# Противостояние

Сергей Шхиян

Он хотел всего лишь съездить на пикник. Но врата времени отворились и забросили его в далекое прошлое. И теперь он не простой российский парень. Он – БРИГАДИР ДЕРЖАВЫ. В его руках – штурвал истории. В его памяти – будущее России.

Тридцатилетний москвич, обычный горожанин Алексей Григорьевич Крылов во время туристической поездка, в заброшенной деревне знакомится с необычной женщиной Марфой Оковной, представительницей побочной ветви человечества, людьми, живущими по несколько сот лет. По ее просьбе, он отправляется на розыски пропавшего во время штурма крепости Измаил, жениха. Перейдя «реку времени» он оказывается в 1799году[1].

Крылов попадает в имение своего далекого предка. Там он встречает крепостную девушку Алевтину и спасает ее от смерти. Сельская колдунья Ульяна одаряет Алевтину способностью слышать мысли людей, а Алексея, использовать свои врожденные экстрасенсорные способности. Он становится популярным целителем. Однако известность играет с ним плохую шутку: Крылов обращает на себя внимание таинственной организации, ордена «Сатаны» и его пытаются принести в жертву Дьяволу. Ему удается не только избежать страшной гибели, но и спасти солдата Ивана, пропавшего жениха Марфы Оковны. Сатанисты пытаются с ним разделаться и втягивают его в кровавые разборки вроде дуэлей или нападения оборотня.

Праздная жизнь в роли русского барина приводит к тому, что у молодых людей, Алексея и Алевтины, начинается бурный роман, оканчивающейся свадьбой. В самом начале медового месяца его жену по приказу императора ареставывают и увозят в Петербург. Алексей едет следом. Пробраться через половину страны без документов невозможно и Крылов вынужден неспешно путешествовать вместе со своим предком поручиком лейб-гвардии. В дороге у него завязываются новые знакомства, конфликты и романы. Он становится приятелем генерал-губернатора, любовником жены английского лорда. Во время этого увлечения он вступает в конфликт с камеристкой миледи, Лидией Петровной, как позже выясняется, женщиной, с которой был шапочно знаком ещё в нашем времени. Лидия Петровна испытывает к Крылову фанатическую ненависть и неоднократно пытается его убить[2].

По пути в Петербург в Москве, Крылов уговаривает предка навестить приятеля по полку С.Л. Пушкина и спасает его новорожденного сына Александра. Через новых знакомых, таких как Московский генерал-губернатор Салтыков, Крылову удается узнать причину ареста жены. По слухам, дошедшим до императора, ее посчитали внучкой несчастного Ивана VI, сына принца Антона Ульриха Брауншвейгского, русского императора, в годовалом возрасте заточенного в Шлиссельбургскую крепость. Опасаясь появления претендентов на престол, император приказал провести расследование и, убедившись в отсутствии у деревенской девушки, воспитанной как крепостная крестьянка, преступных намерений, отправляет ее в монастырь[3].

Крылов, оказавшись в столице, хитростью проникает в Зимний дворец, в котором содержат его жену. После короткой встречи с Алевтиной, он случайно сталкивается с императором и вызывает у того подозрение. Алексея арестовывают, но ему удается бежать из-под стражи. Однако вскоре, совсем по другому поводу, он попадает в каземат Петропавловской крепости и знакомится с сокамерником, человеком явно неземного происхождения. Во время доверительных бесед «инопланетянин» намекает на существование на земле темных и светлых сил, находящихся в постоянной борьбе друг с другом. В этой борьбе, по его словам, принимает участие и Крылов.

Сокамерники помогают друг другу выжить и вместе бегут из заключения. Новый знакомый, меняет внешность Алексея, превращая его в подростка. По роковому стечению обстоятельств, Крылова захватывает в плен корыстолюбивый чиновник, никогда не оставляющий живых свидетелей. Крылов убивает нового противника, бежит из его дома-тюрьмы и оказывается в руках придорожных разбойников. Спасаясь сам, он помогает спастись сестре главаря банды. Узнав, что его жену по приказу царя отправили в дальний монастырь, он отправляется ее выручать. Оказывается, что забрать Алевтину из монастыря слишком рискованно[4]. Такая попытка может стоить ей жизни, и Крылов решает переждать полтора года, до известной ему даты смерти Павла I.

Оказавшись в знакомых местах, он ищет чем занять досуг и, случайно садится на старинную могильную плиту, оказавшейся «машиной времени». Не понимая, что с ним происходит, он переносится в середину XIX века и оказывается без документов и средств к существованию в 1856 году. Выжить ему помогает внучка знакомого по 1799 году, красавица вдова Кудряшова. У них начинается роман. Организованные орденом сатанистов преследования вынуждают его вместе с вдовой бежать. По пути в Москву, Кудряшову захватывают в плен люди, связанные c сатанистами: они организовали мощное преступное сообщество, зарабатывающее большие деньги на заложниках и вымогательстве. С большим трудом, отбившись от новой напасти, Крылов возвращается в город Троицк, в котором начались его приключения.

Однако там его ожидает арест и неопределенно долгое заключение в тюрьме по ложному обвинению. Что бы отделаться от «оборотня» полицейского, он опять использует «машину» времени, пытаясь вернуться в свое время[5], по вместо этого попадает в наше недавнее революционное прошлое. Там его встречаю и суровые комиссары в кожаных куртках, и легендарные герои революции, беззаветно преданные новым идеалам коммунизма. Он не может согласиться с поклонниками общего счастья одних, за счет жизни других. Выход один – биться до последнего. Он борется не только за свою жизнь, ему приходится спасать от гибели и целую деревню, и отдельных людей[6]. В конце концов, остается одно: вернуться в свою эпоху…

## Глава 1


Мне кажется, что мы, люди, сейчас стоим в самом начале настоящего познания мира и едва начали учиться подбирать первые крошки от этого лакомого пирога, Как нам, по большей части ленивым и праздным, удастся унаследованным от зоологических предков мозгом переварить и усвоить колоссальную информацию, я не представляю. Остается надеяться, что большинству из нас, чтобы жить и размножаться, этих необъятных знаний не понадобится, а немногим, тем, кто сумеет «разогнать» возможности своего интеллекта до соответствующих параметров, будет доставлять удовольствие сознание собственной исключительности.

Увы, я, к сожалению, принадлежу не к этому элитному меньшинству мыслителей, а к заурядному большинству обычных обывателей. Приключения, которые свалились на мою голову прошлым летом, хотя и расширили кругозор, но на мозг качественно не повлияли. Хотя эмпирически я и начал понимать, что понятия, до этого казавшиеся незыблемыми, подчиненными законам развития человечества и течению времени, оказались попросту ошибочными. Даже если судить по этому скромному опыту, самое незыблемое и понятное – время (если попытаться говорить красивым образным языком) – не утекающая неведомо куда «субстанция», а величина, существующая постоянно, причем не только в одном измерении.

Получается, что во время, как в реку, можно войти и в верховье, и в низовье, время можно обогнать или в него вернуться. Как это можно объяснить с точки зрения науки или философии, я не знаю, как, впрочем, не знаю объяснения бесконечного множества окружающих нас явлений. Тем более, что стоит только на минуту задуматься, не о их обыденных, внешних проявлениях, а обо всех бесчисленных законах, которым они подчинены, сразу же начинает клинить мозги и сносить башню.

Поразмыслив, я решил не забивать себе голову запредельной ученостью и не пытаться теоретически осмыслить то, что со мной произошло, а рассматривать случившееся, как редкую удачу. Мне удалось неплохо и интересно прожить несколько месяцев в прошлом и благополучно вернуться в свое время.

Пока я отсутствовал, здесь, в Москве, все развивалось по суровым диалектическим законам конкуренции, в результате чего мой скромный бизнес без присмотра пришел в полный и окончательный упадок. В этом была, увы, суровая логика наших столичных каменных джунглей. Случившееся было неприятно, но рвать волосы и посыпать голову пеплом я не стал. Если что меня и волновало в последнее время, то никак не финансовые проблемы. Тем более, что из прошлого столетия удалось вывезти кое-какие материальные ценности, дающие возможность не только не умереть от голода, но вполне безбедно существовать. К тому же открывшиеся перспективы проникновения в прошлое оказались намного интереснее, чем лишняя тысяча долларов.

Тем, кто не знаком с моими временными «подвигами», в нескольких словах расскажу, что со мной произошло в недавнем прошлом. Началась эта история давешним летом. Так сложились обстоятельства, что после развода с женой я находился в состоянии, близком к депрессии. Поэтому, когда выпал случай отвлечься, отправился путешествовать «по родному краю». Дорога или судьба, это как кому удобнее считать, привела меня в глухую деревню, километрах пятистах от Москвы. Там я столкнулся со странной на первый взгляд женщиной, живущей уже не первое столетие. Как удалось выяснить, она принадлежала к какой-то побочной ветви человечества, живущей несравненно дольше нас, обычных людей. По просьбе этой долгожительницы я отправился на розыски ее пропавшего с конце XVIII века жениха. Так я оказался втянут в непонятный эксперимент по перемещению во времени.

Как это ни удивительно, но приспособиться к жизни в прошлом оказалось не так уж и сложно. Мало того, мне на долю выпало счастье полюбить совершенно необыкновенную девушку и даже сочетаться с ней церковным браком. Однако, внешние непреодолимые обстоятельства разлучили нас, к тому же мне вскоре пришлось покинуть и восемнадцатый век.

Полгода, которые я провел в «исторических» разъездах, сначала в 1799, потом в 1856 году и, наконец, в двадцатых годах XX века, были так заполнены всевозможными событиями, борьбой за выживание и любовными приключениями, что, вернувшись домой, в свою эпоху, я просто не знал куда себя приткнуть. Жизнь в нашем комфортном веке оказалась такой пресной, что я опять начал впадать в тоску, подобную той, в которой пребывал после развода с Ладой (так звали мою первую жену). Это небесное создание сначала бросило меня, но, когда я исчез, проявило вполне женскую непоследовательность и даже пыталось восстановить отношения. Что уже было невозможно в принципе. Во-первых, я был уже вновь женат. Во вторых, проявил чисто мужское непостоянство и даже думать забыл о своей первой привязанности. В-третьих, под моей опекой оказалась моя последняя спутница социалист-революционер, в просторечии эсер, Дарья Ордынцева.

С этой милой, интеллигентной барышней, непонятно зачем полезшей в революционную мясорубку, я встретился в двадцатом году в коммуне первых лет советской власти. Так сложились обстоятельства, что мы ненароком сблизились, даже какое-то время состояли в любовной связи, и мне пришлось взять ее с собой. Наши близкие отношения были не результатом большой страсти, а скорее дружески-любовной привязанностью, и у меня просто не хватило совести оставить ее в Совдепии на растерзание большевикам, победившим союзникам по революционной борьбе с царизмом. Клеймо бывшего меньшевизма или эсер-ства в те людоедские времена были достаточным поводом для того, чтобы оказаться у известной всем последней стенки или всю оставшуюся жизнь провести в ласковых ежовых рукавицах карающих органов молодой Советской социалистической республики.

Так что никаких шансов вновь вернуть меня под свою пяту у отставной супруги Лады больше не было. Она этого не знала и, скорее всего, исключительно из принципа хотела настоять на своем. Думаю, еще одной причиной ее упорства была уязвленная гордость. Дело в том, что пока я бодался с чекистами и большевиками во время военного коммунизма, в Москве объявилась моя венчанная жена Аля. Как ей удалось попасть в наше время из восемнадцатого века, я не знаю. Однако, каким-то образом Аля смогла разыскать мою квартиру и оказалась здесь, да еще и с нашим маленьким сыном. Когда мы расстались, по моему биологическому времени три месяца назад, Аля была заточена в монастырь по приказу императора Павла I и находилась на первой стадии беременности. Теперь же, получалось, что нашему сыну Антону было уже около четырех лет.

Мы с ней разминулись всего на несколько дней. Она вернулась в свою эпоху, я в свою, так что мы с ней так и не встретились. Спрашивать у меня, как переплетаются нити времени, бесполезно, я сам не имею об этом ни малейшего представления. Да и то, если говорить объективно, мой сын Антон, который должен был родиться, как ему было предназначено природой, в середине 1800 года, давно разменял вторую сотню лет. Поэтому, единственное, как мне кажется, точное измерение времени можно вести по своим биологическим часам.

Пока меня не было в Москве, Лада пришла в мою квартиру за своими вещами. Встретив в квартире неожиданную соперницу, да еще и с готовым ребенком, она, понятное дело, расстроилась. О том знаменательном свидании мне рассказала соседка по лестничной площадке Марина. Встреча, как несложно предположить, носила яркую эмоциональную окраску и окончилась грандиозным скандалом. Поэтому моего возвращения нетерпеливо ждали. Не Аля, которая не выдержав экологическую обстановку двадцать первого века, вернулась в свое суровое время, а морально пострадавшая сторона. Первой вычислила мое возвращение домой бывшая теща, Валентина Ивановна. Ее телефонный звонок в первое же утро по возвращении поднял меня из постели в несусветную рань.

– Слушаю, – сказал я сонным голосом.

– Алексей! – рявкнула трубка голосом экс-тещи. Валентина Ивановна, как всегда, говорила с присущем ей коммунистическим напором. – Я обязана вам сказать, что вы подлец и проходимец! Как я и думала, вы оказались обычным брачным аферистом! И если вы…

– Еще раз сюда позвоните, то я вас закажу, – докончил я за нее фразу и бросил трубку.

В наши мутные времена, эта сленговое выражение несет в себе очень мрачную нагрузку. Не привыкшая к таким угрозам женщина, видимо, испугалась и – это было на нее совершенно не похоже – не перезвонила, чтобы оставить последнее слово за собой. Зато через три часа случилось явление самой Лады.

Сказать, что моя бывшая жена прекрасно выглядела, значит, почти ничего не сказать. Она была необыкновенна! Она была потрясающе хороша! Нежная, красивая, умная, интеллигентная с сияющими теплыми глазами. В ней одновременно присутствовали робкое, наивное девичье кокетство и зовущая сексуальность зрелой, страстной женщины. Она вошла и обожгла меня взглядом полным любви и тайного упрека.

– Где ты так долго был?.. – прошелестел ее волнующий голос. Последнее слово «милый», а, возможно, и «любимый» подразумевалось, но она его не досказала. – Я от беспокойства чуть не сошла с ума…

По словам соседки Марины, когда Лада встретилась с моей венчанной женой, то устроила здесь базарный скандал с истерикой. Поэтому воркующие интонации в ее голосе были, по крайней мере, неуместны.

– Я был в командировке, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Неужели тебе было трудно меня предупредить! Я так волновалась! – с легким упреком, соблазнительно надув губки, прошептала Лада, и глаза ее подозрительно заблестели непролитыми слезами.

– Я предупреждал твою маму, – парировал я это беспочвенное обвинение. – Тебя, извини, не смог, у тебя была такая яркая личная жизнь, что было не до меня.

В моих словах, при желании, можно было усмотреть не скрытый сарказм, а нежный упрек, и в глубине ее взгляда вспыхнула горячая искорка. Лада, скорее всего, посчитала, что если ей удастся втянуть меня в выяснение отношений, то мы окажемся на полпути к миру. Тогда появится возможность оправдаться, пожаловаться на «ошибки молодости», расплакаться и вообще, заморочить мне голову.

Пусть простят меня милые романтичные дамы, но никакой горечи и тайного смысла в моих словах не было. Возможно, если покопаться в душе, там можно было найти лишь слабое ощущение вины за то, что я напрочь забыл это нежное, любящее, правда, только самою себя создание.

– Я так страдала, когда ты внезапно исчез! Если бы ты только знал… Глупенький, мне ведь никто, кроме тебя, не нужен…

Лада шмыгнула носом, и на ее глазах появились настоящие слезы. Она слегка качнулась в мою сторону, давая возможность заключить себя в объятия. Я остался стоять на месте, проигнорировав этот хорошо исполненный стихийный порыв. Мое сердце не дрогнуло, и даже не появилось подленькое, мелочное желание сказать ее все, что я о ней думаю и этим частично компенсировать муки ревности, которые она мне когда-то подарила.

– Ты, извини, я недавно приехал, и у меня много дел, – сухо сказал я, глядя мимо ее плеча на входную дверь.

По красивому лицу моей бывшей жены пробежала судорога обиды. Потом оно вспыхнуло до корней волос и пошло пятнами…

Для тех, кто не знаком с моими семейными передрягами, в двух словах расскажу ситуацию, которая полгода назад заставила меня бежать из города и втравиться в большую и опасную авантюру. После нескольких месяцев счастливой семейной жизни эта самая Лада бросила меня самым грубым и оскорбительным образом, заведя подряд несколько любовных романов. Причем, пока она развлекалась, я оказался брошенным на растерзание ее ненормальной мамаше.

Теща, боготворящая свою «кровиночку», начала вышибать из меня для своей блудливой доченьки «достойное содержание». Претензии были совершенно идиотскими, тем более, что безумные траты Лады полностью подорвали мое скромное финансовое благополучие.

Но мало того, что Лада, не скрываясь, пустилась во все тяжкие, она объясняла нашим общим знакомым свое поведение моей мелочностью, жадностью и мужской несостоятельностью. В конце концов, я сбежал из Москвы, после чего, собственно, и начались мои фантастические приключения. Теперь, случайно узнав, что у меня есть другая женщина, Лада пришла требовать то ли богово, то ли кесарево.

Я уже не первый раз оказывался свидетелем того, как гордые, красивые женщины болезненно переживают охлаждение своих постылых мужей. Теперь же еще стал и пассивным участником скандала. Сцена вышла тягостная и некрасивая. Ладочка, войдя в раж, отказалась от тихих слез обиженной невинной овечки и устроила натуральную истерику. Она унижала меня и оскорбляла мою жену, которую я нашел и потерял, как говорится, в глубине веков. Наследственным жестяным голосом, да еще с визгливыми бабьими модуляциями она кричала ужасно обидные вещи. Ладочка сначала перечислила все мои многочисленные пороки и растоптала меня как мужчину, после этого принялась за Алю и уничтожила ее как женщину. Замолчала красавица только тогда, когда устала. На мое счастье, в отличие от своей энергичной мамаши, экс-жена была очень ленива, и на долгий порыв ее не хватило.

Чтобы не провоцировать новые взрывы гнева и разоблачения, я изображал угнетенное состояние, прятал глаза и покаянно вздыхал. Спорить и говорить было не о чем. К счастью, Лада, как, впрочем, и большинство из нас, понимала и слышала только себя, так что не нуждалась в собеседнике. По-моему, никаких других чувств, кроме уязвленного самолюбия, у нее ко мне не было. Эта красавица принадлежит к категории людей, способных любить только себя, в крайнем случае, свою собственность.

…Кажется, я немного перемудрил с покаянием. Она восприняла мое поведение как ерничество, и мне пришлось выдержать вторую вспышку ярости.

Быть грубым и жестким не хотелось, поэтому я довольно долго безропотно все это терпел. Логики в Ладиных словах не было никакой. Если согласиться с ней в том, что я полное ничтожество, хам, бабник, импотент, изверг, жлоб и жмот, то мне подходящей парой могла быть только «телка», «чумичка», «деревенщина», «бабища» Аля, а никак не она, Лада, кладезь совершенств и достоинств. Однако, в процессе скандала делать логические построения – самое последнее дело. Поэтому я продолжал хранить скорбное молчание.

Скорее всего, Лада действительно была уязвлена моим непостоянством. Я даже не отвергаю варианта, что у нее появились ко мне какие-то эмоции. Ведь вышла же она за меня замуж, хотя я, как стало понятно вскоре после женитьбы, никак не соответствую их с мамой представлению об идеальном муже. Поэтому она вскоре во мне разочаровалась, а так как внешние данные делали мою бывшую широко востребованной, то она легко переступила через свои брачные обязательства. Теперь моя неожиданная независимость и «измена» подрывали ее представление о себе как об «роковой, неотразимой красавице». Думаю, в основном это и заставило Ладу встать на старый след и придти сюда. Я оказался тем самым чемоданом без ручки, который и бросить жалко, и нести неудобно.

На мое счастье, «рокового» у Лады было немного, разве что некоторая фригидность. Однако, одной холодности без стервозности, без воли и стремления заменять эмоциональную недостачу куртуазной, недостаточно. Мне вообще кажется, что роковыми бывают женщины с очень сильным чувственным началом, но неспособные реализоваться в постели. Они привлекают и притягивают мужчин, но потом начинают уходить от стандартного развития любовных отношений, взамен которых хладнокровно распаляют неудовлетворенное желание партнера. Они заставляют свою жертву до бесконечности, как цирковую собачку, держать на носу кусочек надежды, которая обещает вот-вот превратиться в вечное блаженство. Собственно, это все, на что такие дамы способны, и максимум того, что сами могут получить от любви.

Лада же, если подходить к ней без эмоциональной оценки, всего-навсего обычная девушка со смазливым, хорошо крашеным личиком, причем с непомерно завышенной самооценкой. Ничего в ней от женщины «вамп» не было и в помине. Поэтому наша любовная сцена не окончилась трагически. Бывшая жена, устав ругаться, собралась, было, расплакаться, но испугалась, что потечет тушь, и раздумала. Она промокнула глаза платочком и, вместо того, чтобы испепелить меня моральным превосходством и презрением, потребовала денег. Я денег не дал, и она, все-таки разрыдавшись от обиды, в очередной раз бросила меня, изо всех сил хлопнув дверью. Так в этот раз счастливо разрешились все мои неприятности.

– Кто это был? – дрожащим голосом спросила эсерка Ордынцева, как только оглушительно хлопнули входные двери, и в квартире стало тихо. Она боязливо выглядывала из спальни и смотрела на меня округлившимися от ужаса глазами.

– Моя бывшая жена, – хладнокровно ответил я.

– Так это была супружеская сцена? – наивно спросила она, но, как мне показалось, с некоторым облегчением.

– Скорее, пост-супружеская, мы разошлись.

– А почему твоя жена кричала и плакала? – продолжала допытываться Даша.

– Ей стало обидно, что я ее разлюбил.

– А ты что, раньше любил такую странную, невоспитанную женщину?

– Она не всегда была такой, – невнятно объяснил я» – В общем-то, она неплохая, только…

– Я раньше никогда не слышала, чтобы дамы говорили такие слова.

– Привыкай, у нас теперь равноправие. Вы же сами боролись за раскрепощение женщин И вообще тебе в нашей эпохе еще многое предстоит узнать и принять таким, каким сложилось. Другой земли и другого общества я тебе предложить не смогу.

Наше вчерашнее возвращение в Москву в летящей на большой скорости машине, асфальтированные дороги, огромный город с большими домами произвели на Ордынцеву такое сильное впечатление и так утомили, что, как только мы попали в квартиру, она тут же легла спать.

Но уже сегодня первое впечатление от прекрасного будущего, в которое она попала таким чудесным путем, того будущего, за которое, не щадя живота, боролись русские революционеры, оказалось сильно подпорчено.

Ордынцевой, как девушке романтической, пламенной революционерке, еще несколько дней назад боровшейся за нового человека, явно не понравилось то, что из этого человека получилось. Визгливый голос с истеричными модуляциями моей бывшей жены никак не подходил под образ свободной женщины будущего.

– А когда ты ухаживал за этой женщиной, неужели тебе не показалось, что она немного странная, – начала допытываться Даша, но я вместо ответа включил телевизор.

С этим великим изобретением, как только мы попали в наше время, Ордынцева уже столкнулась, правда в черно-белом варианте, и оно произвело на нее большое впечатление. Теперь же огромный цветной экран разом отвлек ее от недавней безобразной сцены и оценок моего вкуса. Она ойкнула, вперила взгляд в экран и замолчала на полуслове. Я показал ей, как переключать каналы, и отправился в магазин за едой.


В Москве было уже по-зимнему холодно. Северный ветер сдул с деревьев остатки листьев, голые черные ветки обледенели и казались стеклянными. Снег пока не лег, но серый асфальт уже прятался под тонкой пленкой гололедицы. Я медленно привыкал к комфортабельной жизни с горячей водой и канализацией, пытался вникнуть в политические разборки и скандалы, которыми нас щедро потчевал СМИ, вздрагивал от телефонных звонков и с отвращением смотрел на телевизор.

Моя недавняя спутница, а теперь «сожительница» Ордынцева, прожив несколько дней в атмосфере телевизионного прессинга, совсем скисла. Она плохо переносила «новое время» и почти все время, не отрываясь, смотрела сериалы и криминальные хроники. Если так злоупотреблять голубым экраном, то вполне может показаться, что ничего другого, кроме любовных разборок и убийств, в нашей стране не происходит. Разве что президент посетит с рабочим визитом очередного зарубежного друга, да политики пообещают электорату кто благоденствие, кто катастрофу. На разговоры о своих впечатлениях об изменившемся мире Даша не откликалась, смотрела на меня ничего не выражающим остановившимся взглядом и на все вопросы отвечала междометиями.

В город Ордынцева выходить отказывалась наотрез. Бесконечные криминальные программы так ее запугали, что она лишний раз боялась подойти к окну. Только один раз мне удалось вытащить ее на Новодевичье кладбище, где была похоронена ее мать. Увы, эта экскурсия оказалась неудачной. Не то, что за сто лет, а уже на моей памяти на кладбище так все изменилось, что можно было только диву даваться. Старых захоронений почти не осталось, и все престижные места захватили советские генералы и чиновники. Единственно, что мне понравилось во всей этой ритуальной ярмарке тщеславия, это надпись на могиле одной выдающейся женщины-психиатра. Ничтоже сумняшеся ее потомки решили потрясти посетителей кладбища ее заслугами перед отечеством. Надпись, в свое время, возможно, и обычная, теперь стала до неприличия двусмысленной: «Психиатр. Член КПСС. Она создавала нового человека».

Могилу матери Ордынцевой мы не нашли. Без толку побродили между покойными зампредами и пред-замами и, несолоно хлебавши, вернулись домой.

Как ни странно, но жизнь в XXI веке теперь казалась мне пресной, скучной и даже сонной. То, что происходило в стране, в политике, то, что показывали по ящику, оставляя нам право скакать по каналам, выбирая дозволенную информацию, на реальную жизнь как-то не походило.

Общение тоже не доставляло былого удовольствия. К тому же круг моих знакомых сам собой сократился. У меня начисто пропал интерес к бессмысленному времяпрепровождению. И вообще, я чувствовал, что нужно какое-то время, чтобы разобраться с впечатлениями и, пока не забылись детали, описать свои приключения.

То, что случилось со мной, было так фантастично, что требовало трезвого, логического толкования. Никаких собственных идей по поводу механики путешествия по времени у меня не было и в помине. Как говорится, рылом не вышел. Пришлось искать специалистов. В Интернете нашлось множество ссылок на время, но ничего подходящего не оказалось. С большим трудом удалось выйти на физика с демонстративно еврейскими именем и фамилией.

Звали его Аарон Моисеевич Гутмахер. Приятель, который его немного знал, характеризовал Гутмахера как непризнанного гения. Было ему за шестьдесят, и я представил старого ученого с вислым носом, скорбными семитскими глазами за толстыми стеклами очков, вежливого и нудно подробного.

Я ему позвонил. Объяснить Гутмахеру по телефону, что мне от него нужно, было непросто.

– Я слышал, – начал я говорить, невнятно представившись, – что вы занимаетесь, вернее сказать, интересуетесь временем…

Абонент совсем не по-стариковски заржал нахальным басом и ехидно поинтересовался:

– А вы временем не интересуетесь?

– Интересуюсь, поэтому вам и звоню.

– Тогда я могу открыть вам тайну, сейчас ровно полдень по Московскому времени.

Я не поддержал шутливый тон и, дав Гутмахеру отсмеяться собственной шутке, попросил:

– Мы не могли бы с вами встретиться?

Собеседник замялся, видимо, заподозрив, что у меня не все дома.

– Не знаю, у меня мало времени… Вы, собственно, что от меня хотите?

– Это не телефонный разговор, – осторожно сказал я. – Видите ли, мне довелось столкнуться с некоторыми временными аномалиями, может быть, вам это будет интересно…

– А вы, – начал спрашивать он и не договорил фразу.

– В смысле головы? – помог я. – С головой у меня относительно нормально.

– Ну, если относительно, то приходите.

Гутмахер назвал свой адрес и назначил время визита в конце недели,

– А нельзя ли нам встретиться сегодня? – спросил я.

– Это так для вас срочно? – вновь насмешливо спросил он. – Вечность торопит?

– Пожалуй, что так.

– Хорошо, приходите сегодня, – согласился он.

Я быстро собрался, заскочил в магазин за бутылкой и закуской, после чего спустя полтора часа уже звонил в его зашарпанную дверь, Открылась она почти тотчас, хозяин даже не спросил, кто пришел, что по нашему времени было необычно.

У Аарона Моисеевича оказалось тяжелое, бульдожье лицо и удалой, воинственный нос. Я назвался, и он пригласил пройти в единственную комнату его маленькой квартиры. Жил Гутмахер более чем скромно, ютясь, в прямом смысле, между книжными стеллажами.

– Ну и что такое срочное вам потребовалось узнать о времени? Надеюсь, не о конце света? – улыбнувшись, спросил он, давая мне время осмотреться, но не приглашая сесть.

– Я слышал, что вы разбираетесь в механике времени, – ответил я, не принимая шутливого тона. – Я недавно вернулся из прошлого, и меня уже тянет назад.

– Ну, вы в этом не оригинальны, меня тоже тянет в прошлое. Где мои семнадцать лет!

– Там же, где и мои. Однако, у меня немного другая проблема. Вы не против? – спросил я, вытаскивая из полиэтиленового пакета бутылку коньяка и закуску. – Если вам будет интересно меня слушать, то разговор у нас будет долгий.

– Вы уверены? – по-прежнему насмешливо спросил Гутмахер.

– Уверен. Несколько дней назад я вернулся из далекого прошлого.

– Даже так? Ну, тогда садитесь. Любопытно будет узнать, что там новенького.

Я без спроса сдвинул на письменном столе книги и бумаги на дальний край и выставил свои гостинцы.

– Мы можем посидеть на кухне, – недовольно, предложил хозяин, – здесь я занимаюсь другими делами.

– Извольте, – церемонно согласился я, опять собрал припасы и, не спрашивая разрешения, отправился на кухню.

Аарон Моисеевич, поняв, что имеет дело с обычным психом, обреченно последовал за мной. Кухни во всех домах этого типа были крохотные, в Гутмахеровской едва помещались холодильник и небольшой стол. Я без спроса взял с открытой проволочной сушки несколько тарелок. В полном дискомфорте с убогостью обстановки они были почти антикварные, прекрасного гарднеровского фарфора.

– У вас редкая посуда, – сказал я, раскладывая на них закуску, – настоящий Гарднер!

– Вы разбираетесь в фарфоре? – спросил хозяин.

– Постольку поскольку. Как-то уже приходилось видеть изделия этого аглицкого предпринимателя. Прекрасная работа!

– Да, пожалуй, – не без легкой горделивости, согласился он. – Итак, я вас слушаю?

– Так случилось, что я оказался в прошлом, – привычно начал я свою невероятную повесть.

Гутмахер слушал, уткнувшись носом в воротник свитера, ничем не выказывая своего отношения к рассказу. Я говорил, избегая ненужных деталей, схематически повествуя о случившемся.

Когда кончил, он поднял глаза и внимательно посмотрел на меня.

– Вы-то сами всему этому верите?

То, что он сам не поверил ни единому моему слову, было понятно и без комментариев. Пришлось документально подтверждать свои слова:

– Мне сложно что-либо доказать, никаких материальных свидетельств у меня нет, впрочем, если вас устроит, вот мой фальшивый паспорт, выписанный в девятнадцатом веке, а это партбилет члена РСДРП(б) 1908 года.

Я положил перед ним документы и, пока он их разглядывал, разлил коньяк по фарфоровым чашкам.

– Любопытно, – сказал он, – действительно, бумага довольно свежая. – Если вы настаиваете на подлинности этой истории, то позвольте задать вам несколько вопросов.

– Извольте, – манерно, в духе девятнадцатого века, согласился я,

Гутмахер поднял свою чашку, чокнулся со мной, как-то задумчиво выпил коньяк и начал экзамен по истории Российской империи. Знания, надо сказать, у него оказались энциклопедические. Больше всего он напирал не на общие сведения, которые можно узнать из любого учебника истории, а на детали, вроде ходившей тогда валюты, одежды, которая была в моде, фамилии членов правительства. Откуда он сам все это знает, да еще в таких подробностях, я так и не понял.

– Странно, – сказал Гутмахер, – или вы хорошо подготовились к нашей встрече, или действительно… Так что вам от меня нужно?

– Я слышал, что вы занимаетесь проблемой времени, как физического явления, и подумал, что смогу у вас узнать, как происходят такие смещения.

– Короче говоря, вы хотите узнать, существует ли машина времени?

– Не совсем, то, что она существует, я знаю и так, по опыту, меня больше интересует, как она действует.

– Вы владеете математическим аппаратом?

Я сначала не понял, о каком аппарате идет речь, но потом догадался, что о математике:

– Увы, нет. У меня не техническое образование.

– Тогда я ничем не смогу вам помочь. Все это слишком сложно для дилетантов, – сказал он, как мне показалось, с легким налетом высокомерия. Мне это не понравилось, и так как говорить больше было не о чем, я решил, что зря потратил время.

– Что же, извините за беспокойство и потраченное время, – сказал я, вставая. – Приятно было познакомиться.

Мне было досадно, что он воспринял меня как обычного придурка с завиральными идеями, но виду, что раздосадован, я не показал.

– Вы спешите? – спросил он, когда я уже направился в прихожую.

– Нет, – вежливо ответил я, подавив раздражение.

– Тогда давайте поговорим о прошлом. То, что вы рассказали, весьма любопытно. Даже если это простая фантазия.

Я вновь вернулся и сел на шаткую табуретку. Старик сам разлил напиток и лукаво мне подмигнул:

– А десятка 1843 года была белого, а не красного цвета!

– Спорим? – предложил я. – Именно красного, и на ней написано: десть рублей серебром или ее замена монетою.

– Возможно, – подумав, согласился он, – Кажется вы, действительно, правы, белые десятки выпускали позже, уже при Николае И.

Разговор продолжился, но о моем путешествии по времени мы больше не поминали. Гутмахер, судя по всему, оказался настоящим невостребованным гением. Работу в институте и преподавание он бросил, и ему явно не хватало общения. Старику осточертело торчать одному в забитой книгами пыльной квартирке, и он по полной программе оттянулся на новом собеседнике. Как водится, вскоре коньяк кончился, и пришлось бежать за добавкой. В результате встречи было много выпито, и, отступив от правила не разговаривать с дилетантами о науке, хозяин добросовестно пытался объяснить мне, как мог, упрощая, свою версию «механики» времени. Я не менее добросовестно пытался во все это вникнуть, иногда начинал что-то почти понимать, но, к сожалению, так толком ни в чем не разобрался. К тому же меня интересовала не столько теория, сколько конечный результат и возможность практического перемещения в прошлое и будущее. Расстались мы запоздно, почти подружившись.

## Глава 2


Жизнь, между тем, продолжалась. Пришлось втягиваться в скучные рутинные дела, которые занимали довольно много времени. Я скучал по Але, тем более что все в квартире напоминало о ее недавнем присутствии: переставленные вещи и женские мелочи, которые она не взяла с собой. Я суеверно не убирал их с тех мест, где они лежали, скорее всего, подсознательно надеясь, что она вернется.

О сыне, которого никогда не видел, думалось меньше. Я знал, что он есть, что где-то сейчас живет, наверно, забавен в своем беззаботном детстве, но особых чувств к нему почему-то не испытывал.

Даже напротив, мальчик вызывал странное ревнивое отношение: он был с Алей, какой-то неведомый мне маленький мужчина.

Она любит его, и он неминуемо вытесняет меня из ее сердца и памяти. Я понимал, что ревновать к сыну глупо, поэтому старался не думать о нем с раздражением и намеренно не раскладывал свои чувства по полочкам, стараясь задвинуть тревожные мысли в самые дальние углы памяти.

Ордынцева, несмотря на то, что мы жили вместе, ничем не замещала жены. Вела она себя, как испуганная девочка, и почти все время смотрела телевизор. Когда мы общались, то говорили не о чем-то своем и даже не об объединявшем нас прошлом, а обсуждали увиденные ей передачи, и я старался, как мог, объяснить ей особенности нашей ментальности и реалий. Угрызений совести за то, что перетащил ее сюда, я не испытывал. Она принадлежала к партии социалистов-революционеров, и другой дороги, кроме как в сталинский ГУЛАГ, у нее не было. Другое дело, что у меня не хватило каких-то качеств, чтобы помочь ей адаптироваться в нашей эпохе. Наверное, ей нужна была большая поддержка, нежность, участие, а я сам как-то расклеился.

Однако, вскоре неординарные обстоятельства вторглись в нашу тихую жизнь, заняли все время, и для аналитических размышлений и долгих вечерних бесед не осталось места. Как обычно бывает, причина всех наших бед кроится в собственном поведении и поступках. Проболтавшись несколько недель без активных дел, что объяснял сам себе необходимым отдыхом, я случайно вляпался в плохую историю, которая могла иметь самые неожиданные и даже трагические последствия. Началось все с того, что Даша вдруг, безо всяких видимых причин, захотела от меня уехать. У нас на эту тему состоялся неприятный разговор.

– Чем тебе здесь плохо? – спросил я, не понимая, какая муха ее укусила.

– Какая разница, где я буду жить, ты все равно не обращаешь на меня внимания! – заявила она звенящим от обиды голосом.

Намек был достаточно прозрачен, но трудно исправим. Ордынцева находилась в таком физическом и моральном состоянии, которое могло у представителя противоположного пола вызвать в лучшем случае сочувствие, но никак не нежные чувства, на которые она, возможно, рассчитывала.

– Не знаю, кто на кого должен обращать внимание, – не без доли лукавства возразил я, – по-моему, это ты целыми днями смотришь телевизор и ничего, и никого не замечаешь кругом.

– Ты совсем не понимаешь женщин, и вообще, вы все мужики бессовестные эгоисты! – с неподдельной патетикой воскликнула она.

Как всегда, во время любой ссоры оба были по-своему правы, но я не удержался от сарказма, что было совершенно напрасно:

– Совершенно с тобой согласен, мы исчадия ада, а вы, женщины, страдалицы и мученицы. Особенно ты. Ты за то время, что здесь живешь, хоть раз приготовила еду или вымыла после себя посуду? – язвительно поинтересовался я.

– Еще чего не хватало! У нас теперь равноправие! Почему я должна убиваться на кухне, стирать твои грязные портки, пока ты целыми днями валяешься на диване?! – резко сказала она.

В этом была какая-то правда, я действительно не убивался на кухне, кормил ее полуфабрикатами, но она-то туда и вовсе не входила.

– Ты это говоришь серьезно?

– Да, серьезно. И учти, я не собираюсь превращаться в объект твоих сексуальных утех или домашнюю клушу! Мы, женщины, в тысячу раз лучше вас, мужиков! Ты пользуешься мной, ничего не давая взамен!

«Утех» с того времени, как мы попали в наше время, между нами просто не было. Я зациклился на Але, а тоскующая, непричесанная Ордынцева никак не вдохновляла на заочную измену жене.

– Возможно, ты и права, только я что-то не заметил, как я тобой пользуюсь, – перевел я разговор со скользкой эмоциональной на бытовую тему. – По дому ты ничего не делаешь, свои «грязные портки» я стираю сам в стиральной машине, про «сексуальные утехи» я тоже не очень понимаю, что ты имеешь в виду, за их полным отсутствием…

– Вот тут ты весь! Вы, самцы – вы все одинаковые! Чуть что, сразу начинаете скандалы и мелочные попреки! Это недостойно настоящего мужчины.

Девушка не на шутку завелась, в ее глазах засияли драгоценными брильянтами слезы, поэтому пришлось идти на попятный:

– Ну, если так, тогда ты во всем права, – смиренно согласился я, прекращая бесполезную полемику.

Ордынцева, несомненно, насмотрелась женских ток-шоу, и теперь окончательно утвердилась в мысли, что все мужики козлы. Семена феминизма наших обездоленных собственным эгоцентризмом шоу-дам упали на благодатную и хорошо унавоженную почву. Даша по своей сути была пламенной революционеркой, а в революцию обычно идут не обыкновенные люди, а принципиальные борцы за идею. Идея же может быть самая произвольная, от счастья всего человечества до уничтожения тараканов или почтальонов.

Наша ссора кончилась ничем, но вдруг Даша вышла из сомнамбулического состояния и спустя час явилась ко мне в кабинет выяснять отношения. Вошла без стука и остановилась в дверях. Я оторвался от монитора и повернулся к ней.

– Ты говорил, что у нас много денег? – спросила она, подозрительно глядя на меня. – Или…

– Денег у нас нет, но есть ценности, которые можно продать.

– Их хватит на то, чтобы взять в аренду квартиру?

– Думаю, что на них можно не только снять квартиру, но и купить целый дом в центре города, – смело предположил я.

– Прекрасно, я хочу иметь деньги в своем распоряжении! – холодно сообщила она.

– Хорошо, давай поделим экспроприированные украшения, и ты сможешь поступить со своей частью, как тебе заблагорассудится. Хочешь – напяль на себя, хочешь – продай, – рассердившись, сказал я.

– Ты прекрасно понимаешь, что я сама, без тебя, ничего не смогу сделать. На меня и так все смотрят с подозрением, как на какую-то иностранку. Представляешь, что будет, если я принесу ювелиру старинное золото? В лучшем случае сдадут в ЧК!

– У нас нет никаких ЧК. И вообще, тебе повезло, ты попала во время вседозволенности и последнего загула демократии. Единственно, что с тобой может случиться, это тебя обманут или ограбят, – успокоил я пламенную революционерку.

Действительно, ювелирные украшения, которые достались нам с Дашей «в наследство» после столкновения с корыстолюбивыми большевиками в двадцатом году прошлого века, имели, как мне казалось, большую ценность.

Эту «коллекцию» собрал в начале резолюции в Петрограде простой балтийский матрос, участвовавший в реквизициях ценностей у «буржуев» и аристократов. В начале гражданской войны, награбив награбленное, он вернулся в свою деревню и в эпикурейской неге пропивал золотишко, пока на него не донесла в ЧК брошенная жена.

Члены уездного комитета партии устроили у товарища матроса обыск, реквизировали золотые монеты и ювелирные изделия, а самого героического балтийца расстреляли. Однако, как это часто бывает, не поделили ценности и тут же передрались между собой. В конце концов, большая часть сокровищ досталось нам с Ордынцевой, как военный трофей. Рыночной стоимости нашего приобретения, даже приблизительной, мы с ней не знали.

– Тогда пойдем к ювелиру, и все продадим, – предложила девушка.

Никаких ювелиров я не знал и в честность современных антикваров не верил, поэтому предложил другой вариант:

– Я попробую найти квалифицированного оценщика, а пока тебе придется потерпеть мое присутствие.

Ордынцева хмыкнула, вернулась в свою комнату, громко захлопнула дверь и зачем-то заперлась на ключ. Сделала она это подчеркнуто демонстративно. Мне осталось только покачать головой и мысленно развести руками. Без стука и разрешения я к ней никогда не входил.

В ее предложении разменять часть бирюлек на деньги был резон. Наличных у меня было не очень много, и необходимость в деньгах могла скоро возникнуть. Я ничего не зарабатывал, а жить уже привык «по-барски», не экономя на мелочах.

Отложив свое писание, я вытащил из саквояжа и вывалил на стол наше совместное с Ордынцевой достояние. Кроме настоящих произведений ювелирного искусства, нам с ней досталось много золотого лома, не имеющего, как мне казалось, большой ценности.

Впрочем, главным моим богатством была старинная сабля. Досталась она мне не совсем обычным способом, Как-то в 1799 году меня заманили на собрание таинственной секты, поклоняющейся Сатане. Там меня собрались принести в жертву потустороннему «патрону». Мне удалось спастись, не в последнюю очередь благодаря этой самой сабле, которую я предварительно стащил у сектантов. Сабля была великолепна сама по себе, и я думал, что сделана она, по меньшей мере, в древней Индии, Кроме того, с ней «в комплекте» были богато украшенные самоцветными камнями ножны из пластин слоновой кости, обтянутые красным сафьяном с золотыми кольцами тонкой работы. Было с первого взгляда ясно, что такое старинное оружие имеет значительную материальную ценность, но захотел узнать, какую именно. Необходимость продать украшения, чтобы решить наши с Ордынцевой имущественные отношения, подвигла меня на необдуманный поступок. Я решил заодно с побрякушками выяснить, сколько такая сабля здесь, в России, может стоить. Любопытство меня подвело: как говорится, и на старуху бывает проруха.

В Москве, как и в Греции, вероятно, есть все, только неизвестно где, что искать. Я обзвонил множество знакомых, но ни у кого на примете не оказалось ни знатоков ювелирных изделий, и ни старинного оружия, Пришлось идти самым простым путем, заняться самообразованием. После долгих поисков я нашел старую, дореволюционного издания книгу о холодном оружии. Была она толстая, с иллюстрациями и подробными описаниями. Я долго пытался разобраться с типами сабель, углами заточки клинков, центрами тяжести и прочими специальными характеристиками. Увы, дело это оказалось трудноподъемным для поверхностного любителя. Более ли менее мне удалось идентифицировать только клинок; судя по описаниям, он был, скорее всего, индийским или персидским «коленчатым булатом», а не «дамасской сталью», как я думал раньше. Подобные булаты умели делать в глубокой древности, о них упоминал еще Аристотель. Однако, судя по форме клинка, сабля была сделана не раньше VI-VII века. Именно тогда стали выковывать такой тип оружия. Впрочем, это было только мое предположение, слегка подкрепленное частичным совпадением внешних характеристик. Тем более, что в отличие от клинка, было непонятно, какой эпохе принадлежат рукоять и гарда. Судя по описаниям, они не совпадали с формой клинка по времени.

Разобраться с ножнами оказалось еще сложнее. Их «металлический прибор», как профессионально называются части, состоящие из «устья, обоймицы и наконечника» был выкован из золота и украшен тонкой восточной резьбой, но больше всего меня заинтересовали вшитые в сафьян тонкой золотой проволокой самоцветы. Большая их часть была не огранена, только нескольким «стекляшкам» подправили природные грани. Если это драгоценные камни, а на это я очень надеялся, то, судя по величине, они должны были стоить целое состояние.

Отложив книгу об оружии, я взялся, было, за минералогию и ювелирные украшения, но тут же окончательно запутался и решил, что легче найти квалифицированного эксперта, чем запоминать сотни названий драгоценных минералов, оценивать их цвета и оттенки, пытаться понять различия в огранках.

Тогда я опять начал искать эксперта, только не холодного оружия, а ювелирных украшений. Оказалось, что женские цацки вполне востребованы нашим рынком. Стоило сообщить нескольким знакомым, что я продаю старинные ювелирные изделия, как мне позвонил один приятель и порадовал, что у него есть покупатель, на что-нибудь, как он выразился, «эдакое». Чтобы не светиться и не устраивать на квартире Одесский привоз, мы с Ордынцевой выбрали на продажу пару не самых интересных брошей и, для ассортимента, пяток дешевых поделок из дутого золота с фальшивыми брильянтами.

Покупатель не замедлил явиться, причем не один, а в сопровождении эксперта. То, что это будет грузин, приятель меня предупредил, однако, забыл сказать, какой монументальный. Я в первую секунду, когда он вошел в квартиру, даже остолбенел от такого уверенного в себе величия. Сопровождающий покупателя эксперт имел славянскую внешность и был тоже весьма импозантен, правда, в другом роде. Он был похож не на вумена, а бизнес-леди.

– Вахтанг Абашидзе, – представился грузин и посмотрел на меня с таким превосходством, что мне захотелось отвесить ему поясной поклон, и только большим усилием воли удалось от этого удержаться.

– Вахтанг Абашидзе! – повторил грузин, явно ожидая от меня какой-то необычной реакции.

Я это имя слышал впервые и не нашел ничего лучшего, как вежливо улыбнуться, правда, чтобы не обидеть гостя, с намеком на скрытое восхищение. Однако, такое скромное почтение Вахтангу явно не понравилось, что и отразилось недовольной гримасой на породистом, мясистом лице.

– Крылов, – невнятно пробормотал я, отступая перед ожившим надвигающимся памятником.

Вахтанг небрежно кивнул и, мотнув головой в сторону спутника, назвал его просто по имени:

– Вадык, мой эксперт.

Тот поглядел на меня светлыми, почти белесыми глазами, кивнул, моргнул длинными, пушистыми ресницами и скромно ретировался на второй план.

Парочка была престранная, но покупателей не выбирают, и я указал в сторону кабинета:

– Пожалуйста, сюда.

Гости, оставляя после себя мокрые, грязные следы таящего снега, прошли в комнату. По пути они рассматривали постсоветский интерьер моей квартиры, обмениваясь быстрыми, но красноречивыми взглядами. Мне стало почти стыдно за нищету и непрезентабельность собственного жилища.

– Сесть можно? – поинтересовался Вахтанг, подходя к единственному в кабинете креслу.

Произнес он это не в смысле разрешения сесть, а явно ожидая моего подтверждения, что при этом с его драгоценной задницей ничего не случится.

– Садитесь, батоно Вахтанг, – предложил я с издевательским почтением, за что удостоился благосклонно-снисходительного кивка гордой головы.

– Слышал, у тебя есть какой-то брошка-смошка, – утвердившись в кресле, как на постаменте, поинтересовался «батоно», что по-грузински вроде бы означает «уважаемый».

– Есть, – подтвердил я и разложил на столе приготовленные к продаже изделия. «Бизнес-леди» сразу вцепился взглядом в броши, а самого вальяжного покупателя больше заинтересовали объемные халтурные поделки из дутого золота с неимоверной величины фальшивыми брильянтами.

– Сколько хочешь за все? – спросил он, разведя пальцем по столу украшения. Вопрос был хороший, но не конструктивный. Обычно так драгоценности не покупают.

– Мильен, два, три, как договоримся, – в тон ему ответил я.

Сумма покупателю не понравилась. Он вопросительно посмотрел на эксперта Вадика, но тот продолжал напряженно рассматривать золотого жука с рубиновыми пятнышками на спине и брильянтовыми глазами и на Вахтанга не глядел. Тогда тот, брезгливо выгнув губы, сказал, немного убирая резкий акцент:

– Слушай, уважаемый, я тебя серьезно спрашиваю, какой такой мильен-бильен! Десять тыщ дам, бери, хорошая цена!

– Рублей или долларов? – невинно поинтересовался я.

– Слушай, какой такой доллар-моллар! Чем тебе российский рубль не нравится! Ты что, не патриот?

Я не успел ответить, как в разговор вмешался эксперт,

– Откуда у вас эта брошь? – спросил он, бережно взяв кончиками пальцев золотого жука.

– Бабушкино наследство.

– А эта? – откладывая первую и беря вторую, в виде ромашки с золотой серединой и платиновыми, осыпанными брильянтовой пылью лепестками, продолжил он допрос. – Тоже бабушкина?

– Совершенно верно, – подтвердил я, – откуда бы им еще взяться.

Вадик вытащил из внутреннего кармана стильного пиджака футляр, из него лупу и начал внимательно рассматривать украшения. Вопреки общепринятой традиции, чтобы сбить цену, первым делом охаять покупку, он не скрывал своей заинтересованности. Мы с Вахтангом молча за ним наблюдали. Наконец, эксперт оторвался от украшений, спрятал лупу в футляр и промокнул вспотевший лоб тонким шелковым платком. Потом посмотрел на меня.

– Очень интересные предметы, – сообщил он. После чего небрежно указал на дутые сокровища. – Эти тоже ваша бабушка оставила?

– Да, – подтвердил я, – только совсем другая, по материнской линии.

– Понятно, – задумчиво произнес Вадик, некрасиво посасывая губу.

– Слушай, что это за бабушка-мабушка, ты кольца-мольца продавать будешь или голову бабушками-мабушками морочить! – вмешался в разговор Вахтанг. – Я тебе даю хорошие деньги, а ты мне сказки рассказываешь!

Мы с экспертом одновременно посмотрели на батоно. Я почти с восхищением, так хорош был роскошный грузин, эксперт уничижительно, как на дохлого таракана.

– Вахтанг Галактионович, – ответил он за меня, – господин Крылов вам за такие деньги ничего не продаст.

– Слушай, ты, мальчик-пальчик! Ты что такое говоришь! Я тебе за что деньги плачу?! Ты должен что говорить? Ты должен так говорить, чтобы всем хорошо было! Тебя, мамой клянусь, никто не поймет!

– Вахтанг Галактионович, вы покупаете не тухлое мясо на пельмени, а произведения искусства! – с независимым видом ответил Вадик.

– Какой такой произведения?! Мне нужно игрушки-мигрушки дэвушкам дарить, зачем мне твои произведения, – воскликнул Вахтанг и запнулся, видимо, пытаясь подобрать к последнему слову рифмованную бессмыслицу, не смог, махнул рукой и сердито повел плечами.

В этот момент в кабинет, извинившись, заглянула Даша. Она привела себя в порядок, прибрала волосы и выглядела значительно лучше, чем раньше.

– Простите, я не помешаю? – спросила она.

– Входи, пожалуйста, – сказал я. – Господа, это моя приятельница Дарья Ордынцева. Даша, это покупатели Вахтанг и Вадим, – церемонно представил я присутствующих.

При виде женщины грузинская кровь закипела, батоно Вахтанг встрепенулся, даже совершил телодвижение навстречу, однако, рассмотрев худенькую Дашу, бросать свою жизнь к ее ногам раздумал и, не вставая, небрежно кивнул головой. Женственный эксперт напротив, резво вскочил со своего места и проявил к Ордынцевой повышенное внимание. Даша восприняла его галантность как должное и, как мне показалось, не осталась к ней равнодушной.

Когда Даша с Вадиком, наконец, сели, начался торг. Как всегда бывает в таких ситуациях, обе стороны темнили, стараясь обмануть друг друга. Мне это было делать сложнее, так как я не знал даже примерной стоимости товара.

Пришлось ориентироваться не на настоящую цену, а на суммы, которые бы нас с Дашей устроили. Даже Вахтанг, на время забыв о своей монументальности, яростно торговался из-за каждой копейки. Кончилось все тем, что он купил только две самые дешевые побрякушки.

Вадик, как представитель покупателя, посильно участвовал в торговле на его стороне, но не сводил глаз со старинных брошей, довольно умело пресекая попытки своего клиента к ним подобраться.

Наконец Вахтанг расплатился, с царским величием опустил в карман дутый золотой браслет с аляповатыми камнями неизвестного происхождения и массивный перстень с «брильянтом», после чего гости убили. Правда, ненадолго. Не успели мы без них соскучиться, как вернулся Вадик, теперь уже один.

– Я хочу поговорить о ваших брошках, – сказал он, когда я впустил его в прихожую.

Даша его возвращение восприняла как должное и уже без стеснения приняла участие в переговорах. Мы втроем прошли в кабинет, и эксперт опять вынул из внутреннего кармана лупу. Теперь осмотр был не поверхностный, а долгий и тщательный.

– Это редкие предметы, но на них нужен настоящий покупатель, – сказал гость, вволю налюбовавшись жуком и ромашкой. – У Вахтанга все равно нет таких денег.

Я молча слушал, ожидая конкретных предложения. Вместо меня заговорила Ордынцева:

– Нам очень нужны деньги, я хочу иметь свою, отдельную квартиру.

– На хорошую вряд ли хватит, – торопливо сказал эксперт, – в лучшем случае на двушку где-нибудь в спальном районе.

– Я нетребовательна к бытовым условиям, – опять опередила меня Даша, – к тому же можно будет еще что-нибудь продать.

На чужой язык не наступишь, я не успел вмешаться и только проследил быстрый, острый взгляд молодого человека на наивную болтушку. Однако, он не стал ловить Ордынцеву на слове и выяснять, что еще у нас есть в заначке. Однако, взгляд его, обращенный исключительно к девушке, сделался еще мягче и проникновенней. На этом переговоры кончились, Вадик, любезно до приторности раскланявшись, ушел, пообещав нам найти достойного покупателя.

– Мне он понравился, – сказала Даша, глядя на меня затуманенными очами, когда за гостем закрылась дверь, – такой изысканный, воспитанный; а тебе?

– Ну, как сказать, – неопределенно ответил я, – так вроде бы ничего, но непонятно, какой он ориентации. Если ты в смысле отношений…

– Вадиму можно верить, – не слушая, сообщила она, – сразу видно, что он порядочный человек, не то, что некоторые.

Кто эти «некоторые», можно было только догадываться, но я не стал уточнять.

– Он такой необычный, – продолжила она, – в нем нет этого, – Ордынцева задумалась, пытаясь сформулировать, каких порочных качеств нет у эксперта и, видимо, в избытке есть у меня, – ну, как сказать…

«Мужского начала», хотел было подсказать я, но решил не обострять разговор.

– Он такой, – повторила она, посмотрела на меня холодно и, не договорив, ушла к себе.

Я же задумался о происходящем. Предполагаемая экспертом высокая цена на неказистые по сравнению с теми, что у нас оставались, украшения меня приятно удивила. Как часто бывает, начал точить червь сомнения, не дешевим ли мы. Хотя я и не имел к этим деньгам никакого касательства, выглядеть даже в собственных глазах лохом было бы неприятно. Нужно было разбираться с ценой и рынком, но на это не было ни времени, ни желания. Самым простым способом выяснить стоимость брошей было оценить их в нескольких местах.

Вот тут бы мне призадуматься и подстраховаться, а я, ничтоже сумняшеся, пошел самым простым путем, решил, что будет проще оценить все наши раритеты чохом в антикварных магазинах. Единственно на что у меня хватило ума – засунуть саблю в туб для чертежей, чтобы не светиться перед милицией незарегистрированным холодным оружием.

Три-четыре антикварных магазина, удовлетворявших скромный спрос москвичей в советские времена при торжестве дикого капитализма, если судить по данным телефонного справочника, превратились в четыре десятка. Так что выбор у меня был если не богатый, то, во всяком случае, достаточный. Я аккуратно выписал адреса ближайших торговых точек и начал их планомерно объезжать. Антиквары, знающие все на свете, у нас еще не появились, а сидящие на приеме ушлые мальчики и девочки с разной степенью ленивого высокомерия судили о вещах, в которых ничего не понимали. Самые употребляемые в их лексиконе слова были «новодел» и «подделка». Притом, что касалось дам-оценщиц, оружие их вообще не интересовало, а старинные броши они почему-то упорно именовали «бижутерией». Деловые и бодрые оценщики обоего пола однотипно морочили мне голову сертификацией изделий, предлагали сделать платные экспертизы, так что приходилось им любезно улыбаться и вновь засовывать свои сокровища в чертежный туб.

Потратив почти весь день на безрезультатную езду по городу, я окончательно сомлел и решил прекратить бесполезное занятие, но тут на глаза попалась вывеска нового антикварного магазина, еще не попавшего в телефонный справочник. Здесь я решил сделать последнюю попытку. Магазин был шикарно оформлен, но полки его были практически пусты. Я полюбовался какими-то сомнительного достоинства мраморными девами, скорее всего, ученическими работами дореволюционных студентов скульптурного факультета, керосиновыми лампами под зелеными абажурами, женскими украшениями, редко разложенными в витринах, и поинтересовался у продавщицы, где у них принимают вещи на комиссию. Хмурая на вид девушка неожиданно любезно взялась меня проводить к оценщику. В маленькой залитой ярким светом комнате, меня встретил благообразный старичок в толстых очках, делавших его глаза неестественно большими. Он радостно улыбнулся, как будто ожидал моего появления, и оно доставило ему большое удовольствие.

– Вы сегодня наш первый посетитель! – со значением сказал он. Я не понял его восторга, тем более, что скорее мог претендовать на право быть последним: шел восьмой час вечера, и магазин должен был скоро закрыться.

– У меня старинная сабля и золотые брошки, – поделился я со старичком своей заботой. – Мне хочется узнать, сколько они могут стоить.

– Вот и отлично, – обрадовался он, от удовольствия потирая руки, – я, молодой человек, кое-что в таких вещах понимаю!

Стараясь не суетиться, я вытащил свои реликты из туба и разложил на столе. Броши старика почему-то не заинтересовали, он только хмыкнул и сказал что-то вроде «блин». Зато в саблю оценщик так и впился взглядом. Сначала он уважительно ее осмотрел, не притрагиваясь руками, после чего, удовлетворенно крякнув, достал из стола здоровенную лупу. В первую очередь его заинтересовали камни, украшавшие ножны. Он по несколько минут рассматривал каждый самоцвет.

Кончив осмотр, старик задумчиво пожевал тонкие, бледные губы. Он явно хотел что-то сказать, но гак и не собрался. Я вопросительно на него посмотрел, но, не дождавшись реакции, тоже промолчал, не спеша приставать с вопросами. Так мы молча и сидели несколько минут друг перед другом. Вдруг, как будто что-то вспомнив, он поменял прежнюю лупу на более сильную и повторил осмотр. Закончив, антиквар неодобрительно покачал головой и сочувственно посмотрел на меня.

– Что-нибудь не так? – спросил я.

– Должен вас разочаровать, молодой человек, эти камни не настоящие, а всего лишь хорошая подделка.

– Не может быть! – искренне удивился я. – Меня уверяли…

– Стразы и цветные стекляшки, – не дал он мне договорить, – сделаны неплохо, но ценности не имеют.

Я не стал спорить и пригорюнился. То, что стразы придумал и начал делать из горного хрусталя и стекла в конце XVIII века ювелир Ж.Страсс, я прочитал несколько дней назад. Сабля же была, по моим предположениям, на тысячу лет старше.

– И клинок тоже поддельный? – просительно поинтересовался я.

– Посмотрим и клинок… Вытащите его, – велел старикан, почему-то сам ни к чему не прикасаясь.

Я суетливо, изображая растерянного лоха, обнажил оружие и положил на стол рядом с ножнами. Старик опять вооружился лупой, небрежно, безо всякого интереса осмотрел заточку и рисунок метала. Потом поднял красные в увеличенных очками прожилках вен глаза:

– Увы, и булат не подлинный. Изготовитель – Златоустовский металлургический завод, думаю, отковали его в пятидесятые годы, как сувенир, так что молодой человек, ваша сабля, к сожалению, тоже не многого стоит.

– Жаль, – сказал я, забирая оружие, – а мне говорили…

– А вы поменьше слушайте дилетантов, – перебил он. – Нет, определенную цену имеет все, мы, пожалуй, сможем выставить ее на продажу, возможно, какой-нибудь не очень взыскательный коллекционер и заинтересуется. На многое вам рассчитывать не следует, но долларов сто, сто пятьдесят…

– За сто пятьдесят я ее лучше у себя на стенку повешу, – равнодушно сказал я.

– Жаль, – огорчился за меня старик. – Впрочем, разве что попытаться продать немного дороже, скажем долларов за двести, двести пятьдесят. Есть у меня на примете один любитель Златоустовских сталей.

– Вы говорите, двести пятьдесят? – заинтересовался я.

– Это в крайнем случае, – заторопился оценщик. – Если вам срочно нужны деньги, лучше просить меньше, а то будет пылиться у нас несколько лет…

– Деньги всегда нужны, – неопределенно протянул я. – Я подумаю. В крайнем случае, еще куда-нибудь зайду…

– Нечего и думать, не теряйте попусту время, – задушевно посоветовал он, – все равно вам никто больше не даст. Я же вам говорю, сабля дешевая, новодел, подарочный экземпляр, камни фальшивые…

– Не может быть, чтобы новодел, – не удержался я, чтобы не уесть старичка. – Это оружие в нашей семье с XVII века, когда еще ни стразов, ни города Златоуста в помине не было. Так, что вы ошибаетесь, любезнейший.

– Не может быть! – почти искренне удивился оценщик. – Я никогда не ошибаюсь. Скорее всего, о древности сабли обычная семейная легенда, под которой нет никакой почвы. Поверьте, уж я в этом толк знаю!

– А вот эти безделушки сколько стоит? – спросил я, подвигая под его лупу обе броши. – Посмотрите, какие они красивые и как блестят! Я их зубным порошком почистил!

Старик через лупу посмотрел на старинные украшения, заметно дернулся, даже сглотнул слюну, потом взял себя в руки, успокоился и глянул на меня в упор чистым взглядом младенца.

– Я опять должен вас огорчить, молодой человек. Тоже, знаете ли, ничего особенного, вполне заурядная работа, дешевая подделка под изделие ювелирной мастерской Болина. Хотя, и на них можно найти покупателей. Если бы вы принесли настоящие вещи! Копии ценятся весьма невысоко.

Все было ясно, правды мне все равно никто не скажет. Осталось достойно ретироваться, чтобы и у старика осталось чувство разочарования от потерянной выгоды. Я сердито на него посмотрел:

– Какие копии! Посмотрите, это же рубины и брильянты, да еще какие красивые!

– Это тоже стразы и стекляшки, как и камни на ножнах.

– Какие там стразы, я ими стекло резал! – возразил я, продолжая демонстрировать дурость и наивность.

– Стразы тоже разные бывают, некоторыми и стекло можно порезать, – терпеливо пояснил старик. – Будь брошки настоящими, то им бы цены не было. Вы сами посудите, такие украшения в карманах не носят, их продают на крупнейших мировых аукционах!

– А что это за мастерская, ну этого, как его, Болина? – невинно поинтересовался я.

– Была такая, – неопределенно ответил он, – кстати, не самая лучшая. Ну, решились, будете продавать?

– Тоже за сто долларов?

– Нет, броши можно продать дороже. За них я могу на свой страх и риск предложить триста.

– Меня это устроит, я посоветуются с женой и, если она согласится на вашу цену, то завтра и принесу.

Я небрежно сунул брильянтовый цветок и золотого жука в карман куртки, взял туб с саблей подмышку и, приветливо кивнув оценщику, пошел к выходу.

– Молодой человек! Погодите! – заволновался он, весьма резво для своего почтенного возраста вскакивая из-за стола. – Не стоит ходить вечером с такими вещами по улицам. Мало ли что! Вы их оставьте у нас, а завтра…

– Ну, что вы, стоит ли вас затруднять! Подумаешь, деньги – пятьсот долларов.

Однако, оценщика такое небрежное отношение к подделкам и бижутерии не устроило, он схватил меня за рукав куртки, пытаясь удержать на месте.

– Эх! Была, не была! Знаете что, хотя сабля и отечественная – это совершенно точно, я на свой страх и риск, дам вам за нее триста долларов – только это моя последняя цена!

Я, не оборачиваясь, отрицательно помотал головой, вырвал рукав из цепкой ладони и вышел из магазина, проклиная себя за дурость и бессмысленную трату времени. Однако, старичок не сдался. Он выскочил следом и опять вцепился в меня, пытаясь удержать. Я невежливо его отстранил, сел в машину и уехал.

Антикварный магазин был недалеко от моего дома и минут через двадцать я, торопясь, открывал дверь квартиры, чтобы успеть к надрывающемуся звонками телефону.

Ордынцевой дома почему-то не было. Я добежал до телефона:

– Слушаю!

– Добрый вечер, – пророкотал приятного тембра хорошо поставленный мужской голос, – будьте любезны пригласить к телефону Алексея Григорьевича!

– Слушаю, – повторил я.

– Я так и знал, что это вы! – обрадовался звонивший. – Именно так я вас себе и представлял.

Меня такое начало разговора незнакомого человека удивило, и я довольно холодно поинтересовался, что ему, собственно, нужно.

– Простите, сударь, я совсем забыл представиться, я поэт Иван Иванович Дмитриев!

– Как же слышал, даже, помнится, читал ваши произведения, – сказал я, не уточнив, что читал слабенькие стихи Ивана Дмитриева в «Московском журнале» за 1795 год.

– Очень рад встретить поклонника, – обрадовался Иван Иванович, – в наши дни не часто встретишь любителя поэзии!

– Как же, как же, я даже помню одно ваше стихотворение: «Пой, скачи, кружись, Параша! Руки в боки подпирай!» – порадовал я покойного поэта.

Возникла пауза.

– Да, Параша, – не очень уверенно сказал Дмитриев, – я что-то не припомню такого стихотворения…

– Зато я помню, читал в журнале Карамзина…

– То есть какого Карамзина?! – удивился Иван Иванович.

– Естественно, Николая Михайловича, других Карамзиных у нас вроде не было.

– Простите, вы что-то путаете, я не знаю никакого Николая Михайловича Карамзина.

– Очень жаль. Значит, вы не тот Дмитриев, чьи стихи я читал, – подвел я черту под разговором. – Чем обязан вашим вниманием?

– Ах, да, – вернулся на землю собеседник. – Я, собственно, звоню по поводу сабли, той, что вы продаете…

Теперь уже я не сразу нашелся, что ответить. Из всех антикваров только давешний старичок ею заинтересовался, и он же мог видеть номер моей машины, по которому меня можно было идентифицировать. Это было двадцать, от силы двадцать пять минут назад. Какими же возможностями обладал мой «поет», чтобы вычислить человека и его телефон за столь короткое время.

– Вы, что-то путаете, – наконец, сказал я. – Оружием я не торгую.

– Ну, что вы, голубчик, какое же это оружие, я слышал, у вас обычный сувенирный экземпляр. Я как раз собираю подобные предметы, и мы могли бы договориться. Что касается цены, то я за ней не постою, естественно, в разумных пределах.

– А, что вы считаете разумным пределом?

– Ну, есть, в конце концов, каталоги и общепринятые цены…

– А от кого вы узнали, что я продаю саблю? – задал я «невинный» вопрос.

Иван Иванович на секунду замялся, а я в это время лихорадочно вспоминал, кто кроме антиквара, мог видеть оружие. Кстати, ища через знакомых эксперта, я о самом «предмете» не распространялся и упоминал только о «холодном оружии». Саму саблю же никому не показывал и только тогда когда начал ее «исследовать», вытащил из шкафа, где она все это время стояла.

– …узнал совершенно случайно, – говорил между тем Дмитриев, – на днях, от одного нашего общего знакомого. Был в гостях и услышал разговор…

– И случайно догадались спросить, как меня звать и какой у меня телефон? – не удержался я от язвительного замечания.

Иван Иванович на мой саркастический тон никак не отреагировал и начал называть совершенно неизвестные мне имена людей, у которых он, якобы, был в гостях.

– Мне это ничего не говорит, – прервал я словоохотливые излияния.

– Да, вспомнил, о вашей сабле мне говорил… – он назвал фамилию и имя старого знакомого, которого я не видел уже года два, чем, признаться, сбил меня с толку.

Все как-то запуталось: какое отношение к этому Дмитриеву имел мой знакомый, и как, если меня только что «вычислили», он смог нас с ним связать. Москва не Шепетовка, и найти здесь концы и подходы к людям – дело чрезвычайно долгое и сложное.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – не очень уверенно произнес я, и Иван Иванович это почувствовал. Голос его сделался убеждающе-обволакивающим, он начал на меня неприкрыто давить и о покупке сабли говорил, как о деле решенном.

Я между тем терялся в догадках, пытаясь понять, в чем тут дело и не очень вслушивался в слова собеседника. Тем более, что простым внушением справиться со мной не так-то просто.

– Так сколько вы предлагаете? – вклинился я в очередную многозначительную паузу Дмитриева.

Он, не сразу расслышав вопрос, видимо, опьяненный звуком своего голоса, сказал еще несколько ничего не значащих слов, но запнулся и после небольшой заминки осчастливил меня астрономической суммой:

– Предельная цена 500 долларов, естественно, рублями по курсу ММБ. Это очень хорошие деньги!

Про хорошие деньги я уже слышал вчера от Вахтанга, но, как и в тот раз, не обрадовался астрономической сумме:

– Мне кажется, что разговор можно прервать. О том, что сабля сувенирная и сделана на Одесском привозе, мне уже говорили. Меня могло бы заинтересовать только реальное предложение.

– Алексей Григорьевич, вы зарываетесь и сами не знаете, чего хотите, – огорчился Дмитриев. – Я предложил вам хорошие, очень хорошие деньги…

– Простите, но ваше предложение мне не интересно, – сухо сказал я, как бы подводя черту под разговором.

Однако, Дмитриев не сдался:

– Боюсь, что скоро вам придется пожалеть о своем упрямстве, – внезапно поменяв тон, почти угрожающе проговорил он.

Я, не дослушав, повесил трубку и, возможно, от мнительности тут же задернул шторы на окнах во всех комнатах. Кто знает, какими возможностями обладают мои новые знакомые. После того, как меня стало невозможно разглядеть снаружи, я тут же без предварительного звонка отправился к соседке Марине.

Она, услышав мой голос, после секундной заминки открыла дверь и, пропустив меня в прихожую, тут же убежала в ванную комнату снимать с лица ночной крем. Марина, как женщина повышенно эмоциональная, жила в слегка захламленной квартире и к домашним обязанностям относилась, мягко говоря, наплевательски. Стоя в тесной, заставленной прихожей, я осмотрелся и принял совершенно спонтанное решение: засунул саблю в недра платяного шкафа, за плотно висящую в нем старую одежду. Не то, чтобы я не доверял Марине, просто мне не хотелось втравливать ее в эту историю.

– Я сто раз просила: перед тем как приходишь, звонить, – недовольно сказала она, выходя из ванной, – в конце концов, у меня мог быть мужчина.

– Извини, пожалуйста, – виновато сказал я, – у тебя не найдется заварки?

Марина поскучнела и, сунув початую пачку чая, заперла за мной дверь. Я вернулся к себе как раз в тот момент, когда опять зазвонил телефон. Сняв трубку, я ожидал услышать голос Дмитриева с угрозами или новым предложением, но звонок оказался ошибочным, незнакомый голос, глумливо выговаривая слова, спросил какую-то Марью Иванову. Спустя четверть часа позвонили снова. После третьего такого же странного звонка я отключил аппарат от сети.

Ломать себе голову без достаточных на то оснований я не стал и оставил решение проблемы, если она возникнет, до появления более реальной угрозы.


Как ни странно, на следующий день моя внутренняя тревога не только не прошла, а, напротив, усилилась. Может быть, виной было то, что дул западный ветер, потеплело, и утро выдалось сырое и сумеречное. Дождя не было, но в воздухе висел осклизлый туман, и деревья за окном почернели от избытка влаги. Я включил телефон и отправился на кухню варить кофе. На запах тотчас явилась Ордынцева.

– Где ты вчера была? – спросил я встревоженный ее первым долгим отсутствием.

– Ходила в Останкино, хотела попасть на телепередачу, – ответила она бесцветным голосом. – Но меня туда без паспорта не пустили. Ты сможешь мне сделать документы?

– Не знаю, у меня нет таких связей. Вообще-то попробую поговорить с одним человеком, он за деньги может все.

– А потом я встречалась с Вадимом, – не дослушав, продолжила она, – даже была у него дома.

– Да? – вежливо удивился я. – Было интересно?

Даша смерила меня уничижающим взглядом и победно усмехнулась:

– Я пока поживу у него. Оказывается, еще есть на свете люди, которым я интересна!

– Ты уверена, что поступаешь правильно? Мне, кажется, что Вадим не очень интересуется женщинами, – сказал я, имея в виду его не совсем мужскую внешность и стиль поведения.

Однако, меня не совсем правильно поняли, если не сказать, что поняли превратно.

– Не всем же быть бабниками и волочиться за каждой юбкой! – отбрила меня Даша. – К тому же у нас с ним одинаковые политические идеалы!

– У этого Вадима есть идеалы? – искренне удивился я.

– Он, как и я, революционер! – тоном, не терпящим возражений, сказала Ордынцева.

– Мне показалось, что он больше интересуется реальными материальными ценностями, а не переустройством мира.

– Вот в этом ты глубоко заблуждаешься, он мечтает об общей гармонии, – проговорила Ордынцева, глядя на меня с нескрываемым презрением. – Его, как и меня, возмущает социальное неравенство и беспощадная эксплуатация человека человеком. Наши политические программы почти совпадают!

– Правда! – только и нашелся сказать я. – Не думал, что в России, кроме тебя, сейчас есть еще социалисты-революционеры.

– Есть, – коротко подтвердила она и замолчала, беззвучно прихлебывая остывающий кофе.

– А я узнал, что броши, которые смотрел твой Вадик, сделаны в ювелирной мастерской какого-то Болина и очень дорого стоят, – сообщил я. – Ты не слышала о такой фирме?

– Слышала, – равнодушно ответила революционерка, – это какая-то русско-шведская брильянтовая мастерская. До революции считалась очень модной и дорогой. Кажется, поставщик царского двора. Точно не помню, меня украшения никогда не интересовали.

– А зря, – невольно воскликнул я, глядя на сероватую кожу ее лица и пальцы с неровно остриженными ногтями. – Ты, вместо того, чтобы устраивать нам революцию, сходила бы, что ли, в салон красоты.

– Что ты этим хочешь сказать?! – взметнулась Даша.

– Ну, знаешь ли, – сразу же пошел я на попятный, чтобы не оскорбить тонкую женскую душу, – сейчас много всяких салонов, фитнес-центров. Помнишь, Горький говорил, что все в человеке должно быть прекрасно…

Сказать революционерке, что она выглядит как чучело, у меня не хватало духа. Сама же Ордынцева к своей внешности относилась так равнодушно, что соседка Марина с полуслова поверила, что Даша всего лишь моя дальняя родственница из ближнего зарубежья и приехала в Москву на медицинское обследование.

– Главное у человека – его душа, – парировала Даша прозрачный намек. – Вадим тоже так считает!

– Да, конечно, – вяло согласился я, – душа всегда главное, особенно когда больше нет ничего другого. Ты бы поинтересовалась, сколько стоит его пиджак.

Ордынцева очередную «инсинуацию» проигнорировала и начала рассказывать о замечательных душевных качествах нашего нового знакомого. Можно было только удивляться, как быстро она в нем разобралась,

– Я сразу же почувствовала в Вадиме родственную душу, оказывается, и у вас есть настоящие люди, – закончила она.

– Вот и чудесно, рад, что тебе теперь есть с кем общаться.

В этот момент раздался телефонный звонок – я быстро снял трубку, но услышал короткие гудки, видимо, опять кто-то ошибся номером. Даша, воспользовавшись моментом, встала и, коротко поблагодарив за завтрак, забрала броши и ушла к себе. Я это отметил про себя, хотел пойти спросить, зачем они ей нужны, но не успел. Снова зазвонил телефон.

– Слушаю?

– Ты еще живой? – спросил меня странный, механический голос.

– Кто говорит?! – взвился я.

– Все говорят, что скоро тебе придет конец, – проговорили на том конце провода, после чего послышались короткие гудки.

Я бросил трубку и отворил створку окна, впустив в тепло комнаты холодный, сырой воздух. Потом выглянул наружу. Используя знания, почерпнутые из детективов и боевиков, я осторожно, стараясь не высовываться, осмотрелся. Ничего необычного снаружи но было: трупы под окнами не валялись и невзрачные люди не читали газет с прорванными в них дырками. Я немного устыдился внезапной трусости и постарался успокоиться. Тем более, что от неприятных мыслей меня отвлекла Ордынцева, и впрямь собравшись перебираться к новому другу.

– Даша, – сказал я, когда она, уже одетая, прервала мои наблюдения за улицей и зашла в гостиную проститься, – ты совсем не знаешь наше время и собираешься жить у практически незнакомого человека! Это, по меньшей мере, глупо.

– Умнее сидеть в четырех стенах и смотреть телевизор? – резонно спросила она.

– Нет, конечно, можешь почитать современные книги и хоть немного разобраться в нашей эпохе. Если хочешь, я их тебе подберу… Походи по музеям, театрам, просто пообщайся с людьми. Прости, что уделял тебе мало времени, но…

– А ты его мне уделял? Я что-то не заметила. Думаешь, я не вижу, что мое присутствие тебя тяготит!

– Это ты зря, мне ведь и самому нужно снова приспосабливаться к этой жизни. У меня тоже есть проблемы с адаптацией.

– Вот когда привыкнешь и, наконец, поймешь, что потерял, – делая упор на последнем слове, резко сказала она, – я, может быть, к тебе и вернусь! И не забудь, ты обещал помочь мне достать документы, – сказала она, после чего повернулась на месте и пошла к выходу.

– Погоди, – остановил я ее, – а что делать с твоей частью украшений?

– Ах, оставь меня, делай, что хочешь!

– Здесь их держать нельзя, они слишком дорогие, мало ли что! Я хочу арендовать ячейки в банке. Там их держать безопаснее…

– Ты прекрасно знаешь, что материальные ценности меня не интересуют! – гордо заявила Ордынцева. – Поступай, как тебе заблагорассудится.

– Лучше бы сначала разделить их поровну, – предложил я, подумав, что для подогрева чувств Вадику двух брошей окажется мало.

Как делить неделимое, я не знал, но брать только на себя ответственность за сохранность такого количества ценностей не хотел.

Мало ли как повернутся обстоятельства!

События вчерашнего дня были тому подтверждением. Балтийский матрос «грабил награбленное» без учета художественной или коммерческой ценности Он явно просто хватал все, что подворачивалось под руку, так что наряду с необыкновенно красивыми и, вероятно, дорогими изделиями, было много аляповатой дешевки.

Жизненный же опыт мне подсказывал, что неоговоренные имущественные дела имеют способность отравлять в будущем и отношения, и жизнь.

А деньги, особенно большие, еще и пахнуть кровью.

– Я полностью доверяю тебе! – холодно прервала мои размышления революционная барышня и пошла к выходу. – Раздели, как сочтешь нужным!

– Оставь хоть телефон, чтобы знать, где тебя искать! – крикнул я вдогонку.

– Я тебе сама позвоню, – бросила она через плечо.

– Ну, как знаешь, – сказал я захлопнувшейся двери.

В этот момент опять позвонили, но не с угрозами, а спросили какую-то Анну Ивановну. Голос был мужской, и снова какой-то глумливо дурашливый.

– Вы ошиблись номером, – сказал я.

Не успел положить трубку, как раздался очередной звонок.

– Слушаю? – сказал я как можно спокойнее.

– Эй ты, позови Аньку! – сказал тот же человек. – Или хуже будет!

– Хорошо, подождите, она скоро подойдет, – пообещал я и, оставив неизвестного наглеца с трубкой в руке ждать мифическую «Аньку», занялся своими делами.

Первым делом против неизвестных противников стоило предпринять превентивные меры. Идея, как направить их по ложному пути, возникла сама по себе, как бы на пустом месте. Я вытащил из швабры палку, отпилил ее, оставив метровый конец, после чего привязал к ней веревку на манер сабельной перевязи. Потом повесил «саблю» на плечо и надел старый длиннополый плащ. Теперь, если за мной установили наблюдение, главное было не переиграть. Я покрутился перед зеркалом, под плащом ничего заметно не было. Все получалось по Станиславскому, мне самому захотелось поверить, что я ничего не прячу.

Подготовившись таким образом, я на всякий случай прихватил с собой все наши ценности, вышел во двор и, незаметно оглядываясь по сторонам, прокрался к «ракушке». Спрятанная палка мне мешала, но я изловчился открыть «ракушку» так, чтобы со стороны не было заметно, что у меня что-то есть под одеждой, Таким же манером я садился в машину: осторожно и неловко. Палка, по-моему, ни разу не оттопырила полу плаща, но если кто-то наблюдает за мной, то сможет догадаться, что я что-то прячу. В этом, собственно, и заключалась дебютная идея. Далее нужно было оторваться от вероятной слежки и обдурить наблюдателей, заставить их поверить, что я увез оружие из дома. Все просто и, как я надеялся, разумно.

Обнаружить за собой слежку может или профессионал, или любитель детективов. Нужно, наблюдая за улицей, менять направление движение, пробегать через проходные дворы, наблюдать за улицей в витрины магазинов. Это известно всем, в том числе и мне, На машине убегать от преследователей сложнее, но тут мне помогло американское кино. Начал я с нарушения правил движения – пару раз разворачивался через две сплошные линии, проскакивал на включившийся красный свет, короче говоря, вел себя, как показывают в боевиках. Слава Богу, ни один гаишник не заметил моих выходок на дороге, иначе у него, а не у меня был бы удачный день. Судя по тому, что никто вслед за мной правила не нарушал, со слежкой я перемудрил. Есть такой старый анекдот:

– По прерии мчится неуловимый ковбой Джон Смит, – говорит рассказчик и замолкает.

– Простите, – спрашивает заинтригованный слушатель, – а почему он неуловимый?

– А кто его ловить будет, кому он нужен!

Однако, полностью исключать возможность слежки я не рискнул и решил осуществить намеченный план до конца. Покрутившись по городу, я выбрался на кольцевую дорогу, а потом съехал на Калужское шоссе. По-прежнему никакого преследования заметно не было, и я собрался возвратиться домой, тем более что погода была отвратительная, в воздухе висел грязный туман, и каждые три минуты приходилось омывать и очищать лобовое стекло. Но я уже миновал город Ватутенки и решил не халтурить, по кольцевой бетонке доехать до Симферопольского шоссе, сделав, таким образом, крут. С бетонкой я промахнулся. По ней одна за другой, длинной колонной, тащились большегрузные грузовые машины, и мне никак не удавалось их обогнать. Ехать со скоростью 40-50 километров было скучно, тем более, что от больших колес фур в лобовое стекло летела грязная водная пыль, и дворники не успевали ее разгребать. Я остановился на опушке придорожного леса и вышел из машины. Везти назад в Москву распиленную палку от швабры было незачем, я выбросил ее в кювет, а сам пошел прогуляться по неотложному делу…

Намокший, потяжелевший лес пах прелыми листьями и хвоей. Безлистый, он казался светлым и редким. Вспомнились стихи:

«Он шел, вдыхая горький яд и дух осеннего убранства…»

Порядочно отойдя от дороги, я попал словно в другой мир, благостный и мирный Я бездумно брел куда глаза глядят, загребая ботинками опавшие листья, пока не наткнулся на густое мелколесье. Пришлось его огибать. В этом месте лес оказался раскурочен недавней рубкой: кругом валялись поломанные стволы «некондиционных» деревьев, которые, как обычно, не вывезли, оставили гнить на месте, горы валежника. Гулять, наблюдая такой разор природы, мне расхотелось, и я вернулся к машине. Колонна давно исчезла из вида. Мне не хотелось опять ее догнать и плестись в хвосте. Поэтому я развернулся и поехал обратно. Минут через пять мимо меня на большой скорости промчалось два джипа. Единственное, что я успел заметить, это то, что в них было полно народа. Сначала я никак не отреагировал на такое ординарное событие, но что-то зацепило за сознание, и я решил проверить появившееся подозрение. Сделать это было просто, я вновь развернулся на пустой дороге и поехал назад. Мое подозрение подтвердилось. Обе машины стояли на месте недавней остановки, а в сторону леса направлялась группа молодых людей. Я, не снижая скорости, проехал мимо. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, каким образом меня вычислили. Все это время я возил с собой радиомаяк.

Где злоумышленники укрепляют на автомобилях маяки, я так же знал из боевиков, но в такую гнусную погоду лазать под грязной машиной мне не светило, и я заехал в придорожный сервис. «Автосервис», если можно было так назвать грязную кирпичную постройку, был явно не процветающий Я зашел в пропахшее маслом и железом помещение. Два угрюмых, похмельных мастера попытались изобразить на помятых лицах вежливое внимание. Я попросил отрегулировать ручной тормоз. Эта копеечная работа не сулила «сервису» экономического процветания, потому мне там не обрадовались. Сорокалетний, в засаленной робе мужик, вероятно, старший, надолго задумался, исподволь разглядывая меня. Было ясно, о чем он думает, но я сразу же пресек его необоснованные надежды:

– Сто рублей. Не хотите, поеду дальше.

Перспектива опохмелиться немного примирила механиков с прозой жизни и старший, тяжело вздохнув, кивнул:

– Заезжай.

Машину подняли подъемником. С днища капала жидкая грязь.

– Может, помоем? – безо всякой надежды, скорее для того, чтобы что-нибудь сказать, поинтересовался второй слесарь.

Я оставил глупое предложение без внимания. Заляпанный грязью «маяк» красовался на магнитной присоске на балке под передней дверцей.

Слесарь, между тем придирчиво рассматривал низ моего автомобиля, отпуская, как бы про себя, критические замечания. Я краем уха слушал его бормотание, из которого можно было сделать вывод, что если я немедленно не сделаю в этой мастерской капитального ремонта, то у меня просто нет шанса добраться до дома живым.

– А это что? – спросил он, когда увидел «радиомаяк».

– Устройство против блуждающих токов, – замысловато ответил я и оторвал «шпиона» от днища.

Подтянув гайку ручника и получив за это сто рублей, слесаря заметно повеселели. Жизнь, похоже, у всех начинала налаживаться. Мы сердечно распрощались, и я поехал своей дорогой. От «маяка» следовало избавиться, и я прицепил его к грузовику, следующему от Москвы, если судить по номерному знаку, в 67 регион. Где находится этот регион, я не знал, но понадеялся, что не очень близко и, когда ребяткам с джипов надоест гулять с миноискателем по осеннему лесу, у них будет шанс совершить долгую увлекательную поездку.

## Глава 3


Домой я вернулся без происшествий, неукоснительно соблюдая правила дорожного движения. Без меня в квартире побывали незваные гости. Если б я не был настороже, то ни за что об этом не догадался. Попав под чей-то хорошо организованный «колпак», я стал подозрительным, и теперь каждая мелочь привлекала внимание. На первый взгляд здесь все было как прежде, однако, маленькие изменения присутствовали. Не под прежним углом был повернут музыкальный центр (как будто под ним можно было спрятать метровую саблю!), не так, как раньше, прикрыты створки шкафа…

Я не стал паниковать, пообедал, чем Бог послал и сел за компьютер, дописывать свою «Одиссею». Доступ в компьютер у меня защищен паролем, и мне стало любопытно узнать, пытались ли гости взломать код или сделать копию записей документов. В любом случае они поступили благородно, не унеся жесткий Диск. Если же они сумели его скопировать, то это означало, что у меня появлялся первый, очень внимательный читатель. Другое дело, что мои «воспоминания» больше походят на фантастический роман, так что вряд ли «заинтересованные лица» могли получить интересующую их информацию. Я подумал, что неизвестные противники в лучшем случае сделают вывод, что я интересуюсь стариной, имею в этой области кое-какие познания и пишу фантастику.

Как всегда, когда мне судьба преподносит очередной сюрприз, жизненный тонус сразу повышается. Поэтому я решил не терять порыв и предался довольно утомительному занятию – писанию. Никто меня не беспокоил, странных звонков больше не было. Вечером, устав стучать по клавиатуре, я решил разыскать знакомого, на которого ссылался любитель старинного оружия Дмитриев.

Упоминание этого человека было самой большой странностью в череде описанных событий. Найти жителя Москвы по регистрационному номеру автомобиля, если он управляет машиной не по доверенности и проживает по собственному адресу, имея базу данных, несложно. Другое дело – проследить его дружеские связи. Чтобы не мучаться сомнениями и подозрениями, я позвонил этому человеку домой. Трубку взяла его престарелая маменька, милая, болтливая старушка. Она так обрадовалась моему звонку, что я заподозрил, не перепутала ли она меня с каким-то своим добрым, старым знакомым. Добрых полчаса старушка рассказывала о необыкновенных успехах и способностях своего сына, пока соизволила упомянуть, что он уже год работает по контракту в Америке. С большим трудом мне удалось прервать ее словесный понос и узнать американский номер телефона сына.

Общеизвестно, что в Америку из Москвы дозвониться значительно проще, чем в Подмосковье. Не имея представления, какое сейчас в Штатах время, я набрал номер.

– Hello, – ответила трубка по-английски.

– Привет, – сказал я по-русски, – это Крылов, из Москвы.

– Speak louder, – пробурчали на другом континенте.

– Да проснись ты, твою мать! – рявкнул я.

– А, извини, ты знаешь, сколько у нас сейчас времени? – с зевком ответил приятель. Потом он, кажется, проснулся окончательно. – Слушай, откуда у тебя мой телефон?

– Мать дала.

– Вот дура, я же ей… прости, ты какими судьбами?

– Хотел узнать, ты знаешь такого Дмитриева Ивана Ивановича?

– Поэта? – хмуро уточнил приятель, – Знаю, сволочь редкостная, у тебя с ним дела?

– Скорее у него со мной, – ответил я, не вдаваясь в подробности, – он ссылался на тебя, вот я и решил уточнить…

– Рви все и сматывайся. Он беспредельщик, ни перед чем не остановится. И вся их кодла такая же.

– Чем он, собственно занимается? – спросил я.

– Это не телефонный разговор.

– Хоть намекни.

– Приеду, расскажу, – мрачно пообещал он.

Мы еще обменялись несколькими фразами и распрощались. Конкретизировать аттестацию Поэту приятель не захотел. Мне это очень не понравилось. Я его знал как человека не робкого десятка.

Сказать, что за старую саблю я не пожалею жизни, было бы некоторым преувеличением. Однако, как и большинству людей, мне не нравится наглость и угрозы. Я предпочитаю решать возникающие проблемы мирным путем, но если подвернется хорошая драка, то почему бы и нет…

Первым делом я решил вооружиться. Среди моих школьных товарищей, с которыми еще сохранились отношения, числится один чудак, увлеченный раскопками. Кажется, таких людей называют черными следопытами или как-то похоже. У него всегда дома можно найти что-нибудь стреляющее, оставшееся после Второй Мировой войны на былых полях сражений. Я созвонился с ним, объясни намеками, что мне нужно, и он согласился одолжить на время кое-какой «реквизит». Утром мы встретились. Одноклассник, назову его для конспирации Максимом, был сухощав, загорел и задерган. Мы поехали к нему домой, и он вытащил из стенного шкафа здоровенную сумку с боеспособными железяками.

– Совсем, понимаешь, житья не стало, – пожаловался он, когда кончился ритуал взаимных комплиментов и похлопываний по плечам. – Обложили, сволочи, как волка. Уже не знаю, где что прятать.

– А зачем ты оружие дома хранишь? – поинтересовался я, разглядывая внушительных размеров тяжелую сумку.

– А где прикажешь его держать? – угрюмо пробурчал Максим. – В лесу снова закапывать? Забирай все, что есть, нужное оставь, остальное сам припрячь до времени.

Мне было любопытно, и я открыл сумку. При виде такого арсенала оставалось только свистнуть. Максим разложил на столе два немецких «Шмайссера», пистолет «Вальтер» с запасными обоймами, две изъеденные коррозией ручные гранаты и четыре автоматных рожка с патронами. В отличие от ржавого «Вальтера» и гранат, «Шмайссеры» были как новые.

– Откуда дровишки? – поинтересовался я, с уважением беря в руки эти реликты Второй Мировой войны. – Не с завода?

– Склад нашел. Представляешь, что значит немецкий порядок и качество, столько лет пролежали в заброшенном подвале, так даже ящики не сгнили.

– И много у тебя такого добра?

– Лет на шесть, восемь хватит, – уклонился от прямого ответ Максим. – А тебе, собственно, зачем стволы, я по телефону не врубился.

– Бандюки наезжают. Ребята, похоже, крутые.

– Ну, с таким арсеналом, может быть, и отобьешься, если, конечно, они не наймут профессионального киллера или не взорвут, – оптимистично обнадежил меня одноклассник. – Только если затеешь стрельбу, меня не подставь, а то сам понимаешь, я и так одной ногой стою в тюряге.

– Это само собой, – заверил я, – и вообще, как-нибудь постараюсь обойтись без стрельбы, мы мирные люди…

– Ну, ну… Только все дома не держи, да и с гранатами осторожней. Я их пробовал, работают как часы, но очень шумные.

На том и порешили. Проводив Максима, я отвез в тайник «Шмайссеры» и гранаты – оставил себе только «Вальтер» и две обоймы патронов. Статья уголовного кодекса за хранение в таких масштабах огнестрельного оружия меня не грела.

Между тем, вокруг меня по-прежнему было тихо и спокойно. Таинственные телефонные звонки прекратились, в квартиру (я подготовил несколько «шпионских» ловушек) никто не проникал. Я занялся своими повседневными делами, а по вечерам писал «воспоминания». Единственно, что изменилось в жизни, теперь я не выходил из дома без пистолета и поднимался на свой этаж не на лифте, а пешком по лестнице.

Даша позвонила только один раз, справилась о документах и разговаривала со мной подчеркнуто холодно. Я предполагал, в чем причина такого отношения, но ничего поделать не мог. «Не обещайте деве юной любови вечной на земле». Чего я, в наших с ней отношениях, кстати, никогда и не делал. Да и вообще разговоров об этом большом чувстве у нас не было. Бесспорно, у Даши были шарм и воспитание, но не хватало чего-то, что привлекает меня в женщинах. Скорее всего, причиной тому была ее революционная юность и благоприобретенная ментальность. В аналогии с нашим временем ее можно сравнить с нынешними «бизнес-леди». У них присутствуют четкость, резкость в суждениях, уверенность в собственной значимости и непогрешимости. Для деловых отношений это незаменимые качества, но в любви мне нравится нечто более мягкое и аморфное.

Чтобы не запутывать наши с ней отношения, я разобрал ценности и по-братски их поделил: пополам настоящие и дешевые украшения, после чего зарезервировал в банке две ячейки и попросил Ордынцеву приехать Она поломалась, но согласилась. Новая «подруга» по имени Вадим успела внести лепту в ее внешность. Ордынцева коротко остригла волосы, и начала использовать легкую косметику.

Встреча состоялась утром. Даша холодно кивнула и вежливо поинтересовалась моими делами

– Спасибо, все хорошо, – ответил я. – Как у тебя?

– Прекрасно, – живо сказала она и задиристо подняла подбородок. – Я вступаю в партию.

– Рад за тебя, – сказал я, не прося уточнить, что это за партия. – Я разделил наше имущество на две части, – показывая на две кучки украшений лежащие на столе, перешел я к конкретному делу, – выбирай себе любую.

– Зачем? – почему-то высокомерно спросила Ординцева.

– Со мной может что-нибудь случиться, и ты останешься без ничего.

– А мне ничего и не нужно.

– Тебе, как минимум, нужны квартира и документы, а все это стоит денег, и немалых.

Даша равнодушно кивнула, не проявляя ни заинтересованности, ни благодарности. Я разозлился, но не показал вида и спросил:

– Какую кучку выбираешь?

– Мне все равно. Пусть будет эта, – кивнула она на ближнюю к себе золотую горку. – Тебя совсем не интересует моя новая партия? Неужели у тебя совсем не болит душа за обездоленных людей? В стране не прекращается кризис! Народ спивается! Старики нищенствуют! У вас выбранные правители к простому народу относятся хуже, чем относился царский режим в России перед февральской революцией!

– Это ты, извини, преувеличиваешь, у нас в стране испокон века к людям относились хуже, чем к скотине. Только, когда власть клевал жаренный петух в одно место, тогда вспоминали, что мы такие же люди, Ты еще скажи, что при коммунистах было больше демократии, чем сейчас.

– А разве нет? Тогда мы все были товарищами!

– Ты не совсем права, – возразил я, – коммунисты снисходили до того, что называли своих крепостных «товарищами», а теперь статус повысился, ко мне даже президент может обратиться «господин». Другое дело, что делать он этого не будет.

– Зачем ты шутишь! Ведь вопрос очень серьезный!

– Совершенно с тобой согласен, – искренне сказал я, – только ответа на него нет.

– Ответ есть, и он в борьбе партии за права граждан!

– Да, конечно, только те методы, которые вы, революционеры, обычно предлагаете, мне не нравятся.

– Откуда ты знаешь, какие у нас методы? Приходи к нам на диспут, сам убедишься, что марксистская наука все эти годы не стояла на месте, и теперь у нас есть ответы на большинство вопросов преобразования человеческого общества.

– Спасибо, но у меня пока нет желания дискутировать с политическими экстремистами.

– А ты не боишься, когда мы победим, оказаться лишним? Тогда ведь тебе припомнится такая аморфная позиция.

– Нет, не боюсь. Я вообще, как ты имела возможность убедиться на личном опыте, редко чего-нибудь боюсь. Тем более, – меня подмывало сказать, что я думаю и о самой Ордынцевой, и о подобных организациях, но я не рискнул обострять спор, нужно было идти в банк, – что политика меня в данный момент не интересует.

– Тебе виднее, – со скрытой угрозой в голосе сказала Даша.

– Угу, – буркнул я, и занялся упаковкой украшений.

Я завернул их в обычные газетные листы, заклеил скотчем и надписал фломастером наши имена. Даша безучастно за мной наблюдала. Подготовив пакеты, я положил их в спортивную сумку и сказал;

– Теперь поедем в банк.

– Зачем?

– Там поймешь, – окончательно рассердился я. – Надеюсь, что с твоей квартирой все решится. Тогда тебе опять понадобятся деньги.

– Хорошо, если тебе так удобней. Я не вправе требовать, чтобы ты тратил на меня свое драгоценное время! – издевательски-патетично воскликнула Ордынцева.

Мне осталось только скрипнуть зубами и пойти в прихожую одеваться. Ордынцева своим неадекватным поведением начала меня порядком раздражать, Однако, когда мы вышли из дома, она словно почувствовала, что я очень сердит, перестала выделываться и, пока мы ездили в банк, и я провожал ее до квартиры товарища по партии, вела себя нормально, без залетов, и мы расстались почти сердечно.

Решив проблему с ценностями, я намеревался этим вечером сходить на одну интересную тусовку. В конце концов, следовало как-то отпраздновать неожиданную свободу. Однако, уйти из дома я не успел. В восьмом часу вечера ко мне в квартиру позвонили. Я никого не ждал и, прежде чем открыть дверь, посмотрел в глазок. На нашей плохо освещенной лестничной площадке стояла незнакомая девушка.

– Слушаю вас? – сказал я из-за двери.

– Простите, пожалуйста, – ответила она довольно приятным голосом, – я из страхового агентства, можно с вами поговорить?

– Спасибо, я страховаться не собираюсь.

– А мы и не настаиваем, просто разговариваем с гражданами. Я не займу у вас много времени. Неужели так страшно открыть дверь? – жалобно сказала девушка. – Я вас не съем….

Конечно, открывать дверь не следовало. Слушать стандартные уговоры мне было неинтересно, а вне обзора могли стоять несколько крепких молодых людей. Однако, я подумал, что за дверями квартиры всю жизнь не просидишь, и, если опасность действительно существует, то лучше встретить ее, подготовившись.

– Хорошо, – как бы в раздумье сказал я, – подождите минуту, я оденусь.

Одеваться мне было не нужно, нужно было принести из комнаты пистолет. Я вооружился, дослал патрон в патронник и даже сдвинул флажок предохранителя. После этого выбрал позицию сбоку от дверей и отодвинул щеколду. Дверь, против ожидания рывком не распахнулась, и никто в квартиру не ворвался.

– Входите, – пригласил я.

В прихожую вошла невысокая девушка в скромной, если не сказать, убогой китайской пуховой куртке и мокрых растоптанных сапогах. Как только она оказалась в прихожей, я затворил дверь и запер ее на задвижку. В прихожей было темно, гостья меня сразу не рассмотрела, и я, поставив на предохранитель пистолет, спрятал его в карман брюк.

– П-простите, можно включить свет, – попросила она испуганным голосом.

– Да, конечно, – ответил я, щелкнув выключателем.

Стало светло. Девушка смотрела на меня круглыми от испуга глазами. Я, стоял, прижавшись к стене и, наверное, выглядел довольно нелепо. Разглядев меня, девушка, кажется, немного успокоилась.

– Вы, наверное, боитесь бандитов? – поинтересовалась она, этим вопросом как бы оправдывая мое странное поведение.

– В общем-то, да, – признался я. – По телевизору предупреждают, чтобы незнакомым людям сразу двери не открывать.

– Вы не бойтесь, у меня есть документы, – заспешила она и попыталась открыть дешевенькую, раздутую от бумаг сумку.

Я не протестовал. Несмотря на то, что бедно одетая незнакомка никак не походила на наводчицу, терять бдительность не следовало. Тем более, что она была представительницей первой страховой компании, которая почему-то заинтересовалась скромными обитателями нашего далеко не элитного дома.

– Вот, пожалуйста, – сказала агент, с трудом справившись озябшими пальцами с заевшим замочком и достала серенькую книжечку.

Я ознакомился с ее содержанием. Агента звали Ольгой Глебовной Дубовой, и представляла она страховую компанию «Никитские ворота». Про «Спасские ворота» я слышал, так почему не могли существовать и «Никитские»? Рассмотрев удостоверение, я вернул его агентше и пригласил пройти в комнату.

– У меня ноги мокрые, – виновато сказала она и посмотрела на свои разбухшие от осенней мокроты, видавшие лучшие дни сапоги. – Я вас долго не задержу, только чуточку погреюсь, – добавила она и жалостно улыбнулась.

Честно говоря, я не рассчитывал, что нежданный визит может затянуться надолго, а потому не предложил Ольге Глебовне раздеться. Теперь пришлось это сделать. Я помог ей снять мокрую куртку, с сапогами и вязаной шапочкой девушка справилась сама.

Оставшись без верхнего платья, гостья преобразилась, Теперь передо мной стояла не серая, невзрачная мышка, а ладная девица в прекрасном трикотажном костюмчике, рельефно обтягивающем весьма привлекательные формы. Все надетое на ней было продумано и подобрано в тон – ничего общего со старой китайской курткой и заношенной обувью. Я, само собой, тут же оценил метаморфозу, однако, нельзя сказать, что она мне понравилась. Как-то не верилось, что такая привлекательная девушка не нашла лучшего занятия, чем охмурять граждан ненадежной страховкой.

Между тем, новоявленная фея обернулась к зеркалу и поправила прическу. Волосы у нее были густые, тяжелые, цвета бронзы с медью.

– Может быть, кофе? – предложил я, слегка оторопев от всего открывшегося великолепия.

– С удовольствием, – скромно потупив глазки, согласилась Ольга Глебовна.

Я двинулся на кухню, она прошла следом.

– Ой, как у вас тут мило, – соврала девушка.

Ничего милого или даже приличного в моей кухне но было, разве что относительная чистота.

Подозрения мои в том, что это визит непростой, были подкреплены еще некоторыми наблюдениями. Мокрая одежда и озябшие руки свидетельствовали о том, что девица явилась ко мне прямо с улицы. Между тем я живу на восьмом этаже двенадцатиэтажного дома, и более логично ей было бы начинать страхование с первого или последнего этажа, а не с середины. К тому же девушка вела себя слишком независимо и после первой, возможно показной, сценки робости, решительно пошла на «контакт» и питие кофе, которое могло понятно, чем закончиться, особенно учитывая её привлекательную внешность.

– Как у вас ловко получается, – опять польстила она, наблюдая мои действиями при приготовлении напитка, – наверное, ваша жена не любит готовить…

Про жену она сказала зря. Кухня была вполне холостяцкая, безо всяких разукрашенных прихваточек, ламбрекенов и прочих милых женских пустячков.

На вопрос о жене я отвечать не стал, пробормотал что-то неразборчиво утвердительное.

Потом я бросил пробный камень:

– Вы, наверное, озябли, может быть, хотите к кофе коньяка?

– Ой, с удовольствием, – обрадовалась Ольга Глебовна. После чего, правда, добавила: – А это удобно?

– Почему нет? – ответил я и пожал для большей убедительности плечами.

Я достал бутылку коньяка, рюмки и, по русской традиции, лимон. Пока я накрывал стол, гостья внимательно и, можно сказать, доброжелательно наблюдала за мной, вероятно, забыв, зачем, собственно, сюда пришла. О страховке жизни и имущества пока не было сказано ни слова.

После двух рюмок коньяка глазки у юной леди заблестели, щечки разрумянились, и взгляд стал чуть рассеянным и зовущим. Судя по всему, дело шло к банальной развязке. Однако, я не стал расслабляться, хотя Ольга Глебовна особенно после коньяка нравилась мне все больше, и неожиданно для нее вернулся к теме посещения:

– Так, что вы говорили о страховании?

Девушка удивленно взглянула на меня, чуточку смешалась, но среагировала быстро и начала рассказывать, как хорошо быть застрахованным. Надо отметить, что предмет она знала нетвердо, вернее будет сказать, поверхностно – пересказывала своими словами рекламную брошюрку. Я делал вид, что очень внимательно и заинтересованно слушаю и начал допекать вопросами. Бедная Ольга Глебовна, честно отрабатывая свой хлеб, в конце концов, пошла пятнами, питаясь вразумительно отвечать на мои занудные придирки. Альковный настрой начал сбиваться: томно и призывно смотреть на собеседника, когда говоришь о смерти, пожарах и наводнениях, как-то не к месту, и бронзовая красавица начала сердиться. Я между тем все не унимался, придумывая ей все новые и новые задачи.

– Мне бы еще интересно было знать, как ваше страховое общество «Петровские ворота» будет участвовать в компенсации за потерю трудоспособности в случае, если я заболею, скажем, СПИДом?

Агент метнула на меня свирепый взгляд и не нашлась, что ответить. То, что я перепутал название «ворот», назвал Никитские Петровскими, она не заметила.

– Я работаю агентом недавно и таких вещей не знаю, – только и нашла, что сказать она, скрывая за улыбкой недоброе ко мне отношение. – Я специально выясню этот вопрос и все вам разъясню.

– Вот и прекрасно, а я пока обдумаю ваше предложение, – сказал я, вставая.

По-моему, больше всего на свете Ольге Глебовне сейчас хотелось объяснить мне простыми, доступными словами, кто я такой. Однако, она сумела сдержаться и даже с полминуты не понимать намека, что визит окончен. Но я не садился и навязчиво стоял над душой, так что ей пришлось признать поражение:

– Ой, – сказала она виноватым голосом, – я у вас засиделась, мне еще нужно обойти три этажа…

Я не стал протестовать, проводил ее в прихожую и помог надеть пролетарские обноски.

– Так я к вам еще зайду, – ласковым голоском пообещала обиженная чаровница.

– Непременно. Буду с нетерпением ждать.

Мы распрощались. Проводив гостью, я потушил на кухне свет, открыл окно и выглянул на улицу. Ольга Глебовна в расчетное время вышла из подъезда и направилась к темной машине. Там ее ждали. При ее приближении фары зажглись, и открылась дверца. Мне стало грустно. Девушка была милой, а я порядком соскучился без женской ласки.


Этой ночью я спал неспокойно. В сновидениях постоянно присутствовала Ольга Глебовна. Она то, высоко подняв юбку, поправляла колготки, то прижималась ко мне, обжигая горячим дыханием. Я пытался сдерживать себя, подсознательно понимая, что расслабляться нельзя, но ничего не мог поделать с руками, которые были как бы сами по себе, обманывали меня и незаметно, невзначай принимались ласкать подозрительного страхового агента. Из этого сладостного кошмара не было выхода и, когда телефонный звонок вырвал меня из сна, я вскочил с постели весь мокрый от пота и разбитый. Был десятый час утра, звонил Гутмахер.

– Здравствуйте, – сказал он, – извините за ранний звонок, кажется, я вас разбудил. Это вас беспокоит Гутмахер.

Я лихорадочно включился в реальную жизнь и, не дав ему сказать больше ни слова, перебил в начале первой же фразы:

– Вы по поводу книги, которую я хотел у вас купить?

Аарон Моисеевич несколько секунд молчал, потом, как истинно советский человек, догадался, что с телефоном у меня не все в порядке и спокойно подтвердил, что его действительно интересует мое решение о покупки книги.

– Я постараюсь сегодня к вам заехать, но мне кажется, ваша цена нереальна, и напомните мне, пожалуйста, свой адрес, – добавил я, чтобы продемонстрировать шапочность нашего знакомства.

Гутмахер напомнил. Мы оговорили время визита, и я повесил трубку. Ни одного лишнего слова сказано не было. Прослушивается ли мой телефон, я не знал, но мои новые знакомые проявляли такую прыть, что этого нельзя было исключить, а потому рисковать и втягивать старика в свои дела не стоило.

Утром мои страстные сновидения выглядели смешными, а Ольга Глебовна показалась не такой интересной, как во сне. Судя по роли, которую она исполняла, девушка принадлежала к «жрицам любви», а женщины подобного сорта меня не привлекали. За их раскованностью и бравадой, как правило, прозрачно проглядывается жизненная неустроенность, иногда непомерная жадность, обязательно циничное отношение к любви, а все эти качества не лучший стимул для романтических отношений.

Покончив с домашними делами, я собрался к Гутмахеру. Став подозрительным, я удвоил внимания к окружающим мелочам и сразу заметил, что опять в мою «ракушку» кто-то лазал. Скорее всего, в машину вернули радиомаяк, чтобы быть в курсе моих передвижений. Сегодня наблюдение мне не мешало, и я его проигнорировал. Тем более, что после первой неудачной установки, маяк должны были замаскировать более тщательно.

Аарон Моисеевич встретил меня настороженным взглядом.

– На вас вышло КГБ? – сразу же спросил он, едва мы поздоровались в прихожей, и я прошел в комнату.

– Нет, – ответил я, садясь в продавленное кресло, – нынешнему ФСКа не до путешественников по времени, мной заинтересовались какие-то бандиты…

Я рассказал старику всю историю с сатанистами, о их попытках вернуть реликтовую саблю, чем вверг в долгую задумчивость.

– Может быть, стоит отдать им эту саблю? – спросил он, покачивая головой. – В конце концов, когда бандитам надоест за вами гоняться, они возьмут вас в заложники и выбьют признание. Удивляюсь, как это им сразу не пришло в голову…

Мне такой вариант приходил в голову, потому я и вооружился.

– Стараюсь быть предельно осторожным, – сказал я и вытащил из кармана «Вальтер».

– Вы сможете выстрелить в человека? – удивился Аарон Моисеевич.

– В человека, может, не смогу, а в бандита запросто. У меня, к сожалению, уже есть такой опыт, – сказал я. – В конце концов, когда защищаешь свою жизнь, оказывается, что убить противника не так уж и сложно.

– Знаете, голубчик, все-таки отдали бы вы им эту саблю, право, никакие ценности не стоят человеческой жизни…

– Боюсь, что с саблей не все так просто. Те, кому она раньше принадлежала, не были такими завзятыми пацифистами, как вы, и чужие жизни не ценили. Мои новые противники, про которых я вам рассказал, действуют очень решительно и оперативно, но топорно – это мне напоминает прежних владельцев сабли. Если они из той же компании, мирное разрешение конфликта их не устроит. Скорее всего, я жив и в относительной безопасности только потому, что они не знают, где саблю искать.

– Я по понятным соображениям не спрашиваю, где вы спрятали свой раритет, но надеюсь, достаточно хорошо, – зачем-то сказал Гутмахер. – А как вам нравится такой выход: уехать из Москвы, пока все не утрясется? Давайте вместе махнем в город Троицк, поищем ваш генератор времени. Может быть, мне удастся с ним разобраться. Я с удовольствием составлю вам компанию!

– Идея хорошая, только это не выход. Тогда опасность будет висеть не только надо мной. Подобные проблемы лучше решать кардинально, а не прятаться от них…

– Ну, спрятаться от судьбы невозможно, так что нет смысла и пытаться. А о моем предложении подумайте. Я, собственно, об этом и хотел с вами поговорить. У меня есть кое-какие мысли о принципах работы так называемой «машины времени» и хотелось бы проверить их на практике.

– Я не против, только чуть позже. Не хотелось бы наводить противников на след. И так вокруг меня было слишком много всякой мистики.

– Вот чего мне не хватает в жизни, – задумчиво сказал он, – это хорошей встряски. Так не хочется превращаться в брюзжащего, испуганного старикашку!

– По-моему, вам это пока не грозит, – совершенно искренне сказал я, – когда человек не жалеет тратить умственную энергию, у него все в порядке. Я всегда разделял два понятия: навязываемый молодежи старческий опыт, который обычно никому не интересен, и старческую мудрость.

– Похвальная позиция для молодого человека.

На этом мы расстались, и я отправился ждать очередной ход противника. Что собой представляет банда Поэта, можно было только гадать. Мне нужно было попытаться получить о ней какие-нибудь сведения. Как известно, кто владеет информацией, тот владеет миром.

К сожалению, у меня мало знакомых, связанных с уголовным миром, так что навести справки о группировке Поэта оказалось непросто. Однако, кто ищет, тот всегда что-нибудь найдет. В конце концов мне вроде бы повезло. После двухдневной суеты я вышел на одного знакомого, у которого бывший сокурсник после окончания института стал «офицером» в крупной преступной группировке. В результате сложных переговоров бандит согласился встретиться со мной в хорошем ресторане и помочь информацией.

Меня необходимость гульбы с бандюганом немного напрягала. Как показывал опыт, ребята они специфичные, со своим кодексом отношений, и подстраиваться под блатняк не самое приятное занятие. Вопреки ожиданиям, «офицер» с милым детским именем Вова, внешне совсем не походил на уголовника. Обычный парень лет двадцати пяти с простым лицом, мощной шеей и короткой стрижкой. Он был хорошо и корректно одет, не гнул пальцы, и только схематичная, специфичная речь выдавала его профессию. Меня он начал называть не по имени, а «братаном» и сразу взял покровительственный тон.

– Ты, братан, сам чем занимаешься? Ты вроде как бы на лоха не походишь, тоже как бы деловой? – спросил он, когда мы умостились за столиком, и Вова с удовольствием осмотрел интерьер дорогого ресторана. – Прикольный кабак, – похвалил он заведение, – оттянемся по полной!

– Нет, я как бы по мирной профессии, – в тон ему ответил я, – так, кручусь помаленьку как бы, чего где достать, и вообще. Ну, вроде как бы людей лечу, ну и ещё как бы кое-чем интересуюсь. Если как бы бабок напилить, или что.

Фраза у меня поучилась не менее дурацкая и смачная, чем у собеседника, но он что-то в ней понял, и переспрашивать, что означает этот словесный бред, не стал.

Я сделал заказ. Вова оживился и начал раздуваться и гордиться перед халдеем, изображая собой значительного человека. Официант, как мне показалось, просек его с первого взгляда и, едва скрывая презрительную улыбку, начал профессионально льстить, рассчитывая на хорошие чаевые. В такой приятной, доброжелательной атмосфере мой гость тотчас пришел в отличное расположение духа. Для начала мы прилично приняли на грудь и довольно долго говорили не по теме, обсуждая недостатки государственной «судебной системы» и преимущества блатных разборок «по понятиям».

Чувствовалось, что бандит немного стыдится своей профессии, и ему хочется «народного» признания. Он кокетничал блатным жаргоном, запросто, по именам упоминал известных людей, так или иначе связанных или кормящихся от криминала и убеждал меня в справедливости и эффективности стрелок, на которых, по его словам, чуть ли не решаются судьбы страны.

Честно говоря, мне его излияния были по барабану. Такая расхожая информация не стоила не только ужина, но даже чаевых официанту. Для того, чтобы понять, как и чем живет наша страна, не нужно даже выходить из дома, стоит только включить телевизор. Однако, чтобы не раздражать нервного представителя пятой, криминальной, власти, я согласно кивал головой и изображал восхищение романтикой блатных будней.

Наконец, порядком опьянев, Вова оставил тему и ответил на несколько конкретных вопросов. Увы, ничего толкового он сообщить не смог, То, что бандиты Дмитриева «беспредельщики», я знал и без него, более полезной информацией было утверждение, что эта банда не входит ни в какие группировки и действует на свой страх и риск. Каким образом «Поэт» делает деньги, мой новый «друган» не знал и поклялся, что этого не знает никто из его окружения. В криминальных кругах было известно только то, что Дмитриев не платит в «общак» и не участвует в «стрелках».

Получалось, что Поэт существует как бы сам по себе, он избегает конфликтов с другими группировками, но имеет плохую репутацию. Я поинтересовался, почему его считают «беспредельщиком», если о его делах ничего толком неизвестно. Вопрос был почти праздным и глупым. Вова на своей шаткой «фене» пустился в многословное расплывчатое объяснение с недоговоренностями и намеками:

– Ну, ты сам понимаешь, – говорил он, – если их как бы не гнобят, значит, у него есть хорошая крыша. Не мне тебе, братан, это говорить. Там, – он поднял глаза к потолку, – тоже как бы не чурбаны сидят. Все дело в бабках, сейчас за бабки можно любой вопрос решить. Все как бы жить хотят. Прессуют только тех, кто отстегивать не хочет.

Общие рассуждения бандита на тему морали меня не интересовали, а его ответы на конкретные вопросы я не понял и решил, что их бессмысленно уточнять.

– Но хоть на чем «Поэт» специализируется, – предпринял я очередную попытку хоть что-нибудь разузнать, – рэкет, наркотики?

– Ты знаешь, братан, я как бы без понятия, – честно признался собеседник. – Да, что тебе дался этот Поэт, невелика фигура, у нас на крючке как бы министры и олигархи…

– Мне они как раз без интереса, – попытался я вернуть разговор в нужное мне русло, однако, Вова опять поймал кураж и принялся взахлеб рассказывать о милых недостатках и пороках сильных мира сего.

Между тем мы продолжали «гулять» и, как я не без оснований предполагал, счет переполз за тысячу баксов. «Офицер» не мелочился, заказывал все самое дорогое, подсадил за наш столик двух ресторанных «девушек» и получал удовольствие от их непринужденной болтовни на сексуальные темы. Юные представительницы братской Украины, напевно гыкали на родной манер и пытались изображать из себя светских, столичных дам. Я в рамках вежливости тоже участвовал в общей беседе, но намеков на совместное продолжение вечера не воспринимал. Меня не вдохновляла даже высокая гуманистическая идея дать возможность дивчинам заработать.

Вова, между тем, сомлев от халявы, раскатал губу и на «секс-услуги» за мой счет Я вовремя понял, что бандиты, как и милиционеры, предпочитают за себя не платить, и прозрачно намекнул, что такое у Вовы не прокатит. Простота его нравов начала меня доставать. Тем более, что это мероприятие было для меня деловым, и я не расслаблялся. Чтобы сохранить трезвой голову, я половинил рюмки, находился всего лишь в легком подпитии, а потому не видел мир в золотистом коньячном цвете и рвать свою последнюю рубашку не собирался.

Когда стало окончательно понятно, что с Вовой я вытащил пустышку, осталось только свернуть мероприятие и распрощаться с теплой компанией. Она попыталась этому воспротивиться, но я сослался на неотложное дело и попросил счет. На меня сильно обиделись. После неприятных объяснений с Вовой я расплатился, и мы вышли в вестибюль ресторана. Обе красавицы с визгливым смехом висели на моих равнодушных плечах. Кто такой «офицер», они поняли сразу, и на его счет иллюзий, видимо, не питали. Мое корректное поведение и тутой бумажник, напротив, породили надежду, что я именно тот самый долгожданный принц, который оценит их неоспоримые достоинства, будет сладко кормить, одевать «как куколок» и украшать тугие груди и короткие шеи брильянтами. Тотчас между ночными бабочками разгорелась конкурентная борьба за меня, что окончательно обидело оставшегося не удел бандита. Однако, все девичьи мечты о прекрасном будущем оказались беспочвенны, и наши посиделки закончились легким скандалом. Девочки были без квартиры, Вова женат, а я тащить к себе пьяную компанию отказался наотрез.

– Братан, ты меня разочаровываешь, – с «офицерской» прямотой сказал Вова.

– Ты меня тоже, братан, – не менее прямо ответил я, пытаясь освободиться от жарко дышащих в шею пьяных красавиц.

– Не понял, – вспылил он. – Не боишься за базар ответить?

– Не боюсь, только поторопись, а то с твоими болезнями ты сам вот-вот отъедешь.

– Куда? – глупо поинтересовался он.

– На тот свет. И не забудь с девочками расплатиться, – небрежно распорядился я и, стряхнув с себя чаровниц, покинул обиженную компанию.

За ресторанными дверями меня ожидали суровый осенний ветер. Ледяная крупа секла лицо. Я взял такси и в отвратительном настроении вернулся домой.

Однако, на этом мое знакомство с давешним бандитом не кончилось. Ни свет, ни заря раздался телефонный звонок, оказалось, что звонит сведший меня с Вовой приятель.

– Старик, чего ты наговорил моему бандюку, он меня в шесть утра разбудил, говорит, что ты его заколдовал, – спросил он недовольным голосом.

– Пошел бы твой Вова знаешь куда, – сердито сказал я. – Эта скотина выставила меня на тысячу двести долларов, а информации я получил на бутылку бормотухи.

– Так ты его за это заколдовал?

– Послушай, – возмутился я, – что ты за хреновину несешь, тебе сколько лет?! Какое, к черту, колдовство, у твоего придурка целый букет болезней, от которых он и без колдовства загнется.

– А ты откуда знаешь про его болезни, ты же не врач?

– Я больше чем врач, я экстрасенс! – веско сказал я.

– Ты это серьезно?

– Серьезно.

– Я буду иметь в виду, – пообещал он и отключился.

На этом разговор прекратился, но не закончился. Приятель вскоре перезвонил снова:

– Слушай, старик, Вова интересуется, ты сможешь его вылечить?

– Смогу, только это будет дорого стоить, а твой сокурсник жлоб и жмот.

– Само собой, он всегда таким был, за копейку удавится, но это его проблемы. А насчет экстрасенса, это интересно, я буду иметь в виду!

– Имей, – разрешил я, – лично тебя вылечу бесплатно.

Вова позвонил через десять минут:

– Братан, ты на меня не обижайся, я вчера малость перебрал. Это правда, что у меня «букет»?

– А ты, что сам не чувствуешь? – вопросом на вопрос ответил я. – Нервы ни к черту, начинается язва, больна поджелудочная железа, простатит, проблемы с почками…

– Да, я думал, что как-нибудь восстановлюсь. Мне как бы отдохнуть нужно, работа, сам понимаешь, как бы нервная…

– Отдохнешь, максимум через год…

– Неужели так скверно, – перешел на нормальный язык «офицер», – что же делать?

– Лечись и веди здоровый образ жизни.

– Легко сказать, – тяжело вздохнул Вова. – А ты можешь взяться?

– Могу, но это будет дорого стоить.

– Сколько?

– Не знаю, но много, без подробной диагностики не скажешь.

– Ну, хоть порядок цифр?

– Тысяч пять, шесть.

– Долларов?!

– Нет, итальянских лир. Ты что, братан, думаешь за две коробки спичек можно жизнь купить?

– Нет у меня столько капусты!

– А зачем тебе вообще платить?

– Вот я тоже думаю, – поддержал меня повеселевший голос, – к чему такая меркантильность, договоримся: ты мне, я тебе.

– В смысле? – не понял я. – Ты что, берешься Дмитриева убрать?

– Нет, что ты, что ты, – поспешил отказаться Вова. – Это не мой уровень, но в чем другом…

– Тогда тебе не я нужен, а участковый врач. Сходи в свою поликлинику…

– Ну, что ты сразу про поликлинику. Я заплачу, но реальные деньги.

– Моя цена и есть самая реальная. Мне после каждого сеанса нужно будет на Канары лететь самому восстанавливаться. Знаешь, какая это психическая нагрузка! Я же твои болезни, считай, на себя беру. Да ты не дергайся, время у тебя еще есть, найди кого подешевле или, правда, сходи в поликлинику… Извини, мне сейчас с тобой некогда заниматься, своих проблем хватает, – договорил я, мстительно думая, как выставлю Вову за вчерашнюю халяву. – Только учти, если мне придется после плохих врачей перелечивать, то это тебе обойдется раза в два дороже. Ладно, будь здоров, ко мне кто-то пришел.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Подробно об этом можно прочитать в первом романе из серии «Бригадир державы» – «Прыжок в прошлое». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2004.

2

Подробно об этом можно прочитать во втором романе из серии «Бригадир державы» – «Волчья сыть» – СПб , «Северо-Запад Пресс», 2004

3

Подробно об этом можно прочитать в третьем романе из серии «Бригадир державы» – «Кодекс чести» – СПб, «Северо-Запад Пресс», 2005

4

Подробно об этом можно прочитать в четвертом романе из серии «Бригадир державы» – «Царская пленница» – СПб, «Северо-Запад Пресс», 2005

5

Подробно об этом можно прочитать в пятом романе из серии «Бригадир державы» – «Черный магистр». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.

6

Подробно об этом можно прочитать в шестом романе из серии «Бригадир державы» – «Время бесов». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005.