Жаклин УИЛСОН
СЕКРЕТЫ

Глава 1
Дарлинг

Итак, у меня начинается совсем новая жизнь. Я больше никогда не вернусь домой. Я больше никогда не хочу видеть маму. И Бетани, и малютку-медвежонка Гэри. Но особенно не хочу, никогда, никогда, никогда не хочу видеть Терри.

У меня была тетрадка, она называлась «Официально утвержденный справочник пыток для Терри». Каждый день я изобретала для него самые неслыханные терзания. И здорово веселилась. Но потом подлиза Бетани нашла тетрадь у меня под подушкой и показала ему. Терри медленно, очень медленно переворачивал страницу за страницей, внимательно изучая мои старательно раскрашенные чертежи пыточных машин. Ужасные щипцы-зубодеры, выкручиватели ушей и страшенный великан-вышибала стоили мне многих часов усердного труда.

Терри рассмотрел все. Кивнул. Сделал глубокий вдох. Потом яростно вырвал страницы и изодрал их в мелкие клочья. Было ясно, что он с радостью сделал бы то же самое и со мной.

Мама старалась превратить все в шутку: вот, мол, какой у меня извращенный юмор.

– Это твое чадо вообще сплошное извращение, – прорычал Терри. Он встал, расстегнул свой тяжелый кожаный ремень и рывком выдернул его из джинсов. – Ну, я ее проучу, раз и навсегда.

Мама попробовала смехом унять его, делала вид, что не принимает угрозу всерьез.

«Да что ты, – улыбалась мне, – не будет же он тебя бить?! А ремень – просто для острастки».

Но мы все страшно испугались. Когда же он взмахнул своим поясом, мама отчаянным голосом крикнула мне: «Беги!» Да только я оказалась недостаточно проворна. Он ударил меня пряжкой наискосок по голове, разбил мои очки и пропорол кожу на лбу.

Мама плакала. Бетани тоже плакала, потому что все это случилось по ее вине. Даже Кайл заревел, хотя вечно изображает из себя крутого парня. Вопил и Гэри, ну, да это дело обычное. Я не плакала. Из раны на лбу струилась кровь, попадая в глаза. Я стояла, сжав кулаки, и смотрела Терри прямо в лицо. Без очков оно как-то расплывалось передо мной, но эти его зеленые ледяные глаза… их нельзя было не видеть. И я уставилась в них. Кто кого пересмотрит. Он сдался первым. Отвел глаза и опустил голову, вроде как ему было стыдно.

Не сказав ни слова, он развернулся и спустился в паб, хотя мы ждали к чаю Нэн[1], Лоретту с ее крошкой Бритни, Вилли и Пэтси. На столе в гостиной все уже было готово: сандвичи с ветчиной, булочки с сосисками, а еще остатки шоколадного полена, сладкие пирожки с изюмом и фруктовые пирожные – мы-то с Кайлом уже успели все перепробовать, то и дело заглядывая в холодильник. Бетани сейчас на сладкое даже не смотрит – считает, что она толстая. По правде сказать, так оно и есть. Я ее страшно раздражаю, потому что ем сколько влезет, а сама тощая как палка. Мама говорит, что все сжигает моя нервная энергия.

Ничего удивительного, что я стала нервная – попробуйте пожить с Терри!

Но больше я с ним жить не буду, ура, ура, ура! Он оказал мне великую услугу, ударив своим ремнем. Нэн, как только вошла и взглянула на меня, стала белая как мел.

– О господи, Дарлинг, сокровище мое, что они с тобой сделали?!

Я только плечами передернула. Я-то не сплетница, как некоторые. Бетани, Кайл и мама затаили дыхание. Даже малыш Гэри перестал хныкать.

Мою Нэн Бог умом не обидел.

– Это Терри? Его рук дело, так?

В мертвой тишине комнаты голос Нэн прозвучал удивительно спокойно. Но глаза ее сверкали.

– Где он? – спросила она, оглядевшись.

– Его нет, мама. Но Терри не виноват. Просто несчастный случай…

– Несчастный случай! Его бы, подлеца, каблуком в зад! – сказала Нэн.

