!

– Но другого выхода не было, – заверил ее Зейн. – Вам необходима была электропомощь и другие процедуры. Вы подверглись тяжелому испытанию. Теперь вам нужно отдохнуть.

– Другие процедуры?! – взвизгнула мисс Румянчик. – И на виду у всех!

– Поверьте, мисс Румянчик, – вмешался Флаксмен, – мы тут все джентльмены и смотрели в сторону. Хотя, признаюсь, вы – очаровательная роботесса, и, если бы у книг Зейна были обложки, я бы пригласил вас позировать для какой-нибудь из них.

– С обнаженными розетками и отодвинутыми заслонками, разумеется? – уничтожающе произнесла мисс Румянчик.

## 9

– Ну-с, Зейн Горт, – добродушно начал Флаксмен, – по словам Гаспара, на этом побоище словомельниц ты вел себя как настоящий герой.

Атмосфера в кабинете заметно разрядилась, так как мисс Румянчик удалилась в дамский туалет привести себя в порядок. Выходя, она не преминула отпустить шпильку по адресу издателей, которые слишком скаредны, чтобы тратиться на специальную туалетную комнату для роботесс.

Флаксмен состроил грустную мину:

– Наверное, тебе было тяжко смотреть, как линчевали твоих братьев?

– Откровенно говоря, нет, мистер Флаксмен, – спокойно ответил робот. – По правде сказать, мне никогда не нравились прочие мыслящие машины, состоящие из одного лишь мозга и не способные передвигаться. Они лишены сознания, и творчество их слепо – они нанизывают символы, как бусы, и прядут слова, как шерсть. Они – чудовищны и внушают мне страх: Вы называли их моими братьями, но для меня они – не роботы.

– Странно, если вспомнить, что ты тоже создаешь книги, как и словомельницы.

– Ничего странного, мистер Флаксмен. Я создаю книги, но создаю их сам, как писатели-люди в давние времена – до начала эпохи редакторов, о которой говорил мистер Каллингем. Я сам себя программирую, и, так как я пишу истории о роботах для роботов, мне никогда не приходилось подчиняться редакторам-людям, хотя при определенных обстоятельствах я был бы только рад подобному руководству. – Тут он обаятельно мурлыкнул в сторону Каллингема и задумчиво посмотрел вокруг своим единственным черным глазом. – Я имею в виду, господа, обстоятельства, которые возникли теперь, когда ваши словомельницы уничтожены, а творческие способности ваших писателей-людей вызывают весьма сильные сомнения. Поскольку, кроме нас, писателей-роботов, больше никто не умеет создавать беллетристических произведений…

– Ах, да, ведь словомельницы-то уничтожены! – воскликнул Флаксмен, весело подмигнув Каллингему и довольно потирая руки.

– …я был бы рад выслушивать указания мистера Каллингема относительно человеческих эмоций, – торопливо продолжал робот, – и согласен, чтобы его фамилия печаталась рядом с моей, шрифтом того же размера. Зейн Горт и Г.К.Каллингем – звучит неплохо! И наши фотографии на задней стороне обложки. Несомненно, читатели-люди полюбят книги писателей-роботов, если соавторами последних будут выдающиеся представители человеческого рода – по крайней мере вначале. К тому же мы, роботы, гораздо ближе к людям, чем эти жуткие словомельницы.

– А ну-ка, замолчите, вы все! – выкрик Гаспара был таким неожиданным, что Флаксмен поморщился, а по лицу Каллингема скользнула легкая тень. Писатель озирался вокруг, словно худой, взлохмаченный медведь. – Заткнись, Зейн, – прорычал он. – Послушайте, мистер Ф. и мистер К.! Всякий раз, когда заходит речь об уничтожении словомельниц, вы смеетесь, словно при виде праздничного стола! Честное слово, если бы я не знал, что ваши собственные словомельницы тоже уничтожены, я поклялся бы, что это вы, два мошенника…

– Какие слова, Гаспар!

– Вы меня не проведете! О, я знаю – да здравствует «Рокет-Хаус», мы все – герои, а вы – парочка святых. Но дела это не меняет. И я готов поклясться, что этот разгром подстроили вы. Несмотря на ущерб, нанесенный вашему издательству. Ну-ка, скажите, это ваша работа?

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания