# Магический круг

Кэтрин Нэвилл

После смерти своего двоюродного брата, погибшего при взрыве автомобиля, Ариэль Бен становится единственной наследницей семейной реликвии – собрания зашифрованных рукописей. В этих манускриптах содержится разгадка событий, происходивших в Римской империи две тысячи лет назад. Тот, кто отыщет ключ к древней тайне, сможет вершить судьбы мира.

Обладание манускриптами ввергает Ариэль в самый центр международного заговора и ставит ее жизнь под угрозу. Чтобы спастись, она вынуждена искать ответы на темные загадки прошлого.

Мировой бестселлер Кэтрин Нэвилл впервые выходит на русском языке.

> Времена возвращаются.

> Мотто Лоренцо Медичи


> Само время есть круг; все повторяется.

> Фридрих Ницше


> Чему быть, того не миновать.

> Девиз «Адских ангелов»

## ПЕЩЕРА

> И не ведают они таинства будущего и не понимают древней сущности.

> И не ведают они, что случится с ними, и не уберегут они души свои от таинства будущего.

> Свитки Мертвого Моря, пророчество ессеев


> Круг последний настал по вещанью пророчицы

> Кумской, Сызнова ныне времен зачинается строй величавый,

> Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство.

> Снова с высоких небес посылается новое племя.

> Вергилий. Эклога ГУ. Перевод С. Шервинского


Кумы, Италия. Осень 1870 года

Близился вечер. Прикрытое серебристой дымкой вулканическое Авернское озеро[1] в горах над Кумами, казалось, плыло в воздухе. Зеркальная поверхность воды между клочьями тумана отражала молочно-опаловые облака, проносящиеся над серповидной лунной лодкой.

Склоны кратера заросли низкорослыми дубами, чей кроваво-красный оттенок в подступающих сумерках сменился на пурпурный. Едкий сернистый запах таинственного озера насыщал воздух ощущением опасности. Сама природа этого почитаемого в древности места словно пребывала в тревожном ожидании того, что было предсказано во глубине веков. Того, что должно случиться грядущей ночью.

В сгустившемся полумраке из-под сени прибрежных деревьев бесшумно выскользнула темная фигура. За ней быстро проследовали еще три человека. Все четверо были одеты в прочные кожаные бриджи, куртки и каски, но характерные движения и формы ясно показывали, что впереди идет женщина. На плече она несла кирку, рулон промасленного брезента, крепкую веревку и прочее альпинистское снаряжение. Ее спутники молча шли за ней к дальнему берегу озера.

Женщина вновь скрылась из виду среди растущих под скалой деревьев. В темноте она на ощупь продвигалась вдоль отвесной, поросшей виноградником стены и вскоре достигла неприметной расселины. Натянув толстые перчатки, она убрала валуны, что так старательно укладывала здесь раньше. Ее сердце взволнованно забилось, когда она и ее спутники протиснулись в узкую щель.

Оказавшись в пещере, женщина быстро развернула брезент и с помощью своих спутников тщательно заткнула входное отверстие, чтобы ни малейший лучик света не мог вырваться наружу. Только после этого она стащила с головы металлическую каску и зажгла приделанную к ней рудничную лампу. Откинув назад густые светлые волосы, она пристально посмотрела на трех своих верных компаньонов, в чьих глазах отражался ламповый свет. Потом женщина обвела взглядом пещеру.

Образованные вулканической породой своды громадной пещеры уходили ввысь более чем на сто футов. У женщины захватило дух от осознания того, что они стоят на краю отвесной скалы, перед черным как смоль провалом. Оттуда, с глубины сотен футов, доносилось журчание водного потока. Когда-то древние люди исследовали таинственные галереи погасшего вулкана. И уже много веков это легендарное святилище пытались обнаружить новые исследователи, потому что в этой пещере хранились самые древние из всех пророчеств – Сивиллины оракулы.

Сейчас, глядя на освещенные лампой темные стены, женщина не сомневалась, что нашла именно то, что искала. Пещера в точности соответствовала описаниям тех, кто посещал ее в далекие времена: Гераклита, Плутарха, Павсания и римского поэта Вергилия, обессмертившего в поэме этот грот, из которого Эней вошел в загробное царство. И женщина ощущала уверенность, что она и три ее спутника первыми за два минувших тысячелетия вновь лицезреют это легендарное место.

Когда в 27 году до нашей эры император Август захватил власть в Риме, то первым делом приказал собрать воедино все пророческие изречения, так называемые Сивиллины книги. Вероятно, он сжег все, что считал «недостоверным» – что противоречило его императорскому владычеству или пророчески возвещало восстановление республики. Потом Август приказал закрыть Кумский грот. Общеизвестный вход в него, расположенный не здесь, а у подножия вулкана, завалили камнями. Все следы существования знаменитого грота были потеряны для человечества. И никто не видел его до сих пор.

Молодая женщина сложила на землю горное снаряжение и вновь нацепила каску с ярким рудничным фонарем. Достав из кармана кожаного жилета грубо нарисованную карту, она вручила ее самому высокому из трех мужчин и впервые обратилась к нему вслух:

– Аззи, ты пойдешь со мной. Твои старшие братья должны остаться здесь и охранять вход. Если мы ничего не найдем внизу, то эта расселина будет нашим единственным выходом в мир. – Повернувшись к отвесной стене, она бесстрашно добавила: – Я спущусь первой.

Но Аззи удержал ее за руку. Он пристально посмотрел на женщину, и на его красивом лице отразилось сильное беспокойство. Потом он привлек ее к себе и легко коснулся губами ее лба.

– Нет, Клио, позволь мне спуститься первым, – сказал он. – Я родился в горах, ты же знаешь, carita[2], и умею лазать по скалам не хуже горного козла. А потом мои братья помогут тебе спуститься.

Увидев, что она отрицательно покачала головой, он добавил:

– Что бы там ни нарисовал перед смертью твой отец на этой карте, это всего лишь мнение ученого, сложившееся на основе изучения пыльных книг. Несмотря на все предпринятые путешествия, он так и не сумел отыскать грот. И тебе хорошо известно, какими опасными зачастую оказываются подобные священные места. Пещеру Дельфийского оракула сторожило семейство смертоносного Пифона. Ты ведь не знаешь, что может поджидать нас в святилище, которое, по твоим представлениям, находится в этой темной пропасти.


Клио вздрогнула при этой мысли, а двое крепких парней кивнули в знак поддержки своего храброго брата. Аззи включил вторую лампу, закрепив ее на своей каске. Двое мужчин обвязали пеньковым канатом огромный камень, и их младший брат ухватился за канат голыми руками, расчистил край скалы ботинками, подбитыми шипами, и, сверкнув на прощание улыбкой, исчез в темноте.

Прошла, казалось, целая вечность до того, как ослабло натяжение веревки и оставшиеся наверху поняли, что он достиг дна. Клио пропустила между ног страховочную веревку, образовав что-то вроде упряжи, которую братья для большей надежности закрепили на основном канате. Затем она тоже шагнула в темноту.

Спускаясь в полном безмолвии по отвесной стене, Клио внимательно изучала в свете лампы ее кристаллическую поверхность, словно в ней содержался ключ к решению некой загадки. Если бы стены имели уши, подумала она, то эта могла бы поведать тайны тысячелетней давности. Подобно самой Сивилле, женщине, способной видеть как будущее, так и прошлое.

Древнейшая предсказательница в истории, жившая в разных землях в течение многих поколений, эта Сивилла родилась на горе Ида, с которой боги когда-то наблюдали за сражением на равнине у Трои. За пятьсот с лишним лет до нашей эры эта Сивилла прибыла в Рим и предложила царю Тарквинию Приску купить у нее книги пророчеств, охватывающих следующие двенадцать тысяч лет. Когда он отказался выдать ей требуемую сумму, она сожгла первые три тома, затем еще три, и в итоге остались только три последние книги. Тарквиний купил их и положил на хранение в храм Юпитера, где они и оставались до 83 года до наглей эры, когда храм сгорел дотла вместе с его драгоценным содержимым.

Сивилла обладала столь редкостным и глубоким даром предвидения, что боги решили исполнить любое ее желание. Ей захотелось прожить тысячу лет, но она забыла попросить для себя вечной молодости. Когда приблизился конец ее жизненного срока, она превратилась в высохшую старушку и так съежилась, что от нее ничего не осталось, кроме голоса, который по-прежнему пророчествовал из маленького стеклянного сосуда, находившегося в этом древнем святилище. Люди со всего мира приходили послушать ее голос, пока Август не заставил его замолчать навечно, запечатав вход в пещеру неаполитанской глиной.

Клио могла лишь надеяться, что сведения, по крупицам собранные ее отцом при изучении древних текстов, и представления, окончательно сложившиеся у него только на смертном одре, окажутся правдой. Но прав он был или нет, исполнение воли умирающего человека уже стоило ей всего, что она узнала за свою молодую жизнь.

Достигнув дна, она почувствовала, как крепкие руки Аззи обхватили ее за талию, помогая найти удобное место на скользких камнях, омываемых бурной подземной рекой.

Более часа бродили они по пещерам в основании вулкана, следуя направлениям, указанным на схематической карте ее отцом. Наконец они подошли к нише в сводчатой стене пещеры, под которой преемницы Сивиллы, юные селянки, сменяя друг дружку, много веков сидели на золоченом троне (ныне превратившемся в груду камней), передавая в мир пророчества духа древнейшей богини.

Аззи остановился рядом с Клио, потом неожиданно наклонился и поцеловал ее в губы. Он улыбнулся и сказал:

– Ты почти свободна.

Ничего больше не добавив, он взобрался на кучу камней под нишей, преодолев последний участок крутого подъема на четвереньках. Клио затаила дыхание, когда он уверенно встал на ноги и дотянулся рукой до высокой ниши, ощупывая ее темный провал. Спустя долгое мгновение он что-то вытащил оттуда.

Спустившись обратно, Аззи протянул находку Клио. Это был поблескивающий предмет, что-то вроде маленькой бутылочки ненамного длиннее ее ладони. Клио никогда не верила, что в древнем стеклянном сосуде хранился голос Сивиллы, скорее уж в нем содержались ее пророческие слова. По словам Плутарха, ее пророчества были написаны на маленьких металлических пластинках, таких легких и тонких, что если бы их извлекли на свет божий, то ветер унес бы их, как осеннюю листву.

Клио осторожно открыла сосуд, и на ее ладонь высыпались тончайшие листочки размером с ноготь, исписанные греческими буквами. Коснувшись одного листочка, она встретила взгляд темно-вишневых глаз Аззи.

– Что там сказано? – прошептал он.

– Вот здесь по-гречески написано: «En to pan», – сказала она. – Это означает: «Все в одном».

Кумская Сивилла предсказала, что произойдет во все переломные моменты истории и – что более важно – как эти моменты связаны с конкретными переломными моментами давнего прошлого. Она предсказала, что ее собственную эпоху сменит новая божественная эпоха, проходящая под знаком Рыб, чьим реальным воплощением станет рожденный девой царь. Сивилле открылись таинственные связи, оплетающие подобно паутине тысячи лет и соединяющие эпоху Рыб с эпохой Водолея, эпохой, начало которой придется на конец двадцатого века – а это время уже не за горами.

Клио ссыпала листочки обратно в склянку. Но когда они с Аззи отправились в долгий обратный путь по пещерному лабиринту, она вдруг с испугом поняла, что в действительности означает этот момент. Так представлялся он и ее отцу. Извлекая на свет подобный сосуд, наполненный временем, и распечатывая давно умолкнувший голос прошлого, она открыла дверь, которую, возможно, следовало оставить закрытой. Как ящик Пандоры.

Сегодня голос Сивиллы, безмолвно покоившийся в пещерном мраке вулкана, вновь возродился, чтобы еще раз, почти через две тысячи лет, донести свои предсказания до людей.

## ВХОЖДЕНИЕ В КРУГ

> И вот (Иисус) сказал нам встать в круг и взяться за руки, а сам встал в середину и сказал: ответствуйте мне Аминь. И начал он петь и говорить…

> Танцуйте, все вы… Ибо вселенная принадлежит танцующему. И тот, кто не танцует, не ведает, что происходит…

> И если вы поддержите мои танец, увидите сами, кто говорит моими устами, а осознав мои деяния, храните молчание о моих таинствах.

> Я резко изменил движение: но понятно ли вам целое?

> Деяния от Иоанна. Апокрифический Новый Завет


Иерусалим. Ранняя весна 32 года

ПОНЕДЕЛЬНИК

Понтий Пилат испытывал тревогу, глубокую и серьезную тревогу. Но самой горькой иронией судьбы казалось ему то, что впервые за семь лет его пребывания в должности римского ргае-fectus, наместника Иудеи, этих проклятых иудеев не в чем было обвинить.

Он сидел в одиночестве высоко над Иерусалимом, на террасе дворца, построенного Иродом Великим, и обозревал западную городскую стену и Яффские ворота. Заходящее солнце окрасило пламенными оттенками листву гранатовых деревьев в царском саду, подчеркнув блеск наследства Ирода – золотистые клетки с голубями. За садом вздымалась гора Сион, бурно поросшая цветущей акацией. Но сейчас Пилат не мог позволить себе любоваться красотами природы. Через полчаса ему предстояло провести смотр войск, прибывших в город для подкрепления на неделю предстоящего Иудейского праздника. В такие времена, когда по городу бродит множество паломников, вечно происходит что-то непредвиденное, и он страшился стихийных восстаний, уже не раз случавшихся в прошлом. Однако это была не самая главная из его забот.

Для человека, занимающего столь значительную должность, Понтий Пилат имел весьма скромное происхождение. Как подсказывало его родовое имя, он был потомком бывших рабов, и одному из его предков даровали pileus – шляпу, отличие вольноотпущенника, получившего благодаря замечательным делам и личным стараниям гражданство в Римской империи. Не за счет особых достоинств или образования, но лишь благодаря своим умственным способностям и упорному труду Понтию Пилату удалось присоединиться к высокому сословию римских всадников и получить возможность продвижения по карьерной лестнице. Но вскоре после того, как его назначили на эту солидную должность, обнаружилось, что звезда его покровителя, префекта императорской гвардии и заговорщика Луция Элия Сеяна, а заодно и его собственная погасла, словно метеор, пролетевший по небесному своду.

За последние шесть лет – пока император Тиберий, удалившись от государственных дел, развлекался на острове Капри (прошел слушок о его пристрастии к мальчикам, едва отнятым от груди младенцам, и к экзотическим животным, доставленным из дальних стран) – Сеян стал самым влиятельным, ненавистным и страшным человеком в Риме. По праву являясь соправителем Тиберия, он своевольно распоряжался в сенате, устраняя своих врагов по сфабрикованным обвинениям, а для укрепления власти в провинциях назначал туда угодных ему людей – таких, как Понтий Пилат в Иудее. Короче говоря, именно это и являлось главной головной болью Понтия Пилата, поскольку Луций Элий Сеян был убит.

И убили его не просто так, а казнили по приказу самого Тиберия за государственную измену и заговоры. Его обвинили также в совращении императорской невестки Ливиллы, которая помогла ему отравить своего мужа, единственного сына Тиберия. Когда на последнем осеннем заседании сената огласили присланный с Капри приказ, жестокий и хладнокровный Сеян, застигнутый врасплох таким предательством, совершенно упал духом, и ему даже пришлось помочь выйти из зала. В ту же ночь по приказу римского сената Луция Элия Сеяна удавили в тюрьме. Его безжизненное тело, лишенное одежды, выкинули на ступени Капитолия, где оно и оставалось три дня на потеху римским гражданам, которые всячески терзали его – плевали, мочились и испражнялись на него, натравливали своих домашних животных, а в итоге бросили то, что от него осталось, в Тибр на корм рыбам. Но со смертью Сеяна вся эта история не кончилась.

Всех членов семьи Сеяна схватили и уничтожили – даже его младшую дочь, хотя она, как девственница, не могла быть по римским законам предана смерти. Поэтому солдаты сначала совершили над ней насилие, а потом перерезали ей горло. Жена Сеяна, давно жившая отдельно, покончила с собой, а его сообщницу Ливиллу обрекла на голодную смерть ее собственная родня. И теперь, спустя почти полгода после казни Сеяна, все его союзники или ставленники, избежавшие законного возмездия, сами покончили с собой, приняв яд или упав на собственные мечи.

Понтия Пилата не ужаснули подобные деяния. Он отлично знал римлян, хотя и не принадлежал к ним по крови. Сеян совершил большую ошибку: ему захотелось приобщиться к римской знати, породниться с императорской фамилией и добиться единоличной власти. Сеян полагал, что его кровь обогатит кровь цезарей. Но вместо этого она обогатила илистые воды Тибра.

Пилат не питал особых иллюзий по поводу своего собственного положения. Несмотря на то что он был вполне достоин занимаемой должности и несмотря на удаленность провинции Иудея от Рима, на нем лежало клеймо ставленника его казненного благодетеля, а кроме того, между ними имелись и другие связи. К примеру, действия Пилата по отношению к иудеям могли рассматриваться как продолжение политики Сеяна: тот начал свою карьеру с проведения своеобразной чистки среди римских иудеев, закончившейся их полным изгнанием из Рима по распоряжению Сеяна, недавно аннулированному императорским указом. Тиберий заявил, что он никогда не приветствовал политику нетерпимости к подданным империи и что во всех притеснениях виноват Сеян с его кознями. Вот тогда-то у Пилата и возникли серьезнейшие основания для тревоги. Последние семь лет Пилат частенько притеснял ненавидимую им иудейскую чернь.

По причине, неясной Понтию Пилату, иудеи, в отличие от прочих подчиненных народов, оставались совершенно свободными от римского права – от службы в римской армии и почти от всех форм налогов, включая те, что платили самаритяне и даже свободные римские граждане в провинциях. По законам, установленным римским сенатом, свободный римлянин мог быть казнен только за то, что посмел вторгнуться дальше двора язычников на храмовый холм иудеев.

А когда Пилату понадобилось собрать дополнительные средства на завершение строительства акведука, чтобы вдохнуть новую жизнь в удаленные от центра районы, что сделали эти мерзкие иудеи? Они отказались платить налог на акведук, заявив, что римляне сами должны обеспечивать жизнь завоеванных и порабощенных ими людей. (Порабощенных! Ну не смешно ли? Как быстро они забыли о своем пребывании в Египте и Вавилоне!) Поэтому ему пришлось «позаимствовать» требуемые на завершение акведука средства из храмовой сокровищницы, и на этом их причитания закончились. Конечно, иудеи продолжали строчить жалобы в Рим, но там у него имелись влиятельные сторонники. Разумеется, пока был жив Сеян.

И вот теперь на горизонте появилось нечто новенькое. Нечто такое, что могло спасти Понтия Пилата, направив в другое русло гнев Тиберия, чьи руки обычно бывали длинными и хватка железной, когда дело касалось репрессалий по отношению к подчиненным, лишившимся его благоволения.

Пилат встал и беспокойно прошелся по террасе.

Он получил доброе известие из своих авторитетных источников – гнезда шпионов и информаторов, жизненно необходимого для наместника в любой провинции. По их сообщениям, в окрестностях Иерусалима появился иудей, который странствовал по пустыням, заявляя, как уже частенько бывало, что он есть inunctus, то бишь помазанный. Такого человека греки называли «христос», что означало «покрытый елеем или священным миром», а иудеи называли «мессия», что означало, насколько понял Пилат, то же самое. Ему сообщили, что подобные явления издавна известны в истории иудейской веры: иудеи истово верили, что в какой-то момент явится человек, предназначенный избавить их из любого мыслимого рабства и превратить весь мир в некий всеобщий иудейский рай. В последнее время желание встретить такого царственного помазанника, казалось, достигло апогея, и Понтий Пилат надеялся, что судьба проявила благосклонность именно к нему. То есть он рассчитывал, что его спасут сами иудеи!

В сложившейся ситуации синедрион, иудейский совет старейшин, поддержал новоявленного спасителя, как и многочисленные ученики его из поселения ессеев, последователей того безумца, который несколько лет назад купал людей в воде. Поговаривали, что он подвергся преследованиям со стороны Ирода Антипы, иудейского четвертовластника в Галилее, чью жену Иродиаду он назвал блудницей, и что Антипа приказал обезглавить этого парня по просьбе своей падчерицы Саломеи. Неужели не будет конца вероломству этих людей? Антипа испугался нового миропомазанника; он поверил, что тот является перевоплощением обезглавленного им любителя воды, вернувшегося, чтобы отомстить четвертовластнику.

Но в этой игре был и третий участник, помещенный Пилатом даже на более важную позицию: римская марионетка, иудейский первосвященник Каиафа, обладавший большей политической силой в Иерусалиме, чем сам Пилат. Каиафа целиком посвятил свою деятельность избавлению от подстрекателей, стремившихся к развалу Римской империи и цивилизованного правления. Поэтому Каиафа и Антипа ненавидели и страшились этого иудея, а синедрион и тот купальщик поддерживали его. Тем лучше. Если этот парень заявится сюда, то Понтий Пилат предоставит самим иудеям разобраться с ним.

Пилат окинул взглядом равнину за западной стеной, где прямо сейчас садилось солнце. Он услышал, что прибывшие войска собираются во внутреннем дворе, как они делали перед каждым весенним праздником. Они помогут совладать с потоком паломников, устремляющихся в Иерусалим на празднование весеннего равноденствия, которое, как обычно, иудеи упорно приравнивают к особо почитаемому ими событию – в данном случае прохождению какого-то духа мимо их домов в Египте более тысячи лет назад.

До Пилата доносились выкрики строевого командира, отдающего приказы новым отрядам. Подметки кожаных военных сандалий гулко топали по мраморным плитам нижнего двора.

Наконец Пилат повернулся, чтобы взглянуть через балюстраду террасы на выстроившиеся внизу центурии. Солдаты, прищурившись, смотрели на него – прямо на заходящее солнце, полыхающее за его спиной огненным кругом, так что они могли видеть лишь смутные очертания его фигуры. Именно по этой причине он всегда выбирал для смотра такое время и место.

– Римские солдаты! – сказал Пилат. – Вы должны быть готовы к сложностям предстоящей недели, ибо в наш город прибудут толпы паломников. Вы должны быть готовы справиться с любыми событиями, которые могут быть расценены как чрезмерное бремя для империи. Ходят слухи, что подстрекатели будут стремиться превратить мирный праздник в хаос, попирающий закон и порядок. Римские воины! Грядущая неделя может стать временем, когда действия любого из вас окажутся способны изменить ход жизни империи или даже ход самой истории. Давайте же помнить, что наша первейшая обязанность – предотвращать любые действия против государства со стороны тех, кто желает по причине религиозного рвения или личной выгоды изменить судьбу Римской империи – изменить ход нашей с вами судьбы.


ВТОРНИК

Незадолго до рассвета Иосиф Аримафейский, усталый и измученный долгим плаванием, появился на окраине Иерусалима. В глубине сознания он все еще слышал звуки прошедшей ночи – плеск волн о борта его больших кораблей, шлепки весел по воде, шепот людей над безлунной морской гладью, – раздававшиеся в тот момент, когда незнакомая лодка приблизилась к его торговой флотилии, что стояла на якоре в гавани Яффы, ожидая рассвета, чтобы войти в порт.

Еще до того, как посланник Никодима назвался и взошел на борт, и до того, как сам Иосиф прочел доставленную записку, у него возникло ощущение неминуемой гибели. Записка была намеренно краткой, чтобы защитить ее смысл от случайного взгляда непосвященных. Но именно эта недосказанность вызвала у Иосифа множество дурных предчувствий. Даже сейчас он видел перед собой эти слова:

«Поспеши. Время пришло. Никодим».

«Он сообщает, что время пришло. Но как же оно могло так быстро прийти? – мучительно размышлял Иосиф. – Еще совсем не время!»

Отбросив рассуждения и сомнения, Иосиф разбудил спящую команду и приказал ввести в порт Яффы его флагманский корабль – прямо сейчас, в кромешном ночном мраке.

Его страстно пытались отговорить, несомненно полагая, что хозяин сошел с ума. А после причаливания в порту Иосиф продемонстрировал еще большее помешательство. Оставив команду охранять драгоценный груз – неслыханный поступок для владельца такой крупной торговой флотилии! – он нарушил римский комендантский час, пронесясь по улицам, заставил слуг подняться и запрячь лошадей и отправился один в ночную поездку. Синедрион, иудейский совет старейшин, собирается на рассвете. И он должен успеть на это собрание.

Проезжая по опасным пустынным дорогам в ночном безмолвии, нарушаемом лишь стуком копыт по камням, горячим дыханием взмыленных лошадей да стрекотом цикад в близлежащих рощицах, Иосиф вновь углубился в тревожные размышления, все назойливее звучавшие в его пытливом уме:

«Что же сделал Учитель?»

Когда Иосиф Аримафейский въехал в город, первые рассветные лучи окрасили розовым светом небо над Масличной горой, подчеркнув силуэты сплетенных крон древних оливковых деревьев. Колотя кулаками по двери, Иосиф поднял с постели конюха и поручил ему накормить и почистить лошадей. Затем он быстрым шагом направился к каменной лестнице и, перескакивая через две ступени, поднялся по ней в верхний город.

Во влажных предрассветных сумерках он заметил, как трепещет листва акаций на раннем утреннем ветерке. Каждую весну Иерусалим утопал в золотистом море их хрупких, отягощенных буйным цветом ветвей. Поднимаясь над нишами и арочными сводами, акации, казалось, заполняли малейшие пустоты извилистых городских улиц. Вот и сейчас Иосиф прошел по кривой улочке и, поднимаясь на холм, вдохнул их густой аромат, словно благовонный ладан из курильницы, проникающий во все темные уголки спящего города и кружащийся над водоемами у подножия горы Сион. Акация, священное для иудеев дерево.

– «И пусть они соделают мне святилище, чтобы Я мог жить среди них», – вслух процитировал Иосиф.

Неожиданно перед ним выросла высокая царственная фигура Никодима, и Иосиф понял, что уже дошел до знакомых ворот парка, окружавшего дворец Никодима. Слуга бросился запирать за ним ворота, а Никодим, густые волосы которого рассыпались по широким плечам, раскрыл объятия своему другу. Иосиф также сердечно обнял его.

– Еще ребенком, когда я жил в Аримафее, – заметил Иосиф, поглядывая на море золотистых ветвей, – берега нашей реки сплошь покрывали ситтимовые деревья – римляне называют их акацией за острые шипы. Именно из этого дерева Яхве завещал нам построить первую скинию, ограды и жертвенник, святое святых, даже сам священный ковчег. Кельты и греки тоже почитают его как священное. У них такое дерево называется «золотая ветвь».

– Друг мой, ты провел слишком много времени среди язычников, – сказал Никодим, неодобрительно покачав головой. – Даже твой внешний вид сейчас является едва ли не преступлением в глазах Господа.

Иосиф уныло подумал, что с этим трудно не согласиться. Мускулистый и загорелый, в короткой тунике и сандалиях с переплетенными ремешками, с бритым лицом, кожа которого огрубела от палящего солнца и морского ветра, с волосами, заплетенными на скандинавский манер, он выглядел скорее гиперборейским кельтом, чем тем, кем он был в действительности: знатным, почтенным иудейским купцом и, так же как и Никодим, избранным членом «совета семидесяти» (так иногда называли синедрион).

– Ты поощрял Учителя, когда он был еще мальчиком, следовать этим заморским обычаям, что только сбивают с пути истинного, – попенял ему Никодим, когда они начали спускаться с холма. – И все-таки последние несколько недель я молился, чтобы ты прибыл до того, как станет слишком поздно. Возможно, только тебе под силу исправить ужасную ситуацию, сложившуюся за год твоего отсутствия.

Действительно, Иосиф воспитывал юного Учителя как своего собственного ребенка с тех самых пор, как умер отец мальчика – плотник, также звавшийся Иосифом. Он брал мальчика в дальние путешествия, приобщая к древней мудрости разных цивилизаций. Несмотря на отеческую роль, Иосиф из Аримафеи, ныне достигший сорокалетия и призванный заседать в синедрионе, был всего лишь на семь лет старше своего названого сына, которого невольно считал Учителем. Не простым равви, то есть своим учителем или наставником, но великим духовным лидером. Однако замечание Никодима оставалось пока неясным.

– А что именно нужно исправлять? Получив твою записку, я приехал сюда без промедления, – заверил его Иосиф, не упоминая об опасностях, которым подверг свое состояние и жизнь. – Но я предполагал, что у вас здесь какой-то политический кризис, чрезвычайная ситуация, непредвиденные обстоятельства, изменившие наши планы…

Никодим остановился и внимательно глянул на Иосифа темными глазами, проникающими, казалось, в самую глубину души, – хотя сегодня они покраснели то ли от бессонной ночи, то ли от слез. Иосиф вдруг заметил, как сильно постарел его друг за этот короткий год его отсутствия. Положив руку на плечо Никодима, он терпеливо дожидался ответа, чувствуя, как его опять пробирает легкая дрожь, несмотря на то что утро было теплым и лавандовый оттенок предрассветного неба уже стал персиковым, поскольку солнце приблизилось к горизонту. Он сомневался, хочется ли ему услышать дальнейшие объяснения.

– Да нет у нас никакого политического кризиса, – сказал Никодим, – по крайней мере, пока нет. Однако произошло кое-что, возможно, значительно более страшное. Думаю, это можно назвать кризисом веры. И он сам создает этот кризис, понимаешь? Он так изменился, что ты едва узнаешь его. Даже его родная мать не понимает этого. Как и дюжина его ближайших учеников, которых он называет «магическим кругом».

– Значит, он изменился? Но как именно изменился? —спросил Иосиф.

Пока Никодим подыскивал слова, Иосиф смотрел на раскинувшийся внизу город, где успокаивающе шелестели акации, пошевеливая под ветерком пальцами своих узких листьев. И он вознес к небесам молитву о ниспослании ему веры, особой веры, чтобы укрепить его дух перед грядущими событиями. И как только у него появился проблеск надежды, солнце взорвалось над кромкой Елеонской горы ослепительным сиянием, рассыпав сверкающие лучи по фасадам вилл и дворцов, что поднимались по склонам горы Сион, и проникнув даже в извилистую путаницу улочек нижнего города. В отдалении виднелись величественные стены храма Соломона, а ниже находились палаты из тесаного камня, куда вскоре соберутся законники и книжники синедриона.

Храм был задуман отцом царя Соломона, Давидом, первым поистине великим царем Израильским. Перестроенный и восстановленный после одной из войн, украшенный сокровищами многих великих царей, он являлся душой иудейского народа. Возвышаясь над множеством внутренних дворов, его беломраморные колонны блестели в утреннем свете, словно лес призрачных деревьев, и сам храм сиял над долиной, как солнце. Блестящая кровля из великолепной золотой черепицы – дар Ирода Великого – и сейчас, на рассвете, резала глаза, а днем отраженные лучи были просто ослепительны в своем блеске.

Это сияние заполнило и успокоило душу Иосифа, хотя он слышал приглушенный голос Никодима:

– Дорогой Иосиф, я смог придумать лишь одно объяснение. Я думаю… все мы боимся… в общем, похоже, Учитель стал совершенно безумным.

В палатах из тесаного камня было всегда прохладно и сыро. Вода сочилась из стен, подпитывая растущие здесь переливчатые лишайники. Вырубленный в самом теле храмовой горы, этот зал с яйцевидным сводом располагался ниже двора священников и главного престола, где в давние времена правил суд Давид. Сюда вела винтовая лестница из тридцати трех ступеней, высеченных в древнем камне. Иосиф всегда воспринимал спуск в этот зал как своеобразный священный ритуал. В летние дни его сырая прохлада приносила облегчение. Но сегодня она лишь усугубила то дурное предчувствие, что прочно поселилось в душе Иосифа после разговора с Никодимом.

Хотя синедрион иногда называли «советом семидесяти», он состоял из семидесяти одного члена, считая главного первосвященника, – именно столько человек числилось в совете старейшин со времен Моисея.

Первым сошел по ступеням дородный первосвященник Иосиф Каиафа, облаченный в пурпурную ризу и желтый хитон. Его скипетр увенчивала большая золотая шишка, символизирующая жизнь, богатство и возрождение народа. Как все предшествующие первосвященники, Каиафа считался законным председателем синедриона по причине его высокого положения, а также и правового статуса, ибо закон и Тора едины.

С древнейших времен первосвященники избирались из саддукеев – сынов Садока, основателя этого рода и первосвященника царя Соломона. Но после покорения римлянами новый первосвященник, ставленник Ирода Великого, первым делом приказал казнить отпрысков многих благородных родов, заменив их в синедрионе своими назначенцами. Такая внутренняя зачистка значительно укрепила позиции фарисеев – наиболее либерального и открытого течения, включавшего в себя учителей закона и книжников, к которым принадлежали и Никодим с Иосифом.

Фарисеи имели большинство голосов в совете, и их глава Гамалиил, внук легендарного раввина Гиллеля, был фактически главой синедриона, острейшей колючкой для души Иосифа Каиафы. Фарисеи не могли удержаться, чтобы не напомнить ему о том, что он занимает высокий пост не по праву рождения, как саддукейская знать, и не благодаря учености, как фарисеи, но просто как зять бывшего первосвященника Анны.

Следуя со своими спутниками по лестнице в зал собрания, Иосиф подумал с дурным предчувствием, что только одного человека ненавидел Каиафа больше, чем фарисеев. И этот человек – сам Учитель. Последние три года Каиафа изрядно погонял своих храмовых ищеек, которые словно собачья свора вынюхивали любое деяние Учителя. Он пытался арестовать Учителя как мятежника после той знаменитой истории с опрокидыванием прилавков в храмовом дворе, где родственники Иосифа Каиафы уже много поколений держали прибыльную голубиную концессию. И действительно, богатство, добытое продажей жертвенных птиц и прочих ритуальных вещей в дни религиозных праздников и паломничества, обеспечило Каиафе его нынешнюю синекуру и приданое иудейской знатной девицы, на которой он женился.

Когда все члены совета, спустившись по спиральной лестнице, заняли свои места, первосвященник Каиафа благословил присутствующих и отступил в сторону. Благородный равви Гамалиил, откинув назад длинные волосы и шелестя свободно ниспадающими богатыми одеждами, вышел вперед, чтобы открыть заседание.

– Важное предназначение ниспослано нам Господом, – нараспев произнес он волнующим басом, густым и звучным, как голос колокола. – Вне зависимости от наших жизненных целей, наших желаний и решения нынешнего заседания, я полагаю, что выражу общее мнение, сказав, что никто из нас не покинет этот зал с чувством полного удовлетворения после обсуждения печального дела Иешуа, сына Иосифа из Назарета. Поскольку тяжело наше бремя, я предпочту начать с более радостной темы. Как вы видите, к нам только что вернулся самый знатный путешественник из всей нашей странствующей по свету братии – Иосиф Аримафейский.

Все собравшиеся члены совета обратили взоры на Иосифа. Многие одобрительно кивнули в его сторону. Гамалиил продолжил:

– Ровно год назад Иосиф Аримафейский согласился по приватному назначению, возложенному на него мною и тетрархом Галилеи, Иродом Антипой, выполнить секретную миссию в Риме ради блага потомков Израиля. В планы торгового путешествия его флотилии входило посещение Британии, Иберии и Греции. Но когда был издан приказ об изгнании иудеев из Рима, мы попросили Иосифа направиться прямо на Капри…

Как только Гамалиил упомянул остров Капри, члены совета начали переглядываться друг с другом и возбужденно шептаться.

– Я не буду томить вас неизвестностью, поскольку большинство из вас догадались, к чему я клоню. При содействии императорского племянника Клавдия, давно знакомого с семейством Ирода, Иосиф Аримафейский получил аудиенцию у императора Тиберия в его дворце на острове Капри. В ходе их встречи, как нельзя кстати проходившей вскоре после казни Луция Сеяна, Иосиф Аримафейский сумел склонить императора к мудрому решению о возвращении иудеев в Рим.

Последнее замечание вызвало бурную реакцию собравшихся, а сидевшие поблизости от Иосифа советники, включая Никодима, сердечно пожали ему руки. Несколько месяцев назад все члены синедриона узнали об этом благоприятном для них указе сената. Но до возвращения Иосифа из дальних странствий, то есть до сего момента, его личное участие в данном деле держалось в строжайшей тайне.