Вообще-то она выразилась круче и выразительней, даже использовала аллитерацию. Про аллитерацию мы в школе учили. Я там первая ученица. Впрочем, это совсем не трудно, потому что почти все мои одноклассники не в ладу с науками. Репутация у нашей школы неважная. Но мне уже не придется ходить в нее. Я перейду в школу, что недалеко от моей родной Нэнни. Теперь я живу у нее.

Ох, просто не верится! Я та-а-а-ак люблю свою Нэн!

Нэн сразу во всем разобралась. Она велела мне стать под люстру в гостиной, бережно отвела назад слипшуюся челку, отлепила лейкопластырь, который наклеила мне на лоб мама. Когда Нэн увидела, какая рана глубокая, она опять выругалась.

– А теперь, моя дорогая, ступай-ка надень пальто, – сказала она спокойно.

– Мама, зачем?.. – спросила моя мама.

– Мы уходим, – объявила Нэн. Она кивнула своей семье. – Собирайтесь, дети. Чаи распивать будем дома. Но прежде завезем Дарлинг в больницу.

– В больницу? – прошептала мама.

– Ей нужно наложить швы, Тамми. Как он сделал это? Ударил ножом?

– Нет, нет, это же несчастный случай, его пояс…

– Ах, его пояс, – кивнула она и крепко прижала меня к себе. – Хорошо. Бетани, возьми большую сумку и беги наверх, уложи в нее вещи Дарлинг. Теперь она будет жить с нами.

Мы во все глаза смотрели на Нэн.

– Ну-ну, Бетани, одна нога здесь, другая там! – скомандовала Нэн.

– Я мигом, Нэн, – так и подскочила Бетани.

Нэн вовсе не ее нэн, но Бетани всегда ее слушается. Как и все мы.

– Но, мама, ты не можешь… – прошептала моя мама и заплакала.

Я подумала, она не хочет, чтобы я переехала к Нэн. И сама едва не заплакала, мне не хотелось, чтобы мама думала, будто я уезжаю из-за нее. Я ей нужна. Она не способна держать Бетани и Кайла под контролем, и она не всегда встает к Гэри ночью. А кроме того, здесь Терри. Ее он бьет тоже.

Я решила уже, что мне, пожалуй, следует остаться.

Но тут выяснилось, что причина совсем другая.

– Ты не можешь отвезти Дарлинг в больницу, мама. Они захотят узнать, как это случилось. – Моя мама уже всхлипывала. – А потом обратятся в социальную службу, может быть, даже в полицию. И все они набросятся на Терри, как стая собак.

Нэн еще крепче прижала меня к себе. Она, конечно, чувствовала, что я вся дрожу.

– Ах, вот как! Выходит, мы должны беспокоиться о Терри? Возможно, наша Дарлинг на всю жизнь останется со шрамом на лбу, но кому до этого дело, ведь мы должны беспокоиться о Терри?!

Кайл стоял озадаченный, он не понимал сарказма. Гэри уже опять вопил во весь голос, сопли текли у него из носа прямо в рот. Мама тоже выглядела кошмарно, тушь потекла, а румяна на побледневших щеках казались клоунским гримом.

– Но это же просто глубокий порез, – умоляюще говорила она. – Забери Дарлинг к себе на несколько дней, пусть немного отдохнет, так, может быть, даже лучше, но, мама, не доводи до беды, я тебя заклинаю.

– И ты считаешь себя матерью! – воскликнула Нэн. Она наклонилась, подхватила Гэри, оравшего на своем стульчике, увидела его сопливый нос и с гримасой сунула малыша маме в руки. – Вот, поднапрягись, хотя бы о нем позаботься!

Повернувшись к лестнице, она громко позвала Бетани. Та бегом спустилась вниз с хозяйственной сумкой, куда затолкала мои вещички. Нэн выхватила у нее сумку и крепче сжала мне плечи.

– Ну вот, все в порядке, лапонька, нам пора.

Мама все плакала и даже не удосужилась попрощаться со мной. Кайл только хлопал глазами. Но Бетани вдруг горячо обняла меня, хотя мы терпеть не могли друг дружку с тех самых пор, как стали сводными сестрами.

– Прости меня, Дарлинг, – шепнула она.

Бетани, должно быть, и правда чувствовала себя виноватой, потому что, когда мы пришли к Нэн и я открыла сумку, оказалось, что она положила туда черную футболку, ту, что с серой белочкой на груди. Эту футболку ей подарил среди прочего Терри на Рождество, и она тогда страшно на меня разозлилась, потому что в «подарочный» день застукала меня за тем, что я тайком ее примеряю. Футболка сидела на мне обалденно, хотя я почти на два года старше Бетани, только она крупная, а я по сравнению с ней просто пигалица. Она тогда прошипела: «Сними сейчас же, не то расскажу папе…» А теперь вот отдала ее мне.

Я ношу ее с черными джинсами и крокодиловыми башмаками. Правда, башмаки еще прошлогодние и тесноваты, но я не обращаю внимания.

«Мы, женщины, должны терпеть, если хотим выглядеть стильно», – часто говорит Нэн, сбрасывая туфли на шпильках и растирая натруженные ноги.

Моя Нэн слишком молодая для бабушки и совершенно, совершенно очаровательная. Она не казалась бы бабушкой даже в обычном старушечьем платье. Моя Нэн носит облегающие кружевные топики и короткие юбки, из-под которых ее ноги видны во всей красе. Особенно потрясно она выглядит, когда ведет свой танцкласс в стиле кантри. У нее много всяких фенечек и прибамбасов, к любому костюму. Мне ужас как нравится ее белый жакет с ожерельем из горного хрусталя, короткая белая юбка и белые кожаные ковбойские сапожки со шпорами.

– А можно и мне иногда приходить на твой танцкласс, Нэн?

– Ну конечно же, дорогая. Я считаю, ты освоишь все очень быстро. Вот и Пэтси к нам ходит, верно, лапушка?

Пэтси радостно улыбнулась мне:

– Это же будет здорово, Дарлинг!

Пэтси так добра ко мне. Она совсем, совсем не такая, как Бетани. Пэтси, кажется, и в голову не приходит дуться на меня за то, что теперь ей надо делить со мной свою спальню. А это непросто, ее комнатка не намного больше буфета. Там только одна кровать, так что Нэн устроила мне постель из диванных подушек на полу и набросила пуховое одеяло. Это было замечательно, когда я легла, но посреди ночи подушки стали разъезжаться в разные стороны.

Пэтси услышала, как я верчусь, стараясь опять сдвинуть подушки.

– Эй, Дарлинг, перебирайся в мою постель, – шепнула она.

– Так ведь будет тесно. Да ты не бери в голову, мне здесь прекрасно, – прошептала я в ответ.

– Неправда. Залезай, залезай, вот будет здорово! – Она хихикнула. – Ты должна слушаться свою тетушку, Дарлинг!

Я тоже хихикнула. Пэтси только семь лет, но она действительно мне приходится тетушкой. Она самая младшая дочка Нэн. Моя мама – Тамми – самая старшая. Хотя и ведет себя так, говорит Нэн, будто совершенно не повзрослела.

Пэтси – любимица Нэн. Нэн называет ее «мой маленький подарочек». Она дочка Пита, а Нэн просто помешана на нем. Я не могу его вспомнить как следует, но думаю, что он огромный и вроде медведя. Пэтси маленькая и пушистая, словно котенок. У нее светлые волосы, красивые и длинные. Она то собирает их сзади лошадиным хвостом, то свертывает на затылке и закалывает с обеих сторон маленькими прелестными заколками-бабочками. У нее, правда, очень забавная походка, как у пингвина, но это потому, что она занимается балетом. А еще степом и акробатикой. Нэн собирается скоро отдать ее в специальную театральную школу, потому что она одаренная и, похоже, ее ждет большое будущее.

Может, вы подумаете, что Пэтси противная воображала, но она совсем не такая, совершенно. Я всегда ее очень-очень любила, хотя мы виделись не так часто, как прежде, когда мы с мамой жили только вдвоем. А потом, когда мама сошлась с Терри, она и Нэн рассорились. Но я люблю всю семью Нэн, а Пэтси – после Нэн – больше всех.