– Я понимаю, что моя просьба может показаться несколько необычной, – продолжил Гамалиил, – но поскольку Иосиф Аримафейский сослужил нам столь важную службу и учитывая особый характер его отношений с Иешуа, сыном Иосифа из Назарета, я хочу для начала спросить у него, как он лично предпочел бы провести наше собрание. Из присутствующих здесь членов совета одному только Иосифу неизвестны все обстоятельства, которые привели к столь тяжким последствиям.

Стоящий за его спиной первосвященник Каиафа нахмурился, недовольный таким изменением процедуры. Но многие члены совета одобрительно кивнули, и Иосиф ответил:

– Я от всего сердца благодарю вас всех. Я прибыл в Яффу лишь сегодня утром, до рассвета, и сейчас моя флотилия даже еще не завершила вход в порт, а я не успел освежиться и переодеться с дороги. Поспешность моего прибытия сюда объясняется причиной нашего сегодняшнего заседания. На самом деле у меня даже не было времени разобраться, какова эта причина, и я знаю только, что Иешуа, Учитель, которого, как многим из вас известно, я считаю членом моей семьи, пребывает в неком ужасном состоянии, затрагивающем всех нас.

– Тогда мы должны рассказать тебе эту историю, – сказал Гамалиил, – и каждый из нас по очереди внесет свою лепту в рассказ, поскольку большинство из нас знают лишь разрозненные части всей истории. Если вы позволите, я начну первым.


ИСТОРИЯ УЧИТЕЛЯ

Прошлой осенью он в полном одиночестве прибыл в Иерусалим на праздник кущей. Это потрясло всех, кто знал его. В Галилее ученики трижды просили его пойти с ними в Иерусалим, чтобы распространить слово Божье, как он делал во время всех священных событий, и явить исцеляющий дар праздничному народу. Он трижды отказался и послал их одних. Но потом тайно пришел сам, вдруг неожиданно появившись во дворе храма. Он выглядел странным и загадочным, совсем не похожим на себя, как будто задумал нечто особенное.

Праздник кущей, отмечаемый в период осеннего равноденствия, посвящен той первой скинии, сделанной из акации по повелению Господа во время нашего исхода из Египта, и служит напоминанием о шатрах, в которых жил наш народ в пустыне. На прошлогоднем празднике во всех парках, дворах и частных садах Иерусалима, как обычно, появились легкие, украшенные цветочными гирляндами палатки, открытые для звездного света, ветра и дождя, нисходящих на наши семьи и наших гостей, которые живут в этих палатках всю праздничную неделю до завершающего дня, когда в храме читают последнюю главу Торы – о смерти Моисея, что символизирует для нашего народа конец старого цикла.

В завершение восьмого праздничного вечера, когда в каждом дворе или саду хозяин встает после трапезы, он начинает читать молитву из Агады, превосходящую древностью своей сам праздник. О чем он молится? Он просит у Бога милости за то, что неделю жил в шатре: просит, чтобы в следующем году его сочли достойным сидеть в шатре Левиафана. А что символизирует собой шатер Левиафана? Он означает приход нового времени, времени мессианского царства, знаменующегося явлением мессии, миропомазанного, того, кто победит это морское чудище и использует шкуру его для шатра праведного и плоть его для мессианского пиршества. Мессия освободит нас от кабалы, объединит в единое царство, вернет обратно ковчег завета и прославит храм веры подобно Давиду и Соломону. Как кровный потомок этих великих царей, он поведет избранный народ к славе и принесет с собой золотое время – не только новый год, но новую эру.

Как вы понимаете, совсем не случайно Учитель в одиночестве отправился из Галилеи на этот особый праздник.

В тот самый восьмой вечер он появился в саду Никодима во время чтения свитков Торы. В обширном саду Никодима росло множество деревьев. Как обычно по случаю праздника, там было много шатров, украшенных цветами и освещенных факелами, а ворота оставались открытыми для паломников и любых других странников.

В конце праздника, когда Никодим поднялся, чтобы дать благословение и смиренно попросить Бога удостоить его чести на будущий год сидеть в шатре морского чудища, Учитель встал со своего места в одной из ближайших палаток. В ниспадающем белом хитоне, с развевающимися волосами, он приблизился к Никодиму, сдвинул в сторону блюда и кубки и взобрался на низкий медный стол.

Он поднял вверх кувшин с водой и, поддерживая его обеими руками, начал лить воду повсюду – на стол, на землю, обрызгивая еще сидевших вокруг гостей, которые в тревоге вскочили на ноги. Все пребывали в изумлении и смятении; никто не понимал, что означают его действия, да и что тут можно было подумать? Потом Учитель бросил кувшин на землю, воздел к небу руки и воскликнул:

– Кто жаждет, иди ко Мне и пей; кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой[3].

И, по воспоминаниям всех присутствовавших, его голос был так звучен, а вдохновенная речь так убедительна, что лишь гораздо позже они начали задумываться, о чем же он, в сущности, говорил.

Когда ужин был завершен и люди направились к выходу из сада, Никодиму удалось подслушать разговор его знакомых фарисеев. Он узнал, что этим же вечером на другом конце города, во дворце Каиафы, спешно созывается тайный совет. Хотя Никодима не пригласили, он сам решил отправиться туда, сознавая, что даже самых ярых сторонников Учителя потрясло и смутило столь странное поведение.

На следующее утро он рано пришел в храмовый двор, чтобы раньше других встретиться с Учителем. Никодиму хотелось уберечь его от любых новых деяний или речей, поскольку зачастую их неверно истолковывали даже его собственные ученики. Предыдущим вечером, несмотря на горячие возражения Никодима и других членов совета, в том числе личной храмо-

вой стражи Каиафы, первосвященник настоял на том, что необходимо создать ситуацию, позволяющую арестовать Учителя, как только он появится утром в храме.

Учитель прибыл сразу после Никодима. Как и вчера, он пришел в белом хитоне. Едва лишь он появился во дворе, его окружили люди, многие из которых участвовали в тайном собрании. На сей раз они подготовились лучше. По наущению Каиафы сегодня они привели с собой одну прелюбодейку. Они подтолкнули ее к Учителю и спросили, считает ли он, что они должны забросать ее камнями, как предписывает закон. Это была ловушка: все знали, что, как и Гиллель, вольно толковавший брачные законы, особенно в отношении женщин, Учитель полагал, что раскаявшийся человек может получить прощение за грех прелюбодеяния.

Но к всеобщему удивлению, Учитель вообще ничего не сказал. Вместо этого он опустился на колени и начал писать что-то пальцем на земле, словно ничего не слышал. Постепенно вокруг собралась целая толпа народа, желавшая поглазеть на его действия и поиздеваться над женщиной, которую держали перед ним, словно аппетитный кусок мяса на вертеле.

Прошла, наверное, целая вечность, но наконец эти люди, видимо, надоели ему. Он встал и молча оглядел окружающих проницательным взглядом, словно проникающим в душу каждого человека для составления окончательного суждения. Наконец он заговорил.

– Кто из вас без греха, – сказал он собравшимся, – первый брось на нее камень.

И вновь тихо опустился на землю и продолжил свои писания. Спустя долгое время он поднял глаза и увидел, что перед ним осталась лишь одна виновница ситуации. Больше никого не было.

– Иди и впредь не греши, – сказал он ей.

Услышав его слова, Никодим, находившийся неподалеку, понял важность того, что сделал Учитель. Он рискнул своей жизнью ради женщины, которую считал виновной, ибо сказал ей: «Впредь не греши». Учитель заставил каждого человека представить себя судьей – включая саму женщину, ибо она тоже осознала важность того, что сделано ради нее.

Когда женщина удалилась и Учитель остался один, Никодим подошел и встал рядом с ним, поскольку тот все еще продолжал рисовать что-то на земле. Никодим заинтересовался, что же Учитель рисует. Присмотревшись, он заметил, что на земле нарисован какой-то замысловатый узор – хитроумный узел, у которого невозможно найти ни начала, ни конца.

Почувствовав присутствие Никодима, Учитель поднялся с земли. Он стер ногой начертанный им рисунок. Когда Никодим упомянул о том, как рисковал Учитель, тайно отправившись в одиночку из Галилеи, Учитель улыбнулся и сказал:

– Дорогой Никодим, неужели я кажусь тебе одиноким? Но это не так: я пришел сюда с моим Отцом. Не забывай, шофар звучит и в Галилее.

Это высказывание, конечно, относилось ко Дню очищения после новогодних празднеств, когда Учитель был еще в Галилее: в этот день, как обычно в конце каждого года, дули в бараний рог, призывая к всеобщему покаянию и размышлению, дабы в грядущем году все верующие смогли лучше исполнить волю Бога. Но такое небрежное упоминание об этой извечной традиции вызвало у Никодима беспокойство, что она могла приобрести новый смысл в возбужденном и деятельном уме Учителя. Что же он имел в виду на самом деле?

Прежде чем Никодим успел прояснить свое недоумение, Учитель быстро направился к внешнему двору храма, у стен которого сидели менялы. Никодим, запыхавшись, догнал его там. Учителя вновь окружили прежние насмешники – вероятно, он ожидал и даже хотел этого – и начали обвинять его в приведении ложного свидетельства. Последовавший за этим разговор положил начало слухам о его возможном безумии.

Когда ему сказали, что сами они происходят от семени Авраамова и им не требуется никакого нового наставника, тем более нагло объявляющего себя мессией и наследником рода Давидова, Учитель имел смелость сказать, что лично знал Авраама. Более того, он сообщил им, что Авраам возрадовался, узнав о миссии Учителя на земле. Тогда иудеи сказали, что Учитель едва ли достаточно стар для того, чтобы знать такого человека, как Авраам, умершего тысячи лет назад. Учитель молча посмотрел на них. Потом сказал, что Господь лично познакомил их! И еще сообщил, что сам он – Учитель – является сыном Господа, плотью от плоти Его! Но и это еще не все. Он сказал им, и многие из присутствовавших были тому свидетелями:

– Я и мой Отец – суть одно. Истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь!

За такое богохульное использование священного имени его хотели побить каменьями, но он удалился от них.

Однако то было лишь начало. Три месяца назад, спустя много времени после того праздника, Учителя с его ближайшими учениками попросили прийти в Вифанию в дом юного Лазаря, брата Марии и Марфы из Магдалы. Этот отрок тяжело заболел и мечтал увидеть его перед смертью. Но, по словам учеников, Учитель повел себя плохо: он отказался уйти из Галилеи и навестить больного, несмотря на то что женщины умоляли его попытаться исцелить мальчика и спасти его от верной смерти. Когда же он наконец пришел к ним, мальчик уже три дня как умер. Мария сказала, что труп его начал смердеть, и они с сестрой отказались допустить Учителя ко гробу.

Поэтому Учитель не вошел в пещеру. Он стоял снаружи и звал Лазаря – юного, умершего Лазаря, – пока не поднял его. Он поднял его из гробницы его отцов. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам гниющими погребальными пеленами с личинками, уже принявшимися за труп. Он воскресил его из мертвых.

– Милостивый Боже, – прошептал Иосиф из Аримафеи, когда рассказ был закончен.

Он взирал на членов синедриона туманным взором, не в силах вымолвить хоть слово. Что мог он сказать? Саддукеи проповедовали, что смерть является всего лишь концом жизни; фарисеи учили, что праведник, проживший по закону, может быть вознагражден вечной жизнью на небесах. Но никто не верил в воскресение или в то, что разлагающийся во гробе труп можно вернуть к жизни на земле. Это был невообразимый ужас.

Многие из собравшихся, понимая ужасное оцепенение Иосифа, отводили взгляды. Но первосвященник Каиафа, до сей поры хранивший молчание, решил теперь внести свою лепту в эту историю.

– По всей видимости, милый Иосиф, твой питомец, наш драгоценный Иешуа, сын Иосифа из Назарета, скромного плотника, преуспел в мастерстве факиров, – сказал он противным вкрадчивым голосом. – Вместо того чтобы стать нашим духовным лидером – учителем, равви, помазанным царем или кем угодно, – на что мы все здесь надеялись, он, очевидно, превратился в безумца, возомнившего, что ведет свой род от самого Господа и может самовольно решать, кому жить, а кому умирать. Странно, откуда такая идея могла возникнуть в его смятенном мозгу?

Он взглянул на Иосифа с ехидной усмешкой.

Иосиф отлично понимал, что многие члены совета, несмотря на молчание, разделяют мнение первосвященника. Ибо Господь есть святой, несказанный и неосязаемый: Он не мог воплотиться в земное существо. Иосиф мучительно размышлял, как же такое могло произойти. Всего за один год его мир перевернулся.

Иосифу необходимо было срочно увидеться с самим Учителем. Он знал его лучше других и всегда верил, что ему одному понятна чистота души Иешуа. Он должен увидеться с ним наедине, до того как станет слишком поздно.


ПЯТНИЦА

Красивое, но заросшее сорняками имение Иосифа у подножия Масличной горы, где он редко бывал из-за своих дальних путешествий, называлось Гефсиманией. Он понимал, что сейчас Учитель вряд ли приведет туда своих учеников, да и сам не придет без приглашения Иосифа. Оставалось лишь одно место в холмистых окрестностях города, где Иисусу всегда были рады, – в селении Вифания, в доме Лазаря из Магдалы и его сестер, Марии и Марфы.

При одной мысли о сестрах из Магдалы Иосифа, как обычно, охватили сложные чувства. Мариам из Магдалы, или Мария, как называли ее римляне, напоминала ему о всей его жизненной несостоятельности как мужчины и как праведного иудея. Он любил ее – это было совершенно бесспорно, – любил всем сердцем, как только способен мужчина любить женщину. И хотя в свои сорок лет он уже годился ей в отцы, но, будь на то его воля, давным-давно с удовольствием выполнил бы свой священный долг перед Господом и помог появиться на этой земле плодам его семени, как сказал бы Никодим.

Однако Мариам любила другого. И хотя многие определенно догадывались, но только Иосиф Аримафейский знал наверняка, что свою любовь она отдала Учителю. Иосиф не винил ее за это, поскольку и сам любил его. Именно поэтому он так и не признался ей открыто в своей любви. И не признается, пока жив Учитель. Однако он отправил посыльного в Вифанию, чтобы напроситься к ним в гости.

Как сообщила ему по секрету Марфа, в четверг Учитель придет из Галилеи, а на пятницу назначен официальный обед и легкий ужин, где Учитель собирался сделать важное заявление. Памятуя о том, что во время последнего посещения этого дома Учитель поднял из гроба его юного главу, Иосиф в мрачном расположении духа размышлял о том, чем же будет чревато его нынешнее явление.

В пятницу утром Иосиф отправился в Вифанию, расположенную в нескольких милях от Гефсиманского сада. Подъехав к дому сестер, он увидел это явление – вернее, призрачное видение в белом хитоне, – спускавшееся по склону холма с раскинутыми руками. Это был Учитель, но он выглядел как-то странно. Его окружало множество людей, как обычно, в основном женщины, облаченные в белые одежды, все несли охапки цветов и пели незнакомую, но западающую в память песню.

Потеряв дар речи, Иосиф сидел в колеснице. Учитель подошел к нему в своих струящихся свободными складками одеждах, заглянул в глаза Иосифа и улыбнулся. Лишь на мгновение Иосиф увидел в нем того ребенка, которым он был когда-то.

– Возлюбленный Иосиф, – сказал Учитель, беря его за руки и помогая выйти из колесницы. – Я так жаждал встречи с тобой.

Потом, вместо привычных объятий, Учитель пробежал пальцами по его рукам, плечам и лицу, словно ощупывал неведомое животное или, подобно скульптору, запечатлял в памяти его черты для создания языческого изваяния. Иосиф не знал, что и думать. Однако он почувствовал какое-то необычное тепло, проникающее глубоко под кожу, пронизывающее его плоть до костей, словно в его организме происходило какое-то физическое изменение. Он отстранился, испытывая смутную тревогу. Его раздражали окружившие их поющие люди, и ему очень захотелось уйти с Учителем в какой-нибудь уединенный уголок. Словно угадав его мысли, Учитель спросил:

– Ты захочешь остаться со мной, Иосиф?

– Ты имеешь в виду, останусь ли я на обед и ужин? – уточнил Иосиф. – Да, Марфа все организовала. Я буду с тобой, сколько ты пожелаешь; нам действительно нужно поговорить.

– Я имею в виду, ты захочешь остаться со мной? – повторил Учитель с непонятной Иосифу интонацией.

– Остаться с тобой? – сказал Иосиф. – Пожалуй, да. Ты же знаешь, что я всегда с тобой. Именно поэтому нам нужно…

– Ты захочешь остаться со мной, Иосиф? – вновь сказал Учитель, словно повторял некую важную условную фразу.

Он по-прежнему улыбался, но его мысли, казалось, витали где-то далеко, и Иосиф испытал приступ холодного страха.

– Давай пройдем в дом, – быстро сказал он. – Мы так давно не виделись, нам нужно многое обсудить наедине.

Отмахнувшись от сопровождения, он повел Учителя вверх по дороге к дому. Нужно будет послать кого-то позаботиться о лошадях. Они взошли на открытую галерею большого, беспорядочно разбросанного каменного строения.

Пройдя в тихий уголок внутреннего двора к затененному листвой деревьев пруду, Иосиф положил руку на предплечье Учителя. Он вдруг обратил внимание, что его пальцы коснулись прохладного полотна нового белого одеяния, о коем упоминали Никодим и другие члены совета. Иосиф, будучи знатоком привозных товаров, сразу понял, что это не та общеизвестная и доступная по цене галилейская ткань, на производстве которой зиждилось благосостояние семьи Лазаря и многих других жителей Галилеи. Скорее это было гораздо более дорогое полотно из Северного Египта, можно даже сказать, очень дорогое, поскольку оно стоило примерно столько же, сколько другая ткань – изготавливаемый тайным способом китайский шелк, весьма редкий материал, который в Риме разрешалось носить только членам императорской семьи. Где же Учитель достал такую роскошь? И почему, проповедуя отказ от всех мирских богатств, он сохранил этот наряд, а не продал его, чтобы раздать деньги нуждающимся, как он обычно и поступал, даже если его дары бывали порой весьма необычными?

На заднем дворе около глиняных печей, где суетились слуги, они нашли и старшую сестру, Марфу. Ее волосы были заплетены и покрыты платком, а шея поблескивала от пота.

– Сегодня я устрою настоящее пиршество с жертвенными блюдами, – с гордостью сказала Марфа, когда эти двое мужчин подошли к ней, осторожно пробравшись между слуг, уносящих тяжелые блюда с закусками. – Маринованная в винном соусе рыба, – продолжила она, – хлеб с подливкой, куриный бульон, жаркое из барашка и первые весенние овощи и зелень из нашего сада. Я готовилась несколько дней! Зная, что Учитель обычно приводит с собой много гостей, я специально наготовила всего побольше на всякий случай. Хотя Пасха начнется только на следующей неделе, у нашей семьи есть особый повод для празднества. И не только потому, Иосиф, что ты благополучно вернулся из плавания, но также в благодарность за то чудо, что совершила всего лишь три месяца назад вера Учителя с нашим младшим братом Лазарем. Ты наверняка уже слышал об этом.

Марфа одарила Учителя сияющей любящей улыбкой, видимо не замечая в нем ничего странного. Удивленный Иосиф тоже взглянул на него, и действительно, прежнее ощущение странной отрешенности от всего земного исчезло. Оно сменилось тем сердечным сочувствием, которое совершенно необъяснимым и неотразимым образом притягивало множество влиятельных последователей, приобретенных Учителем за короткое время его проповедничества. Казалось, Учителю ведомы самые потаенные желания души любого человека, но при этом он обладал способностью все прощать и оправдывать.

– Дорогой Иосиф, – произнес Учитель с такой улыбкой, словно предлагал ему вместе порадоваться хорошей шутке, – пожалуйста, не верь ни слову из того, что сказала тебе эта женщина! На землю Лазаря вернула действительно вера, но верующими были она сама и ее сестра. Возможно, я и помог ему вернуться, но лишь как повитуха, принимающая на свет младенца, ведь один Господь являет нам чудеса рождения и возрождения как из женского, так и из земного лона. И дарит их только истинно верующим.

– Haш брат сможет поделиться с тобой своими переживаниями, – заверила Марфа Иосифа. – Сейчас он гуляет в саду с другими гостями.

– И Мариам с ними? – спросил Иосиф.

– Учитель, тебе и правда надо бы как-нибудь повлиять на нее, – вдруг сказала Марфа, словно вспомнив о чем-то важном. – Все утро ее носило вместе с вами по холмам, а сейчас она опять в саду с твоими учениками и их близкими. Ее интересует только философская болтовня, а жизнь-то проходит, и реальность набрасывается на нас, как тяжелый вьюк на спину осла. Тебе бы нужно усовестить ее.

Учитель пристально посмотрел на Марфу, а потом заговорил с горячностью и страстностью, совершенно ошеломившей Иосифа.

– Я люблю Мариам, – сказал Учитель ее сестре, хотя голос его был скорее сердитым, чем любящим. – Я люблю ее больше, чем родную мать, больше, чем Иосифа, воспитавшего меня. Я люблю ее больше всех моих братьев, даже тех, кто был со мной с самого начала. Существует некий союз, узел, узы взаимопонимания, связывающие Мариам со мной; они сильнее всего, и ничто не сможет разорвать этот узел, даже смерть. Неужели ты воображаешь, что для Мариам важнее суетиться, помогая тебе готовить еду, пусть и на толпу гостей, чем посидеть у моих ног на час дольше, пока я еще с вами?

Иосифа поразила жестокость Учителя. Как мог он упрекать женщину, только что превозносившую его до небес за спасение жизни их брата и три дня готовившую угощения для него самого с учениками и для множества незваных гостей?

Иосиф заметил, как у Марфы задрожал подбородок и глаза наполнились слезами. Но когда он уже собрался вмешаться, настроение Учителя опять вдруг переменилось. Марфа попыталась закрыть руками залитое слезами лицо, но Учитель завладел ими, склонил голову и поцеловал ее натруженные, испачканные тестом и мукой ладони. Вновь заключив ее в свои объятия, он поцеловал ее в голову и, успокаивающе покачивая, начал поглаживать по спине. А когда она перестала плакать и вроде бы успокоилась, он отстранился и внимательно посмотрел на нее.

– Марфа, Мариам выбрала верный путь, – мягко сказал он. – Пусть каждый из нас отдает согласно нашим личным способностям. Никого нельзя порицать за исполнение воли Отца нашего, – добавил он в заключение и решительно направился в сторону террасы, взяв под руку Иосифа, не успевшего даже осознать, что произошло.

На огороженном стенами зеленом участке за домом приглашенные гости толпились вокруг столов, ковров и других приспособлений, устроенных для них под сенью увитого виноградными лозами навеса, протянувшегося к фруктовому саду. А за этими старыми, изрядно побитыми ветром и дождем каменными стенами, на тенистых берегах небольшой речки могли отобедать незваные, но все равно желанные гости.

В беседке под виноградными лозами, уже развернувшими первые листочки, Иосиф увидел рыбаков из Галилеи: Андрей и брат его Симон тихо беседовали о чем-то со своими приятелями из почтенного дома Зеведея, Иоанном и Яковом, которых он обычно называл «гром и молния» за их порывистую вспыльчивость и страстность. Рядом сидел юный Марк, нареченный позже Иоанном; он пришел на сегодняшний праздник из иерусалимского дома своей матери.

Иосиф слегка испугался, видя, как много ближайших учеников и их родственников собрались сегодня все вместе. Тем более здесь, в Иудее, под жестким контролем римского закона и под боком у Каиафы. Если они планировали надолго задержаться в этих краях, то ему следовало перевезти их в свои гефсиманские владения, где слуги всегда надежно охраняли неприкосновенность его жилища.

Отбросив в сторону эти мысли, он мягко остановил Учителя и потянул его за увитые виноградом шпалеры, не дав возможности гостям заметить их.

– Мой возлюбленный сын, – мягко сказал Иосиф, – ты так сильно изменился за короткий год моего отсутствия, что я просто не узнаю тебя.

Учитель обратил свой взор на Иосифа. Его удивительно ясные карие глаза с зеленоватыми и золотистыми крапинками всегда казались нереальными Иосифу. Это были глаза человека, хорошо знакомого с иными, нереальными мирами.

– Я не изменился, – печально сказал Учитель и улыбнулся. – Изменения происходят в окружающем нас мире, Иосиф. И во времена перемен мы, конечно, должны всецело сосредоточиться именно на неизменном и вечном. Грядет день, предсказанный Енохом, Илией и Иеремией. И так же как я помог вернуть юного Лазаря из могилы, так теперь наша задача доставить этот мир в его новую эпоху – такова моя земная миссия. Я надеюсь, что вы присоединитесь ко мне, все вы. Я надеюсь, вы останетесь со мной. Хотя вам не нужно следовать за мной туда, куда я должен пойти.

Иосиф не понял его последнего замечания, но решил пока не отвлекаться от намеченной темы.

– Мы все беспокоимся за тебя, Иисус. Пожалуйста, выслушай меня. Мой друг, один из членов синедриона, рассказал мне о твоем приходе из Галилеи на осенний праздник кущей. Иешуа, ты же понимаешь, что синедрион является твоим самым сильным сторонником. Уезжая в прошлом году, я думал, что все будет хорошо, что ты будешь миропомазан на празднике грядущей осенью. Они собирались сами миропомазать тебя как мессию – нашего помазанника, избранного царя и духовного вождя! Почему же ты отказался от всего этого? Почему стремишься уничтожить все, что так старательно планировалось нашими мудрецами?

Учитель потер руками глаза.

– Синедрион – не самый сильный из моих сторонников, Иосиф, – сказал он. Его голос звучал устало. – Самый сильный сторонник – мой Отец на небесах; я лишь выполняю Его распоряжения. Если Его планы порой не совпадают с планами синедриона, то, боюсь, им придется согласовывать свои дела с Ним. – И добавил, все с той же усмешкой глянув на Иосифа: – А поскольку здесь мы затрагиваем неизменное и вечное, то это узловая проблема.

Учитель любил говорить загадками, и сейчас Иосиф отметил его постоянные упоминания об узлах и узах. Иосиф хотел прояснить эту тему, когда из-за виноградной шпалеры к ним вдруг вышла Мариам, улыбаясь той сердечной, чувственной улыбкой, от которой обычно таяло сердце Иосифа.

Ее роскошные волосы, поблескивая на солнце, свободно рассыпались по плечам, придавая всему ее облику некую безудержную и своевольную чувственность, отчего не только старейшины, но даже и ближайшие ученики относились к ней как к неоправданно дорогой и излишне опасной игрушке в окружении Учителя. Иосифу подумалось, что ей присуща какая-то древняя первоосновная сила, сила природы. Она была подобна древней Лилит, которую старейшие еврейские тексты называли первой женой Адама: спелый плод, налитый неудержимой жаждой жизни.

– Иосиф Аримафейский! – воскликнула она, бросаясь в его раскрытые объятия и сама пылко обнимая его. – Мы все скучали по тебе, но я соскучилась больше всех. – Она отступила на шаг и серьезно взглянула на него большими серыми глазами, опушенными густыми ресницами. – Мы с Учителем часто вспоминали тебя. Ты так отлично умеешь все улаживать, разрешать жалобы и споры. Ты с легкостью решаешь любые проблемы, и жизнь становится простой и понятной.

– Хотелось бы мне самому понять, что же все-таки произошло после моего отъезда, ибо я вижу явные изменения, – сказал ей Иосиф. – Раньше ведь не бывало никаких разногласий.

– Безусловно, он сказал тебе, что ничего не изменилось! – воскликнула Мариам, с дразнящей усмешкой поглядывая на Учителя. – «Спасибо, дела идут превосходно» – так он, наверное, сказал? Ничего подобного. Месяцами он скрывался от всех, даже от своих последователей. И все ради того, чтобы с триумфом войти в город на Пасху в следующее воскресенье, в окружении…

– Ты собираешься идти в Иерусалим при нынешнем положении дел? – встревоженно спросил Иосиф Учителя. – Я не думаю, что это разумно. Синедрион, несомненно, откажется признать тебя помазанником грядущей осенью, если ты устроишь еще какой-нибудь скандал на этом празднике.

Раскинув руки, Учитель обнял Иосифа и Мариам и привлек их к себе, словно малых детей.

– Я не могу ждать до осени. Мое время пришло, – просто сказал Учитель. Потом, слегка прижав к себе Иосифа, он шепнул ему на ухо: – Оставайся со мной, Иосиф.

На закате солнца толпы умиротворенных приверженцев Иисуса поднялись на гору, оставив на прибрежных полянах и в садах белоснежный ковер из цветочных лепестков.

Когда сгустилась тьма, Марфа разожгла огонь в глиняных масляных светильниках на террасе и слуги накрыли легкую вечернюю трапезу перед отходом ко сну. Здесь были двенадцать учеников, а также юный Лазарь, который выглядел бледным и болезненным и целый день почти не раскрывал рта, еще несколько пожилых женщин и сами сестры. Матушка Учителя прислала свои извинения, сообщив, что сможет прийти из Галилеи только к концу пасхального праздника.

Эта небольшая компания уютно расположилась за столом, освещенным мерцающими огнями ламп. Учитель вознес благодарности, и все преломили хлеб над щедрыми порциями горячей похлебки, после чего Мариам поднялась со своего места, взяв стоявший перед ней красивый резной ларец. Она подошла к Иосифу, сидевшему рядом с Учителем, и попросила его подержать эту каменную вещицу. Молча открыв крышку ларца, Мариам окунула в него руки, и все сидевшие за столом вдруг прекратили разговоры, заметив, что она словно парит в этом дрожащем свете, подобно судьбоносному или пророческому ангелу.

Когда она вынула оттуда полные пригоршни благовонного масла, вся терраса, виноградник и сад сразу заполнились ошеломляюще сладостными ароматами нарда. Такая ароматическая смесь, как было известно Иосифу, стоила безумно дорого. Гораздо дороже полновесных пригоршней рубинов и золота.

Один за другим сотрапезники поняли, что должно произойти. Симон оттолкнул свою тарелку и с трудом поднялся с места; Иаков и Иоанн Зеведеи бросились к Мариам, желая остановить ее, Иуда вскочил на ноги… Однако все они опоздали.

Иосиф держал алебастровый ларец и изумленно смотрел, как Мариам с ангельски прекрасным выражением лица позволила благовонному маслу пролиться с ее ладоней на голову Учителя и оно заструилось по его лицу и шее под хитон, – традиционный священный ритуал миропомазания царя. Потом она преклонила перед Учителем колени и развязала ремни на его сандалиях. Сделав знак Иосифу, она зачерпнула еще две пригоршни мира, опять-таки стоившие драгоценной царской короны, и полила им обнаженные ноги Учителя. С полнейшим смирением и обожанием Мариам тряхнула своими роскошными шелковистыми волосами и отерла ими ноги Учителя, как полотенцем.

Все, включая Иосифа, оцепенели, глядя на эту нелепую и ужасающую пародию, некое почти чувственное извращение освященного веками таинства миропомазания, проводимого сейчас на неосвященной земле без священных или государственных полномочий. И проводимого женщиной!

Первым опомнился Иуда, высказав мягкую версию того, что чувствовали все: помимо прочего, ужас вызывало и такое чрезмерно щедрое использование редкого благовония, стоившего целое состояние.

– Мы могли продать это масло, чтобы помочь бедным! – воскликнул он с почерневшим от гнева лицом.

Иосиф обратил на Учителя пытливый взгляд.

В полумраке глаза Учителя горели темно-зеленым огнем. Он взглянул на Мариам, стоящую на коленях между ним и Иосифом. Он смотрел на нее так, будто запечатлевал черты ее лица в памяти, не надеясь увидеть ее вновь.

– Почему ты так переживаешь за бедных, Иуда? – сказал Учитель, не отрывая взгляда от Мариам. – Бедные останутся с тобой. Но я… не останусь.

И вновь Иосифу стало страшно. Он чувствовал себя беспомощным, сидя рядом с Учителем и тупо держа сосуд с благовонием. Словно прочтя мысли Иосифа, Учитель повернулся к нему.

– Позже Мариам объяснит все, что тебе нужно будет узнать, – тихо сказал он, едва шевеля губами. – А сейчас мне хотелось бы, чтобы вы привели мне животное для въезда в Иерусалим в грядущее воскресенье.

– Я умоляю тебя, откажись от этой сумасбродной затеи, – страстно прошептал Иосиф. – Ситуация сложилась крайне опасная… и кроме того, все это полнейшая дьявольщина. Ты оскверняешь древние пророчества. При всей любви к Мариам я должен заметить, что никто из царей иудейских не был миропомазан на неосвященной земле, да еще рукой женщины!

– Мой возлюбленный Иосиф, я пришел сюда не для того, чтобы стать царем Иудеи. Мне принадлежит иное царство, и, как ты верно заметил, у меня также другой способ миропомазания. Но у меня есть к тебе, друг мой, еще одна просьба. Во время пасхального ужина многие будут искать меня. Для безопасности нужно сохранить в тайне место, где мы соберемся на вечернюю трапезу. Ты должен прийти к храму и привести за собой других. Около рынка ты увидишь человека с кувшином воды. Следуй за ним.

– И это все твои указания? Нам просто нужно прийти к храму и следовать за каким-то незнакомцем? – уточнил Иосиф.

– Да, следуйте за водоносом, – сказал Учитель, – и все произойдет, как задумано.


СУББОТА

Но вот что произошло после полуночи. Каиафа никогда не забудет, как его разбудил стук в дверь, как он потянулся на кровати под покрывалом, спрашивая, который час. Внезапно он испытал чувства, о которых до сих пор лишь слышал: волосы у него на затылке действительно встали дыбом! И он понял, что вскоре произойдет нечто ужасно важное. Еще не зная определенно, что именно должно случиться, он понял, что настал долгожданный момент.

Храмовые стражники, охранявшие дворец первосвященника и его персону, сообщили из-за двери, что к дворцовым воротам пришел какой-то человек – осмелился прийти в строго охраняемый городской квартал глухой ночью во время римского комендантского часа – и просит о встрече с ним. По словам стражников, просителем был красивый, но мрачный иудей крепкого телосложения с резкими чертами лица. Он отказался говорить с кем-то, кроме первосвященника Каиафы, по секретному делу крайней важности. Поскольку он не предъявил никаких верительных грамот или предписаний, никаких объяснений для такого визита, стражники должны были либо арестовать и допросить этого человека, либо прогнать его. Однако они не знали, как лучше поступить.

В глубине души Каиафа понимал, что не нужно задавать никаких вопросов. Как один предатель понимает другого, Иосиф Каиафа понял, что знает этого человека очень давно, возможно целую вечность.

Слуга закутал его в роскошный зеленый халат с тяжелыми складками, и под охраной храмовой стражи он прошел по коридорам в зал, где ожидал его ночной посетитель. У Каиафы были тайные соображения по поводу некого судьбоносного момента. Он понял, что его час настал.

Но впоследствии, когда его спрашивали об этой ночи – буквально допрашивали как римляне, так и синедрион, – он, как ни странно, ничего больше не мог вспомнить. Только пробуждение глубокой ночью, проход по длинному залу – и еще судьбоносное ощущение, о котором он, конечно, никому не сказал, поскольку это было исключительно его личное дело. Сама встреча и незнакомец виделись Каиафе неясно, словно его ум был сильно затуманен вином.

В конце концов, почему он должен помнить того человека, если их встреча заняла лишь мгновение той темной ночи? Об остальном позаботилась стража, заплатив предателю за усердие тридцать серебряных монет. Нельзя же было ожидать, что Каиафа надолго запомнит его имя! Вроде этот парень был из Дар-эс-Кериота, хотя уверенности не было даже в этом. В более широком смысле, подумал Каиафа, разве это имеет значение для великого исторического гобелена? Важен только сам момент.

Через две тысячи лет их имена будут подобны пылинкам, пролетевшим над обширной равниной. Через две тысячи лет никто и не вспомнит об этом ничего.


ВОСКРЕСЕНЬЕ

Император Тиберий Клавдий Нерон вглядывался в ночную мглу.

Стоя на балконе этой безлунной и беззвездной ночью, он все же ясно видел четкие контуры своих сильных рук, покоившихся на парапете, и даже вены на них. Его большие темные глаза обозревали морскую гладь, следили за белыми барашками волн, бежавших по Неаполитанскому заливу туда, где скрывалась в чернильной темноте береговая линия.

Он обладал таким острым зрением практически с раннего детства, что помогло ему однажды спасти свою мать от преследователей, посланных Гаем Октавием, жаждавшим овладеть ею. Тогда они бежали по лугам и холмам через объятые пожаром леса, и огонь подступал так близко, что опалил ей волосы. Но потом Октавиан стал Августом, первым римским императором. Поэтому мать Тиберия развелась с его отцом, простым квестором, который командовал победоносным александрийским флотом Юлия Цезаря, и стала первой римской императрицей.

Замечательной женщиной была его мать Ливия, ратовавшая за мирное сосуществование всех подданных Римской империи, почитаемая весталками и считавшаяся едва ли не богиней во всех провинциях. Ирод Антипа назвал в ее честь город, построенный им в Галилее. Сенат предложил назвать ее Матерью Отечества и присвоить ей также священный титул, который они закрепили за Августом.

Ливия в конце концов умерла. Но благодаря ей Тиберий стал императором, поскольку, содействуя амбициям младшего сына, она отравила всех законных наследников, стоявших между ним и императорским троном. Включая, как поговаривали в семейных кругах, даже самого божественного Августа. Хотя, возможно, она способствовала лишь своим личным безмерным амбициям. Тиберий с интересом подумал, смогла бы Ливия разглядеть что-то в такой темноте, если бы оказалась нынче здесь.

Ему вспомнилось, как в прошлом году он простоял на этом самом месте почти всю ночь в ожидании костров, которые должны были зажечь по его приказу на Везувии, как только свершится в Риме казнь Сеяна.

Собственные мысли вызвали у него горькую улыбку, исполненную глубокой и бесконечной ненависти к тому, кто прикидывался его лучшим и единственным другом. К тому, кто предал его в итоге, также как и все остальные.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как Тиберий стоял у другого парапета в своем первом добровольном изгнании на Родосе, куда сбежал от изменявшей ему жены Юлии, дочери Августа, ради женитьбы на которой его вынудили развестись с любимой Випсанией. Но вскоре Август отправил в изгнание саму изменницу и предложил своему приемному сыну вернуться в Рим, увидев знамение: орел – невиданная доселе на Родосе птица – опустился на крышу его дома. Его астролог Фрасилл правильно предсказал, что Тиберий унаследует императорский трон.

Тиберий полагал, что миром правит судьба и судьбу эту можно узнать посредством астрологии, предсказаний и старинных способов гадания по костям или внутренностям. Поскольку наши судьбы предначертаны, то тщетны все мольбы к богам, попытки снискать их благоволение жертвоприношениями или дорогостоящим строительством всенародных храмов и памятников.

Никакого проку не было и от целителей. В возрасте семидесяти четырех лет, не получая никакого лечения или целительных настоев лет с тридцати, Тиберий был силен как бык, хорошо сложен и красив, а тело его было упругим, как у молодого атлета. Он мог проткнуть крепкое яблоко любым пальцем любой руки. Утверждали, что во время войны в Германии он именно таким образом убивал людей. Он и правда в общем и целом был выдающимся воином и правителем, по крайней мере поначалу.

Но те дни давно миновали. Предсказания изменились, и не в его пользу. Он никогда не вернется в Рим. Всего лишь за год до дела Сеяна Тиберий уже пытался подняться на небольшом судне вверх по Тибру, но его любимую питомицу, змею Клавдию, которую он вырастил на своей груди и собственноручно кормил и поил, нашли утром на палубе, полусъеденную муравьями. Предсказание гласило: остерегайся толпы.

И теперь он стоял каждую ночь на балконе своего дворца, построенного на этом скалистом острове, чья история была окутана древними тайнами. Остров носил название Капри, что означало «козел». Одни полагали, что так его назвали в честь Пана, получеловека– полукозла, зачатого речной нимфой от бога Гермеса. Другие полагали, что остров назвали в честь созвездия Козерога, козла, подобно рыбе выпрыгнувшего из моря. А третьи, несомненно, говорили, что его назвали так из-за некоего козлоподобного и сладострастного императора, прятавшего на острове детей для любовных утех и снедаемого сексуальными извращениями. Его не волновали подобные слухи. Звезды, определявшие его путь, остались неизменными со дня его рождения. Ничто не предвещало перемен.

Хотя Тиберий проявил себя как законовед, воин, правитель и император, в глубине души он, как и его племянник Клавдий, больше всего любил историю. Главным образом Тиберия привлекали истории о богах, большинство из которых в нынешние времена считаются мифами. Особенно ему нравились греческие легенды.

И вот после долгих лет добровольного изгнания на этой каменистой круче, на протяжении которых до него доносились из внешнего мира в основном уже ставшие привычными вести о трагедиях или предательствах, – сейчас вдруг в дальнем краю Римской империи выплыл на поверхность новый миф. В сущности, как понимал Тиберий, его нельзя было назвать некой новой легендой. Скорее уж то было предание старины глубокой, возможно, действительно один из самых старых в мире мифов, что попадаются порой в древнейших текстах любой цивилизации. И в этом мифе говорилось об «умирающем боге», о боге, идущем на крайние жертвы, чтобы стать смертным. О боге, подобно простому смертному жертвующем своей жизнью ради разрушения старого порядка, ради возрождения нового мира, новой эпохи.

Слыша, как плещутся внизу о скалы темные морские волны, Тиберий вглядывался в чернеющие вдали очертания Везувия, в котором с незапамятных времен бурлила и кипела раскаленная лава, по преданию низвергавшаяся по его склонам один раз в каждую эпоху, знаменуя ее окончание.

Но разве сейчас не начало нового времени? Разве не настала еще ожидаемая астрологами новая эра? Тиберию вдруг захотелось дожить до конца эпохи, чтобы увидеть, с какой силой божественный вулкан выплеснет свое огненное чрево на землю. Это случится уже скоро: извержение происходит всего один раз между прошлой и будущей эпохами, длящимися по два тысячелетия, а значит, только единожды за четыре тысячи лет.

И наконец около волноломов дальнего берега он заметил легкое движение весел. Должно быть, это ожидаемый им корабль. Тиберий бодрствовал тут полночи, и сейчас в сереющем предрассветном сумраке уже видны были очертания темного каменного парапета. Корабль вез к нему свидетельство. Свидетельство о смерти бога.

Свидетель оказался высоким и стройным мужчиной с оливковым цветом кожи, миндалевидными глазами и черными, как вороново крыло, прямыми волосами, густой блестящей волной падавшими до плеч. Он носил белую полотняную тунику, перехваченную на талии веревочным поясом, и бронзовые браслеты, традиционные для выходцев с юга. Перед ним в дальней стороне обширного балкона на мраморном троне, стоявшем на мраморном возвышении, сидел Тиберий, устремив взгляд в сторону моря. Свидетеля сопровождала императорская стража и капитан с командой, доставившей его на остров. Когда он прошел по балкону и преклонил колени перед Тиберием, стало ясно, что он испуган, но гордость не покинула его.

– Твое имя Таммуз, ты – египтянин, – сказал император, жестом приказав ему подняться с колен. – Однако мне сообщили, что ты кормчий торгового корабля, что курсирует между Иудеей и Римом. – Поскольку свидетель хранил молчание, Тиберий добавил: – Ты можешь говорить.

– Все именно так, как говоришь ты, о великий августейший… Сын Неба, – запинаясь, ответил Таммуз. – Моему отцу принадлежит флотилия торговых парусных судов. Я служу кормчим на одном из его кораблей, что перевозит не только товары, но и пассажиров.

– Расскажи мне попросту все, что ты видел. Не спеши.

– Это случилось в конце дня, после ужина, – сказал египтянин Таммуз. – Никто не спал; многие пассажиры разговаривали на палубе и попивали вино после ужина. Мы как раз проходили мимо берегов Римской Греции вблизи Эхинадских островов. Ветер стих, и корабль наш тихо дрейфовал по течению вдоль темных, поросших лесом берегов острова Пакси, похожего на двугорбого верблюда. Вот тогда-то и донесся до нас тот звучный голос прямо с Пакси. Он произнес мое имя.

– Имя Таммуз, – тихо сказал император, словно вспоминая какой-то полузабытый напев.

– Да, мой повелитель, – ответил Таммуз. – Сначала я не обратил внимания, поскольку управлял кораблем и не сразу понял, что звучит именно мое имя. Но после второго призыва я удивился: ни единая живая душа на этом греческом острове не знала меня, и даже наши пассажиры не знали моего имени.

Когда оно прозвучало в третий раз, пассажиры начали заинтересованно переглядываться, ведь наш корабль был единственным во всем этом черном море. Поэтому после третьего раза, собравшись с духом, я ответил таинственному голосу, взывавшему ко мне из темноты.

– И что же случилось, когда ты ответил? – спросил Тиберий и отвернулся от первых рассветных лучей, чтобы стоявшие перед ним матросы и стражники не смогли прочитать его мыслей, когда он услышит ответ египтянина.

Таммуз сказал:

– Этот призывный голос крикнул: «Таммуз, когда ты пройдешь мимо Палодеса на материке, возвести, что великий Пан умер!»

Тиберий вскочил на ноги и со своего возвышения пристально посмотрел в глаза Таммуза.

– Пан? – отрывисто бросил он. – О каком Пане ты говоришь?

– Мой повелитель, среди наших египетских божеств, в которых я привык верить, нет такого бога. И хотя сейчас, живя в вашей великой Римской империи, я познакомился с другими языческими верованиями, но, боюсь, мне пока еще недостает знаний. Насколько я понимаю, великий Пан является наполовину божественным сыном бога по имени Гермес, которого у нас в Египте называют Тот. И возможно, что из-за своей небожественной половины этот великий Пан подвержен смерти. Я надеюсь, что мои уста не произнесли ничего кощунственного.

«Величайший бог древности подвержен смерти? – подумал Тиберий. – Что за смехотворная история?» С непроницаемым лицом он потер подбородок, словно не услышал ничего странного, опустился обратно на трон и, кивнув головой, велел Там музу продолжать, хотя в его душе уже зародилось неприятное предчувствие, что произойдет что-то очень, очень плохое.

– Пассажиры и матросы также испытывали потрясение и смущение, – продолжил Таммуз. – Мы спорили, стоит ли мне выполнять просьбу этого странного голоса или лучше не стоит. Наконец я решил вопрос так: если, когда мы будем проходить мимо Палодеса, начнет дуть ветер и мы пойдем под парусами, то я ничего не скажу. Но если море будет тихим и безветренным, я крикну то, что меня просили. Когда мы оказались напротив Палодеса, на море был полный штиль. Поэтому я выкрикнул: «Великий Пан умер!»

– И что дальше? – спросил Тиберий, вновь выныривая из тени и заглядывая кормчему в глаза.

– На берегу сразу же поднялся страшный гвалт, – сказал Таммуз. – Множество сливающихся в общий хор голосов: плач, причитания, стенания, исполненные изумления и потрясения. О повелитель, казалось, будто весь берег и портовый город оплакивает какую-то таинственную родовую трагедию. Оттуда доносились крики о конце света, вызванном смертью священного козла.

«Невозможно!» – едва не заорал Тиберий, мысленно услышав эти вылетающие из темноты крики. Полнейшее безумие! Великий прорицатель предсказал великую судьбу Рима еще во времена Ромула и Рема, вскормленных волчицей также согласно предсказанию. С той поры до нынешнего дня никакое мрачное событие, подобное этому, не омрачало триумфального владычества Рима. Несмотря на ласкающее тепло утреннего солнца, Тиберий почувствовал противную дрожь.

Неужели эта эпоха закончится с возникновением Римской империи, которая ведь совсем недавно провозглашена Августом? Всем известно, что «умирающий бог» – бог лишь по названию, поскольку на самом деле боги не умирают. Происходит подмена: новый «бог» является для оживления или возрождения старого мифа. На сей раз это должен быть бедный пастух, пахарь или рыбак – кто-то с повозкой или плугом – вместо одного из древнейших и могущественнейших богов Фригии, Греции и Рима. Нет, великая римская цивилизация, вскормленная сосками волчицы, не может быть разрушена в правление старого и бездетного царя-отшельника, доживающего свои дни в добровольном изгнании на острове, носящем имя козла. Все это ложь, хитроумно запущенная в народ кем-то из его многочисленных врагов. Даже имя самого этого кормчего – Таммуз – отдает мифами, ведь именно так еще до появления Орфея, Адониса или Осириса называли того древнейшего бога, который умирал и воскресал.

Император взял себя в руки, жестом велел стражнику выдать кормчему немного серебра за беспокойство и отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Но когда Таммузу вручили вознаграждение, Тиберий вдруг спросил:

– Кормчий, раз у тебя на борту было так много пассажиров, то, должно быть, имеются и другие свидетели, способные подтвердить столь странную историю?

– Верно, мой повелитель, – согласился Таммуз. – Многие стали свидетелями того, что я услышал и сделал.

Тиберию показалось, что в глубине непроницаемых черных глаз кормчего загорелся странный огонек.

– Однако, – продолжил Таммуз, – только один свидетель может сказать нам, был ли Великий Пан смертным или бессмертным и жив он или мертв. И этот единственный свидетель – всего лишь голос, голос, взывавший ко мне над водами…

Тиберий раздраженно махнул ему рукой и удалился к уединенному парапету, ограничивающему его свободу. Но, наблюдая за кормчим, спускавшимся в сопровождении стражи к гавани, император вдруг подозвал раба и, вручив ему золотую монету, велел догнать египтянина. Раб сбежал по склону и передал эту монету кормчему, который взглянул вверх, на балкон, где стоял Тиберий.

Император просто повернулся и ушел в свои пустынные дворцовые покои. Оказавшись там, он налил ароматического масла в алтарный светильник и зажег его, призывая милость богов.

Он понял, что должен найти этот голос… голос, вопиющий в пустыне. Должен найти его, пока жив. Иначе сам Рим будет разрушен.

## СВИДЕТЕЛЬ

> Я спасен, лишь дабы поведать тебе

> Мысли мои,

> Неспокойные, как море под ветром…

> Неужели вечно

> Придется кому-то сообщать их?..

> Лишь избранному дается дар видения,

> Дар случайного прозрения

> На пути заблуждений и обольщений,

> На пути неведения, беспечности

> И пустых надежд… и случай дарует прозрение…

> Ему открывается незримое, и он видит…

> Мне явилось оно. Только мне. Одному. И тот миг

> Соединил нас с зияющей усмешкой

> Ужасного неверия.

> Только мне, мне одному дано поведать тебе…

> Именно мне, ничего не постигшему, не знающему

> И не дождавшемуся ответа.

> Арчибалд Мак-Лиш. Книга Иова


> Бог всегда побеждает.

> Арчибалд Мак-Лиш. Книга Иова


Река Снейк, Айдахо. Ранняя весна 1989 года

Снег все валил и валил. Он шел уже много дней. Казалось, снегопаду не будет конца.

Я вела машину в этом снежном аду, и до рассвета было еще далеко. В непроглядной тьме возвращаясь из Калифорнии к месту моей работы в Ядерном центре Айдахо, я проехала больше сотни миль по Невадской трассе, проложенной по каменистой пустыне, и затормозила наконец перед «Джек-потом» – единственной неоновой вывеской, прорывающей небесный мрак сияющими розовыми лучами. В «Джек-поте», забравшись в джунгли игровых автоматов, я устроилась возле стойки бара, сжевала полусырой стейк с жареной картошкой, заглотнула стакан виски и запила его чашкой горячего черного кофе – такую комплексную панацею рекомендовал обычно мой дядюшка Эрнест для снятия нервного напряжения и головной боли. Потом я вновь вышла в холодную черную ночь и продолжила свой крутой маршрут.

Если бы в начале этого снегопада я не задержалась в горах Сьерра-Невады, внезапно почувствовав, что мне необходимо провести день на лыжах, чтобы чем-то смягчить душевные терзания, то, возможно, не тащилась бы сейчас в ночи по этой чертовой обледенелой дороге в забытой богом пустыне. Хорошо еще, что я прекрасно ориентировалась в этих местах, зная как свои пять пальцев трассу, ведущую от Скалистых гор к побережью. Мне частенько приходилось ездить сюда по рабочим делам как специалисту по ядерной безопасности. Позвольте представиться: Ариэль Бен, атомная девица. Но причиной этой последней поездки было дело, которого я предпочла бы вовсе не знать.

Словно на автопилоте я скользила по монотонно затяжному подъему. Темные глубины моего сознания невольно начали засасывать меня, возвращая к нежеланным местам и событиям. Мили убегали вдаль, а снег по-прежнему все кружился и кружился. Шипованная резина колес с хрустом давила прозрачную ледяную корку дороги.

Мне не удавалось выкинуть из головы назойливый образ зеленого склона в Калифорнии, этот смазанный геометрический узор бегущих по нему могильных плит, таких тонких, очень тонких пластов из камня и травы. Лишь они отделяли жизнь от смерти – и навеки отделили меня от Сэма.


Какой же потрясающе зеленой выглядела трава! Такая чудесная живая зелень бывает только в Сан-Франциско, и только в это время года. И на фоне этого великолепного газона поднимались по склону холма неровные ряды белых, как мел, надгробий. Над кладбищем между рядами мемориальных плит возвышались темные эвкалипты, на их листьях серебрились капельки воды. Я рассеянно смотрела в затемненные окна лимузина, когда мы съехали с основной дороги и повернули к форту Пресидио.

Я часто ездила по этой дороге на побережье Бей-Ареа. Единственный путь от моста Золотые Ворота к заливу Сан-Франциско проходил непосредственно мимо военного кладбища, на территорию которого мы сейчас въезжали. Сегодня благодаря нашему торжественно замедленному движению все здесь выглядело очень красиво, все радовало глаз.

– Сэму, наверное, понравилось бы это место, – сказала я, впервые за всю дорогу открыв рот.

Сидящая рядом со мной в машине Джерси отрывисто произнесла:

– Ну, так ведь он теперь здесь и останется, верно? Иначе чего ради вся эта суета?

Находясь в такой близости от нее, я уловила издаваемое ею амбре.

– Мама, сколько ты успела выпить? От тебя несет, как из пивной.

– Немного «Катти Сарк»[4], – с улыбкой ответила она. – В честь военно-морского флота.

– Ради бога, мама, мы же едем на похороны, – раздраженно бросила я.

– Не забывай, у меня ирландские корни, – напомнила она. – Мы называем это поминками: по традиции надо выпить немного за жмурика и пожелать ему счастливого пути. На мой взгляд, это очень цивилизованный ритуал.

Она уже с трудом выговаривала трехсложные слова. Я внутренне сжалась, надеясь все-таки, что она не будет пытаться принимать участие в произнесении надгробных речей, как это принято у военных. На самом деле она могла выкинуть все, что угодно, особенно в состоянии легкого опьянения. А за нами в машине ехали Огастус и Грейс, мои чертовски чопорные отец и мачеха, которым все равно ничем не угодишь.

Лимузины проехали в железные ворота кладбища и проползли мимо здания ритуальных услуг. Сегодня не будет никакой ритуальной службы в зале, и гроб уже запечатан по причинам, связанным, как нам сообщили, с государственной безопасностью. И еще туманно намекнули, что нам, возможно, было бы трудно узнать Сэма. Родственники погибших во время взрыва обычно предпочитают избегать таких трудностей.

Проплыв по Линкольн-авеню, наш кортеж остановился в дальнем конце кладбища рядом с аллеей задумчивых эвкалиптов. Там стояло несколько автомобилей с узнаваемыми правительственными номерами. Возле холмика свежей земли рядом с могильной ямой маячила стайка людей. Среди них выделялись военный священник и странный тип с длинными, заплетенными в косу волосами, сильно смахивающий на шамана. Сэму он явно понравился бы.

Перед правительственными тачками и остановились три наших лимузина: мы с Джерси ехали в середине, за нами Огастус и Грейс, а впереди – Сэм в черном лимузине. В цинковом гробу. Выйдя из машин, мы направились к этому холмику, пока военные вытаскивали Сэма из катафалка. Огастус и Грейс тихо и ненавязчиво встали в сторонке, чему я искренне порадовалась, ведь в таком случае «шотландское» дыхание Джерси могло остаться незамеченным. Если, конечно, кому-то не придет в голову зажечь рядом с ней спичку.

Военный в темных очках отделился от правительственной тусовки и подошел сказать пару слов соседствующим с нами членам семьи. Потом он приблизился к нам с Джерси.

Неожиданно я осознала, что наши одежды не слишком соответствуют похоронам. На мне было мое единственное черное платье с лилово-желтыми розочками. А Джерси принарядилась в шикарный французский костюм того особенного холодноватого голубого цвета, который великолепно оттенял ее глаза и поэтому был неотъемлемой частью ее образа во времена сценической деятельности. Я надеялась, что никто не заметит нашего отступления от этикета.

– Миссис Бен, – обратился военный к Джерси, – надеюсь, вы не против подождать еще пару минут? Президент хотел бы лично присутствовать на церемонии.

Разумеется, он имел в виду не нынешнего президента, а бывшего, того самого, которого Джерси называла Мелким Фермером; она была представлена ему в те времена, когда он еще распоряжался в Белом доме.

– Черт, ну конечно, – сказала Джерси. – Я не против подождать, если только Сэм не против!

Она рассмеялась, и я получила очередную порцию «аромата». Глаза военного скрывались за темными очками, но я заметила, что его губы сжались в тонкую линию. Я взирала на него в каменном молчании.

Снижающийся вертолет приземлился на специальной взлетной полосе, ближе к берегу. Две машины с темными стеклами покатили ему навстречу и забрали нашего высокого гостя.

– Миссис Бен… – Очкастый понизил голос, как в шпионском фильме. – Мне поручено передать вам, что президент, действуя от имени нашего нынешнего правительства, организовал определенную повестку дня. Хотя ваш сын, как гражданский советник, не являлся в буквальном смысле военным, но погиб он во время выполнения задания… и надо сказать, оказал нам весьма важную помощь. Наше руководство поэтому планирует достойно отметить его заслуги. Сначала будет небольшая церемония с участием военного оркестра, потом в честь усопшего дадут прощальный оружейный залп. А в заключение президент вручит вам медаль «За выдающиеся заслуги».

– За что? – удивилась Джерси. – Голубчик, ведь это не я умерла.


Церемония прошла не совсем так, как планировалось.

По ее окончании Огастус и Грейс удалились в свои апартаменты в «Марк-Хопкинс» на Ноб-хилле, известив меня, что они «надеются видеть» меня у себя к ужину. Поскольку было еще рано, я повезла Джерси перекусить в прибрежное кафе «Буена виста». Мы выбрали деревянный столик перед фасадными окнами, выходящими на набережную и залив.

– Ариэль, милочка, прости, мне очень жаль, что все так получилось, – сказала Джерси, осушая первый бокал скотча, словно молоко.

– Что толку от твоих извинений, – сказала я, повторив ее собственный ответ на мои давние извинения за детские шалости. – Ведь сегодня вечером я иду на ужин к Огастусу и Грейс. Как, черт возьми, ты прикажешь мне объясняться с ними?

– А пошли их куда подальше, – сказала Джерси, глядя на меня своими знаменитыми васильковыми глазами, сохранившими удивительную ясность благодаря ее образцовому до недавнего времени образу жизни. – Можешь сказать, что я жутко испугалась выстрелов. Нет, правда. Я с ужасом подумала, что оглохну от этой чертовой стрельбы.

– Ты знала, что они собирались устроить оружейный салют, – заметила я. – Я же слышала, что говорил тебе очкастый секьюрити. Просто ты напилась как сапожник. Только поэтому и свалилась в могилу перед всей этой высокопоставленной тусовкой!

Джерси обиженно глянула на меня, и я ответила ей не менее выразительным взглядом.

И вдруг вся эта ситуация невольно представилась мне в ином свете. Я рассмеялась. Сначала выражение обиды на лице Джерси сменилось удивлением, потом она тоже начала посмеиваться. Мы хохотали до слез. Держась за бока, мы задыхались от смеха, вспоминая, как моя мать распласталась на дне той ямы, на глубине шести футов, даже не дав им возможности для начала опустить туда гроб.

– Прямо перед Мелким Фермером и всей его свитой! – воскликнула Джерси, что вызвало у нас новый взрыв смеха.

– И перед Огастусом с Грейс, – всхлипывая от хохота, выдавила я.

Мы долго не могли успокоиться, но все-таки постепенно перешли на постанывания и тихие смешки. Вытерев слезы салфеткой, я откинулась назад, держась за живот, который едва не свело от смеха.

– Хотелось бы мне, чтобы Сэм увидел твою выходку, – сказала я Джерси, пожимая ее руку. – Она получилась такой экстравагантной… вполне соответствующей его чувству юмора. Он бы хохотал до смерти.

– Он и так уже умер, – сказала Джерси и заказала очередную порцию виски.


К семи часам я прибыла в «Марк» в шикарной тачке, присланной за мной Огастусом. По приезде в любой город он всегда арендовал машины, считая, что не может позволить себе опускаться до езды на задрипанном такси. Мой отец был слегка помешан на соблюдении неких приличий. Я предупредила шофера, что в десять вечера поеду с ним обратно в маленькую викторианскую гостиницу за мостом, где я сняла номер. Трех часов с Огастусом и Грейс, как подсказывал опыт, мне будет более чем достаточно.

Их шикарный пентхауз, как обычно, по желанию Грейс приукрасили множеством затейливых цветочных композиций в духе икебаны. На мой стук к дверям вышел Огастус и окинул меня строгим взглядом. Как всегда, отец выглядел безупречно элегантным благодаря ухоженной серебристой шевелюре и загорелому лицу. Сейчас, в черном кашемировом блейзере, он всем своим видом напоминал феодала, которого старательно изображал всю сознательную жизнь.

– Опаздываешь, – сказал он, глянув на наручные золотые часы. – Ты должна была приехать в половине седьмого, чтобы мы успели спокойно побеседовать до ужина.

– Мне вполне хватило нашей утренней семейной встречи, – ответила я.

И мгновенно пожалела о том, что упомянула о сегодняшнем утреннем событии.

– Да и об этом, кстати, я тоже хотел поговорить с тобой: о твоей матери, – сказал Огастус. – Но сначала, что приготовить тебе выпить?

– Мы обедали с Джерси, – сказала я. – Сомневаюсь, стоит ли мне сейчас пить что-то крепче воды.

Где бы Огастус ни находился, в его распоряжении всегда оказывался отлично укомплектованный бар, хотя сам он пил очень мало. Возможно, с этого и начались проблемы, когда они с моей матерью были женаты.

– Я сделаю тебе коктейль из белого вина с содовой, очень легкий.

Он пустил в бокал струю содовой из оплетенного сеткой сифона и протянул бокал мне.

– А где Грейс? – поинтересовалась я, попробовав коктейль, пока он смешивал для себя виски с содовой.

– Прилегла. Ее совсем выбил из колеи тот легкий переполох, что твоя мать устроила нынче утром. И ее вполне можно понять! Это была непростительная выходка.

Говоря со мной о Джерси, Огастус неизменно использовал словосочетание «твоя мать», словно я была ответственна за само ее существование, не говоря уже о ее поведении.

– На самом деле мне показалось, что ее выходка придала некую весьма уместную живость этому патологическому ритуалу, – возразила я. – Я хочу сказать, что совершенно не понимаю, зачем пригонять духовой оркестр, устраивать ружейный салют и вручать кому-то медаль только потому, что на службе у нашего славного правительства Сэма разнесло на кусочки, из которых не соберешь даже приличного лоскутного одеяла!

– Юная леди, не надо переводить разговор с больной головы на здоровую, – отчитал меня отец непререкаемым тоном. – Поведение твоей матери было возмутительно. Прискорбно. Нам еще повезло, что военные не допустили присутствия репортеров.

Огастус не любил использовать наречия вроде «отвратительно», «позорно» или «оскорбительно». Они звучали слишком субъективно, затрагивали личные чувства. А его волновали лишь объективные, отстраненные понятия типа формальной видимости и репутации.

В этом отношении я недалеко ушла от него, хотя и не хотела этого признавать. И все-таки мне было противно, что его больше беспокоило поведение моей матери на официальной церемонии, чем ужасная смерть Сэма.

– Интересно, разрешается ли людям на подобных похоронах завывать от горя? – вызывающе спросила я.

Огастус развернулся на каблуках, и я не смогла разглядеть выражения его лица. Он прошел к двери спальни.

– Я разбужу Грейс, – проинформировал он меня через плечо, – чтобы она успела одеться к ужину.


– Не знаю, что тут можно сказать, – сказала Грейс, промокнув платочком припухшие от слез глаза и изящно отводя пальцами со лба прядь белокурых волос. – Я не понимаю, как можно даже думать о еде. Совершенно не представляю, что мы сможем спокойно отужинать здесь в ресторане, пытаясь вести себя по-человечески.

До сих пор мне не приходило в голову, что такая дамочка, как Грейс, вообще способна задуматься о том, что значит вести себя по-человечески. Интересно, куда же ее понесет дальше?

Я мельком окинула взглядом стены ресторанного зала, отделанные решетками и живописно разрисованные виноградными лозами. Расположившиеся на их листьях крошечные яркокрасные ящерицы, казалось, выползли погреться в лучах незримого солнца. Группы столов разделялись длинными вазонами со свежими хризантемами – эти цветы обычно продают для подношения умершим на всех итальянских кладбищах.

Таким образом, утро и вечер я сегодня провела на кладбище. А днем я попыталась отыскать это слово в книжном мире. Кладбище по-гречески – koimeterion, что означает «спальный покой» или «опочивальня», от koiman – «усыплять»; а латинское сипае означает «колыбель, истоки, начало». Хотелось думать, что Сэм, где бы он ни был, спит в колыбели.

– Он был таким молодым, – всхлипнув, сказала Грейс и отправила в рот очередную порцию мяса под соусом тартар. Она поправила бриллиантовый браслет и для поддержания беседы добавила: – Не правда ли?

А правда заключалась в том, что Грейс ни разу в жизни не видела Сэма. Моя мать развелась с отцом почти четверть века назад, а он женился на Грейс лет через десять после этого. В промежутке между этими событиями, как говорится, много воды утекло, и в том числе мне удалось обрести брата в лице Сэма, хотя он, в сущности, не был сыном ни одного из моих родителей. Родственные связи в нашем семействе вообще довольно сложные.

Но сейчас мне не дали поразмышлять об этом, поскольку Грейс перешла к своей любимой денежной теме. Как только она переключилась на нее, слезы у нее чудесным образом высохли и глаза загорелись огнем.

– Днем мы созвонились с адвокатами, – сказала она, вдруг исполняясь жизнерадостным воодушевлением. – Чтение завещания, как ты знаешь, состоится завтра, и я думаю, стоит сообщить тебе, что мы получили хорошие новости. Хотя нас, конечно, не посвятили во все детали, но, очевидно, ты будешь главной наследницей!

– О, как трогательно, – сказала я. – Не прошло и недели после смерти Сэма, а мне уже подфартило. Неужели вы раскопали, какое богатство мне перепадет? Смогу ли я с ходу бросить работу? Или оно в основном пойдет на погашение налогов?

– Как ты сама понимаешь, Грейс имела в виду совсем другое, – сказал Огастус, не прекращая возить ложкой в своем creme de volaille[5], пока я вылавливала каперсы из соуса, поданного к шотландской лососине. Они катались по тарелке, активно ускользая от вилки. – Мы с Грейс просто заботимся о твоих интересах, – продолжил он. – Я не знал Сэма, вернее, знал его не слишком хорошо, но уверен, что он прекрасно относился к тебе. В конце концов, вы ведь выросли практически как брат и сестра. И, являясь единственным наследником Эрнеста, сам Сэм, должно быть, стал очень… в общем, вполне финансово обеспеченным. Или у тебя есть сомнения на сей счет?

Старший брат моего отца, покойный дядюшка Эрнест, занимавшийся добычей разнообразных полезных ископаемых, был богат, как Мидас. До самой смерти он только и делал, что приумножал свое состояние, поскольку не имел склонности к расточительству. Сэм был его единственным ребенком.

Когда мои родители, Огастус и Джерси, развелись, я была еще совсем крошкой. Много лет мать разъезжала со мной по всем мировым столицам. Ее повсюду радушно принимали, так как до встречи с моим отцом она была известной оперной певицей – именно тогда она и свела знакомство с Мелким Фермером и почти со всеми прочими высокопоставленными особами. Мужские представители семьи Бен всегда были падки на ярких женщин. Но как и мой отец, с трудом уживались с ними.

Джерси выпивала много лет, ведь всем известно, что оперные певцы хлещут шампанское, как воду. Впрочем, бутылка стала появляться в баре Джерси только после того, как Огастус объявил о своей помолвке с Грейс – копией Джерси в соответствующем возрасте и, естественно, лет на двадцать моложе ее. Тогда Джерси улетела со мной в Айдахо, чтобы посоветоваться с вдовствующим отшельником, дядей Эрнестом, о финансовых делах: мой отец вложил все ее бывшие музыкальные доходы в свои предприятия, что также являлось родовой чертой мужской половины семьи Бен. И к всеобщему удивлению, Джерси и Эрнест полюбили друг друга.

И вот я, девчушка, воспитанная в Париже, подобно Элоизе, и пристрастившаяся к печеночному паштету еще до того, как научилась выговаривать по-французски pate de foie gras, вдруг попала в совершенно неведомую мне обстановку, которую те-

перь – спустя почти двадцать лет – считаю своим родным домом.

В общем, казалось бы, странный вопрос отца был вполне естественным и уместным. Моя мать, вышедшая замуж последовательно за двух братьев, на самом деле не пила, пока был жив Эрнест. Однако, зная о ее склонности, Эрнест оставил все деньги Сэму с условием позаботиться о ней и обо мне так, «как он сочтет наилучшим». А теперь умер и Сэм. По всей вероятности, его смерть сделала меня миллионершей.

Дядя Эрнест умер семь лет назад, когда я училась в университете, и с тех пор никто из нас не видел Сэма. Он просто исчез. Мы с Джерси ежемесячно получали наши чеки. Она свои пропивала, а у меня рос счет в банке. Между тем я решилась на нечто радикальное, на что никогда не решалась женская половина семьи Бен. Я поступила на службу.

И вот, когда я устроилась на работу в отдел ядерной безопасности Айдахского центра, то вновь услышала Сэма. Он позвонил мне прямо в отдел, хотя бог знает как он узнал, где я нахожусь.

– Привет, Умница, – сказал Сэм (так он называл меня с детства). – Ты нарушила семейные традиции. Не прозвучало ли в родственном хоре каких-нибудь слишком высоких или неверных нот?

– «Порядочной девушке не пристало кривляться на порочной сцене», – сама собой всплыла цитата из моего поневоле обширного музыкального репертуара. Как же я была счастлива услышать его голос! – Где ты пропадал все эти годы, мой кровный брат? Как я догадываюсь, тебе не нужно гнуть спину за зарплату, раз ты заделался постоянным семейным благотворителем. Спасибо за чеки.

– Вообще-то, – поправил меня Сэм, – я гну спину на разнообразные управления, которые предпочитают оставаться в тени. Я занимаюсь работой, которую, кроме меня, никто не может выполнять – разве что мои будущие ученики и последователи. Может, когда-нибудь и ты присоединишься к одной рискованной авантюре?

И после этого туманного намека на совместную работу я ничего больше не слышала о Сэме, пока мне не позвонил его душеприказчик.

Я вдруг осознала, что колеса начали пробуксовывать в снегу. Машину явно заносило куда-то в сторону.

Ощутив прилив адреналина, я вцепилась в рулевое колесо и, надавив на него всем своим весом, вернула эту тяжеленную стальную махину с обочины обратно на трассу. Но теперь она неуправляемо неслась к другой обочине.

Черт возьми, меня совершенно не привлекала ни одна из обочин! Все вокруг было занесено снегом. Кромешная тьма и такая густая метель, что не видно даже края дороги – а вдруг за ним отвесный склон? С какой-то отстраненностью я мысленно слышала собственные крики, доносившиеся как будто из глубокой шахты: «Дура! Дура!» – и одновременно напряженно пыталась вспомнить, когда же я проехала мимо последнего фонаря в этом первозданном хаосе. Пятьдесят миль назад? Или все сто?

Панические мысли кружились у меня в голове, но благодаря тому, что человеческие создания снабжены двумя сигнальными системами, я умудрялась худо-бедно координировать свои движения, держа под контролем поведение машины. Точно чертик на ниточке, я отчаянно крутила руль в разные стороны, изо всех сил стараясь остаться на трассе и представляя, что меня несет пара лыж – или что-то вроде глиссера – по этому свежевыпавшему снегу, успевшему образовать податливый поверхностный слой над нижним, смертельно опасным уровнем ледяной корки, не уступающей в твердости алмазу.

Казалось, прошла целая вечность до того, как я почувствовала, что выиграла этот поединок и ход моей тяжеловесной стальной громадины начал выравниваться. Дрожа как осиновый лист, я осторожно снизила скорость миль до тридцати. Потом, переведя дух, вновь слегка увеличила ее, зная как любая жительница горных районов, что в такую метель нельзя останавливаться, иначе можно завязнуть в снегу окончательно.

Машина вновь послушно несла меня в черную пустынную ночь, и я, вознося к небесам благодарственные молитвы, отвесила сама себе пару сильных пощечин и открыла окно, впустив в салон снежный вихрь. Снежные иголки вонзились мне в лицо. Сделав большой глоток ледяного воздуха, я задержала дыхание. Глаза начали гореть и слезиться, и я протерла их тыльной стороной перчатки, потом сорвала лыжную шапочку и тряхнула головой, позволяя волосам присоединиться к дикому снежному кружению, завладевшему всем салоном и взметнувшему даже спокойно лежавшие газеты. Закрыв наконец окно, я вернулась к реальности, вполне отрезвленная. Что же, черт побери, со мной произошло?

Разумеется, я понимала, что произошло. Умер Сэм, и я с трудом представляла себе жизнь на этой планете без него. «Вне себя» от горя – так можно было бы описать мое состояние с некой шизофренической точки зрения. Хотя я мало видела или слышала Сэма за последние семь лет, но неизменно чувствовала его сопричастность ко всей моей жизни. В известном смысле он оставался единственным по-настоящему родственным мне человеком. Я вдруг впервые осознала, что в его отсутствие постоянно мысленно разговаривала с ним. А теперь мне даже мысленно не с кем будет поговорить.

И все-таки я еще не готова была присоединиться к счастливой загробной жизни Сэма. Во всяком случае, не из-за того, что на этой ночной дороге не выдержала проверки на умственные способности. Именно в этот момент сквозь кружевной снежный занавес я разглядела вдалеке туманное свечение. Достаточно протяженное, чтобы оказаться городом за пределами огромной высокогорной пустыни. Похоже, я добралась до дома.


Однако приключения еще не закончились.

Я затормозила на дороге рядом с домом, в цокольном этаже которого находились мои прелестные апартаменты, и в полном изнеможении и расстройстве посмотрела на подъездную аллею. Она бесследно исчезла, исчезла под взбитыми снежными сливками, поднимавшимися выше окон моего этажа. Видимо, после долгой и изматывающей крутой поездки мне еще придется заняться раскопками, чтобы просто добраться до дома, не говоря уже о попадании в саму квартиру. Конечно, я сама виновата, нечего было снимать дешевое жилье в этом дурацком айдахском подвале.

Выключив зажигание, я в мрачном молчании поглядывала на крутой склон, где обычно проходила подъездная аллея, и пыталась придумать, что лучше предпринять в данном случае. Как у всех жителей горных районов, в багажнике у меня имелся запас средств первой необходимости на все времена года: песок, соль и вода, теплая одежда, непромокаемая обувь, костровой набор, аварийный стартер, веревки и тросы – но только не лопата. Впрочем, даже с ее помощью мне не под силу было расчистить снежные заносы, чтобы проехать к дому на машине.

В бессмысленном оцепенении я наблюдала, как кружащиеся снежинки тихо опускаются на ветровое стекло. Сэм сказал бы сейчас что-нибудь забавное. Или, может, выпрыгнул бы из машины и начал танцевать на снегу – снежный танец, как бы присоединяясь к этой божественной стихии…

Встряхнув головой, я попыталась вернуться к жизни. Снизу из моего подвала доносились телефонные звонки. В доме не заметно было никаких признаков жизни – видимо, мой чудаковатый, хотя и обожаемый домовладелец-мормон отправился в горы, решив первым прокатиться по свежему снежку, или в храм, помолиться о том, чтобы подъездная аллея сама расчистилась.

Мне ужасно не хотелось продираться по глубокому снегу, и я поняла, что лыжи являются единственным средством для продвижения от машины к дому. К счастью, легкие вездеходные ботинки и лыжи лежали в багажнике вместе с прочими спасательными приспособлениями. Оставалось только прикинуть, где же примерно начинается подъездная аллея. Не хотелось бы провалиться в зияющую пропасть нашей лужайки, почти неразличимой сейчас под снежным завалом, но смертельно бездонной, почти как зыбучие пески. К тому же я вынуждена была бросить машину на ночь прямо на трассе, откуда она, вероятно, тоже исчезнет, если я не успею спасти ее прежде, чем поутру тут проедут снегоочистители.

Я вылезла из машины, достала из багажника лыжи и брезентовый рюкзачок с кое-какими вещичками, который надеялась дотащить на своих плечах, и поставила все на дорогу. Нырнув глубже в недра машины за ботинками, я заметила через боковое окно свой почтовый ящик, опознав его по яркому флажку, беспечно болтавшемуся на ветру, и вдруг вспомнила, что, спешно уезжая на похороны, забыла приостановить доставку почты. Я захлопнула дверцу багажника и, держась за его ручку, чтобы не упасть, другой рукой смахнула с ящика снежный сугробик и извлекла накопившуюся за неделю почту. Ее оказалось невероятно много. Тогда я отпустила дверную ручку и потянулась за рюкзаком, нечаянно отступив немного в сторону от машины.

При первом же шаге я по пояс провалилась в снег и продолжала погружаться все глубже. Чувствуя, как меня охватывает страх, я попыталась справиться с паникой. Я знала, что если начну метаться, то стану лишь быстрее тонуть. Достаточно долго прожив в этих краях, я не раз слышала о людях, которые задохнулись, погрузившись в бездонный снег, где уже не могли пошевелить ни рукой, ни ногой ради собственного спасения. Второе, что пришло в голову, когда я начала тонуть, это что я уехала на похороны без особого шума, просто сказав шефу, что умер один из моих родственников, и оставив туманную записку домовладельцу. Так что, даже если найдут-таки мой автомобиль, вполне возможно, что меня саму никто не найдет до весенней оттепели!

Я зашвырнула бесполезную пачку почты подальше под машину, рассудив, что так ее хотя бы не занесет снегом. Потом, умудрившись зацепиться локтем за твердую поверхность и загребая другой рукой, я сумела извернуться и выбросила обе руки вперед, на дорогу. Подтягиваясь на руках вверх, я чувствовала себя так, словно вылезаю из бассейна с пятидесятифунтовой гирей на ногах: это усилие лишило меня последних остатков энергии. Распластавшись на снегу рядом с машиной, я лежала, дрожа от страха и изнеможения. Но пролежала я недолго; вскоре снег, налипший на мою недостаточно непромокаемую одежду за время купания в сугробе, растаял, и холод пробрался внутрь.

С трудом поднявшись на ноги, я рывком открыла дверцу машины. Замерзшая, мокрая, совершенно измученная, я была зла на саму себя. Разве рассказ Джека Лондона «Костер» не является обязательным чтением для живущих в горах детей? В нем речь идет о парне, который, невзирая на умные советы, пошел в тундру в жуткий мороз. Он замерз до смерти. Очень медленно. Подобная смерть не входила в мои планы.

Я вытащила из машины вездеходные ботинки, зашнуровала их непослушными пальцами в мокрых перчатках, нацепила свои длинные и легкие норвежские лыжи, сунула почту в рюкзак, закинула его за спину и съехала к задней двери. Зачем я вообще полезла за этой почтой? Она спокойно могла бы полежать в ящике до утра.

Телефон зазвонил вновь, когда я, сбросив лыжи, распахнула дверь и вместе с кучей снега почти свалилась вниз по ступенькам, ведущим в мою уютную подземную крепость. По крайней мере, она была уютной, когда неделю назад я уезжала отсюда.

Я зажгла свет и увидела обледеневшее окно и морозные узоры на зеркалах и застекленных фотографиях, навевающие воспоминания о «Докторе Живаго». Беззлобно обругав про себя моего экономного хозяина, который выключил отопление в мое отсутствие, я скинула мокрые ботинки, шагнула на восточный ковер, расстеленный на полу просторной гостиной, и нырнула в разбросанные по полу подушки в поисках телефона.

Лучше бы я вообще не поднимала трубку: звонил мой драгоценный папаша Огастус.

– Куда ты пропала? – были первые слова, слетевшие с его языка. – Мы с Грейс едва не сошли с ума, пытаясь найти тебя. Где ты была?

– Каталась с горок и играла в снежки, – ответила я, откидываясь на подушки и прижимая плечом трубку к уху. – Я решила, что вечеринка закончилась. А что, разве еще чем-то угощали?

Расстегнув промокшие насквозь брюки, я попыталась стащить их с себя, пока не заработала воспаление легких в этом ледяном погребе – или, вернее сказать, в промозглом склепе.

– Твое чувство юмора, как обычно, в лучшем случае неуместно, – холодно проинформировал меня Огастус. – А возможно, ты просто не умеешь оценивать ситуацию. Почему ты так внезапно исчезла после оглашения завещания? Мы пытались дозвониться тебе в отель, и нам сообщили, что ты уехала рано утром. Но мы с Грейс, как только услышали содержание завещания, разумеется, сразу дали согласие на пресс-конференцию.

– Пресс-конференцию?! – удивилась я, резко поднимаясь с подушек.

Я старалась удерживать трубку около уха, пока сдирала с себя промокшую куртку и стаскивала свитер, но мне удалось расслышать лишь последние слова Огастуса:

– … должны тоже принадлежать тебе.

– Что должно принадлежать мне? – уточнила я и, энергично растирая руками покрывшееся мурашками тело, встала и потащилась прямо с трубкой к камину.

Я успела подсунуть сосновые шишки и бумажную растопку под сложенные в камине поленья, когда Огастус наконец соизволил ответить:

– Естественно, рукописи. Всем известно, что Сэм унаследовал очень ценные рукописи. Но после смерти Эрнеста никто не мог найти Сэма. Он ведь как сквозь землю провалился. Когда я пытался поговорить с тобой об этом сложном деле за ужином после похорон, ты почему-то ускользнула от обсуждения. Однако сейчас, когда стало известно, что ты не только главная, но и единственная наследница Сэма, дела, естественно, принимают несколько иной оборот.

– Естественно? – нетерпеливо спросила я, поджигая растопку и с облегчением увидев, что пламя сразу начало разгораться. – Я не имею ни малейшего представления, о каких рукописях ты говоришь!

Что за странность! Какими бы ценными ни были эти рукописи, с чего бы вдруг отец, склонный делать тайну из любого пустяка, дал согласие на пресс-конференцию? Это было более чем подозрительно.

– Ты хочешь сказать, что ничего о них не знаешь? – не своим голосом спросил Огастус. – Это просто невероятно, учитывая, что этим делом заинтересовались «Вашингтон пост», лондонская «Таймс» и «Интернешнл гералд трибюн»! Конечно, мы ничего не смогли им сказать, поскольку у душеприказчика рукописей нет, а ты тоже исчезла в неизвестном направлении.

– Может, ты все-таки просветишь меня, пока я не замерзла до смерти, – сказала я, стуча зубами от холода. – Что за рукописи оставил мне Сэм… Хотя дай-ка я сама попробую угадать. Неужели письма Фрэнсиса Бэкона к Бену Джонсону с признанием того, что Бэкон и правда сочинил все пьесы за Шекспира, как все мы давно подозревали?

К моему удивлению, Огастус не пропустил удар.

– Они гораздо более ценные, чем то, о чем ты говоришь, – сообщил он. А уж мой отец отлично осознавал значение слов «ценный» и «ценности». – Как только ты узнаешь что-нибудь о них, а в этом я не сомневаюсь, – продолжал он, – немедленно свяжись со мной или с нашими адвокатами. По-моему, ты не в состоянии сама оценить положение, в котором находишься.

Отлично, подумала я, сделаем еще одну попытку. Я глубоко вздохнула.

– Да, наверное, ты прав, – согласилась я. – А не мог бы ты, отец, поделиться со мной тем, что, похоже, известно уже всему миру? О каких таких рукописях идет речь?!

– О рукописях Пандоры, – отрывисто бросил он, и это имя прозвучало у него кислее, чем лимон во рту… хотя, возможно, он действительно жевал лимон.

Пандора была моей бабушкой – любящей матерью моего отца, покинувшей его сразу после родов. Мне не довелось с ней встретиться, но, судя по рассказам, она была самой интересной, яркой и удивительной из всех женщин семейства Бен. Да и на всем нашем весьма разветвленном родословном древе.

– У Пандоры были рукописи? – спросила я. – Какого рода?

– Ну, дневники, письма, переписка с бывшими и будущими знаменитостями и прочие подобные документы, – небрежно сказал он. А потом как бы невзначай добавил: – Возможно, что даже нечто вроде мемуаров.

Я знала отца достаточно хорошо, и в большинстве случаев мне не обязательно было видеть его, чтобы понять, когда он пытается морочить мне голову. Должно быть, последние два дня он звонил сюда каждые пятнадцать минут, ведь даже за то короткое время, что я провела возле дома, телефон звонил дважды. Если он так отчаянно старался найти меня и эти материалы настолько сенсационны, что он поведал о них на пресс-конференции, то почему сейчас он стремится одурачить меня?

– Откуда такой запоздалый интерес? – спросила я. – Я имею в виду, что дражайшая бабуля умерла много лет назад.

– Считалось, что Пандора завещала эти рукописи… другой ветви нашей семьи, – напряженным тоном произнес отец.

Мне сразу вспомнилось, как сложны на самом деле наши родственные отношения.

– Эрнест, должно быть, долгие годы держал их под замком, поскольку ему не раз предлагали продать их, – продолжал Огастус. – Но он не смог бы определить их истинную ценность, потому что они были написаны каким-то кодом. А потом твой кузен Сэм…

Ну и дела!

Я стояла перед камином в нижнем белье, слегка отстранив трубку, в которой бессмысленным фоном шелестел голос отца. Боже милостивый, они были зашифрованы!

Сэм исчез сразу после смерти Эрнеста, его отца. Он пропадал где-то целых семь лет, и вот теперь он тоже умер. А что совпадает с этим непонятным исчезновением? Получение Сэмом наследства, включающего, вероятно, и эти самые рукописи. Какова была профессия и призвание Сэма? На что он щедро растрачивал свое время, приобщая к этому и меня с раннего детства, благодаря чему я получила в итоге отлично оплачиваемую работу?

Сэм был дешифровщиком, одним из лучших в мире. Зная об этих бабушкиных рукописях, он не устоял бы перед искушением заглянуть в них, особенно если его отцу захотелось бы определить их ценность. Сэм наверняка видел их и, возможно, даже расшифровал задолго до смерти дяди Эрнеста. В этом я была уверена. Так где же они сейчас?

Но имелся и еще один вопрос, более важный для меня в данный момент, относящийся к моей личной ситуации.

Возможно ли, что Сэма убили из-за каких-то опасных сведений, которые содержатся в унаследованных мной дневниках моей бабушки?

## УЗЕЛ

> Александр, обнаружив, что не способен развязать этот (Гордиев) узел с хитроумно запрятанными концами, разрубил его мечом.

> Плутарх


> Тайна гордиева узла, вероятно, имела религиозный смысл. Это мог быть сыромятный ремень, завязанный особым узлом, символизирующим имя Диониса… Решительность, с какой Александр разрубил узел, когда его войско вошло в Гордию, чтобы захватить Азию, покончила с древним поверьем и вознесла власть меча над религиозным таинством.

> Роберт Грейвс. Мифы Древней Греции


Часа в три ночи я открыла краны большой ванны на ножках, моля, чтобы трубы не замерзли, и с облегчением увидела, как зажурчала горячая вода. Растворив в ней ароматические соли и жидкую пену, я сбросила остатки одежды и забралась в ванну. Она была так глубока, что вода доходила мне до самого носа, и я просто сдувала пенные шапки в сторону. Намыливая пострадавшие в поездке волосы, я осознала, что мне предстоит многое обдумать. Но в моей голове царил полный сумбур, и неудивительно, учитывая события прошедшей недели и ошеломляющее возвращение домой.

Пока я тихо отмокала в воде, дверь ванной комнаты открылась, скрипнув петлями, и Ясон неторопливо зашел внутрь без доклада (это, вероятно, означало, что Оливер, мой домовладелец, тоже вернулся). Ясон едва взглянул на меня проницательными зелеными глазами. Медленно пройдясь по комнате, он с презрением осмотрел влажноватое шелковое белье, брошенное на пол. Он потрогал панталоны, словно решил, что они будут весьма кстати для его туалета, но я высунула из воды руку и отняла их у него.

– О нет, тебе они не подойдут! – твердо сказала я.

Ясон вспрыгнул на деревянную обшивку ванны и, вытянув лапку, начал играть с пеной. Он испытующе глянул на меня. Я мгновенно поняла, что пора его сбрасывать. Ясон единственный из известных мне котов обожал воду в любых ее проявлениях. Он спокойно забирался в раковину, если хотел пить, предпочитал человеческий туалет кошачьей ванночке и был знаменитым ныряльщиком на нашей змеиной речке, Снейке, где нырял под струи водопадов за своим любимым красным резиновым мячиком. Он плавал в воде, как собака.

Но сегодня ночью, а точнее, почти утром я чувствовала слишком большую усталость, чтобы заниматься еще и сушкой кота, поэтому согнала его с края ванны, быстро вылезла и вытерлась сама. В большом пушистом банном халате, с чалмой из полотенца на голове я добрела до кухни и подогрела немного воды, собираясь выпить перед сном горячий грог с ромом. Вооружившись шваброй, я постучала ручкой по потолку, давая Оливеру понять, что я вернулась. Впрочем, моя брошенная на дороге машина, должно быть, уже навела его на эту мысль.

– Прелесть моя, – донесся вскоре с лестницы знакомый голос с ярко выраженным квебекским акцентом. – Я добрался от своего джипа на снегоступах, но сомневался, стоит ли выпускать к тебе вниз этого маленького аргонавта: думал, что ты уже в объятиях Морфея. А меня ты тоже не откажешься принять?

– Ладно, спускайся вниз, и выпьем горячего рома, прежде чем я рухну в кровать, – откликнулась я. – Заодно расскажешь, как дела на работе.

Мы с Оливером Максфилдом познакомились лет пять назад, работая над одним совместным проектом. Он был весьма оригинальной многоплановой личностью: инженер-атомщик, повар-гурман, любитель американского сленга и ковбойских салунов и вдобавок ревностный приверженец общины мормонов. Он происходил из семьи канадских французов-католиков, свято почитавших традиции la cuisine franchise[6], и стал талантливым кулинаром наших дней, поэтому nouvelle[7] образ Оливера с трудом сочетался с безалкогольно-декофеиновыми диетическими ограничениями мормонов, «Святых последнего дня».


При первой же встрече Оливер сообщил мне, будто заранее знал, что я скоро войду в его жизнь, поскольку я явилась ему во сне в образе Девы Марии, играющей в пинбол с пророком Морони. К концу первой совместной рабочей недели Оливер, получив некий знак свыше, предложил мне занять цокольный этаж его дома за более чем умеренную арендную плату. А всамделишный бильярд-автомат, на котором я в обличье Богородицы якобы победила их пророка, вскоре чудодейственным образом появился в ковбойском баре на той самой улице, где находилась наша контора.

Возможно, именно благодаря моему собственному эксцентричному воспитанию я решила, что Оливер выгодно отличается от инженеров и физиков нашего ядерного центра, которые неизменно таскали с собой на работу завтраки в коричневых бумажных пакетах и отваливали домой ровно в пять вечера, чтобы посмотреть в кругу семьи телевизионный повтор благонравных старых кинофильмов. Я частенько посещала вечеринки в домах наших сотрудников. Летом на задних дворах обычно устраивались барбекю с гамбургерами и хот-догами, а зимой в гостиной их сменяли спагетти, салаты и традиционный чесночный хлеб. Складывалось впечатление, что никто в этом уединенном высокогорном захолустье никогда не слышал о существовании других праздничных блюд.

Оливер, напротив, побывал в Монреале и Париже и приобщился к искусству первоклассных поваров на летнем семинаре в Южной Франции. Несмотря на скупердяйские наклонности моего домохозяина, выражавшиеся в экономии на отоплении или нежелании расчищать подъездную аллею, у него имелась масса достоинств. Творчески перемалывая, строгая и смешивая продукты и даже очищая масло на своей огромной, оснащенной множеством технических новинок кухне, он готовил блюда по авторским рецептам и по меньшей мере раз в неделю приглашал нас с Ясоном на трапезу, угощая заодно байками о знаменитых европейских поварах вперемежку со свеженькими анекдотами из жизни ковбойского салуна. Он был, как говорят французы, «большой оригинал».

– Что за чрезвычайное происшествие заставило тебя так внезапно упорхнуть? – Со стороны лестницы из-за приоткрытой двери появилась широкая, с ямочками на щеках, улыбка Оливера, а за ней ввалился и он сам, приглаживая рукой копну кудрявых каштановых волос и испытующе посматривая на меня большими черными глазами. – Где ты пропадала? Под спрашивал о тебе каждый день, но я ничего не знал.

«Под» – общеизвестное прозвище моего шефа, директора и генерального управляющего всего нашего ядерного центра. Так его обычно называли лишь за глаза, поскольку, хотя его настоящее имя было Пастор Оуэн Дарт, в нем самом не было ничего пасторского. На самом деле его монограмму расшифровывали еще и как «Пособник Дьявола»[8].

Я могла бы поспорить, что такое прозвище не подходит нашему шефу. Однако если уж быть совершенно искренней, то из десяти тысяч служащих нашего центра – и даже из всех его вашингтонских приятелей, связанных с производством мерзостно-токсичных отходов, – я была единственной, кого этот человек не доводил до бешенства. По крайней мере, пока. Судя по всему, Под искренне симпатизировал мне и пригласил к себе на работу, еще когда я училась в университете. Из-за его неожиданной симпатии далеко не все сотрудники доверяли мне – вот еще одна причина, объясняющая, почему Оливер, этот лихой квебекский мормон, ковбой и гурман, стал одним из моих малочисленных близких друзей.

– Извини, – сказала я, заливая горячей водой смесь из рома, коричневого сахара и масла, разложенную в две стеклянные кружки, и протягивая одну из них Оливеру. – Мне пришлось спешно уехать. Непредвиденная смерть родственника.

– О боже, надеюсь, не из числа моих знакомых? – галантно спросил Оливер с участливой улыбкой, хотя мы оба знали, что он вообще не знаком с членами моей семьи.

– Умер Сэм, – сказала я и скорее глотнула горячего маслянистого грога, словно он мог смыть надсадное ощущение, оставшееся в горле после произнесения этих страшных слов.

– Господи! Твой брат? – воскликнул Оливер, опускаясь на диван возле камина.

– Кузен, – поправила я. – На самом деле – сводный брат. Мы выросли вместе, как брат и сестра. А в сущности, он значит для меня больше, чем любой кровный родственник. Вернее следовало бы сказать, значил.

– Боже милостивый, у тебя какие-то хитрые семейные связи, – сказал Оливер, как обычно посмеиваясь над ответами, содержащими сведения о моей семье. – Ты уверена, что у вас с этим парнем была хоть капля общей крови?

– Я его единственная наследница, – сообщила я. – Для меня этого достаточно.

– Вот оно что… Тогда, наверное, он был богатый, но не особенно близкий родственник? – с надеждой спросил Оливер.

– Всего понемногу, – уклончиво ответила я. – Вероятно, из всей нашей семьи я была ему ближе всех.

Конечно, это было слабо сказано, но Оливер этого не понимал.

– О, тогда его смерть, наверное, сильно потрясла тебя! Хотя как-то странно… Почему я ничего не слышал о нем, за исключением его имени? Он никогда не навещал тебя и, насколько мне известно, ни разу не позвонил за все те годы, что мы работаем вместе и делим сие скромное обиталище.

– Мы общаемся с родственниками на психическом, экстрасенсорном уровне, – сказала я. Накручивая круги, Ясон терся у моих ног, словно пытался приукрасить собой майское дерево[9], поэтому я взяла его на руки и добавила: – Нам не нужны спутниковые антенны и радиотелефоны для…

– Кстати, хорошо, что напомнила, – прервал меня Оливер. – На днях звонил твой отец. Не сказал, что ему надо, но просил передать, чтобы ты связалась с ним сразу по приезде.

В то же мгновение зазвонил телефон, напугав Ясона, который немедленно спрыгнул с моих рук.

– Ого, должно быть, какой-то экстрасенс поймал наши флюиды посреди ночи, – усмехнулся Оливер.

Я пошла к телефону, а он допил свой грог и направился к двери.

– Я сделаю на завтрак блинчики в честь твоего возвращения, – бросил он через плечо и удалился.

– Гаврош, милая, – были первые слова, услышанные мною, когда я взяла трубку.

Боже милостивый, неужели мои родственнички действительно вдруг стали экстрасенсами? Звонил дядя Лаф. Я целую вечность не слышала его голоса. Обычно он называл меня на французский манер Гаврошем, сорванцом парижских улиц.

– Лаф? – сказала я. – Откуда ты? Твой голос доносится как с другого конца света.

– Верно, Гаврош, пока я еще пью кофе по-венски.

Подразумевалось, что он сидит в своих шикарных апартаментах в здании восемнадцатого века перед окнами, выходящими на Хофбург[10]. Мы с Джерси часто гостили у него в Вене, и там сейчас было на восемь часов позднее, то есть одиннадцать утра. Очевидно, дядюшка Лаф никогда не придавал значения разнице во времени в разных часовых поясах.

– Я очень расстроился, узнав о Сэме, – сообщил он мне. – Мне хотелось прилететь на панихиду, но твой отец, естественно…

– Все в порядке, – заверила я его, не желая затрагивать больные темы. – Ты был мысленно с нами, как и дядя Эрнест, хотя он уже давно умер. Я заметила шамана, который слегка поколдовал во время церемонии, а потом военные дали в честь Сэма оружейный салют, и Джерси свалилась прямо в пустую могилу.

– Твоя матушка упала в могилу? – уточнил дядюшка Лаф с горячностью пятилетнего ребенка. – Ах, как чудесно! Ты думаешь, она сделала это намеренно?

– Она была пьяна, как обычно, – разочаровала я его. – Но все равно получилось забавно. Хотелось бы мне, чтобы ты увидел выражение лица Огастуса!

– Вот теперь мне и правда жаль, что я не успевал приехать! – воскликнул он с пылким восторгом, которого я никак не ожидала от человека его возраста, на подступах к десятому десятку.

Между моим отцом Огастусом и моим дядюшкой Лафкадием Беном никогда не было никакой особой привязанности – возможно, потому, что именно с Лафом, приемным сыном моего деда от предыдущего брака, сбежала бабушка Пандора, едва успев родить моего отца.

Об этом в нашей семье никогда не говорили, ни в обществе, ни в домашнем кругу. Короче, это была одна из запретных тем. Мне вдруг пришло в голову, что я могла бы разбогатеть – если бы уже не унаследовала богатство от Сэма – на разработке новейшей модели теории сложных связей, основываясь исключительно на взаимоотношениях в нашей семейке.

– Дядюшка Лаф, мне нужно у тебя кое-что спросить. Я понимаю, что у нас не приняты разговоры на семейные темы, но ты все равно узнаешь, что Сэм завещал мне все свое состояние.

– Именно этого, Гаврош, я и ожидал от него. Ты добрая девочка, и все его добро должно было перейти к тебе. Я вполне обеспечен, так что за меня не волнуйся.

– Я и не волнуюсь за тебя, Лаф. Но мне нужно задать тебе один вопрос, связанный с историей нашей семьи. Возможно, только ты сможешь на него ответить. Он касается оставленного мне Сэмом наследства… но недвижимость или деньги тут ни при чем.

Молчание дяди Лафа было таким продолжительным, что я усомнилась, остался ли он на связи. Наконец он сказал:

– Гаврош, ты понимаешь, что международные разговоры записываются?

– Неужели? – удивленно спросила я, хотя по роду моей работы отлично знала об этом. – Но это же не помешает нашему разговору.

– Именно поэтому, Гаврош, я и звоню, – вдруг сказал дядя Лаф совершенно изменившимся тоном. – Я сожалею, что не успел попасть на похороны Сэма. Но по случайному стечению обстоятельств я буду в ваших краях в конце следующей недели. Остановлюсь в большом отеле Солнечной долины.

– Ты будешь в «Приюте Солнечной долины»? – уточнила я. – Прилетишь из Австрии на нашу лыжную базу в Солнечной долине?

Говоря серьезно, в самом лучшем случае путешествие из Вены до Кетчума нельзя было назвать комфортабельным, а Лафу было почти девяносто лет. Из-за неустойчивой высокогорной погоды поездка туда даже из соседнего штата сопряжена с серьезными сложностями. Что он задумал?

– Лаф, как бы мне ни хотелось встретиться с тобой после многолетней разлуки, на мой взгляд, это не слишком разумная идея, – сказала я ему. – Кроме того, из-за похорон я уже пропустила целую неделю на работе. Я не уверена, что мне удастся вырваться.

– Дорогуша, – сказал Лаф. – Мне кажется, я знаю, каким вопросом ты хочешь меня озадачить. И мне известен ответ. Поэтому, пожалуйста, постарайся приехать туда.


Уже почти засыпая, я вдруг вспомнила одно давным-давно забытое событие. Мне припомнился первый раз, когда Серое Облако ранил меня. Я увидела капельки крови, выступившие, словно рубиновое ожерелье, на моей ноге там, где он провел своим острым лезвием. Я не заплакала, хотя была еще очень маленькой. Мне запомнился сам цвет, красивый, удивительно красный – животворная кровь, вытекающая из моего тела. Но я не испугалась.

Я не видела этот сон с самого детства. И сейчас, когда я погружалась в тревожное забытье, он пришел ко мне вновь, так неожиданно, словно до сих пор просто поджидал удобного случая на каком-то подсознательном уровне.

Я была одна в лесу. Я заблудилась в чаще темных, мокрых деревьев. От влажной лесной почвы поднимался густой туман, подсвеченный редкими стрелами света. Под ногами пружинил ковер из пропитанных дождем сосновых игл. Сначала я потеряла из виду Сэма, а потом потеряла и его следы. Становилось слишком темно, чтобы следовать дальше по его знакам, как он учил меня. Оставшись в одиночестве, я испугалась. Что же мне делать?

Я могла бы подождать наступления рассвета. В моем рюкзачке было все, что нужно: гранола[11], яблоко и теплый свитер. Я никогда прежде не ходила в большие походы, разве что в ближайший кемпинг с одной ночевкой, но мне ужасно захотелось тайно отправиться за Сэмом в первый день его тива-титмаса.

Сэм был старше меня всего на четыре года, но начал ходить в такие походы с десяти лет. То есть к двенадцати годам, не добившись пока нужного результата, он отправился в пятое путешествие. Все в племени молились, чтобы на сей раз оно увенчалось успехом и он наконец приобщился к духам. Но мало кто

по-настоящему верил в него. В конце концов, отец Сэма, дядя Эрнест, был бледнолицым чужаком. Мать Сэма, Яркое Облако, умерла совсем молодой, и тогда отец забрал ребенка из резервации в Лапуаи, и тот не смог получить от индейцев надлежащее воспитание. Потом его отец поступил очень плохо: взял новую жену, какую-то американку английского происхождения, которая пила слишком много огненной воды. Никто особо не обольщался, когда она, перестав пьянствовать, появилась в племени вместе со своей родной дочерью и настояла в порыве великодушия, чтобы их дети вместе проводили каждое лето в резервации у дедушки и бабушки Сэма. Никого не обманешь такими хитростями.

Тива-титмас считался самым важным событием для детей североамериканского индейского племени «Проколотые носы». Это была ритуальная инициация, приобщение к зрелой жизни. Для обострения духовного видения использовались разные сильнодействующие средства – горячие ванны, парная в земляной хижине, очищение с помощью вставления палочек из березовой коры в горло, – особенно если образ духа долго не приходил, тем более после нескольких походов.

Сэм вырос в этих горах и знал каждую скалу, ручей и дерево, словно они были его друзьями. И уж конечно, после четырех предыдущих походов он сумел бы найти нужное ему место даже в темноте или с завязанными глазами. А я, наивная маленькая идиотка, не способна была найти даже тропинку.

Ситуация была аховая: маленькая хрупкая дурочка, промокшая под внезапно хлынувшим горным ливнем, замерзшая, голодная и усталая, со стертыми ногами, совершенно заблудившаяся в густом лесу – и ужасно напуганная собственной глупостью. Я присела на камень, чтобы обдумать положение.

Лучи солнца, зависшего над краем далекого хребта, едва проникали сквозь густую листву. Когда оно сядет, я немедленно окажусь в полнейшей темноте, милях в двенадцати от того места, откуда я вышла утром. Я не захватила с собой спальный мешок, непромокаемую одежду, спички и запас еды. Даже если бы у меня был компас, я не сумела бы им воспользоваться. Но что еще хуже, я знала, что после захода солнца отовсюду повыползут грызуны и змеи, насекомые и дикие звери и начнут кружить в темноте вокруг меня. На заходе солнца резко похолодает, и промозглый холод будет пробирать меня до костей. Я заревела. Весь мой страх, огорчение и отчаяние выплеснулись в горьких рыданиях.

Я успела научиться от Сэма только одному – разным способам посылки индейских сообщений: с помощью дымовых сигналов или зеркальных солнечных зайчиков. Сейчас, когда было уже почти темно, эти навыки казались бесполезными. Или все-таки можно попробовать?

Я проглотила рыдания и уставилась сквозь слезы на велосипедное зеркальце, привязанное к рюкзачку. Смахнув рукой слезы и вытерев нос рукавом, я дрожа встала на ноги и огляделась вокруг.

Через сумеречный лесной туман было видно, что солнце еще не совсем зашло. Но скоро зайдет. Если я успею забраться повыше, пока не погаснут последние лучи, то многое смогу увидеть сверху. Возможно, я найду ту вершину, на которую, как мне известно, Сэм должен выйти до заката, чтобы оказаться на особом месте – в магическом круге. Эта дикая затея показалась мне единственным возможным способом для посылки солнечного зайчика от последних лучей света к тому магическому кругу. Забыв об усталости и страхе, забыв о советах Сэма, что с наступлением темноты безопаснее находиться в лесу, я изо всех сил побежала на своих слабеньких ножках наверх, к высоким скалистым гребням, что возвышались над лесом. Я бежала навстречу заходящему солнцу.

Во сне я слышу, как шумит обступающий меня лес, но отчаянно карабкаюсь на скалы, не обращая внимания на острые колючие сучки и травы, на какой-то громкий треск за деревьями. Во сне лес становится все темнее и темнее, но наконец я выбегаю из леса и забираюсь на самую вершину. Распластавшись на камнях, я подползаю к краю и окидываю взглядом горные хребты.

И на одном горном плато подо мной, за большим ущельем находится тот магический круг. А в самом его центре – Сэм. Сейчас он сидит на отделанной бахромой оленьей коже, его волосы рассыпались по плечам, он погружен в медитацию – но он сидит спиной ко мне! Он смотрит на заход солнца. И не может увидеть мой сигнал.

Поэтому я начинаю кричать, вновь и вновь выкрикивая его имя в надежде, что эхо донесет до него мой голос. Вот уже крик превращается в вопль. Но он слишком далеко, слишком далеко…


Оливер тряс меня за плечи. Из своего подземелья я увидела свет, проникающий через высокие окна, а это означало, что снег, закрывавший их, частично растаял. Интересно, сколько же сейчас времени? В голове у меня странно гудело. Почему Оливер так сильно трясет меня?

– С тобой все в порядке? – спросил он, увидев, что я открыла глаза. У него был испуганный вид. – Понимаешь, ты орала как резаная. Я услышал тебя сверху. Твой маленький аргонавт заполз под холодильник, услышав эти вопли.

– Вопли? – сказала я. – Мне просто приснился страшный сон. Я не видела его много лет. Кроме того… на самом деле все было не так.

– Что было не так? – озадаченно спросил Оливер.

И тут меня вдруг осенило, что Сэм действительно умер. Теперь я смогу увидеть его только во сне, и даже если сегодняшний сон неверно отражал былые события, это все, что у меня осталось. Вот черт! Меня словно ударило по голове этой ошеломляющей духовной перспективой.

– Тесто для блинчиков готово, – сообщил Оливер. – Я готовлю для тебя оладушки с бадьей цикориевого кофе и отвратительными свиными колбасками – в них достаточно холестерина для перекрытия твоих кровеносных сосудов – и еще, для полноты счастья, яйца всмятку.

– Яйца в мешочек, – подправила я Оливера, пытавшегося изъясняться на местном сленге. – Отлично, мой щедрый хозяин, а который сейчас час?

– Время уже для второго, а не для первого завтрака, – сообщил Оливер. – Я специально дожидался тебя, чтобы отвезти на работу. К сожалению, твою машину засыпал снегоочиститель.


После завтрака я решила потеплее одеться и откопать свою машину, прежде чем ехать в центр. После двухдневного путешествия за рулем мне необходима была физическая зарядка. К тому же после такого потепления иногда вдруг сильно подмораживало, и тогда мне пришлось бы целый месяц вырубать автомобиль изо льда. А еще мне необходимо было побыть одной, чтобы душевно перестроиться от похоронного к производственному процессу.

Поэтому я нашла допотопный переносной стереоприемник и вынесла его на улицу, где под хриплый голос Боба Зегера, тоскующего об «Угасшем пламени», в окружении искристых снежных дюн и украшенных сосульками домов откопала лопатой из мокрого снега мою маленькую «хонду». Мои размышления касались того, в какую причудливую паутину превращаем мы реальность в наших снах.

На самом деле я так и не нашла Сэма в том лесу. Это он нашел меня. В реальной истории – не во сне – я забралась на верхние скалы, где было так холодно, что деревья там не выживали, а животные, как говорится, никогда не укладывались даже понежиться на солнышке. Сияла полная луна, и я торчала на вершине скалы, залитая ярким белым светом. Солнце давно зашло, и с фиолетово-черного неба поблескивали звезды. Со всех сторон меня окружал густющий и чернущий лес.

В невообразимом ужасе я стояла одна в этом молочном свете, созерцая вселенские дали. Я была слишком испугана, чтобы испытывать муки голода. Слишком испугана, чтобы плакать. Даже сознавая, как опасно такой мелкой живности, как я, беззащитно выставляться на всеобщее обозрение, я простояла там целую вечность, неспособная сдвинуться с места, поскольку любое движение неумолимо приблизило бы меня к жуткому черному и непроходимому лесу, полному ночных звуков, от которых я только что убежала.

А потом глухой ночью он вышел из леса и нашел меня. Сначала, заметив движение листвы, я в ужасе сжалась. Но, узнав мелькание белого оленьего плаща Сэма, помчалась к нему навстречу, бросилась ему на шею и облегченно разревелась.

– Все в порядке, Умница, – сказал Сэм и, отстранившись, посмотрел на меня серебристо-серыми от лунного света глазами. – Потом ты расскажешь мне, как у тебя родилась безумная идея последовать за мной. Тебе еще повезло, что я обнаружил твои следы, проходя назад по одной тропе. Но я надеюсь, ты понимаешь, что помешала сегодня очень важной встрече с духами тотемов. Да к тому же забралась на самую верхотуру, выше лесной полосы. Ты же помнишь, что туда нельзя забираться по ночам. Разве мой дедушка, Серый Медведь, не говорил тебе, почему волки и кугуары никогда не остаются на верхних голых скалах?

Глотая слезы, я отрицательно помотала головой. Он снял одну руку с моего плеча и поднял с земли мой рюкзачок. Мы углубились в лес. Сэм взял меня за руку, и я попыталась прогнать страх.

– Потому что над лесами живут сами духи тотемов, – пояснил Сэм. Мы шли по густому лесу, и я слышала тихий хлюпающий звук его мокасин по влажной земле. – Животные понимают, что там живут духи, даже если они не способны увидеть или почуять их. Вот почему, если хочешь встретиться с духами, надо ждать в том месте, где не выживают деревья. Но то место, куда я тебя веду, защищено великой магией. Сейчас слишком поздно, чтобы вести тебя домой, так что тебе придется остаться со мной здесь на всю ночь. И я подозреваю, что мы вместе – ты и я – пройдем наш тива-титмас. Мы дождемся в том круге, когда духи придут к нам.

Хотя меня переполняло облегчение оттого, что меня спасли от одинокой ночи на Лысой горе, я как-то сомневалась в своем желании встречаться с тотемными духами.

– А зачем нам нужно, чтобы духи… пришли к нам? Мне страшно было даже спрашивать об этом.

Сэм ничего не ответил, но сжал мою руку, показывая, что услышал вопрос, и мы продолжили поход по темному лесу. Мне показалось, мы блуждали жутко долго, но в итоге нашли этот круг. Среди деревьев еще было темно, но чуть выше поток белого лунного света освещал голую вершину, ограниченную кругом скал. Она напоминала римский амфитеатр, где однажды выступала Джерси.

Бок о бок, рука в руке мы с Сэмом вышли из леса. Нечто странное произошло, когда мы вступили в этот круг. Лунный свет приобрел в нем какое-то иное качество: воздух поблескивал и мерцал, как слитки серебра. Легкий порыв ветра обжег нас холодом. Но я больше не боялась; я была поистине зачарована этим магическим местом. Я почувствовала, что как-то принадлежу ему.

По-прежнему держа меня за руку, Сэм вывел меня в центр круга и встал передо мной на колени. Он развязал сумку, подвешенную к его поясу, вытащил оттуда вещицы, которые, насколько я знала, являлись талисманами – яркие разноцветные бусы и «счастливые» перышки, – и по очереди закрепил их в моих волосах. Потом он собрал в центре круга растопку и ветки деревьев и быстро разжег огонь. Я стояла рядом, грея руки, и вдруг осознала, как ужасно замерзла, промокшая и продрогшая до костей. Языки жаркого пламени взмывали в небо, и искры улетали в чернеющую высь, смешиваясь со звездами. Я услышала осенних сверчков в ближайшем кустарнике, а над ним разглядела два звездных ковша.

– Мы называем их Большой и Малой Медведицами, – сказал Сэм, проследив за моим взглядом. Скрестив ноги, он опустился рядом со мной на землю и пошевелил палкой в костре. – Я думаю, что именно медведица может оказаться моим тотемом, хотя никогда не видел ее лицом к лицу.

– Медведица? – удивилась я.

– Медведица – это великий тотем, – сказал Сэм. – Как львица, эта самка защищает своих детенышей, иногда даже от угроз их отца, и добывает им пищу.

– А что будет, когда дух твоего тотема придет к тебе? – спросила я, по-прежнему страшась этого события. – Я имею в виду, будет ли он что-то делать с тобой?

Сэм улыбнулся своей насмешливой улыбкой.

– Я не знаю точно, Умница. Ко мне пока никто не «приходил»… но я думаю, мы узнаем, если это произойдет с нами. Мой дедушка, Серый Медведь, рассказывал мне, что дух тотема мягко приближается к тебе в облике человека или, иногда, животного. Потом дух определяет, готов ли ты. И если готов, то он общается с тобой и делится с тобой самым сокровенным – твоим священным именем. Такое имя будет известно лишь тебе одной, если ты не захочешь поделиться им с кем-то еще. Священное имя, как говорит дедушка, является личной духовной силой каждого смельчака, особой и во многих отношениях более важной силой, чем наша вечная душа.

– А почему твой тотем все еще не пришел к тебе и не открыл твоего имени? – спросила я его. – Ты ведь так давно и старательно ищешь его.

Упавшие на лоб пряди гагатово-черных блестящих волос затенили глаза Сэма, когда он шевелил костер, и я видела лишь его профиль: черные ресницы, выпуклые скулы, прямой нос и подбородок с маленькой ямочкой. Внезапно в этом свете мой двенадцатилетний сводный брат показался мне гораздо старше своего возраста. Сам Сэм вдруг явился мне древним тотемным духом. Потом он с улыбкой посмотрел на меня. В отблесках костра его серьезные глаза сияли ясным и глубоким алмазным светом.

– Ты знаешь, Ариэль, почему я обычно называю тебя Умницей? – спросил он меня и, когда я отрицательно качнула головой, ответил: – Потому что в свои восемь лет ты обладаешь куда большей сообразительностью, чем была у меня, когда я сам впервые пошел на тива-титмас. Может быть, ты даже и сейчас сообразительнее меня. И это еще не все: я думаю также, что ты отважнее и смелее меня. Когда я впервые отправился в этот лес без проводника, то уже знал здесь каждую тропинку и каждый камень. Но ты не побоялась сегодня одна отправиться вслед за мной, безрассудно доверяясь всему, что может приключиться с тобой. Дедушка называет это необходимой верой.

– Я последовала за тобой, – подчеркнула я. – И наверное, просто по глупости!

Сэм откинул назад голову и рассмеялся.

– Нет, нет. Ты не глупая, – сказал он. – Но возможно, Умница, – добавил он со своей удивительной улыбкой, – возможно, именно то, что ты заблудилась и едва не погибла в этом лесу, станет добрым талисманом для меня – моей «счастливой» кроличьей лапкой. – Он дернул меня за косичку. – Может, удача придет ко мне благодаря тому, что я нашел тебя.

Так и случилось. Именно тогда Сэм стал Серым Облаком, наш тотемный дух благословил нас светом, а я стала членом его индейского племени, когда мы смешали нашу кровь. В ту самую ночь мне словно открылась какая-то внутренняя тайна, и с тех пор мой жизненный путь стал для меня четким и ясным.

С той самой ночи и до сегодняшнего дня.


Государственную власть не раз обвиняли в растрачивании денег налогоплательщиков, но никогда эти растраты не улучшали рабочих условий ее служащих. Особенно здесь, в провинции, где каждые пять центов, способные обеспечить удобную рабочую обстановку, выколачивались с большим трудом, а чаще всего складывались в кубышку. В результате больше наличных денег тратилось на обустройство шести акров парковочной стоянки нашего центра, где государственные служащие парковали свои машины, чем на строительство, отделку, ремонт, уборку или отопление зданий, где в реальности приходилось работать людям.

Сразу после обеда, еще с налипшими снеговыми плюшками на машине, я подъехала к нашей стоянке и обозрела ее бескрайние просторы. Как я и подозревала, в такое позднее время свободные места остались лишь в самом дальнем конце, простиравшемся, казалось, до границы с Вайомингом, соседним штатом. А в такое время года, даже после утренней оттепели, резкий дневной ветер мог существенно понизить температуру. Ветровое стекло уже бомбардировали ледяные градины. Рискуя нарваться на штраф, я решила оставить машину прямо перед главным зданием, где находилась небольшая стоянка для официальных гостей. Простым смертным там парковаться запрещалось, впрочем, как и входить в центр через гостевой вестибюль. Но мне обычно удавалось уговорить охрану позволить мне расписаться в вахтенном журнале, вместо того чтобы тащиться по улице вокруг всего комплекса и входить в него с задней стороны, через официальные ловушки для служащих.

Я плавно въехала на одно из свободных мест, подняла воротник дубленки, замотала лицо длинным кашемировым шарфом с бахромой и натянула на уши шерстяную лыжную шапочку. Выскочив из машины, я рванулась к стеклянному порталу. Что оказалось совсем не лишним, поскольку, когда я входила в здание, порыв ветра едва не сорвал дверь с петель. Мне удалось закрыть ее и пройти через вторые двери в вестибюль.

Я разматывала шарф, вытирая обожженные ветром глаза, когда увидела его. Он стоял у бюро пропусков и расписывался. Я оцепенела.

Нет, серьезно, не могла же я забыть слова из «Волшебного вечера» – «Ты встретишь незнакомца», – если Джерси частенько крутила эту запись, где она поет вместе со знаменитым баритоном, Дитрихом Фишером-Дискау, на сцене зала «Плейель» в Париже.

И вот он, этот незнакомец, передо мной. Конечно, в вестибюле отдела научно-технического обслуживания обстановка была не слишком идиллической, но я сразу поняла, что увидела того самого единственного на земле человека, созданного персонально для меня. Это был подарок богов, посланный мне в утешение после гибели моего кузена Сэма. Даже страшно подумать, что я могла войти в другие двери. Какие изысканные и таинственные подарки порой щедро подбрасывает нам судьба из своих запасов!

Он выглядел божественно – по крайней мере, вполне соответствовал почерпнутому мною из книг образу бога. Его темные и густые волосы, зачесанные назад, прикрывали воротник. Он был высок и строен и обладал тем четко высеченным македонским профилем, что обычно ассоциируется с героями. С его широких плеч свободно свисали пальто из мягкой верблюжьей шерсти и белый шелковый шарф с кисточками. В изящных длинных пальцах он небрежно держал пару шикарных итальянских кожаных перчаток. Он вовсе не походил на ковбойского инженера, чертыхающегося, как сказал бы Оливер, по любому поводу.

В его осанке и манере поведения сквозило некое отчужденное, царственное спокойствие, граничившее с надменностью. А когда он отвернулся от огранщицы Беллы – которая продолжала таращиться на него с открытым ртом, как рыба, – и направился ко мне, я заметила потрясающие темно-бирюзовые, удивительно глубокие глаза, окаймленные черными ресницами. Его взгляд скользнул по мне, помедлил мгновение, и я поняла, что сейчас в этом наряде обладаю сексуальной привлекательностью белого медведя.

Он направился в мою сторону. Он шел к выходу из здания! Я лихорадочно соображала, что должна что-то сделать – хлопнуться в обморок или растянуться у дверей. Но на самом деле, когда он проходил мимо, я лишь закрыла глаза и вдохнула его запах – смесь сосны, кожи и лимона, слегка одурманившую меня.

Возможно, у меня разыгралось воображение, но мне послышалось, что, проходя мимо, он прошептал что-то вроде «очаровательно» или «потрясающе». А возможно, просто пробормотал «простите», поскольку я, видимо, слегка загораживала ему выход. Когда я открыла глаза, его уже не было.

Я направилась к проходной, собираясь заглянуть в вахтенный журнал, но, когда подошла к стойке регистрации, Белла, успевшая восстановить спокойствие, заложила бумагой открытую страницу. Удивленно взглянув на нее, я заметила, что она обожгла меня взглядом, совершенно не свойственным для служащих охраны. Скорее он напоминал тигрицу во время течки.

– Вам следует пользоваться служебным входом, мисс Бен, – сообщила она мне, указывая на выход. – А этот журнал только для персонала охраны.

– Любые посетители, расписываясь в вашем журнале, могут просмотреть его и увидеть, кто здесь был, – заметила я. – Почему же нельзя остальным служащим? Что-то мне неизвестны подобные ограничения.

– Вы следите за атомной безопасностью, а не за безопасностью помещений, потому вам многое неизвестно, – ухмыльнувшись, возразила она таким тоном, словно моя сфера деятельности по сравнению с ее была примитивной и атавистической.

Совершенно неожиданно для нее я выдернула листок бумаги из-под наманикюренных розовато-лиловых ногтей. Она ухватилась за него, но слишком поздно. Я успела прочесть последнюю строчку в журнале:


> «Профессор, доктор Вольфганг К. Хаузер; МАГАТЭ; Креме, Австрия».


Я смутно представляла, где в Австрии находится Креме. Но МАГАТЭ, или Международное агентство по атомной энергии, контролирующее атомную промышленность во всем мире, до недавнего времени не особо проявляло свою активность. Сама Австрия была безъядерной страной. Тем не менее она выпускала самых классных специалистов-ядерщиков в мире. Как же мне хотелось более серьезно познакомиться с curriculum vitae[12] профессора Вольфганга К. Хаузера! Хотя бы для начала.

Улыбнувшись Белле, я нацарапала свою фамилию в журнале.


– У меня срочное задание от нашего шефа, Пастора Дарта. Он попросил меня срочно зайти в это крыло, – заявила я и, сняв куртку, повесила ее на настенную вешалку в вестибюле.

– Неправда, – возразила Белла, ехидно прищурившись. – Доктор Дарт ушел на обед с какими-то деятелями из Вашингтона. Он сам расписался здесь с ними около часа назад. Вот, убедитесь сами.

– Ага, значит, как я и подозревала, в ваш журнал может заглядывать не только персонал охраны, – с усмешкой бросила я и удалилась по коридору.

Оливер сидел в кабинете, который мы делили с ним в этом здании, и играл на компьютере. Мы были руководителями проекта, связанного с обнаружением, переработкой и захоронением «сильно радиоактивных отходов» типа тепловыделяющих и прочих трансурановых материалов, то есть тех материалов, атомный вес которых выше урана. Они отслеживались с помощью программ, спроектированных в соответствии с нашими требованиями и разработанных нашими программистами.

– Кто такой профессор Вольфганг К. Хаузер из австрийского МАГАТЭ? – спросила я, когда Оливер оторвал взгляд от экрана.

– О господи, невероятно, и ты туда же? – сказал он, откатываясь назад на своем вращающемся стуле и протирая глаза. – Ты ведь вернулась на работу всего пару минут назад. Как же тебе удалось так быстро подхватить общую болезнь? Все тут посходили с ума из-за этого парня. До настоящего момента ни одной женщине не удалось устоять. А я-то надеялся, что ты окажешься более стойкой. Видишь ли, я поставил на тебя большие деньги. Мы уже заключили несколько пари.

– Он великолепен, – заявила я Оливеру. – И это еще слабо сказано. От него исходит… даже не знаю, как сказать… какой-то странный животный магнетизм.

– Ох, нет! – простонал Оливер, порывисто кладя руки мне на плечи. – Это гораздо хуже, чем я представлял! Наверное, я уже проиграл свои бакалейные деньги.

– Неужели ты рискнул своим бюджетом на покупку экзотического гурманского чая? – с усмешкой спросила я.

Он опустился на стул и застонал, обхватив голову руками. Я вдруг осознала, что этот профессор Вольфганг К. Хаузер впервые за неделю заставил меня улыбнуться и на целых десять минут забыть о Сэме. Что обернулось для Оливера проигрышем в споре и потерей нескольких фунтов чудесного чая.

Оливер вскочил на ноги, услышав завывания системы аварийной безопасности, в промежутках между которыми громкоговоритель выдал нам следующую информацию:

– Начинается внеочередная проверка системы аварийной безопасности. Объявляется пожарная тревога. Эта тренировка проводится как для местной пожарной службы, так и для служащих отделов федеральной безопасности. Пожалуйста, быстро пройдите к ближайшим аварийным выходам и, покинув здание, дождитесь на парковочной стоянке сигнал отбоя тревоги.

Святое дерьмо! Во время пожарной тревоги разрешалось пользоваться только аварийными выходами. Все остальные выходы и двери центра опечатывались, и сотрудники действительно могли оказаться в ловушке, особенно те, кто оставил куртку в главном вестибюле гостевого крыла. Когда я подъехала к работе, на улице было довольно морозно, и сейчас стало еще холоднее. А пожарная тревога обычно длится минут тридцать.

– Пошли, – сказал Оливер, натягивая свою парку. – Бери вещи, и пойдем!

– Моя куртка в главном вестибюле, – сказала я, быстро следуя за ним по просторным комнатам с уже опустевшими столами.

Море людей вытекало из четырех пожарных выходов на пронизывающий порывистый ветер.

– Ты совершенно ненормальная, – сообщил мне Оливер. – Сколько раз я твердил тебе, чтобы ты не раздевалась в главном вестибюле? Теперь ты превратишься в ледяную скульптуру. Я бы поделился с тобой курткой, но вдвоем мы не влезем в нее, она довольно узкая. Впрочем, можно греться в ней по очереди, меняясь, когда раздетый начнет синеть.

– Я захватила сумочку с ключами от машины, там у меня есть запасная парка, – сказала я. – Надо просто добежать до машины и включить отопление. Если тревога продлится слишком долго, можно зайти в ковбойский салун выпить горячего чая.

– Ладно, я пойду с тобой. Раз уж ты зашла через главный вход, то, наверное, и припарковалась там нелегально?

Я улыбнулась ему в ответ. Толпа вынесла нас на улицу, и мы потрусили вокруг здания.

Когда я подбежала, чтобы открыть дверцу машины, то увидела, что кнопочные блокираторы уже подняты. Странно: я всегда опускаю их, оставляя машину. Может, конечно, и забыла сегодня в расстроенных чувствах. Забравшись внутрь, я нацепила куртку и включила зажигание, а Оливер залез в салон через другую дверь. Мне даже повезло, что пришлось выйти и завести машину, поскольку промерзший двигатель с трудом раскочегаривался. В такую погоду на улице масло в кратере двигателя может превратиться в ледяной конус.

И тут я заметила узел, свисающий с зеркала заднего вида.

Мы с Сэмом увлекались в детстве вязанием разнообразных узлов, и я изрядно поднаторела в таком искусстве. Как заправский моряк, большинство узлов я умудрялась завязывать одной рукой. Сэм говорил, что перуанские инки пользовались узелковым языком: с помощью узлов они производили разные подсчеты и рассказывали истории. В детстве я пробовала посылать узелковые послания разным людям, но в основном самой себе, чтобы выяснить, смогу ли я вспомнить потом, что они означают, – что-то вроде узелка на память.

У меня даже появилась привычка оставлять обрывки ниток или веревок в разных местах, в том числе и на зеркале заднего вида. А если я попадала в сложную ситуацию или раздумывала над какой-то проблемой, то машинально завязывала и развязывала узелки. Иногда у меня получалось довольно сложное макраме. Причем когда образовывался интересный узелковый рисунок, то удивительным образом сразу разрешались и проблемы. Но что-то я не помнила никакой завязки на зеркале, во всяком случае не видела ее ни по пути домой, ни сегодня днем, когда ехала на работу. Может, память начала подводить меня?

Согревшись в машине, я потрогала эту завязку. На самом деле там было два узелка, если учитывать узел на ручке зеркала: подобный соломонов узел символизирует важное решение или щекотливое положение, требующее мудрого осмысления. О чем же я думала, завязывая их там? Я отвязала нитку и начала играть с ней.

Оливер включил приемник и настроился на обожаемую им чертовски залихватскую музыку. Я тут же пожалела, что пригласила его разделить со мной транспортное убежище; в конце концов, мы и так проводим девяносто процентов нашей жизни под одной крышей. Но потом мне вспомнилось, что вчерашним вечером, вернее, почти сегодняшним утром, входя в дом, я не заметила на снегу никаких отпечатков Оливера. Метель, конечно, намела кучи снега, но должны были остаться хоть какие-то следы его хождений. И вообще, почему он не забрал мою почту, если жил там все это время? Дело осложнялось.

– Оливер, где ты был, пока я отсутствовала?

Оливер посмотрел загадочным взглядом и легонько поцеловал меня в щеку.

– Дорогая, я должен признаться, – сказал он. – Я познакомился с одной классной наездницей и не смог устоять.

– Ты метелился в эти снежные ночи с наездницей? – удивленно спросила я, зная, что Оливер предпочитал обычно спать в своей постельке. – Ну так рассказывай. Она симпатичная? Может, тоже приобщилась к вашей мормонской церкви «Святых последнего дня»? А что, интересно, поделывал мой бедный кот, пока вы гуляли?

– Я оставил твоему аргонавтику огромную миску еды, а с добычей питья у него никогда не было проблем. Что же касается той леди, то наши с ней отношения лучше описывать в прошедшем времени. Они растаяли вместе со снегом и сейчас, к сожалению, холодны, как лед.

Очень поэтично.

– На следующие выходные мне придется отправиться в Солнечную долину, – сказала я. – Ты что, снова бросишь Ясона в мерзлом подвале? Может, мне лучше забрать его с собой?

– Собираешься покататься на лыжах? – спросил Оливер. – Почему бы тебе не захватить нас обоих? Я как раз раздумывал, куда бы съездить покататься по свежему снежку. На склонах Солнечной долины его толщина, наверное, дюймов сорок, а в ложбинах и все шестьдесят этого снежного пуха.

Оливер отлично катался на лыжах и носился, как перышко, по пороше. Сама я не умела кататься по рыхлому снегу, но любила следить за ним издалека.

– Ну, скорее всего, мне не удастся уделить много времени лыжным прогулкам, – сказала я. – Туда приедет в гости мой дядя. Он хочет обсудить семейные дела.

– Могу себе представить! – уверенно заявил Оливер. – Похоже, получив наследство, ты стала объектом повышенного внимания со стороны твоих родственничков, до сей поры пропадавших в неизвестности, – добавил он, а потом вдруг огорченно взглянул на меня, словно извиняясь, что вообще упомянул об этом.

– Все в порядке, – успокоила я Оливера. – Я это переживу. Кроме того, дядюшка и сам очень богат. Он известный скрипач и дирижер в…

– Уж не Лафкадио ли Бен? Неужели это твой дядя? – изумился Оливер. – В мире не так много людей с фамилией Бен, и я часто подумывал, не приходятся ли все эти знаменитости тебе родственниками.

– Вероятно, приходятся, – поморщилась я. – Такова уж жизнь нашего обширного семейства Бен.

Сигнал отбоя прозвучал как раз в тот момент, когда я сказала Оливеру, что он может присоединиться ко мне в этой поездке, если хочет. Я неохотно выключила прогревшийся двигатель и вылезла обратно на противный мороз. Закрывая машину, я точно вспомнила, что запирала ее на пути к главному входу. И это уже не шутки. Кто-то забирался в мою машину.

Я заглянула в багажник. Все вещи вроде бы на месте, но слегка сдвинуты со своих обычных мест. Там явно что-то искали. Тем не менее я вновь, чисто автоматически, заперла машину. Проходя за Оливером вокруг здания, я едва не столкнулась на входе с нашим шефом, Пастором Дартом.

– С возвращением, Бен! – сказал он. Улыбка прорезала его по-боевому сосредоточенное лицо. – Зайди в мой кабинет часика через пол, когда я освобожусь. Если бы я знал, что ты вернешься сегодня, то заранее выяснил бы все вопросы. Мне нужно многое обсудить с тобой.

Заходившая как раз перед нами охранница Белла с ухмылкой бросила на меня взгляд через плечо. Я сказала Поду, что загляну к нему позже, и вошла в наш кабинет как раз в тот момент, когда зазвонил телефон.

– Ты ответишь? – спросил Оливер. – Кстати, забыл сказать: перед твоим приходом звонила некая дама из газеты по поводу каких-то унаследованных тобой документов. Но в основном сегодня с утра я общался с молчаливой трубкой. Вероятно, сюда названивал какой-то телефонный маньяк.

Я взяла трубку после четвертого звонка.

– Ариэль Бен. Отдел организации сбора и удаления отходов, – ответила я.

– Привет, Умница, – сказал мягкий знакомый голос. Голос, который я уже больше не надеялась услышать, разве что во сне. – Извини. Мне правда очень жаль, что пришлось устроить весь этот ужасный спектакль, но я не умер, – сказал Сэм. – Однако вероятность этого будет очень велика, если только ты не поможешь мне. Мне необходима твоя помощь.

## РУНЫ

> М а р с и й:

> Чернь, чернь, невыносимый мрак!

> Сгинь, призрак вековой!

> Достаточно уже, что я низвержен.

> Нашел я тайную связующую нить

> Идей и помыслов чрез бесконечность лет,

> В хитросплетениях земной и высшей жизни,

> Приведшую меня к истокам темным

> Предписанного мне существованья.

> Познал я тайный замысел. Кем был я… Кто я есть.

> Свершится рун магический завет, и сам я промелькну,

> Подобно тени в поднебесной выси…

> О л и м п и е ц:

> И в жизни, и в смерти, на суше и в море

> Преследовать тебя я буду неуклонно.

> Алистер Кроули


Мне нужно было немедленно куда-то приземлиться. Я рухнула на стул, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног, увлекая в блаженную пустоту. Опустив голову, я уткнулась лбом в колени, чтобы окончательно не потерять сознание.

Сэм жив. Жив.

Неужели он действительно еще жив? Или я брежу?.. Подобные бредовые мысли иногда посещают людей во сне – и эти сны кажутся вполне реальными. Но голос Сэма продолжал доноситься из трубки, гудеть мне в ухо, хотя я только что вернулась с его похорон. Очевидно, самое время провериться у психиатра.

– Ариэль, что ты молчишь? – Голос Сэма звучал тревожно. – Я не слышу даже твоего дыхания.

Так оно и было: я перестала дышать. Потребовалось осознанное усилие для возобновления этого инстинктивного физиологического процесса. С трудом глотнув воздуха, я вцепилась в подлокотник кресла, выпрямилась и заставила себя выдавить хриплый ответ.

– Здорово, – сказала я в трубку.

Это прозвучало нелепо, но я не представляла, что вообще следует говорить в подобном случае.

– Мне чертовски жаль, Ариэль. Я понимаю, каково тебе должно быть сейчас, – сказал Сэм. Его высказывание по нынешним временам прозвучало чертовски слабо. – Только, пожалуйста, не задавай пока никаких вопросов, потом я все объясню. На самом деле если ты сейчас не одна, то вообще опасно говорить о чем-то определенном.

– Вы правы, – быстро ответила я, все еще пытаясь совладать с хаосом мыслей и хоть немного привести в порядок биоритмы моего внутреннего мира.

– Все понятно, – сказал Сэм. – Я названивал тебе сегодня с самого утра, но просто вешал трубку, поскольку ее снимала не ты. Раз уж я наконец-то поймал тебя, нам надо первым делом найти какую-то надежную телефонную связь, чтобы я мог внятно объяснить тебе все, что произошло.

– Можете позвонить мне домой, – предложила я, осторожно выбирая слова.

Я отъехала на своем вращающемся кресле подальше от Оливера, который, сидя ко мне спиной, все еще печатал что-то на компьютере.

– Плохая идея: твой домашний телефон прослушивается, – сказал Сэм, а уж он-то разбирался в таких вещах. – Этот рабочий номер чист, по крайней мере на данный момент… и нам хватит времени, чтобы договориться. Твоя машина также небезопасна, – добавил он, предвидя мое следующее предложение. – Кто-то уже взломал замок и провел тщательный обыск. Я оставил там узелки, чтобы предупредить тебя. Надеюсь, ты не припрятала ничего особо ценного ни в машине, ни дома: я убежден, что за тобой следят настоящие профессионалы, причем практически постоянно.

Настоящие профессионалы? Что бы это могло значить? Что меня тоже каким-то образом втянули в шпионский триллер? Только этого мне и не хватало, учитывая все, что произошло со мной за последние двадцать четыре часа. И хотя я не поняла, что подразумевал Сэм под «особо ценным», но сдержанно сказала:

– Я не заметила никакой… – И вместо «пропажи» добавила: – Никакой путаницы.

Оливер встал и потянулся. Когда он глянул в мою сторону, я развернулась на кресле к своему рабочему столу и начала изображать деловую активность, словно мне передавали по телефону важные технические данные. В голове у меня еще царил хаос, но из него выплыла одна разумная мысль, подсказавшая мне, что необходимо как можно быстрее закончить разговор с Сэмом. Я спросила его:

– Так что вы предлагаете?

– Нам нужно придумать, где мы сможем в назначенное время спокойно разговаривать по телефону без лишних свидетелей, учитывая наличие слежки. В общем, уличный телефон-автомат нам не подойдет.

А ведь именно он первым пришел мне на ум. Вычеркиваем.

– А компьютерные данные вас не устраивают? – спросила я, все еще старательно выводя каракули в блокноте.

Я молила Бога, чтобы Оливер вышел куда-нибудь проветриться.

– Компьютер? – сказал Сэм. – Тоже недостаточно безопасно. Любой придурок может влезть в твой служебный компьютер, и в особенности с вашей системой защиты. Нам понадобился бы многоуровневый защитный шифр, но время нас поджимает. Поблизости от твоей конторы есть одна безымянная ковбойская забегаловка. Я позвоню тебе туда через пятнадцать минут.

– Через пятнадцать минут у меня встреча с шефом, – сообщила я. – Я, конечно, попробую…

В тот же момент, идеально своевременно, в дверях появилась голова Пода.

– Бен, я досрочно выяснил все вопросы. Заходи в мой кабинет, как только закончишь здесь. Нам нужно обсудить нечто важное.

– Ладно, я понял, что тебе надо идти, – тихо сказал Сэм.

Оливер направился вслед за Подом на это совещание, а Сэм добавил:

– Тогда я позвоню туда через час. И если тебя там еще не окажется, то буду звонить через каждые пятнадцать минут, пока не дождусь твоего ответа. Эй, Ариэль... Мне правда ужасно жаль, что все так вышло.

После этого наша связь прервалась.

Слегка трясущейся рукой я положила трубку на телефон и неуверенно попыталась встать. Под перехватил Оливера у двери.

– На этом совещании ты нам не понадобишься, это поручение касается только Бен. Ей придется на пару недель съездить в командировку по одному срочному проекту. Вольфгангу Хаузеру из МАГАТЭ требуется помощь в одном «пожарном дельце».

Он вышел, а Оливер с недовольным ворчанием вернулся к своему рабочему столу.

– О мой Морони, чем я заслужил такую кару? – взвыл он, возведя глаза к потолку, словно надеялся обнаружить там лик этого мормонского пророка. Потом он сердито посмотрел на меня. – Ты хоть понимаешь, что это означает? Я проиграл целый годовой бюджет на покупку разноцветных макаронных изделий из Северной Италии плюс заначку на изысканный виноградный уксус с травами и специями!

– Ах, Оливер, мне очень жаль, – сказала я и похлопала его по спине, в неком оцепенении проходя к выходу.

Святое дерьмо! Похоже, у меня сегодня день сногсшибательных сюрпризов.


В ядерном центре в Айдахо, где я работала, впервые в мире начали заниматься научными исследованиями по ядерной безопасности. То есть мы изучали возможные причины аварий и методы их предотвращения.

Одна из тем данной области знаний, недавно приобретшая особо важное значение – организация сбора и удаления ядерных отходов, – отлично согласовывалась с проектом, над которым мы с Оливером корпели последние пять лет. Мы располагали полнейшей базой данных для определения и отслеживания мест хранения и захоронения ядовитых, опасных и трансурановых веществ. Как пионеры в этой области, мы также вполне справедливо считали, что у нас накопились и самые большие в мире запасы «грязного» юмора – саркастических шуточек типа: «Отходы других людей – наш хлеб с маслом».

Но у нас с Оливером было скромное меню. Настоящая научная кормушка, открывшаяся здесь, в Айдахо, состояла из проводимых в лавовой пустыне широкомасштабных испытаний и проверок разных видов аварий, в том числе и связанных с расплавлением активной зоны ядерных реакторов. Конечно, нет ничего удивительного в том, что Международное агентство по атомной энергии, сторожевой пес нашего ядерного мира, направило к нам в Айдахо своего представителя Вольфганга Хаузера, чтобы поделиться планами работы, но я была совершенно не готова к последнему сообщению Пода о предстоящей мне командировке.

– Ариэль, ты в курсе проблем, происходящих сейчас в Советском Союзе? – спросил он меня для начала, когда я расположилась в его кабинете за закрытой дверью.

– Гм... Ну, в общем да. В смысле, мне известно то, что говорят об этом каждый день в шестичасовых новостях, – ответила я.

Горбачев поимел жуткие неприятности, предоставив свободу стране, в которой миллионы были невинно арестованы или убиты, и все только затем, чтобы народ перестал обсуждать свои несчастья на кухне за чашкой чая.

– МАГАТЭ озабочено тем, – продолжил Под, – что Советский Союз может потерять контроль, причем безвозвратно, над некоторыми из своих республик, где сосредоточены большие запасы ядерных веществ и оружия, не говоря уже о бридерных реакторах, от которых они никак не избавятся, хотя многие из них давно устарели и не имеют современных систем контроля. Все это попадет в руки необученных провинциалов, лишившихся централизованного управления, неспособных предотвратить потери и нормально справиться с ситуацией.

– Святое дерь... провидение, – вовремя сдержалась я. – Но я-то чем тут могу помочь?

Он откинул назад голову и рассмеялся на редкость сердечным и искренним смехом. Несмотря на его вполне заслуженную репутацию, я в общем-то невольно относилась к Пастору Оуэну Дарту с симпатией. Вечно спутанная рыжая шевелюра и потрепанное ожесточенное лицо вполне соответствовали, на мой взгляд, внутренней сущности этого жилистого и угловатого вояки, бывшего чемпиона армии по боксу и ветерана Вьетнамской войны. Под был лишь слегка выше меня ростом, но запросто умел разрешать любую сложную ситуацию. Правда, мое положение облегчалось тем, что мне пока не приходилось противоречить ему. К несчастью для меня, наше с ним мирное сосуществование, похоже, осложнялось непредвиденными обстоятельствами.

– Будешь помогать Вольфу Хаузеру – сказал Под. – Вы познакомитесь с ним, когда он вернется. Если бы я знал, что ты сегодня появишься на работе, то задержал бы его до личной встречи с тобой. А сейчас он уже уехал до конца недели по каким-то срочным делам в другой штат. Я могу сказать тебе даже больше, но чисто между нами: на несколько недель вы с доктором Хаузером отправитесь в Россию. Все организационные вопросы почти улажены.

В Россию? Я не могу улететь в Россию. В первую очередь из-за Сэма, вновь восставшего из могилы, ведь он, скрываясь бог знает где от банды наемных убийц, умудрился тайком подобраться к нашей парковке и оставить мне узелковое послание. И сейчас-то у нас с Сэмом возникли сложности со связью, а уж в Советском Союзе, насколько я знала, вообще нет нормально работающих телефонов! И как бы ни привлекала меня идея отправиться в безумно дорогостоящую заграничную командировку в приватной компании с шикарным доктором Вольфгангом Хаузером, источающим пьянящий сосновый аромат, я поняла, что должна немедленно остановить это.

– Сэр, я благодарю вас за такую благоприятную возможность, – сказала я Поду, – но, честно говоря, не понимаю, чем могу быть полезна в данном проекте. Я никогда не бывала в России и не говорю на русском языке. У меня нет степени профессора физико-химических наук, поэтому я не сумею даже сделать классификацию предложенных мне на проверку веществ. Ведь я всегда занималась только безопасностью – выявлением и отслеживанием того, что выкопали и опознали другие.

Кроме того, вы сказали Оливеру Максфилду, что эта командировка займет всего пару недель и не помешает работе над нашим с ним общим проектом.

Я даже запыхалась, изо всех сил отгребая назад, но мое каноэ упорно продолжало мчаться к обрыву.

– Не волнуйся, – неутешительным тоном утешил меня Под. – Мне пришлось кое-что рассказать Максфилду, чтобы он не удивлялся, почему его не подключили к этому заданию. В конце концов, у вас с ним действительно совместный проект.

Мне хотелось спросить, почему же в действительности не подключили Оливера. Но в голосе Пода появилась та холодная отчужденность, которую он обычно использовал для тех, кому уже заготовил речь на панихиде. Он поднялся из-за стола, чтобы проводить меня к двери. Мне стало как-то жутковато от моих будущих перспектив.

– В сущности, – добавил он на ходу, – МАГАТЭ выбрало тебя несколько месяцев назад, основываясь на твоем послужном списке и моей рекомендации. Твое назначение всесторонне рассмотрено и одобрено. И честно говоря, Бен, ты должна крепко ухватиться за такую возможность. Это просто великолепное задание. Тебе бы следовало поблагодарить меня за покровительство в таком назначении.

От полученных мной за сегодняшний день сюрпризов у меня голова пошла кругом. И когда шеф открыл дверь кабинета, я выпалила:

– Но ко всему прочему у меня нет российской визы!

– Все уже сделано, – сухо сказал Под. – Тебе вручат визу в Нью-Йорке, в Советском консульстве.

Проклятье, и тут неудача. Что ж, по крайней мере, я узнала плохие новости перед секретным разговором с Сэмом. Может, ему удастся придумать не только как разрешить все наши личные проблемы, но и как мне отделаться от командировки.

– Кстати, – добавил Под примирительным тоном, стоя на пороге своего кабинета. – Насколько я понял, ты отсутствовала на прошлой неделе, чтобы отметиться на семейных похоронах. Надеюсь, ты потеряла не самого близкого родственника.

– В данный момент я бы сказала, что ближе не бывает, – уклончиво ответила я и коснулась руки Пода. – Но спасибо, что вы спросили.

Спускаясь по лестнице, я глянула на часы и задумалась, насколько близко в действительности находится сейчас Сэм. Натянув дубленку, я потеплее укуталась и направилась в ковбойский салун.

Отделанный темными деревянными панелями зал пропитался смесью пивных паров и сигаретного дыма. Музыкальный автомат наигрывал какую-то мелодию. Я пришла минут на двадцать раньше назначенного времени, устроилась за ближайшим к телефону столиком и в ожидании звонка заказала «Кровавую Мэри» без водки. Наконец телефон зазвонил. Я вскочила и схватила трубку после первого же звонка.

– Ариэль, – с облегчением сказал Сэм, услышав мой голос. – Я сходил с ума с самых похорон. Мне так хотелось все объяснить, рассказать тебе, что произошло, отчего все так получилось. Но сначала скажи мне, с тобой все в порядке?

– Вроде бы я начала приходить в себя, – сообщила я ему. – Только не пойму пока, плакать мне или смеяться. Я безумно рада, что ты жив, но в бешенстве оттого, что ты заставил нас – особенно меня – пройти через весь этот ужас. Давай, живо объясняй, почему тебе пришлось притвориться, что ты умер. Кто еще знает об этом, кроме меня?

– На данный момент никто не знает, кроме тебя. – Его голос звенел от напряжения, точно гитарная струна. – Мы с тобой окажемся в огромной опасности, если еще хоть одна живая душа узнает, что я жив.

– Что значит «мы с тобой», бледнолицый? – процитировала я вопрос Тонто к Одинокому Рейнджеру[13], заданный, когда их окружили враждебно настроенные апачи.

– Ариэль, сейчас не до шуток. Тебе теперь угрожает даже более серьезная опасность, чем мне. Я так боялся, что ты не поедешь прямо домой в Айдахо, что забьешься вдруг в какую-то норку, чтобы побыть в одиночестве, и не сможешь получить посылку. Обнаружив, что твой телефон прослушивается, а машину тщательно обыскали, я продолжал молиться, чтобы тебе хватило сообразительности спрятать ее где-то в безопасном…


Официантка, сметя чаевые со столика, бросила на меня вопросительный взгляд, безмолвно спрашивая, не желаю ли я повторить заказ.

Я отрицательно покачала головой и сказала Сэму:

– Не поняла. – Хотя на самом деле, к сожалению, как раз поняла. Когда официантка удалилась, я добавила хриплым шепотом: – Какую посылку?

Из трубки доносилось лишь холодное молчание. Я почти чувствовала напряженность на другом конце провода. Когда Сэм наконец заговорил, его голос дрожал.

– Только не говори мне, Ариэль, что ты ничего не получила, – сказал он. – Ради бога, не говори. Мне необходимо было избавиться от них, и как можно быстрее, до похорон. И только на тебя я мог полностью положиться. Я написал на посылке твой адрес и послал ее по почте. Обычным почтовым отправлением. Я был уверен, что никто ничего не заподозрит, что можно послать их таким нахально открытым способом, а не заказным письмом. И надеялся, что ты получишь все сразу по возвращении домой, что посылка будет ждать тебя на почте. Как же ты могла не получить ее, если только… Может, ты еще не заходила забрать почту?

– Святое дерьмо, Сэм, – прошипела я. – Во что ты меня впутываешь? Что еще такое ты послал мне по почте? Не мое «наследство», я надеюсь?

– Кто-то упоминал о нем во время похорон? – спросил он, тоже переходя на шепот, словно его могли подслушать на линии.

– Кто-то?!! – Я с трудом сдержалась, чтобы не заорать. – Завещание зачитали прилюдно. Огастус и Грейс устроили пресс-конференцию! Газеты обрывают телефоны, пытаясь найти его! Дядюшка Лаф летит из Австрии! Ну как, достаточно упоминаний?

У меня запершило в горле от такого яростного аэродинамического шипения. Мне не верилось, что вся моя недавняя спокойная и упорядоченная жизнь вдруг разбилась вдребезги, рассыпалась, как конфетти из хлопушки. Мне не верилось также, что Сэм жив и что мне хочется убить его.

– Ариэль, пожалуйста, – сказал Сэм. Его голос звучал так, словно он рвал на себе волосы. – Ты уже забирала почту или нет? Может ли быть какое-то разумное объяснение тому, что ты не получила… – он слегка помедлил, – этот пакет?

Мне стало тошно. Нетрудно было догадаться, что содержится в этом пакете: рукописи Пандоры. Рукописи, которыми все так страстно хотели завладеть. Рукописи, из-за которых, как я полагала, погиб Сэм.

– Я забыла отменить доставку почты, – сказала я Сэму. Услышав его резкий вздох, я раздраженно добавила: – Я была слегка расстроена! Мне пришлось отправиться на похороны одного очень близкого человека. И я просто забыла!

– Но если посылка все это время пролежала в твоем почтовом ящике, – неизменным шепотом сказал Сэм, – то где же она теперь?

Ужасно. Она лежит в куче размокшей корреспонденции на полу в гостиной – или же погребена под семифутовым сугробом. Потом в моей памяти нарисовалась картина погружения в снег, когда я выбросила почту на дорогу под колеса машины.

– Я вытащила всю почту из ящика, когда приехала домой вчера ночью, – сообщила я Сэму, – и оставила ее на полу в гостиной. Вчера мне было не до почтовых разборок. Наверное, там она и валяется.

– О господи, – сказал Сэм. – Уж если твой телефон начали прослушивать еще до твоего возвращения, то и дом наверняка успели тщательно обыскать, может, даже не раз с того времени, как ты уехала сегодня на работу. Ариэль, меня едва не убили из-за этого пакета, а твое единственное спасение в том, что они до сих пор считают, будто ты его еще не получила. Но я не думал о твоей безопасности, посылая его тебе.

– Как мило, – ответила я. – Я всю жизнь мечтала получить нечто вроде душеспасительного письма, рассылаемого по цепочке, где тебя угрожают поразить громом и молнией или вечным проклятием, если ты не отправишь его дальше!

– Ты ничего не понимаешь… нас проклянут… – сказал Сэм.

Мне еще не приходилось слышать такого отчаяния в его голосе. После гнетущей паузы его голос донесся до меня словно со дна колодца:

– Очень важно, Ариэль, чтобы пакет не попал в плохие руки. Очень важно не только для нас… не только ради спасения наших с тобой жизней…

– Извини, но я-то тут при чем? Ты что, совсем рехнулся? Что ты пытаешься мне сказать? Что я должна расстаться с жизнью из-за того, чего в глаза не видела? Из-за того, о чем и знать-то не желаю?

– Это часть тебя, а ты – часть этого! – вдруг вспылил Сэм. – И хотя мне жаль, ужасно жаль, что пришлось вовлечь тебя в эту историю, Ариэль, но что сделано, то сделано. Ты единственная, кто может найти этот пакет. Скажу даже больше: ты должна его найти. На карту поставлены наши жизни, и если ты потерпишь неудачу, то, уверяю тебя, они не будут стоить и ломаного гроша.

Я понятия не имела, что делать. Мне очень хотелось, чтобы весь этот кошмар закончился. Мне хотелось, как в детстве, спрятаться под кровать и сосать палец. Но я попыталась собраться с духом.

– Ладно, давай начнем сначала. Как выглядел этот пакет? – спросила я Сэма.

Он, кажется, тоже пытался сосредоточиться. И явно нервничал.

– Он был размером примерно в две пачки писчей бумаги.

– О, так это же здорово! Ничего такого в почтовом ящике не было. – Я точно знала это, поскольку, проваливаясь в снег, держала всю почту в одной руке и смогла даже вышвырнуть ее на дорогу. – Вот и нашлось нормальное объяснение. Твою посылку еще не доставили.

– Тогда у нас есть небольшая передышка, но это не надолго, – уныло сказал Сэм. – Ее могут доставить сегодня, а тебя нет дома. Но вполне вероятно, что они следят или, по крайней мере, начнут постоянно следить за твоим домом.

Мне жутко хотелось спросить, кто же эти «они», но нужно было сначала выяснить главное.

– Я могу сегодня зайти на почту и приостановить доставку… – начала я, но Сэм прервал меня:

– Слишком подозрительно. Тогда они поймут, что документы придут по почте. Как я уже говорил, мне кажется, тебя не тронут, пока точно не убедятся, что ты получила этот пакет… или пока не получат его сами, или не выяснят, как именно ты должна его получить. Так что на данный момент тебе нечего бояться. Я предлагаю тебе сегодня прийти домой с работы и, как обычно, небрежно проверить почтовый ящик. Я попытаюсь как-нибудь связаться с тобой. Но на всякий случай позвоню тебе сюда завтра в это же время.

– Хорошо, – сказала я. – Но если тебе понадобится быстрее добраться до меня, то адрес моей компьютерной почты – ABehn@Nukesite. Ты можешь как угодно зашифровать сообщение. Просто пришли мне ключ к шифру в другом сообщении, ладно? И, Сэм, на выходные прилетает дядя Лаф. Я собиралась встретиться с ним в «Приюте Солнечной долины». Он сказал, что расскажет мне историю… моего наследства.

– О, в устах Лафа она будет потрясающе интересной, поверь мне. Мой отец никогда особо не распространялся о нашей семейной истории, так же как и твой. И еще, если ты остановишься в «Приюте», то, возможно, тебе удастся улизнуть от слежки и мы с тобой встретимся в горах. Ведь мы оба знаем их как свои пять пальцев.

– Отличная идея. Боюсь только, что мне придется отправиться туда вместе с моим домовладельцем и котом, – сообщила я, – но мы все равно что-нибудь придумаем. Допуская, разумеется, что еще будем живы.

Мне жутко не хотелось прерывать эту родственную звуковую связь, но я увидела, что официантка вновь направилась к моему столику, и поняла, что пора заканчивать.

– Более того, Умница, – сказал Сэм. – Я надеюсь, что мы будем жить очень, очень долго и счастливо. И еще, милая… пожалуйста, прости меня. У меня не было иного выхода.

– Ладно, со временем расскажешь.

Я лишь молилась, чтобы этого времени у нас обоих оказалось еще достаточно. По крайней мере, достаточно для того, чтобы мы заполучили смертоносные документы Пандоры.

Оливер решил подольше задержаться на работе, чтобы высвободить время в конце недели для лыжной поездки, поэтому я заскочила в гастроном и купила нам с Ясоном курицу с гарниром на ужин. До дома я добралась уже в темноте, но луна просвечивала сквозь дрейфующие облака, и я почти видела подъездную дорогу с изрядно осевшим снежным покровом. Я вылезла и бросила немного соли и гравия перед машиной. Потом поставила машину на место и выпустила Ясона прогуляться по снежку в рассеянной лунной темноте.

Выложив продукты, я как можно небрежнее поднялась по аллее к почтовому ящику. В голове моей звучал голос Сэма, советовавшего вести себя как обычно, но сердце отчаянно колотилось. Я бездумно глянула, как Ясон носится по покрытому коркой снежному склону. Мне хотелось, чтобы, невзирая на возможные ужасные последствия, ожидаемая посылка оказалась в ящике, просто чтобы закончился противный ужас, испытываемый мной при мысли о ней.

Когда я вытащила почту из ящика, набежавшее облако вдруг закрыло луну и трасса погрузилась в темноту. Однако я на ощупь поняла, что нет там никакого объемистого пакета. У меня невольно сжалось сердце. Это означало, что меня ждет еще один тревожный день, а возможно, даже не один, и наша с Сэмом жизнь будет в опасности, пока мы не заполучим этот пакет. Но теперь положение резко осложнялось, поскольку я больше не пребывала в блаженном неведении.

И именно в этот момент у меня в мозгу словно вспыхнула лампа-вспышка. Я поняла, в чем мы ошибались.

Никто не забирал таинственный пакет Сэма. Его просто не было в почтовом ящике, да и не могло быть! Ведь в мой маленький почтовый ящик не засунешь и одной пачки писчей бумаги. А поскольку, как я сама обнаружила прошлой ночью, снег не дал возможности почтальону добраться до дома, чтобы вручить его из рук в руки, то пакет этот вернули на почту. В таких случаях почтальоны обычно оставляют адресатам желтую квитанцию с просьбой позвонить в почтовое отделение в течение приемных часов и забрать пришедшую на их имя посылку.

Кем бы ни были упомянутые Сэмом «профессионалы», понятно, что никакой грабитель или шпион не будет глупо торчать на шоссе в сельской местности, где все соседи знают друг друга, только для того, чтобы после доставки почты порыться в ней ради обнаружения желтого почтового квитка. Особенно если нет ни малейших подозрений, что «драгоценный» предмет прибудет простой, а не заказной почтой.

Даже если кто-то нашел почтовую квитанцию, вряд ли он попытался бы получить мой пакет на почте. Это было бы чересчур рискованно в городке нашего масштаба, где любого чужака, пытающегося заполучить чью-то посылку, не только хорошо запомнят, но еще и потребуют у него предъявить права на ее получение. Мы, жители штата Айдахо, подозрительно относимся к чужакам. Если моя посылка действительно прибыла, то желтая квитанция, возможно, лежит в куче корреспонденции на полу в доме, где ее могли обнаружить, если обыскивали дом сегодня днем. Даже если я не найду эту бумажку сегодня вечером, то завтра прямо с утра первым делом заеду на почту и сама заберу посылку – по квитанции или без нее.

Я направилась к дому с сегодняшней корреспонденцией в руках, намереваясь разобрать кучу подмокшей почты на полу. Но на полпути подъездной дороги облака вдруг разделились, и поток лунного света вновь залил снежное покрывало газона. Я увидела, что Ясон сидит на этих напоминающих взбитые сливки снежных волнах и выцарапывает из них лапой какой-то листик. Я позвала его проследовать за мной на ужин. И вдруг похолодела. Кот играл отнюдь не с простым листиком: из снега торчал уголок желтой квитанции, вероятно выпавшей у меня из рук прошлой ночью!

Она была отлично видна, однако почти недостижима. Снежная корка могла выдержать вес одного стройного кота, но явно не выдержит стофунтовый вес здоровой ядерной или, образно выражаясь, ядреной девицы. Если я попытаюсь добраться до того места, где играет Ясон, то повторю опыт вчерашнего погружения. Нельзя сейчас и напялить лыжи, как я сделала прошлой ночью. Если за мной следят, то такой поступок явно вызовет значительно большее подозрение, чем заход в телефонную будку. Сэм не одобрил бы.

Оставался, конечно, один шанс: я надеялась, что одержимость и незаурядные игровые способности Ясона распространяются не только на его красный резиновый мячик.

– Давай, Ясон, неси сюда свою добычу, – прошептала я, присев на дорожке и протягивая к нему руку.

Глянув на меня, Ясон взмахнул хвостом. Вновь наползли облака, погрузив нас во тьму. Я с трудом различала черные очертания Ясона на фоне белого снега, но при таком освещении – вернее, при его отсутствии – листочка уже было не видно. Дай бог, чтобы кот не решил поиграть со мной, закопав квитанцию поглубже, иначе утром мне придется производить археологические раскопки. Их было бы трудно провести «небрежно», как советовал ^чне поступать Сэм, да и выглядеть они будут куда подозрительнее лыжной прогулки в палисаднике.

– Ну давай же, Ясон, – прошептала я немного громче, размышляя, не прячутся ли незримые ищейки в придорожных кустах.

Стараясь вести себя как обычная женщина, приглашающая на ужин своего обычного кота, я спокойно пошла к дому. Если бы я начала вести себя чересчур нормально, то и сам Ясон заподозрил бы что-то неладное. У нас с ним были довольно своеобразные отношения. Тем не менее он должен был понять мою просьбу. Я еще не успела дойти до двери, как он уже терся о мои ботинки, как делал всегда, когда хотел, чтобы его взяли на руки. Я вновь присела в этом чернильном мраке, стащила перчатки и обхватила руками мордочку Ясона, чтобы восполнить недостаток зрения осязанием. Изо рта у него торчал клочок бумаги.

«Слава богу», – подумала я, предпочитая не зацикливаться на том, что может последовать сразу за этим открытием. Вновь разволновавшись, я осторожно вытащила у него изо рта бумажку и зажала ее дрожащими пальцами.

– Умница котик! – прошептала я.

Ясон заурчал в ответ, и я погладила его лоснящуюся головку.

В то же мгновение подъездная аллея озарилась ослепительным светом; яркий световой поток залил меня с головы до ног, и я застыла, как заяц, в этом сиянии, глядя, как на меня стремительно надвигается огромная гудящая машина. В панике я не могла даже сообразить, куда бы укрыться. Ясон мудро спрятался за меня, видимо надеясь, что я смогу спасти его от страшного чудовища. Но на какую-то долю секунды мой разум вдруг прояснился, и я успела спрятать полоску желтой бумаги в рукаве дубленки.

Рычащая махина с высоко расположенными желтыми фарами приблизилась ко мне, загородив всю нашу подъездную аллею. Оглушенная и ослепленная, я тупо стояла, пытаясь на всякий случай нащупать дверцу моей машины. И вдруг все разом стихло и погасло, и мы погрузились в темную тишину, хотя я и раньше ничего не видела. Открылась и захлопнулась дверца, и до меня донесся знакомый квебекский выговор Оливера:

– Неугомонные «Сверчки», они никогда не устают гоняться по снегу!

– Что это за чудо-юдо? – отозвалась я в темноту. – Одни фарищи чего стоят! Ты перепугал меня до безумия.

– Хочешь сказать, что теперь ты без ума от меня? – Его голос приближался ко мне из темноты. – Выйдя с работы, я обнаружил, что в моей машине замерзло масло. Видимо, к вечеру резко похолодало. Хорошо еще, что Ларри, наш программист, одолжил мне до завтра свой фургон. Я подкинул его до городской квартиры, а потом поехал сюда.

Удивившись, как Оливеру удалось так тихо и незаметно подъехать сюда по нашей темной, пустынной трассе, я испытала, однако, такое облегчение оттого, что это оказался именно Оливер, а не ожидаемая банда тайных головорезов-убийц, что с радостью обняла его, когда он оказался рядом, и мы все втроем спокойно вошли в дом.

– У меня есть только кусок курицы, – сообщила я Оливеру на лестничной площадке, где разделялись наши пути. – Я думала, что ты перекусишь в конторе.

– Какая уж там еда, – отмахнулся он. – Я целый день отрабатывал наш вкусный завтрак. С тех пор у меня и маковой росинки во рту не было. Но сегодня мне почему-то уже ничего не хочется, и если не возражаешь, то вы с аргонавтом ужинайте без меня. Может, здоровый сон сотворит чудо.

Снизу мы услышали, что зазвонил мой телефон. Оливер удивленно приподнял брови. Обычно мне очень редко звонили домой.

– Надеюсь, у моего телефона не выработается дурная привычка, – заметила я. – Наверное, пора вспомнить, что мы живем в двадцатом веке, и приобрести один из этих зловредных автоответчиков.

Мы с Оливером разошлись, я припустила вниз по лестнице и схватила трубку после шестого звонка.

– Ариэль Бен? – произнес резкий женский голос с явно выраженным среднеатлантическим акцентом. – Говорит Хелена Вурхер-Лебланк из «Вашингтон пост».

Ну и дела, вот это фамилия! Но мне все равно никогда не нравились журналистки: чересчур напористые.

– Мисс Бен, – продолжила она, не дождавшись ответа, – надеюсь, вы не возражаете, что я беспокою вас в столь печальное для вас время. Я безуспешно пыталась дозвониться вам на работу, и в итоге ваши родственники дали мне ваш домашний номер. Они заверили меня, что вы не откажетесь ответить на пару вопросов. Вам сейчас удобно разговаривать?

– Удобнее не бывает, – со вздохом ответила я.

У меня начала трещать голова от множества сегодняшних треволнений. Мой ужин оттаивал, дом вымерзал, а в рукаве у меня прятался клочок желтой бумаги, который был взрывоопаснее нобелия, чей полураспад может оказаться гораздо длиннее моей жизни, если я как можно скорее не придумаю, что с ним делать. Интервью для «Вашингтон пост»? Отлично, почему бы и нет?

– Что вам хотелось бы узнать, мисс… гм, Лебланк? – вежливо поинтересовалась я, одновременно вытаскивая из рукава добытый Ясоном желтый квиток и читая его.

Ну так и есть: почтовый индекс Сан-Франциско. А объяснение задержки доставки гласило: пакет слишком велик для почтового ящика.

Присев на кожаный диван, я сбросила куртку. Потом засунула квитанцию в задний карман брюк и начала разводить огонь в камине, где обычно готовила ужин. Ясон, запрыгнув на каминную полку, попытался лизнуть меня в щеку, и я слегка потрепала его по уху. Неожиданно, на какой-то краткий миг, я задумалась, чье же разорванное на куски тело лежит сейчас в том гробу под могильной насыпью. А может, они захоронили пустой свинцовый гроб или сунули туда камни вместо Сэма?

– Ваш покойный кузен, вероятно, был очень смелым человеком, – плавно перешла мисс Ву-Лебланк к теме нашего разговора.

– Послушайте, мадам, в данный момент я совершенно не расположена обсуждать моего покойного кузена, – заявила я, подбрасывая новые дрова на остывшие с ночи угли. – С чего вдруг такой внезапный интерес ко мне и моим родственникам? Никто пока, к сожалению, не смог дать мне внятного объяснения.

– Мисс Бен… Ариэль… Вы позволите мне называть вас просто Ариэль? Как вы знаете, три поколения вашей семьи производили личностей, весьма знаменитых своими дарованиями и…

И алчностью, с удовольствием добавила бы я, но она нашла более дипломатичное определение:

– Вкладом в мировую экономику и культуру. Однако до сих пор никто не занялся всесторонним изучением семьи, чей вклад…

– Неужели «Вашингтон пост» решила заняться всесторонним изучением нашей семьи? – встряла я. Что за шутки! – Вы планируете напечатать ряд очерков в воскресном приложении?

– Ха-ха, – зазвенела она. Но быстро затихла, вспомнив о том, что я переживаю «печальное время». – Нет, конечно нет. Мисс Бен, можно я перейду непосредственно к сути интересующего меня дела?

Да ради бога, ведь мы обе знали, под что она подкапывается! Но я лишь кратко выразила согласие.

– Разумеется, нас интересуют рукописи. Наша газета хотела бы приобрести эксклюзивные права на их публикацию. Мы, естественно, готовы заплатить за них крупную сумму. Но нам не хотелось бы начинать торговую войну.

Торговую войну?!

– О каких именно рукописях вы говорите? – изображая наивную простушку, спросила я: пусть поработает, чтобы получить мой ответ.

Коснувшись кончиками пальцев интригующего желтого квитка в кармане брюк, я прищурила глаза; потом начала поджигать растопку, размышляя, как могла бы упроститься жизнь, если бы я случайно уронила этот листок в огонь. Но следующие слова мисс Хелены резко вернули меня к реальности.

– Вообще-то нас интересуют письма и дневники Зои Бен, – заявила она. – Насколько мне известно, ваша семья сообщила вам, что…

– Зои Бен?!! – воскликнула я, едва не подавившись этим именем. Хуже этого и представить ничего нельзя было. – Какое отношение имеет к этим рукописям Зоя?

– Кажется невероятным, мисс Бен, что вы не в курсе того, какое наследство вам завещано.

Резкий голос Хелены стал вдруг почти бархатистым от удивления.

– Может, вы меня просветите? – предложила я. Теперь я слушала ее предельно внимательно. Чего только не писали о моей ужасной тетушке Зое – сводной сестре моего отца, которая считалась в семье паршивой овцой. Да и сама Зоя частенько давала откровенные интервью. Но впервые я слышала о каких-то письмах и дневниках. Кроме того, неужели в жизни Зои существовало нечто еще более мерзкое, чем то, что она уже успела поведать миру в широкой печати?

– Я присутствовала на пресс-конференции в Сан-Франциско, мисс Бен. – Хелена сделала глубокий вздох. – Нам сообщили, что, будучи единственной наследницей вашего покойного кузена Сэмюэля Бена, вы также имеете все права на имущество, унаследованное им от вашей бабушки, известной оперной певицы Пандоры Бен, и вашего дяди, горнорудного магната Эрнеста Бена. Отвечая на вопросы журналистов, ваш отец и мистер Абрахаме, душеприказчик, сообщили, что, насколько они понимают, ваше наследство может включать не только переписку Пандоры Бен с мировыми знаменитостями и ее частные письма, но также и письма ее приемной дочери Зои, известной…

Шлюхи? Это слово крутилось у меня на языке, но она закончила так:

– Танцовщицы.

Я уже упоминала, что в нашей семье весьма сложные родственные связи.

– К сожалению, Хелена, мне не удалось побывать на столь содержательной пресс-конференции, – сказала я. – Но вам, очевидно, намекнули и о том, где сейчас находятся эти важные документы?

Я могла поклясться, что во время оглашения завещания о них не сказали ни слова.

– Пожалуй, да, мисс Бен. Именно поэтому мне и пришлось так срочно дозвониться до вас, поскольку в таком деле время играет весьма существенную роль. Согласно завещанию в случае смерти вашего кузена все его состояние передается в ваши руки не позднее чем через неделю со дня оглашения завещания.

Святое дерьмо. По милости моего драгоценного кровного братца Сэма, оставившего мне несметное богатство, я оказалась втянута в какую-то чертовски опасную игру.

На самом деле я не сказала бы, что никто не способен проследить родственные связи моего семейства. Просто это чертовски неприятное занятие.

Мой дед, Иероним Бен, приехавший из Голландии в Южную Африку, был женат дважды. Первый раз – на Гермионе, богатой вдове также голландского происхождения, жившей в Южно-Африканской Республике со своим маленьким сыном, моим дядюшкой Лафкадио, которого Иероним усыновил, дав ему свою фамилию. От брака Иеронима и Гермионы родилось двое детей: мой дядя Эрнест, родившийся еще в Южной Африке, и моя тетя Зоя, появившаяся на свет уже в Вене, куда семья перебралась в самом начале нынешнего столетия. Таким образом, дядя Лаф стал сводным братом этих двух детей, поскольку все трое родились от одной матери.

Когда Гермиона заболела в Вене, дети ее были еще маленькими – так гласит предание, – и мой дед по просьбе Гермионы нанял привлекательную молодую студентку Венской консерватории в качестве няни или помощницы по хозяйству, а заодно и учительницы музыки для младших детей. После смерти Гермионы эта молодая женщина, Пандора, стала ее преемницей, быстро пройдя несколько этапов: вторая жена моего деда, мать моего отца Огастуса, а после побега с дядюшкой Лафом – самая знаменитая оперная певица в недавно образовавшейся Австрийской Республике.

Более сложная судьба оказалась у нашей паршивой овцы, тетушки Зои. Считалось, что Зоя едва помнила свою больную и умирающую мать, а еще меньше – вечно занятого отца и, воспитанная практически одной Пандорой, предпочла убежать с ней и Лафом, создав тем самым то, что позднее назвали «семейным расколом». Дальнейшая жизнь Зои – Королевы Ночи, самой обольстительной танцовщицы, дамы полусвета и содержанки множества богатых и знаменитых со времен англичанки Лолы Монтес, – требует отдельного описания.

Но сейчас мне до смерти (так уж говорится) хотелось узнать, много ли дядя Лаф, главное действующее лицо нашей семейной драмы, знал об унаследованных мною документах: кому они исходно принадлежали – Пандоре или Зое, а также какую роль эти дамы играли в общей истории. Всю эту информацию я надеялась получить от него в конце недели. Если, конечно, проживу так долго.

Очевидно также, что Сэм знал гораздо больше, чем сообщил. А мне еще следовало понять, почему какие-то письма и дневники пятидесятилетней давности до сих пор считаются столь загадочными и волнующими, и почему мой отец сказал, что они зашифрованы (о чем, кстати, никто больше не упомянул), и почему Сэм разыграл собственную смерть при содействии правительства США и представил меня перед всеми своей наследницей по законному последнему волеизъявлению. Это последнее «почему» вызывало у меня молчаливую и бессильную ярость. Но сегодня, не имея никакой возможности связаться с Сэмом даже по телефону до завтрашнего урочного посещения ковбойского салуна, я должна была придумать, как лучше уберечься от опасностей и остаться живой.

Первым делом я закончила разговор с Хеленой, журналисткой, раскапывающей подробности звездной жизни для «Пост» (у которой мне удалось выведать гораздо больше, чем ей у меня). Я заверила ее, что когда получу документы, то извещу ее в первую очередь.

Далее крайне важно было обдумать мои планы на последующие несколько дней: оставить ли посылку спокойно лежать на почте, спрятав лишь крошечную квитанцию на ее получение, или же все-таки забрать этот пакет и постараться придумать, как спрятать его до передачи Сэму. Уж он-то определенно первый претендент на получение обратно этих спорных и щекотливых документов. И каким бы ни было их содержание – а сейчас мне абсолютно не хотелось думать об этом, – вероятно, лучше всего предать их забвению. Какой же дурой я была, надеясь, что смогу освободиться от нашей ужасной семейки, окопавшись, как картошка, в захолустном Айдахо!

Вечером, перед тем как лечь спать, я сняла и убрала в ящик комода висевший над кроватью плетеный «уловитель снов», отгонявший дурные сновидения. Я подумала, что если настроюсь на определенную душевную волну, то, возможно, увижу во сне ту путеводную нить, что поможет мне пройти через кошмарный лабиринт, в который внезапно превратилась моя жизнь.

Я проснулась еще затемно, в холодном поту.

Мне снилось, что я несусь что есть мочи – и не просто так, а на четвереньках – через какие-то низкие и непроглядно густые камышовые заросли. За спиной у меня раздается горячее дыхание здоровенного темного зверя с алчно распахнутой пастью, который клацает челюстями, стараясь схватить меня. Сквозь камыши я замечаю впереди открытую поляну, а за ней длинный забор. Успею ли я добежать и перепрыгнуть через забор, чтобы спастись от преследования этой зверюги? Уже совершенно выдохшись, я из последних сил пробегаю по поляне и запрыгиваю на забор…

В этот самый момент я проснулась и села в своей кровати. Ясон, обычно заползавший ко мне ночью и как-то вклинивающийся между мной и теплой подушкой, тихо спал на боку. Глаза его были плотно закрыты, но лапы заметно подергивались, словно он тоже удирал от какой-то опасности. Мне стало смешно.

– Проснись, Ясон, – сказала я и слегка потрясла его, вынудив приоткрыть глаза.

Интересно, какие глупости можно было бы узнать, проникнув в кошачьи сны?

К этому утреннему пробуждению у меня созрело по крайней мере одно решение на сегодняшний день. Я заберу с почты этот пакет. У меня нет иного выбора. Я никогда не прощу себе, если упущу его, если позволю этому проклятому наследству безвозвратно исчезнуть. Куда его спрятать – другой вопрос. На работе небезопасно: слишком много народу болтается там целыми днями. И вообще, пока я не увижу воочию этот пакет, я не буду знать, можно ли его спрятать в одном месте, к примеру в шкафу или в портфеле, учитывая, что он не влез в почтовый ящик.

Выйдя из дома, я с облегчением увидела, что позаимствованный Оливером фургон больше не загораживает выезд, так что мне удалось без проблем вырулить на шоссе. Должно быть, он сговорился с этим программистом, Ларри, что заедет за ним с утра пораньше.

Я затормозила перед почтовым отделением минут через десять после его открытия и оставила машину на ближайшей, пока пустующей парковке. Приветливо кивнув по пути почтовому служащему, посыпавшему ступени каменной солью, я прошла внутрь, чувствуя, как колотится в груди сердце, а в голове звучат литавры, отбивающие некий латиноамериканский ритм. С чего это я так распсиховалась? Совершенно никто здесь не имел ни малейшего понятия о содержимом посылки, которую я собиралась получить.

Подойдя к отделу выдачи, я подала желтый квиток стоявшему там Джорджу. Он удалился в заднюю комнату и вскоре вернулся, притащив большой – по габаритам больше, чем пачка писчей бумаги, – пакет в коричневой обертке, перевязанный веревкой.

– Извините, миз Бен, что вам пришлось самой приехать за посылкой, – сказал Джордж, обнажив в улыбке широко расставленные зубы. Он почесал в затылке. – Я с удовольствием отдал бы ее тому парню, который только что заходил сюда по вашему поручению, но он сказал, что вы потеряли квиток доставки. Тогда я объяснил ему, что в таком случае вы должны прийти лично или прислать подписанную вами записку с разрешением получить посылку. Но как видно, вам все же удалось найти квитанцию.

Я стояла точно глухонемая, все звуки доносились до меня так, словно я находилась под стеклянным колпаком. Я молча держала в руках пакет. Растерянный взгляд Джорджа явно говорил, что он прикидывает, как лучше поступить – предложить мне воды или вывести на свежий воздух.

– Понятно, – умудрилась выдавить я и откашлялась. – Все в порядке, Джордж, мне все равно нужно было ехать в вашу сторону. Так что я забежала по пути.

Медленно направившись к двери, я соображала, как лучше задать отчаянно интересующий меня вопрос. И придумала, уже перед самым выходом.

– Кстати… – обернулась я к Джорджу. – Я просила пару своих приятелей при случае заскочить к вам за моим пакетом.

Так кто же из них в итоге зашел к вам, чтобы я могла сказать другому не беспокоиться?

Я думала, что он скажет: «какой-то приезжий» или что-то в таком роде. Но его слова заставили меня похолодеть.

– Ну, по-моему, заходил ваш домовладелец, мистер Максфилд. У вас с ним почти одинаковые адреса. Именно поэтому мне было неловко отказывать ему в выдаче посылки. Но правила есть правила.

Оливер! Мне как-то поплохело. Мгновенно вспомнился фургон, ослепивший меня прошлым вечером, и сегодняшняя пустая подъездная аллея со следами шин. С вымученной улыбкой я поблагодарила Джорджа. Вышла на улицу, забралась в машину и тупо уставилась на лежащий на коленях пакет.

– Ты во всем виноват, – сказала я ему.

Я понимала, что не стоит сейчас открывать пакет, но ничего не могла с собой поделать. Пошуровав в бардачке, я достала оттуда охотничий нож с костяной ручкой для разделки оленей, который в жизни не касался ни одного оленя. Потом перерезала шпагат и вскрыла посылку. Мне отчаянно хотелось узнать, какого сорта ядовитое зелье мне предстоит выпить. Увидев первый лист, я начала смеяться.

Текст был написан на каком-то непонятном языке, он состоял даже не из букв, а из затейливых знаков, показавшихся мне, правда, странно знакомыми. Я пролистала остальную пачку, как колоду карт: действительно, по объему около двух стандартных пачек бумаги, и все эти похожие друг на друга страницы исписаны черными чернилами и явно одной рукой. Все страницы заполнены стройными рядами каких-то стрелочек, кружочков и ромбиков, подобных тем символическим рисункам, что изображались на индейских вигвамах. Но что именно они все-таки мне напоминали?

Наконец я поняла, что именно. Однажды я видела такие же знаки на кладбище в Ирландии, куда Джерси возила меня на встречу с ее предками. Это были руны, рунические письмена древних тевтонов, живших когда-то в Северной Европе. Вся эта чертова рукопись была написана на языке, существовавшем тысячи лет назад и сейчас благополучно забытом.

Как только понимание этого осенило меня, я заметила краем глаза какое-то целенаправленное движение на парковочной стоянке. Оторвав взгляд от манускрипта, я увидела, что Оливер, скользя по подсоленному ледяному тротуару, направляется к моей машине! Я бросила рукопись на соседнее сиденье, где она частично вылезла из пакета, и даже не стала поднимать упавшие на пол страницы. Пытаясь впихнуть ключ в зажигание, я от волнения долго не могла попасть в нужное место. И когда мне удалось завести машину, Оливер был уже на подходе. В панике я резко откинулась назад и нажала локтем на дверной замок, заблокировав все дверцы.

Взявшись за ручку дверцы со стороны пассажирского сиденья, Оливер что-то говорил, но я не стала его слушать и подала вперед рычаг управления. Машина выехала со стоянки, таща Оливера за собой, пока он наконец не отпустил ручку дверцы. Я мельком глянула на выражение его лица, прежде чем свернуть на улицу. Он неотрывно смотрел через окно на мою рукопись!

Встроившись в уличное движение, я поняла, что Оливер очень заинтересовался этим манускриптом, и еще больше испугалась: ведь теперь ему было известно, что я получила его. На данный момент не осталось никаких шансов спрятать рукопись где-то в пределах города. Значит, у меня был один выход – спрятать ее где-то за городом. Но где?

Оливер знал, что в эти выходные я встречаюсь со своим дядей в Солнечной долине, поэтому сейчас мне туда явно не стоило ехать. Нужно было выбрать какой-то иной путь, и побыстрее, прежде чем он дойдет до своей машины и устремится в погоню. Может случиться самое худшее, если он поймает меня вместе с этим манускриптом.

Не имея ни времени на раздумье, ни хотя бы одной стоящей мысли в моей пустой голове, я погнала на полной скорости в направлении Свона, Лебединой равнины, решив проехать через Титонский перевал в ущелье Джэксона.

## ЗМЕЯ

> З м е я. Змея не умирает. Вот увидишь: наступит день, я сброшу с себя свою прекрасную кожу и стану новой змеей, с новой, еще более прекрасной кожей. Это и называется рождением.

> Е в а. Я это уже видела. Очень красиво.

> З м е я. Если я могу даже это, значит, я могу все. Повторяю тебе: я очень хитра. Я не раз слышала, как вы с Адамом спрашиваете друг друга: «Почему?» Верно – почему. Вы видите что-нибудь и задаете себе вопрос: «Почему?» А я придумываю такое, чего никогда не было, и говорю: «Почему бы нет?»

> Джордж Бернард Шоу. Назад к Мафусаилу


Полезно иногда покататься пару часов по заснеженным дорогам Айдахо и Вайоминга. К тому же у меня впервые после возвращения из Сан-Франциско появилась возможность хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию. Господи, неужели с тех пор прошло чуть больше суток?

После недельного отсутствия меня ждали новое задание и босс, слегка недовольный тем, что меня не особо порадовала перспектива поездки в Россию. Раз уж на второй день по возвращении я без уважительной причины смылась с работы, то, может, с меня снимут это новое задание? Сегодня мне нужно бы еще заехать в ковбойский салун и дождаться телефонного звонка. Но сейчас, из-за этой непредвиденной поездки, я не представляла, как вообще смогу вновь связаться с Сэмом. А когда я подъехала к концу равнины, мою истерзанную душу добила последняя горькая мысль: нельзя оставлять моего кота в доме злодея, тем более злодея, которому я еще не заплатила за этот месяц!

В конце плоскогорья дорога устремлялась вниз крутой спиралью и следовала дальше вдоль извилистого русла реки, таинственным образом выныривавшей из мелколесья. Я знала наизусть все ее излучины и повороты и неслась по крутым прибрежным склонам, как по слаломной трассе. Нырнув к шумному каскадному водопаду, я спустилась к череде горных лощин, проделанных бурным течением Снейка.

Снейк – одна из самых живописных рек в Северной Америке. В отличие от широких, благодушных рек Среднего Запада Снейк ведет себя соответственно своему названию – точно темная и таинственная рептилия, которая чувствует себя привольно лишь в диких и неприступных горных расселинах. От Йеллоустоуна в Вайоминге на протяжении тысячи миль она змеится узкой извилистой лентой, пересекая Айдахо, Орегон и штат Вашингтон, где вливается в могучую Колумбию, стремительно несущую свои воды навстречу океану. Но зеркально сияющие воды спокойного на вид Снейка таят в себе коварство змеи, чьи движения молниеносны, а укусы зачастую смертельны. У этой реки очень сильное и быстрое течение с неприметными, но глубокими заводями, в которых редко удавалось отыскать унесенные ею тела. На самом деле Снейк безвозвратно проглатывал даже автомобили. Возможно, этим объясняются слухи об огромном чудище, которое обитает в этих водах и пожирает все, что сможет утащить в свое подводное логово.

Как обычно в это время года, нижнюю долину покрывал густой влажный туман, образованный внедрением теплых речных вод в морозный воздух. Перед спуском в нее, пока дорога была еще видна, местные жители обычно тщательно проверяли, нет ли впереди других машин, чтобы не столкнуться с ними в молочном тумане. Именно тогда я и заметила в зеркало заднего вида плавно вырулившую из-за поворота машину – знакомый серый автомобиль со служебными номерами, принадлежавший к обширному парку нашего ядерного центра, где любой из десяти тысяч служащих мог взять машину для поездки по служебным делам. Но разве могли быть служебные дела в этой дикой долине? А использование служебных машин для развлекательных прогулок или в личных целях каралось большим штрафом, вплоть до увольнения с работы.

Но возможно, слежка за мной уже считалась служебным делом, подумала я. Ведь Сэм же сказал, что за мной будут следить постоянно. Если даже Оливер оказался приобщенным к этой тайной организации, то кто знает, сколько еще задействовано шпионов? Я не могла разглядеть водителя через лобовое стекло, но, увидев, что эта машина вновь появилась из-за последнего поворота, убедилась, что она преследует именно меня.

Однако, зная каждую излучину и выбоину на здешних дорогах, я знала также, что удобнее всего отделаться от этого шпиона в тумане. Поэтому на последнем крутом спуске я резко прибавила газу. Перед тем как нырнуть в туман, я заметила, что он тоже увеличил скорость, поднимаясь по склону. Потом клубы густой облачности изолировали нас друг от друга. В полной тишине я неслась на машине сквозь туманную пелену по петляющей и извивающейся, как змея, дороге.

Казалось, целую вечность кружила я по этим крутым расселинам в удушающе ватном тумане, хотя автомобильные часы сообщили мне, что в реальности прошло всего двадцать минут. Я знала, что на подъеме к перевалу дорога вскоре опять вынырнет из тумана. Там нам встретится развилка, предоставляющая на выбор несколько путей, ведущих в долину Джэксона. Едва завидев в тумане первый знак поворота, я резко тормознула и съехала с дороги. Потом выключила мотор и для лучшей слышимости приоткрыла окно.

И минуты не прошло, как эта служебная тачка прокатила мимо. Но я лишь услышала шум мотора да разглядела в тумане смутные темно-серые очертания. Подождав добрых пять минут, я продолжила свой путь.

Дорога за перевалом была чиста, и у меня опять появилась короткая передышка для раздумий. А раздумывала я о том, что за рукопись попала мне в руки, почему все так стремятся завладеть ею и с чего вдруг она оказалась руническим манускриптом. Естественно отпадал вариант с письмами бабушки Пандоры или грешной тетушки Зои. Вряд ли также эти документы имели отношение к раритетам, принадлежавшим множеству легендарных знаменитостей, с которыми они, как известно, общались на протяжении долгой жизни. И хотя подобная кельтская письменность существовала тысячи лет назад, бумага манускрипта, лежавшего на соседнем сиденье, даже не начала желтеть, да и чернила совсем не выцвели, словно текст написан недавно. Вполне возможно, по моим понятиям, что Сэм сам придумал некую руническую шифровку, чтобы перевести суть оригинальных и, вероятно, более опасных документов – или просто чтобы дать ключ к разгадке того, где искать исходные материалы, если с ним случится что-то непредвиденное.

Я никак не могла взять в толк, почему Сэму «пришлось избавиться» от этого манускрипта. Если известие о его смерти оказалось ложным, если все на этой планете узнали, что я стану единственной наследницей его состояния, если журналисты разнюхали достаточно, чтобы собраться на пресс-конференцию и просить о предоставлении эксклюзивных прав, и если даже моего домовладельца привлекли к слежке за мной, то вся эта заварушка, похоже, предназначалась для того, чтобы выманить из тайного укрытия того, кто по какой-то причине стремился заполучить подлинную рукопись. А мне уготовили роль приманки.

И тогда я точно поняла, что должна сделать: надо спрятать эти материалы в таком хитром месте, чтобы, кроме меня, никто – включая и Сэма – не смог их найти. И я отлично знала такое местечко.

Как удачно, что я захватила лыжи!


В долине Джэксона я припарковала машину на стоянке перед Большими Титонами – или «большими титьками», как французские охотники окрестили эти устремленные в небо горные вершины, напоминающие женскую грудь. Запихнув манускрипт в один из моих потрепанных брезентовых рюкзачков и достав из багажника привычно лежавшие там теплые носки, перчатки, куртку и серебристый лыжный костюм, я отправилась в дамскую комнату горного приюта, чтобы превратиться в Снежную Королеву. Потом я купила чашку кофе, разменяла в кафе мелочь и сделала требуемый этикетом междугородный звонок Поду, чтобы объяснить мое отсутствие в практически первый полный рабочий день. Мне хотелось убедиться, что он не перешел к наступательным действиям, узнав, что после нашей вчерашней легкой размолвки я не удосужилась сегодня утром явиться в контору.

– Бен, куда ты подевалась? – спросил он, как только его секретарша соединила нас.

– Вчера вечером я вдруг поняла, что мне необходимо собрать дополнительные данные в западном центре, откуда я вам и звоню, – солгала я.

Ядерный центр в высокогорной пустыне Арко, где работали пятьдесят два опытных реактора, находился в трех часах езды в противоположном направлении от нашего городка, из которого я так поспешно укатила. Но следующие слова Пода, похоже, сделали мою ложь смехотворно излишней.

– Мне пришлось изрядно погонять за тобой Максфилда, поскольку он первый пришел сегодня на работу. В город неожиданно вернулся Вольф Хаузер и заскочил к нам с утра пораньше. Он обрадовался, что ты присоединишься к его проекту, и хотел сразу же встретиться с тобой, так как потом ему опять надо было уезжать по делам в другой район. Мы позвонили тебе домой, но ты уже уехала. Поэтому мне пришлось попросить Максфилда перехватить тебя на почте.

– Почему это на почте? – произнесла я, надеясь, что мне удался некий небрежный тон, хотя в ушах у меня звенело и голова опять начала побаливать.

Почему, черт возьми, на почте? Стараясь не раскрывать своих козырных карт, я пыталась незаметно заглянуть в чужие: неужели Под тоже замешан? Я больше никому не доверяла, а такая установка едва ли способна излечить паранойю. Но шеф продолжал говорить:

– Вчера после твоего ухода с работы мне позвонила некая дама из «Вашингтон пост». Она сказала, что уже несколько дней пытается связаться с тобой по поводу каких-то ценных бумаг, которые, как ей стало известно на пресс-конференции, должны быть отправлены тебе. И эта газетчица срочно хотела договориться с тобой об их приобретении. Я сказал, что позабочусь о том, чтобы ты перезвонила ей сегодня. А когда Хаузер изъявил горячее желание видеть тебя нынче утром, то мне пришло в голову, что ты, возможно, забираешь свою посылку на почте – учитывая, что ты ожидала получения важных документов. Поэтому я сразу послал туда Максфилда. Но когда он в итоге нашел тебя… В общем, он весьма удивил меня рассказом о твоем поведении.

Я догадывалась, каков был этот рассказ: как я укатила, едва не припечатав Оливера к тротуару, невзирая на то что он держался за дверцу моей машины. Я вела себя глупо, и это еще мягко сказано. Однако, хотя ситуация объяснилась довольно просто, у меня оставалось несколько щекотливых вопросов. К примеру, кому из них – Поду или Оливеру – пришла в голову идея забрать мою посылку. Но я не могла придумать, как выяснить это, чтобы Под не догадался, что документы уже получены.

– Значит, вся проблема в том, что мне опять не удалось встретиться с доктором Хаузером, – извиняющимся тоном произнесла я. – Ну, так уж получилось. Я тоже очень торопилась, поэтому не заметила, что Оливер стоит так близко к машине. Передайте ему мои извинения в том, что я едва не отдавила ему ноги. – Потом я добавила более осторожно: – Видимо, мы с доктором Хаузером курсируем параллельными рейсами, как два корабля во мраке ночи. Возникли непредвиденные осложнения, но я уверена, мы с ним скоро встретимся. Я обдумала ваше предложение вчера вечером и согласна с вашими мудрыми доводами: нельзя упускать такой отличной возможности для карьерного роста.

И я почти не кривила душой, нахваливая мудрость Пода. Возможно, именно пережитые мной стрессы и треволнения подтолкнули меня к мысли, что все мои знакомые сговорились следить за мной. Может, мне на самом деле необходимо ненадолго уехать в Россию, чтобы столкнуться с иной реальностью, отличной от моей собственной, которая приобретала весьма «виртуальные» черты. Самое время для Schuss[14] при помощи скоростного спуска на лыжах, чтобы прочистить мои микропроцессоры.

Я сказала Поду, что успею вернуться на работу до конца дня, и отсоединилась. Мне стало легче оттого, что Оливер оказался под сомнением как кандидат на роль шпиона, гангстера и потенциального живодера. Но все-таки надо было соблюдать разумную предосторожность и спрятать эти документы в таком месте, где никто не сумел бы найти их – возможно, даже я сама.


Вагончик фуникулера отправлялся наверх только через полчаса. За это время собралось так много пассажиров, что они набились в подъемник, как сельди в бочку, по полной программе загрузив его перед тем, как он покатился через глубокие ущелья по выглядевшему крайне ненадежно тяговому канату. Стиснутая толпой беспокойных туристов со Среднего Запада и из Японии, я стояла, прижавшись щекой к оконному стеклу, и внизу перед моими глазами открывался очаровательный пейзаж двухтысячефутовой глубины, в которую мы можем навернуться, ежели наш вес окажется слишком велик для этой оранжевой развалюхи. Наверное, было бы проще и быстрее воспользоваться кресельным подъемником. Но я сомневалась, что сумею найти нужное мне место, если не начну от своеобразной «печки», от знаменитых Сциллы и Харибды.

Сцилла и Харибда – парочка моих любимых скал. Это гигантские островерхие каменные бельведеры, стоящие рядом, между которыми, едва выбравшись из гондолы, вынужден проезжать каждый лыжник – если, конечно, не захочет обойти их и спуститься по глубокому свежевыпавшему снегу. Изредка и я решалась на это, но только не сегодня, когда мне пришлось бы удерживать равновесие на коварном склоне с увесистым тайным манускриптом за спиной.

Узкий и крутой спуск между этими двумя черными скалами, достигавшими тридцатифутовой высоты, был всегда очень скользким, отполированным до ледяного блеска множеством лыжников. Он напоминал глухой туннель, свет в который проникал только через узкую небесную щель. На этой раскатанной лыжне невозможно было даже слегка притормозить, не говоря уж о том, чтобы полностью контролировать спуск.

Однажды в середине лета я гуляла по здешнему нижнему лугу и попыталась забраться наверх по ущелью между Сциллой и Харибдой. Но склон оказался слишком крутым для пешего подъема: тут потребовалось бы альпинистское снаряжение. Однако спускаться по снегу было гораздо проще, требовались лишь железные нервы. Нужно было просто сгруппироваться и, удерживая равновесие, пронестись по ущелью, молясь, чтобы при вылете из его сумрака на свет божий не столкнуться с ледяными выбоинами или буграми.

Вместе с остальными «селедками» я с трудом выбралась из бочкообразной гондолы. В лесу лыж и палок, облепившем бока вагончика, я нашла свои. Немного потоптавшись около верхнего теплого домика, я сбила с ботинок снег, застегнула лыжи и, неспешно протирая защитные очки, пропустила вперед всех моих попутчиков, стремившихся покорить эти горы. Мне хотелось, чтобы на выезде из ущелья меня ждал чистый склон, не только чтобы избежать столкновений с упавшими телами, обычно в изобилии валявшимися на склоне под Сциллой и Харибдой, но главное, чтобы без лишних свидетелей отправиться на поиски выбранного мной укромного местечка.

Следующая гондола должна была прибыть только через полтора часа, поэтому, когда вся суматоха улеглась вместе с исчезнувшей толпой, я в гордом одиночестве устремилась вниз по склону. В наступившей тишине, нарушаемой лишь шуршанием лыж по снегу, я подошла к этой круче и стремительно понеслась между поблескивающими черными мастодонтами Сциллы и Харибды.

Умудрившись не сойти с лыжни, я вылетела из ущелья, где сильный порыв бокового ветра резко взметнул мой рюкзачок. Я пошатнулась и начала заваливаться, но устояла, перенеся вес на правую половину тела и прочертив перчаткой по снегу. Выпрямившись, я вновь подалась влево, двигаясь вниз словно конькобежец, пока полностью не восстановила равновесие.

Глубоко вдохнув чистый поднебесный воздух, я окинула взглядом горные хребты. На горизонте величественно вздымался мой ориентир, Гранд-Титон. Чтобы найти заветную расселину и пещеру, мне нужно было для начала спуститься к его подножию. И в этот момент мне показалось, что я слышу за спиной тихую лыжную песню, исполняемую в дуэте со снегом. Странно, поскольку я находилась на самом высоком лыжном склоне горы и, как мне думалось, пропустила вперед всех доставленных наверх гондолой подъемника.

– Вы довольно ловко проделали Wedeln[15], – серьезно произнес прямо за моей спиной голос с заметным немецким акцентом.

По нашим лыжным трассам носится множество туристов из Германии, сказала я себе. Это невозможно.

Но оказалось – возможно. Он притормозил рядом со мной, и я предпочла остановиться, вновь почувствовав легкую сла-

бость в коленках. Он снял очки, нацепил их, как резиновую ленту, на рукав строгого черного лыжного костюма улыбнулся мне потрясающими бирюзовыми глазами.

– Доброе утро, доктор Хаузер, – умудрилась сказать я. – Почему вы вдруг решили покататься на лыжах в рабочее время?

Потом я овладела собой. Такая встреча вряд ли была случайным совпадением. А значит, в ней могла таиться опасность. Поэтому я вновь направилась вниз по склону.

– Я мог бы задать вам тот же вопрос, мадемуазель Бен, – отозвался он, легко догнав меня. – Мне поручено руководство одним крайне важным проектом. Но вас, очевидно, что-то в нем не устраивает.

Глянув в его сторону, я отметила, как красив его рот и лицо с высокими скулами.

Мы практически одновременно – и весьма своевременно – отвели глаза друг от друга, поскольку едва не налетели на бугор. Объехав его, мы вновь соединились, и доктор Хаузер рассмеялся. Мы спускались вниз бок о бок на хорошей скорости. Вдруг совершенно неожиданно для меня он, упершись палками в снег, ловко перепрыгнул через лежавшее на пути дерево. Казалось, это не составило ему никакого труда; он продолжал плавно спускаться дальше, с легкостью скользя по волнам этого снежного моря.

Несложно было понять, как он узнал меня. В конце концов, по словам Пода, он просматривал мое досье и ознакомился не только с моими статистическими данными, но и с моими фотографиями. Однако это не объясняло, что он делает здесь в горах, в сотне миль от города. Словно прочитав мои мысли, он затормозил на лыжной развилке и, взметнув фонтан снега, повернулся ко мне.

– Ради встречи с вами мне уже пришлось проехать два штата и подняться на эту верхотуру. По-моему, вполне достаточно для одного утра. Давайте вернемся на лыжную базу, в верхний Schloss[16], где я смогу угостить вас вкусным горячим ланчем. Там мы могли бы побеседовать и узнать друг друга лучше. Если, конечно, – добавил он, – вы не захватили с собой завтрак в рюкзаке.

– Нет, я с удовольствием приму ваше предложение, – ответила я, надеюсь, не слишком поспешно. – И мне очень жаль. Я не знала, что это вы преследовали меня.

– Извинения приняты, – с легким поклоном сказал он. – Но вы мастерски спрятались в тумане. Потеряв вас из виду, я проехался от развилки по всем трем направлениям, пока наконец не понял, что вы сделали. Скажите, где в Америке такая молодая женщина, как вы, могла научиться столь мастерски «терять хвост» – так, кажется, у вас говорят?

– Наверное, именно поэтому меня привлекла работа в охранной области. Меня всегда интересовали детективные истории, в смысле поиск, обнаружение и сбор тайных сведений.

– Так же как и меня, – с загадочной улыбкой сказал профессор Вольфганг К. Хаузер.


Когда мы закончили ланч в ресторанчике, пристроившемся, как птичье гнездо, на горном склоне лыжной базы, доктор Хаузер уже называл меня Ариэль и настаивал, чтобы я называла его Вольфгангом. Он показал мне, как устроить сиденье из наших курток, натянув их между воткнутыми в снег лыжами и палками. Мы сидели на солнце рядом с навесом, макая хрустящий черный хлеб в устричный соус и попивая ароматный Gluhwein[17], приправленный гвоздикой и припудренный корицей.

Пока мы спускались к этому ресторанчику, Вольфганг щедро давал мне полезные советы по катанию на горных лыжах. Он был потрясающим лыжником, даже более искусным, чем Оливер. Меня с детства таскали по международным лыжным курортам, поэтому я могла отличить почерк мастера. Редкий лыжник с таким непринужденным и легким изяществом преодолевал сложнейшие горные трассы.

Когда мы начали неохотно собирать наши вещи, чтобы спуститься вниз, мой новоявленный коллега вдруг с озадаченным видом повернулся ко мне.

– Интересно, что же я получу в качестве оплаты за данные вам сегодня горнолыжные уроки?

– Ничего, кроме вашего же удовольствия, – ответила я, пытаясь завязать куртку на талии поверх лыжного костюма. – Всем известно, что австрийцы по природе своей обожают давать подобные уроки. Для вас это так же естественно, как дышать. Разве то, что естественно, нуждается в оплате?

Он усмехнулся, как мне показалось, слегка смущенно.

– Но я должен задать вам один серьезный вопрос, – сказал он. – Вы знаете, я действительно сразу узнал ваше лицо по фотографиям, вернее, только по глазам, когда вы вчера вошли в холл, вся закутанная и похожая на белого медведя.

Вот это да, он действительно прочел мои мысли!

– Мне хотелось поговорить с вами прямо там, но было как-то неловко делать это на глазах у окружающих.

Он взял у меня рюкзак, который я собиралась закинуть за спину, и поставил на снег, потом положил руки мне на плечи. Жар от его пальцев проник сквозь костюм и воспламенил мою плоть. Мне еще не встречался – даже во сне – мужчина, чей взгляд вызывал бы у меня слабость в коленках, а теперь такой мужчина еще и дотрагивался до меня. Но от того, что произошло дальше, я совершенно лишилась дара речи.

– Ариэль, вы знаете, что вскоре нам предстоит тесно общаться во время выполнения одного важного задания. В данных обстоятельствах, насколько я понимаю, не рекомендуется говорить того, что мне хочется сказать, но я ничего не могу с собой поделать. Я должен признаться, что мне будет трудно, очень трудно поддерживать с вами чисто рабочие отношения – тот тип отношений, который необходим для осуществления этого проекта. Уверяю вас, я и не предполагал, что такое может произойти. В сущности, такого со мной еще никогда не бывало…

Его голос затих, словно он ожидал какой-то реакции от меня. Но поскольку я, затаив дыхание, с надеждой ждала продолжения его откровений, он добавил:

– Не знаю, как поточнее выразиться, но, Ариэль, меня отчаянно влечет к вам. Я очень сильно… увлечен вами.

Его влечет ко мне?! Святое дерьмо! Понятно, что я изрядно влипла. Я готова была утонуть в бездонной глубине его бирюзовых глаз, смотревших сейчас на меня с таким пристальным вниманием. Этот парень внушал опасения не только своим видом, а в моей жизни уже с избытком хватало опасностей и без дополнительных бесплатных лыжных уроков, повышающих технику катания. Если бы только он не был таким… привлекательным.

Да ладно уж. Он был не просто привлекательным, он обладал харизмой – харизматическим очарованием. Я поняла это с первого взгляда так же, как любой другой человек. И почему все это случилось именно сейчас, когда на меня навалилось столько проблем? Почему сейчас? Господи, ну почему Под решил подпоить меня таким смертельно опасным зельем? Я должна что-то придумать и поскорее вернуться в реальный мир, спуститься на грешную землю.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Призвав на помощь всю свою сдержанность, я отступила назад, и его руки упали с моих плеч, разорвав нашу связь. Я открыла глаза.

– Так какой же вопрос? – спросила я.

– Вопрос? – спросил он, мгновенно смутившись.

– Вы только что сказали, что хотите задать мне серьезный вопрос, – пояснила я.

Слегка огорченный, Вольфганг Хаузер пожал плечами. Похоже, он сам не знал, какого ответа ждет от меня, и не предусмотрел дальнейшего плана действий.

– Вы не доверяете мне, – сказал он. – И совершенно справедливо. С чего бы вам доверять мне? Как идиот, я преследовал вас в тумане, поймал на лыжне и притащил на ланч. А потом стал навязываться к вам с откровениями, которые следовало держать при себе. За все это я приношу вам глубокие извинения. Но все-таки я хочу сказать вам еще одно…

Я с волнением ждала, но оказалась совершенно не подготовленной к очередной взрывной информации.

– Я лично знаком с вашим дядей Лафкадио Беном из Вены, – сообщил Вольфганг. – Меня послали сюда в Айдахо, чтобы я всячески защищал вас. До вашего возвращения из Сан-Франциско я прилетел сюда, чтобы обеспечить ваше участие в моем проекте – не только из-за ваших профессиональных достоинств, признаюсь, но и потому, что унаследованные вами документы не должны попасть в плохие руки. Вы понимаете?

О Матерь Божия и все святые, вместе взятые! О чем он говорит?!

– Ариэль, – сказал он. – Поверьте, соглашаясь на это задание, я никак не ожидал, что вы окажетесь… – Он помедлил и внимательно посмотрел мне в глаза. – О Scheiss[18], как же все осложнилось, – промямлил он в итоге и, отвернувшись, чтобы я не видела выражения его лица, начал вытаскивать лыжи из снега. – Давайте вернемся в город, если вы не против.

Такой поворот сильно изменил мои только что сформированные планы. Я собиралась отделаться от непрошеного попутчика под предлогом того, что из-за моей утраты или по каким-то иным причинам хочу поразмышлять о смысле жизни в спокойном уединении. Но после того как мы с Вольфгангом так мило поболтали за Gluhwein и он намекнул на вспыхнувшее ко мне чувство, сообщил о своем знакомстве с «паршивой» ветвью моей семьи, а также, как я заметила, уже не раз заинтересованно покосился на мой рюкзак, я осознала, что такой предлог прозвучит весьма неправдоподобно. И хотя он ни разу напрямик не спросил, с чего меня вдруг занесло на лыжную базу, я поняла, что мне остается лишь тянуть время, спуститься с гор и придумать новое место для тайника, когда я буду одна возвращаться в город.

К тому времени, когда мы полностью собрались и защелкнули лыжные крепления, Вольфганг вполне пришел в себя и с восстановленным обаянием и самообладанием предложил мне на сей раз следовать за ним по склону. Как считают хорошие лыжники, выработка своего собственного стиля – умелое владение телом и своевременное использование лыжных палок – лучше всего достигается, если вы копируете движения первоклассного мастера, не тратя время на бесконечные уроки с инструктором, орущим с жутким акцентом: «Согни колени! Не тормози палками!» И меня очень радовала представившаяся мне возможность такой тренировки, по крайней мере пока он не съехал с лыжной трассы в свежий снег.

Он свернул с накатанной лыжни в укрытую толстым снежным покрывалом осиновую рощицу и начал ловко петлять между деревьями. Я не сразу поняла, что он направился к тому за-

снеженному ущелью, что ежегодно привлекает тысячи туристов. Оно находилось сразу за этой рощицей. Но несмотря на частые посещения этих гор, я всегда боялась этого места, как чумы.

В отличие от скоростного спуска, прыжков с трамплина или горного слалома спуск по снежной целине требует совершенно иных навыков. Тут надо сильно откинуться назад, словно в кресле-качалке, чтобы не зарыться концами лыж в снег и не остановиться намертво. Это требует отличной гибкости и очень сильных бедер. Если же концы лыж скрестятся под снегом, если вы остановитесь или наконец упадете, то начнется немедленное погружение.

Поскольку мне никак не удавалось гармонично сочетать все эти требования, я чувствовала себя совершенно беспомощной в рыхлом снегу. И, учитывая, что сегодня меня отягощал еще и увесистый рюкзак, я развернулась в осиновой рощице и поехала обратно к хорошо накатанному спуску.

Тогда-то и началось нечто совершенно непредвиденное.

Я достигла края рощи, когда почувствовала что-то неладное. Я именно почувствовала какое-то странное движение задолго до того, как услышала сопровождающие его звуки. Все начиналось практически бесшумно, как тихий шепот, как глубинный, сотрясающий вздох земли. По-моему, первыми это почувствовали мои вдруг зачесавшиеся в перчатках ладони, чуть позже пославшие тревожный импульс в мозг. Тогда наконец я поняла, что происходит. И еще поняла, что не представляю, как надо действовать в подобных обстоятельствах.

Земля выскальзывала у меня из-под ног – вернее, не сама земля, а ее снежное покрытие! Гора сбрасывала кожу, одним внезапным мощным ударом спихивая со своей спины толстенное и тяжеленное снежное одеяло, накопленное за богатую снегопадами зиму. Я попала в лавину.

Ей сопутствовал шум – тихий поначалу рокот, переросший в настоящий рев, когда снежная лавина, захватывая по пути мелкие камни и обломки скал, стремительно понесла их по склону рядом со мной. Старясь не упасть, я как можно быстрее ехала по обочине леса, не зная, то ли нырнуть в лес, рискуя попасть под сломавшееся дерево, то ли остаться на открытом склоне и попытаться спуститься вместе с этой снеговой махиной, несущейся вниз, словно поток жидкого цемента.

Во рту у меня пересохло от страха, а руки начали неметь. Я лишь надеялась, что не хлопнусь сейчас в обморок, хотя тут же подумала, что, возможно, это лучший выход, ведь тогда – если эта яростная лавина обрушится на меня – я не почувствую боли. Продолжая спускаться, я понимала, что снег движется быстрее. Слева от меня по открытому склону подпрыгивали, словно детские пляжные мячи, большие камни. Справа, как я заметила уголком глаза, с оглушительным треском падали вывороченные с корнями деревья. Лавина казалась живой и алчной тварью, пожиравшей все, что попадало в ее пасть, подобно речному чудовищу Снейка.

Мне было не под силу обогнать ее. Я не слишком хорошо владела приемами скоростного спуска, да и более умелые лыжники, пытавшиеся соревноваться с лавинами, мало преуспели в таких состязаниях. Я понятия не имела о разных хитроумных способах, что могли бы спасти мою задницу. Да ко всему прочему за спиной у меня висел этот чертов рюкзак.

И в тот самый момент в голове у меня промелькнули две мысли. Первая: сразу за этой рощицей меня все равно поджидает то глубокое ущелье, куда направился мой попутчик. И вторая: что сейчас происходит в этом ущелье? И что случилось с Вольфгангом Хаузером в неуправляемых лавинообразных потоках, где рыхлый снег двигался куда быстрее, чем слежавшийся?

Вскоре я получила ответ сразу на оба вопроса.

Я увидела впереди место встречи этих стремительных вихревых потоков, к которому слева от меня вместе с обломками и камнями двигался слежавшийся снег открытого склона, а справа – рыхлые снежные массы. И в точке их столкновения в небо взлетел огромный снежный фонтан.

Мои ноги мучительно болели от напряженного и стремительного спуска, каждая жилка отчаянно призывала меня остановиться и отдохнуть, но я понимала, что остановка означает верную смерть. Тогда-то в туманной дымке справа от меня мелькнула среди деревьев темная фигура. Натиск снежной волны выворачивал из земли целые стволы, но Вольфганг все-таки вырвался из лесной ловушки.

– Ариэль! – крикнул он, перекрывая грохот стихии. – Прыгайте! Вы должны прыгнуть!

Я в отчаянии глянула вперед, пытаясь понять, что он имеет в виду, – и поняла.

Прямо внизу за кромкой леса начинался край расселины, взмывающий вверх, точно лыжный трамплин. Я не видела, конечно, но и так знала, что находится за этим гребнем. Много раз мне приходилось тормозить на том краю, чтобы не слететь в пропасть по отвесному склону; я предпочитала тихо спуститься на дно этого ущелья между скал.

Но сейчас я неслась на такой скорости, что не смогла бы затормозить. При любой попытке торможения меня все равно сметет вниз несущийся снег. Мои шансы миновать ущелье по открытому склону, учитывая близость лавины, были также практически равны нулю, и оставалось только совершить этот прыжок, как советовал Вольфганг, надеясь лишь, что, пролетев вниз более сотни футов, мне удастся нормально приземлиться на снег, а не на острые скалы.

Раздумывать было некогда. Я сорвала веревки с запястий и отбросила лыжные палки назад, чтобы не напороться на них во время приземления. Потом сбросила и завязанную на талии куртку, чтобы ничто не мешало моим движениям. Освободиться от проклятого рюкзака я уже не успевала и поняла, что мне придется прыгать вместе с ним, подобно горбуну с Нотр-Дам.

Присев и сгруппировавшись, я смогла лучше управлять своим движением и увеличить скорость. Отделившись от земли, я вытянулась во весь рост, прижала к бокам руки и выставила вперед подбородок, чтобы пролететь как можно дальше и хорошо приземлиться.

Мои лыжи парили в воздухе. Дно ущелья стремительно приближалось. Пребывая в свободном падении, я постаралась сконцентрироваться и отбросить все страхи. Для нормального приземления нужно было удерживать вздернутые кверху концы лыж вместе, не обращая внимания на сыплющееся вниз по склону снежно-каменное конфетти. Мой полет все еще продолжался. Когда впереди замаячило дно, я увидела, что узкая снежная лента подо мной стиснута множеством скал. И вновь мне вспомнилось змеиное чудовище, распахнувшее смертоносные челюсти.

После этого бесконечного кошмара лыжи наконец ударились о снег, а рука врезалась в скалу. Выступающий край скалы, словно зазубренный нож, разорвал рукав серебристого лыжного костюма, и я почувствовала, что то же самое произошло с моей кожей, вспоротой от локтя к плечу. От такого удара меня резко повело в сторону. Не ощущая пока никакой боли, я испытала приступ тошноты, когда теплая и влажная кровь полилась вниз по руке.

Лес острых скал проносился мимо меня как в тумане. Я отчаянно старалась удержаться на ногах, но без палок при таком стремительном спуске мне было не под силу восстановить равновесие. Зацепившись за какой-то выступ, я завалилась на бок и по инерции перевернулась через голову. Потеряв управление, я продолжала кувыркаться, причем мои лыжи с расстегнувшимися креплениями сталкивались со всеми встречными препятствиями. Но как ни странно, толщина рюкзака не раз защищала мою спину от слишком сильных ударов.

Мои конечности оказались в менее удачном положении: они пересчитали все камни. Попытавшись закрыть голову раненой и кровоточащей рукой, я усугубила ее состояние. Отстегнувшаяся лыжа с размаху ударила меня но лбу. Кровь брызнула мне в глаза. В итоге я налетела на какую-то большую скалу и остановилась. Но отдыхать было некогда.

Ушибы и раны проявились массой болезненных ощущений, однако грохот разыгравшейся стихии подсказал мне, что с рыданиями лучше повременить. Снежный поток заполнял ущелье, увлекая за собой море обломков. Кружась в воздухе, они затемняли даже небо. Сверху падали еще и вывороченные с корнями деревья. Благодаря прыжку я выиграла время и теперь, возможно, сумею обогнать лавину, но только если буду продолжать двигаться.

Я с трудом встала на ноги и постаралась как можно быстрее установить лыжи, все еще болтавшиеся на ремнях, привязанных к моим лодыжкам. Защелкнув на ботинках замки креплений, я уже лавировала между скалами, быстро скользя вниз по снежному couloir[19], когда запыхавшийся Вольфганг догнал меня.

– Господи, Ариэль, вы ранены, – прерывающимся голосом произнес он.

– Я жива и вроде даже ничего не сломала, – ответила я, когда мы вместе продолжили стремительный спуск, удирая от разбушевавшейся стихии, заглушающей наши голоса. – А как вы?

– Я в порядке, – крикнул он в ответ. – Но слава богу, что вы вовремя прыгнули. Лавина уже хлынула и в это ущелье. Выйдя из леса, вы очутились бы в ловушке между двух неукротимых потоков.

– Святое дерьмо! – крикнула я, бросив на него взгляд. Вольфганг рассмеялся и покачал головой.

– Очень точное определение.

Достигнув конца ущелья, мы оказались перед другим отвесным склоном. Но нам удалось «елочкой» подняться на него по наклонному снежному пандусу. На полпути Вольфганг оглянулся и посмотрел на дно ущелья, из которого мы только что выбрались. Я слегка опередила его, поэтому он молча положил свою руку в перчатке мне на плечо и кивнул назад. От потери крови у меня и так начала кружиться голова, а когда я проследила за его взглядом, мне стало совсем худо. Я присела и обхватила руками колени.

Ущелья больше не было. Совершенно исчез и тот коридор между черными скалами, по которому мы только что спустились. Теперь все внизу заполняли белые глыбы с торчащими вверх корнями и ветвями. Край скалы, с которой мы прыгнули, всего лишь футов на пять возвышался над вновь образованным дном долины.

Я содрогнулась от ужаса и почувствовала, как Вольфганг погладил меня по голове. Следя, как с обрыва низвергаются последние сгустки снежной пыли, мы увидели на склоне оголенную черную землю, лишенную белого покрывала, да редкие камни, еще скакавшие вниз. Все это стихийное опустошение заняло меньше десяти минут. Я начала плакать. Не говоря ни слова, Вольфганг поднял меня на ноги, прижал к себе и успокаивающе поглаживал, пока мои рыдания не затихли. Отстранившись, он вытер перчаткой кровь и слезы с моего лица и слегка коснулся губами моего лба, словно ободряя перепуганного ребенка.

– Нам надо поскорее привести вас в порядок. Вы оказались весьма ценным созданием, – с мягкой улыбкой сказал он мне.

Но следующие слова распрекрасного доктора Хаузера, несмотря на их неизменную доброту и заботливость, привели меня в ужас.

– И это еще слабо сказано, – продолжил он. – Вы, моя дорогая, совершенно потрясающее создание. Ведь, даже удирая от лавины, вы не бросили рюкзака с манускриптом.

Когда я с неподдельным ужасом глянула на него, он добавил:

– Ах, мне не нужно было заглядывать в ваш рюкзачок, чтобы догадаться о его содержимом. Я последовал за вами в горы, желая убедиться, что вы не спрячете и не потеряете его. Если в вашем рюкзаке действительно лежит тот самый рунический манускрипт, то он принадлежит мне. Именно я послал его вам.

## МАТРИЦА

> Matrix (лат. матка) – то, что вмещает или порождает нечто. Источник, происхождение или основание.

> Словарь столетия


> В трагедии трагический миф возрождается из музыкальной матрицы. Она внушает самые сумасбродные надежды и сулит забвение невыносимой боли.

> Фридрих Ницше


> Все, разверзающее ложесна, Мне…

> Исход, 34, 19


Любой может сделать ошибку, но моя ошибка была высшего класса. И выражение «Меа culpa, mea culpa»[20] всецело относилось ко мне. Сэм ведь ничего не говорил о рунах или о том, что послал мне именно рукопись, – он упомянул лишь, что размер посылки составляет пару пачек писчей бумаги. За один-единственный день я чуть не задавила своего домовладельца, пронеслась по двум штатам и едва не погибла под лавиной, развлекаясь с шикарным австрийским ученым, – и все это из-за совсем не того пакета! Я поклялась богам, что перестану суетиться, если судьба прекратит подбрасывать мне головоломки. Но никакие клятвы не могли изменить критической ситуации: подлинный пакет Сэма по-прежнему был неизвестно где. А теперь, благодаря моей излишне острой реакции, возможно, пропал и Сэм.

Пока я, побитая и окровавленная, спускалась с гор, Вольфганг пытался рассказать мне о посланном им манускрипте – непростая задача во время лыжного спуска, поскольку мы оба стремились как можно скорее добраться до медпункта нижней базы, где мне могли оказать помощь. Попутно ему удалось объяснить, что по прибытии в Айдахо для подключения меня к

своему проекту он первым делом собирался отдать мне манускрипт, но обнаружил, что я укатила на похороны Сэма. Поскольку мое отсутствие затягивалось, а ему необходимо было уехать из города по делам, то он отправил эти руны по почте, чтобы я получила их сразу по возвращении. А сегодня утром, когда Под послал Оливера найти меня, Вольфганг и сам подъехал к почте. Увидев, в какой панике я умчалась, он решил догнать меня.

Когда мы с Вольфгангом пришли на базу, я спросила, что за манускрипт таскаю в рюкзаке и зачем он мне, если я не могу даже прочитать его. Вольфганг объяснил, что моя родственница из Европы попросила его передать мне эту копию старинного рунического манускрипта, предполагая, что он как-то связан с документами, только что унаследованными мной от кузена Сэма. Как только мне окажут медицинскую помощь и мы останемся наедине, он расскажет мне все, что знает.

Около часа мы провели в клинике базового лагеря в окружении едко пахнущих пузырьков и суматошного лыжного патруля, который шумно сновал туда-сюда с носилками, доставляя партии травмированных туристов, пострадавших от лавины. И в этой суматохе я позволила медикам распластать меня на металлическом столе, всадить укол, забинтовать голову и наложить четырнадцать швов на руку.

В хаосе операционно-хирургического потока наши с Вольфгангом разговоры, естественно, пришлось урезать. Но думать мне никто не мешал. Я поняла, что наш ядерный проект не был главной целью поездки Вольфганга Хаузера в Айдахо. Прежде всего, очевидно, что он числится в высшем эшелоне МАГАТЭ, иначе не смог бы получить свободный доступ в наш центр, а уж тем более разрешение лицезреть досье сотрудников особо секретного отдела безопасности. То есть тут все было ясно: он действовал на законном основании.

Однако оставался непонятным один ключевой вопрос: зачем профессор Вольфганг К. Хаузер прибыл в Айдахо, пока я была в Сан-Франциско на похоронах Сэма? Откуда мог кто-то знать – а кто-то должен быть знать заранее, – что после смерти Сэма эти ценные, но пока отсутствующие документы попадут в мои руки?

Учитывая, что хирург всадил в меня обезболивающий укол и подвязал мою заштопанную руку, мы с Вольфгангом решили, что будет лучше всего, если он отвезет меня домой на моей «хонде», а для доставки служебной машины из ущелья Джэксона вызовет водителя из нашей конторы.

Обратное путешествие промелькнуло как в тумане. Когда анестезия начала отходить, вернулась пульсирующая боль. Потом я вспомнила – к сожалению, уже после того, как приняла выданные врачом таблетки, – что у меня повышенная реакция на кодеин. И она не замедлила проявиться: я чувствовала себя так, словно меня огрели молотком по голове. Почти всю обратную дорогу я ничего не соображала, и поэтому мои вопросы остались без ответа.

В город мы вернулись уже в сумерках. Позднее я не могла припомнить, чтобы объясняла, как доехать до моего дома; помню только, что сидела в машине на нашей подъездной аллее и Вольфганг спрашивал меня, может ли он воспользоваться моей машиной, чтобы добраться до отеля, или ему лучше зайти ко мне и вызвать по телефону такси. Мой ответ и все последующие события покрыты мраком неизвестности.

Поэтому я безмерно удивилась, обнаружив утром следующего дня, что лежу в собственной постели, а на стуле аккуратно сложены мой рюкзак, вчерашняя одежда и черный лыжный костюм, и уж он-то совершенно точно не мой! Под одеялом на мне, похоже, не было ничего, кроме эластичных шелковых рейтуз, практически не оставлявших места для игры воображения.

Завернувшись в одеяло, я села на кровати и увидела, что из расстеленного на полу спального мешка торчит лохматая шевелюра, загорелые руки и оголенная мускулистая спина профессора Вольфганга К. Хаузера. Пошевелившись, он перевернулся на спину, и в утреннем свете, проникающем через верхние фрамуги окон, мне удалось хорошо разглядеть черты его лица: густые черные ресницы, бросающие тень на рельефно очерченные скулы, длинный тонкий нос, ямочку на подбородке и чувственный рот, – в сочетании напоминавшие профиль римской статуи. Даже во сне он выглядел самым красивым мужчиной из всех, что я видела. Но что он делает полуобнаженный в спальном мешке на полу в моей комнате?

Глаза Вольфганга Хаузера открылись. Повернувшись на бок, он приподнялся на локте и улыбнулся мне своими невероятными бирюзовыми глазами, подобными коварным озерам с подводным течением. Или речным омутам.

– Как видите, я остался у вас на ночь, – сказал он. – Надеюсь, вы не сочтете, что я вел себя чересчур нахально. Просто, когда вчера вечером я помог вам выйти из машины, вы потеряли сознание прямо на дороге. Я едва успел подхватить вас, чтобы вы не упали на землю. Мне удалось кое-как спуститься сюда, извлечь вас из рваной и грязной одежды и уложить на кровать. Я боялся оставить вас одну под действием обезболивающих, поэтому остался, желая убедиться, что с вами все будет в порядке. Как вы?

– Пока не знаю, – ответила я, чувствуя, что голова словно набита ватой и в воспаленной руке пульсирует боль. – Но я благодарна, что вы остались. Вчера вы спасли мне жизнь. Если бы не вы, то лежать бы мне на дне каньона, под тоннами снега и камней. Я все еще не могу прийти в себя.

– Вы ничего не ели со вчерашнего ланча. – Вольфганг сел и расстегнул молнию спального мешка. – Однако сегодня я должен уехать отсюда: из-за вчерашней прогулки я выбился из расписания. Может, приготовить завтрак? Я знаю, где что лежит на вашей кухне: ваш кот любезно показал мне все вчера вечером. Он, видимо, надеялся, что я накормлю его ужином, и я не обманул его ожиданий.

– Невероятно, – со смехом сказала я. – Вы спасли мне жизнь и не позволили умереть с голода моему коту! А кстати, где же Ясон?

– Видимо, он проявляет тактичность, – с загадочной улыбкой предположил Вольфганг.

Отвернувшись от меня, он выбрался в одних трусах из спального мешка, взял свой лыжный костюм и быстро натянул его. Даже при столь недолгом созерцании его со спины я не могла не заметить, что профессор Вольфганг К. Хаузер отличается поистине великолепным телосложением. Перед моим мысленным взором вдруг пронеслись всевозможные эротические видения. И это, к моему ужасу, тут же воспламенило мою кровь. Прежде чем он успел повернуться и прочесть тайные мысли, проявившиеся на моих зардевшихся щеках, я схватила подушку и зарылась в нее лицом.

Слишком поздно. Я услышала, как его босые ноги прошлепали по холодному бетонному полу. Пружины скрипнули, когда он присел на край кровати. Он отнял подушку и взглянул на меня своими бездонными глазами. Его пальцы коснулись моих плеч, он привлек меня к себе и поцеловал.

Не скажу, что мне в жизни не приходилось целоваться. Но такого поцелуя еще не было: слишком часто в моем недостойном упоминания прошлом бывали притворно жадные слюнявые поцелуи с многозначительными вздохами и закусыванием губ. Но сейчас, когда наши губы встретились, мощный энергетический поток хлынул от него ко мне, заполняя меня горячим, расплавленным желанием. Мы словно уже когда-то занимались с ним любовью и нуждались в повторении этого опыта. Причем неоднократном.

Как жаль, подумала я, что нельзя откачать и закупорить в бутылку энергию профессора Вольфганга К. Хаузера.

– Ариэль, ты так прекрасна, – сказал он и, коснувшись кончиками пальцев моих волос, посмотрел на меня затуманенными синими глазами. – Даже сейчас, после этой ужасной катастрофы, несмотря на все эти синяки, шрамы и ссадины, я мечтаю обладать твоим великолепным телом, как еще никогда ни о чем не мечтал.

– Я думаю… я не думаю… – бессмысленно пролепетала я, отупевшая от переизбытка гормонов.

Мои попытки овладеть собой и вновь обрести дар осмысленной речи потерпели фиаско, как только Вольфганг приложил палец к моим губам.

– Нет, позволь мне продолжить. Вчера я вел себя как полный идиот, совершенно неуместно начав откровенничать. У нас все должно быть по-другому. Я восхищаюсь тобой, моя милая; ты очень сильная и храбрая. А известно ли тебе, что твое имя происходит от древнего названия Иерусалима, этого святого города трех мировых религий? Ари'ил, или лев Божий, – аллегорическое название Иерусалима, поскольку лев был эмблемой Иудеи. То есть в древности Ариэль означало «Львица Божия».

– Львица? – удивилась я, впервые после поцелуя заговорив нормальным тоном. – Такую репутацию надо еще заслужить.

Такова же участь Вольфа, или волка, – вновь с таинственной улыбкой заметил он.

– А-а, понятно: мы оба из рода хищников, – улыбнувшись в ответ, сказала я. – Только на охоте я обычно солирую, а ваш брат сбивается в стаи.

Поиграв прядью моих волос, он отпустил ее и очень серьезно взглянул на меня.

Я не охочусь за тобой, дорогая. Хотя ты пока не доверяешь мне. Я приехал сюда, чтобы оказать тебе помощь, защитить тебя, только и всего. Какие бы чувства я к тебе ни испытывал, они остаются только моими проблемами и не должны помешать осуществлению целей или выполнению того задания, с которым меня послали.

Я уже поняла, что ты являешься чьим-то посланцем, неизвестно лишь, кто именно послал тебя, – нетерпеливо сказа-лая. – Вчера ты заявил, что дружишь с моим дядей Лафкадио, но он ни разу не упоминал при мне твоего имени. Думаю, тебе лучше знать, что мы с ним встретимся в эти выходные в Солнечной долине. И мне не составит труда узнать правду.

Я говорил о знакомстве, а не о дружбе, – отвернувшись, туманно заметил Вольфганг. Он уставился на свои руки. Потом встал и взглянул на меня, по-прежнему сидевшую под смятым одеялом. – Ты закончила с вопросами?

Не совсем, – сказала я, возвращаясь к интересующей меня теме. – Во-первых, как это так получилось, что о моем треклятом наследстве знали чуть ли не все даже еще до смерти моего кузена?

Я могу объяснить, если ты действительно хочешь знать, – спокойно сказал Вольфганг. – Но сначала должен предупредить, что, к сожалению, такие знания могут оказаться очень и очень опасными.

Знания не могут быть опасными, – возразила я, начиная сердиться. – Опасно неведение. А особенно неведение относительно того, что может повредить твоей жизни. Меня уже тошнит оттого, что все стремятся что-то скрыть от меня, заявляя, что делают это ради моего же блага! Меня тошнит от всей этой таинственности!

Сказав это, я вдруг осознала, как многозначны мои слова. В сущности, именно тайны сопровождали и омрачали всю мою жизнь. Не так уж страшен этот неизвестный и таинственный пакет, даже если из-за его содержимого могли погибнуть люди. Страшно само неведение – невозможность добиться правды. Похоже, мания секретности, пронизывающая наш ядерный центр, завладела также и моей семьей: все считали, что ничего нельзя делать открыто, что любое дело требует конспирации и тайного сговора.

Благодаря Сэму я могла стать настоящим мастером такой игры. Благодаря Сэму я уже не доверяла никому на свете. И никто не мог доверять мне.

Вольфганг смотрел на меня странным взглядом. Моя внезапная страстная вспышка удивила и меня саму. До сих пор я не осознавала, как глубоко задевают меня эти чувства – и с какой готовностью они способны вырваться на свободу.

– Если это необходимо, чтобы завоевать твое доверие, то я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать, невзирая на то, какой опасностью могут обернуться для каждого из нас эти знания, – сказал он, по-видимому, с полнейшей искренностью. – Ведь для меня жизненно важно, чтобы ты всецело доверяла мне, даже если тебе не понравятся мои ответы. Ты спрашиваешь, кто послал меня сюда и поручил передать тебе рунический манускрипт. – Он показал рукой на лежавший на стуле рюкзак. – Ты еще никогда не встречалась с этой дамой, но, полагаю, знаешь ее имя. Меня послала сюда твоя тетушка, Зоя Бен.


Странно, почему при любых потрясениях или огорчениях с моих уст неизменно срываются слова «святое дерьмо». Что, в сущности, они могут значить? Неужели боги и святые, подобно нам, простым смертным, удаляют из организма какие-то отходы? И неужели я настолько лишена творческого начала, что не способна создать более оригинальное выражение, пусть даже для собственного мысленного употребления?

Но, как я уже говорила, при нашей работе у нас вошло в привычку придумывать остроумные изречения о разнообразных отбросах, вероятно, потому, что мы каждый божий день сталкивались с весьма неприятной и наводящей тоску задачей – уборкой за постоянно увеличивающимся и производящим все больше отходов населением нашей необратимо уменьшающейся планеты.

Поэтому, войдя в наш рабочий кабинет, я восприняла как должное приветствие Оливера, восторженно встретившего меня очередным каламбуром из песни Тома Лерера «Мусор», нашего отраслевого фаворита по фразочкам типа: «Ошметки завтрака, что зашвырнул ты в Бей, к обеду приплывут к нам в Сан-Хосе». Развернувшись на кресле и увидев меня, Оливер прищелкнул пальцами, как кастаньетами.

– О милостивый пророк Морони! – воскликнул он. – Только не пойми меня превратно, Ариэль, но ты выглядишь точь-в-точь как некий предмет, который твой аргонавт иногда притаскивает с улицы. Что с тобой случилось? Неужели, упорно стараясь вчера передавить пешеходов, ты поцеловалась с фонарным столбом?

– Из-за моего упорного старания убежать от жизни меня вчера чуть не раздавила лавина, – ответила я, понимая, что доставка служебной машины Вольфганга с горного курорта все равно породит в центре обильную пищу для сплетен, когда выяснится, что мы с ним целый день прокатались там на лыжах. – Мне очень жаль, Оливер, что я так глупо вела себя около почты. Просто последние дни я слегка не в себе.

– Лавина? Она встретилась тебе по пути с почты на работу? Обалдеть, каких только приключений не бывает в нашем отделе. – Оливер подошел ко мне и заботливо помог устроиться за моим рабочим столом. Примостившись на ручку кресла, он продолжил: – Но ты ведь так и не вернулась вчера сюда, а когда часов в семь я приехал домой, твоей машины еще не было и весь дом стоял темным и молчаливым. Мы с Ясоном по-холостяцки поужинали, удивляясь, куда ты запропастилась.

Значит, умненький Ясон выпросил себе два ужина: первый – наверху у Оливера, из его гурманских кошачьих запасов, а второй – в моих нижних апартаментах. Ну и ловкач! Хотелось бы мне, чтобы он превратился в человека, тогда я смогла бы привлечь его к решению моих проблем. Однако, как я догадывалась, Оливер ждал ответа. Прикрыв веки, я прижала пальцы к повязке над ноющим глазом. Дольше молчать было нельзя.

– Я надеюсь, ты не поставил на кон еще и средства на покупку экологически чистых цыплят и фермерской оленины, – сказала я.

Открыв рот, Оливер изумленно вытаращился на меня.

– Не может быть! – выдохнул он. – Не хочешь же ты сказать, что на самом деле…

– Провела ночь с доктором Хаузером? Да, провела. Но ничего особенного не случилось.

В конце концов, учитывая ажиотаж, вызванный появлением Вольфганга Хаузера, в городке такого размера все равно узнают об этом достаточно скоро.

– Ничего не случилось?! – почти завопил Оливер. Он захлопнул дверь и плюхнулся в свое кресло. – Тогда что же все это, по-твоему, означает?

– Оливер, этот человек спас мне жизнь. Я была ранена, как ты видишь, и он привез меня домой. Потом я потеряла сознание, поэтому ему пришлось переночевать у меня.

Я обхватила руками ноющую голову.

– Кажется, мне пора сменить религию, – вставая, сказал Оливер. – Пророк Морони, видимо, не слишком хорошо разбирается в мотивации импульсивного поведения женщин. Меня всегда восхищала иудейская вера, в основном из-за могущества еврейского возгласа «ой!». Каково его этимологическое происхождение, ты не задумывалась? Почему становится легче на душе, даже если ты просто ходишь, приговаривая «оёёй» ?

Оливер начал курсировать вокруг меня, продолжая горестно ойкать.

Я решила, что пора вмешаться, и спросила:

– Кстати, ты собираешься на выходные в Солнечную долину?

– А зачем же еще, по-твоему, я задерживаюсь каждый вечер на работе? – парировал он.

– Если Вольфганг Хаузер к тому времени успеет вернуться из командировки, то тоже поедет с нами, – сообщила я. – Все-таки с понедельника я начинаю работать по его проекту, и к тому же он спас мне жизнь.

– Оёёй! – взвыл Оливер, воздев очи к потолку. – Мой пророк, ты и правда куда-то испарился!

Я надеялась, что Оливер все-таки разберется с толкованием восклицания «ой», причем по возможности быстро. Потому что это восклицание начало казаться вполне подходящим описанием моей нынешней жизни.

Сегодня утром, поскольку я еще не могла нормально двигать рукой из опасения, что разойдутся швы, Вольфганг подвез меня до работы. По пути я решила заглянуть на почту и попросила его остановиться там на минутку, не выключая зажигания. Подойдя к сидевшему за стойкой Джорджу, одному из служащих, я подписала заявку с просьбой не доставлять мне почту в течение нескольких дней, пока не заживет моя рука. Я попросила его также позвонить мне на работу в случае, если на мое имя придет большой пакет – чтобы не гонять водителя к моему почтовому ящику с извещением. Тогда, пояснила я, если это окажется чем-то важным, я заеду на почту по пути с работы, а кто-нибудь из служащих поможет мне донести пакет до машины.

– Я надеюсь, тебя не слишком потрясло известие о тетушке Зое? – спросил меня еще до отъезда из дома Вольфганг, когда я жадно заглатывала омлет со сметаной и икрой, который он приготовил, ознакомившись со своеобразным содержимым моего холодильника. – Твоей тете очень хотелось бы познакомиться с тобой, чтобы вы с ней, как говорится, узнали друг друга поближе. Она очаровательная женщина, потрясающе обаятельная. Впрочем, она понимает, почему остальные члены вашей семьи считают ее паршивой овцой.

Хорошо еще, что понимает, подумала я. Большинство подробностей о жизни Зои были широко известны благодаря постоянно обсуждаемым автобиографическим книгам, которые она уже успела опубликовать. К примеру, ее легендарное призвание как одной из самых знаменитых танцовщиц Европы, наряду с ее добрыми приятелями Айседорой Дункан, Жозефиной Бейкер и Вацлавом Нижинским. Или не менее легендарное второе призвание как одной из самых знаменитых дам полусвета в Европе, наряду с такими образцами для подражания, как Лола Монтес, Коко Шанель и героиня романа «Дама с камелиями». И так далее, и тому подобное.

Но до сегодняшнего завтрака с Вольфгангом я ни разу не слышала о некоторых других деталях, к примеру о том, что во время Второй мировой войны моя пользующаяся дурной славой тетушка Зоя была членом французского Сопротивления, не говоря уже о ее деятельности в качестве информатора Бюро стратегических служб – первой в Америке международной шпионской организации.

Мне стало любопытно, что из сказанного может оказаться правдой. Хотя для нашей ветви родового дерева подобные стремления и поступки были бы вполне органичны, я сильно сомневалась в том, что организация типа БСС, действующая в условиях строжайшей секретности и занимающаяся шифровкой и дешифровкой шпионских донесений, стала бы иметь дело с такой экзальтированной и легкомысленной особой, к тому же такой первоклассной болтуньей, как тетя Зоя. Но если задуматься, подобная репутация могла служить великолепным прикрытием, чему был превосходный пример – ее мудрая предшественница, также танцовщица, Мата Хари.

Допустим, если верны последние сведения о Зое, то сейчас, в восемьдесят три года, она живет в свое удовольствие в Париже, купаясь в шампанском и ведя свою обычную непристойную и скандальную жизнь. Меня заинтриговало, как же ей удалось подцепить такого типа, как Вольфганг Хаузер, чиновника высшего ранга из венского МАГАТЭ.

Вольфганг объяснил мне, что в прошлом марте, год назад, на пятидесятой ежегодной международной встрече «стражей мира» в Вене, он пополнил ряды поклонников Зои, познакомившись с ней во время веселого застолья в местном винном погребке, одном из тех традиционных австрийских ресторанчиков, где пьют виноградные вина свежесобранного урожая. По словам Вольфганга, после нескольких галлонов молодого вина Зоя уже доверяла ему достаточно, чтобы рассказать об этом руническом манускрипте. А потом она попросила его о помощи.

Вольфганг сказал, что Зоя раздобыла этот манускрипт, копия которого теперь имеется у меня, несколько десятков лет назад. Не вдаваясь в подробности его приобретения, она пояснила, что эти раритеты появились во времена Вагнера (Рихарда), когда в конце прошлого века в Германии и Австрии вспыхнул интерес к возрождению корней их якобы высшей тевтонской культуры. Создавались целые общества, представители которых сновали по всей Европе, записывая и расшифровывая надписи с древних каменных памятников.

Зоя считала, что ее документы являются редкими и ценными и что они могут иметь какую-то связь с рукописями, унаследованными Сэмом от Эрнеста, брата Зои, избегавшего семейных отношений. Возможно даже, сказала она Вольфгангу, что имевшаяся у Сэма рукопись тоже представляет собой рунический текст, который поможет понять и расшифровать ее собственный. Но после смерти Эрнеста все попытки Зои связаться и поговорить с Сэмом оказались безуспешными.

Зная статус Вольфганга в международной ядерной сфере, Зоя надеялась, что он сумеет через меня связаться с Сэмом и обсудить все вопросы без привлечения других членов семьи, хотя Вольфганг так и не понял, почему она сделала его, совершенно незнакомого человека, своим доверенным лицом.

Учитывая тетушкину репутацию, причины этого показались мне вполне ясными. Конечно, восемьдесят три – почтенный возраст, но ведь Зоя не страдала слепотой. Развлекавшие ее мужчины не всегда обладали сказочным богатством, но неизменно отличались впечатляющей красотой, а герр Вольфганг Хаузер был поистине великолепен. Если бы я на самом деле не держала в руках этот пресловутый манускрипт, то заподозрила бы, что выжившая из ума старая кокетка заварила всю эту кашу только для того, чтобы добавить Вольфганга в качестве последней безделушки к своей и без того перегруженной драгоценностями короне.

Согласившись в принципе помочь Зое, не поддерживавшей родственных отношений, связаться с нашей семьей, чтобы найти нас с Сэмом и склонить к участию в этом плане, Вольфганг начал действовать только после того, как нашел законную причину для поездки в Айдахо. Он не знал, что ко времени его прибытия Сэма уже не будет в живых, как не знал и того, соглашусь ли я иметь дело еще с одной представительницей той ветви нашей семьи, общения с которой я обычно всячески избегала.

Бессмысленно было объяснять Вольфгангу, что если бы подобный манускрипт даже на короткое время оказался в руках Сэма, то он был бы уже расшифрован. Единственной непокоренной шифровальной системой нашего века оставалась та, что изобрели индейцы племени навахо во время Второй мировой войны. Культурные традиции коренного населения Америки порождают склонность к подобным вещам, и я знала, что криптография была необходима Сэму как воздух.

Однако то, что Сэм все еще продолжал активно дышать земным воздухом, известно было на всей планете только мне одной, о чем я неустанно напоминала себе. И теперь, чтобы выпутаться из этого узла, который затягивался вокруг меня, нужно было как можно скорее установить с ним связь.

Оставшаяся часть недели прошла разочаровывающе тихо. Не то чтобы я надеялась, что гонки с преследованиями или очередная лавина помогут мне избавиться от скуки. Просто никакого пакета я так и не получила. И с Сэмом мне тоже не удалось связаться.

Я заглянула в ковбойский салун и как можно небрежнее поинтересовалась телефонными звонками. Бармен сообщил мне, что вроде бы пару раз на этой неделе звонил телефон, висящий на стенке в зале. Но никто не взял трубку, только и всего.

Ежедневно я проверяла свою компьютерную почту, но там тоже все было пусто.

Несколько дней, пока Вольфганг не вернулся из командировки и моя рука была еще недееспособна, нам с Оливером пришлось согласовывать наши передвижения по городу. Поэтому в каком-то смысле я даже порадовалась, что таинственный пакет еще не объявился, сознавая, что не могу пока самостоятельно забрать его. Тем временем я спрятала рунический манускрипт в таком месте, где никому его не найти, – прямо под носом у десятитысячного коллектива государственных служащих Соединенных Штатов: в Нормативах Министерства обороны.

Нормативы Министерства обороны представляли собой руководство по всем отраслям исследования и развития федерального управления, тридцать пять объемистых томов с правилами и инструкциями, которые необходимо было учитывать при осуществлении любых творческих проектов, начиная от модернизации компьютерного обеспечения и кончая изобретением нового ядерного реактора на легкой воде. Выпуск и модернизация такого незаменимого документа стоили налогоплательщикам целого состояния. В нашем центре было много нормативных комплектов. Один из них хранился в шестифутовом книжном шкафу, стоявшем прямо за стеной нашего офиса. За все пять лет, что я работала здесь, мне ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-то, прогуливаясь по коридору, хотя бы мельком глянул в ту сторону, не говоря уже о попытках использования приведенных там нормативов в какой-то разработке. Грубо говоря, этими оборонными нормативами вполне можно было бы обклеить стены отхожих мест, но и тогда вряд ли кто-нибудь обратил бы на них внимание.

Насколько мне известно, я была единственной, кто действительно попытался прочитать их, и мне хватило одного раза на всю оставшуюся жизнь. То, что я увидела, оказалось еще менее вразумительным, чем исправленный Закон о внутреннем налогообложении. Я была уверена, что никто и никогда не найдет там спрятанный мной рунический манускрипт.

И вот в пятницу, впервые сама доехав до центра, я решила задержаться на работе и добраться до дома самостоятельно. Оливер даже не удивился. Завтра на рассвете мы отправлялись в Солнечную долину, поэтому сегодня нужно было закончить все запланированные на неделю дела. Как только он ушел собирать свои вещи и готовиться к поездке, я начала вытаскивать с ближайших полок тома комплекта нормативов и развязывать веревочки. Примерно через сорок или пятьдесят страниц каждого тома я вставляла по странице манускрипта, зарядив им практически весь комплект.

Часам к десяти вечера мне удалось справиться с этой задачей. Перетаскивание тяжелых папок – дело нелегкое, и я порадовалась, что моя «зарядка» не повредила больной руке. Опустившись в свое рабочее кресло, чтобы передохнуть и собраться с мыслями, я случайно задела рукой коврик мышки на столе. Кружившиеся тестовые шаблоны исчезли, и в полутемной комнате на экране монитора появилась новая заставка.

Я удивленно уставилась на нее. Какой-то неизвестный символ, похожий на здоровенную звезду, занимал половину экрана.


Под символом красовался жирный знак вопроса.

Как эта заставка попала на экран моего компьютера? Никто здесь, в офисе, не мог сделать этого: я весь день просидела за столом.

Я воспользовалась электронным помощником, чтобы выяснить источник нового символа. Помощник выдал мне новое сообщение, которое я лично не вводила: оно заключалось в том, что мне следует проверить почту.

Свой почтовый ящик я сама полностью очистила всего пару часов назад. Тем не менее в нем оказался один новый документ. Я попыталась открыть его.

На экране построчно начала появляться информация, словно скрытая в мониторе рука выводила буквенную таблицу. В немом изумлении я смотрела на таинственно возникающие передо мной буквы. И разумеется, еще до конца вывода я поняла, кто прислал мне весточку. Это мог быть только Сэм.


Заправив бумагу в лазерный принтер, я распечатала на всякий случай несколько экземпляров нового послания и приступила к его изучению.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

По римской мифологии – вход в подземное царство Аида. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Милая (ит.).

3

Евангелие от Иоанна, 7, 37-38.

4

Фирменное название шотландского виски, от шотландского «Короткая Рубашка» – прозвище ведьмы из поэмы Р. Бёрнса «Тэм О'Шентер».

5

Суп-пюре из домашней птицы (фр.).

6

Французская кухня (фр.).

7

Здесь: новый (фр.).

8

В оригинале эта монограмма расшифровывается как Prince of Darkness, то есть «князь тьмы».

9

Украшенный цветами столб, вокруг которого танцуют 1 мая в Англии.

10

Венский королевский дворец.

11

Сладкая овсянка с орехами и изюмом.

12

Биография, резюме (лат.).

13

Одинокий Рейнджер и Тонто – герои популярных в 60-е гг. XX века американских кинофильмов и телесериала.

14

Здесь: встряска (нем.).

15

В горнолыжном спорте – короткий сопряженный поворот (нем.).

16

Замок, дворец (нем.).

17

Глинтвейн (нем.).

18

Здесь: вот черт (нем.).

19

Коридор (фр.).

20

Моя вина (лат.).