Я забралась к ней в кровать, и мы улеглись рядышком, словно влюбленные. Пэтси такая маленькая и гибкая по сравнению с Бетани. (Вообще-то с Бетани мы никогда не обнимались, не те были отношения, но, когда Терри и мама начинали скандалить посреди ночи, это было просто невыносимо… тогда мы с Бетани прижимались друг к другу и накрывались одеялом с головой, чтобы было не так слышно.)

Волосы Пэтси щекотали мне лицо, но я ничего не сказала. Просто протянула руку и ласково пригладила их. Мне ужасно хочется отрастить волосы подлиннее, но они у меня какие-то редкие и вечно растрепанные. Правда, если откинуть голову назад и втянуть ее в плечи, еще можно обмануть себя и считать, что волосы достают мне до плеч, только это неправда. Как Пэтси повезло, что у нее такие прелестные длинные волосы. Пэтси здорово повез… стоп, точка.

Но все-таки теперь и мне повезло. У меня началась новая жизнь, и я счастлива, счастлива, счастлива. Правда, вид у меня так себе, потому что пришлось сделать мне десять швов на лбу и они еще хорошо видны. Нэн не решалась пока вымыть мне голову, так что челка вся слиплась. У меня останется большой шрам, но это меня не заботило. Зато буду выглядеть КРУТОЙ девчонкой.

В больнице я не выдала Терри. Просто не смогла. Из-за мамы. Я сказала, что мы с братом и сестрой затеяли глупую игру в ковбоев и я попала в лассо.

Нэн поддержала меня. А когда мы вышли, сказала, закуривая:

– Хотя уж не знаю, с какой стати нам защищать этого подонка… Ну ладно, по крайней мере, меня никто не посмеет назвать доносчицей.

Ей было сказано, что курить в больнице строжайше запрещено, вот она и злилась на них. А уж Терри этого и вовсе, кажется, готова была пригвоздить своими каблуками-шпильками.

– Знаешь, у твоей мамаши явно с головой не в порядке, – сказала Нэн, когда мы плелись домой из больницы; мой лоб был весь прошит черными швами. – Почему она не бросит его?

Я пожала плечами. Мне тоже это непонятно.

– Но я-то все же бросила его сейчас, верно, Нэн? – сказала я.

– Конечно, Дарлинг. Какая ты была чудесная, храбрая девочка там, в больнице. Я горжусь тобой.

– И я правда-правда могу теперь жить у тебя, Нэн? Я буду делать все-все по дому, и присматривать за Пэтси, и помогать Лоретте с ее малюткой Бритни. Я умею обращаться с детьми…

– Бог с тобой, лапушка, – сказала Нэн. – Тебе вовсе не нужно зарабатывать себе право оставаться с нами. Ты член семьи.

– И я могу остаться в твоей семье навсегда, Нэн? Ты обещаешь?

– Да, я тебе обещаю, Дарлинг, – сказала Нэн.

Это было самое главное. На мою Нэн можно положиться. Она никогда, никогда не нарушает обещаний.

Глава 2
Индия

Дорогая Китти,

не знаю, что и делать! «Дорогая Китти» звучит немножко смешно – как будто я пишу письмо нашей кошке, Табите: «Дорогая Киска». Но мне хочется начать этот новый дневник именно так, потому что так писала свой дневник Анна Франк. Она – та потрясающая еврейская девочка, которой во время Второй мировой войны пришлось скрываться на чердаке, в «Заднем доме», вместе с семьей, и там она писала дневник. Она была настоящим прекрасным писателем. Так живо все описывала. Читаешь и чувствуешь, будто ты сама прячешься с нею в этом «Заднем доме», делишь свою комнатушку с брюзгливым старым дантистом, ешь гнилые овощи, ходишь в одежде, из которой выросла, вечно трясешься, что скрипнет половица, не смеешь даже спустить воду в уборной, если внизу кто-то есть. Ну, я тоже иногда не спускаю воду в туалете, если встаю ночью, но это потому, что у нас вода в трубе очень шумит, так что будит всех. А папа, если проснется, то снова заснуть не может, потому что на работе на него столько всего наваливается, что ему очень тяжело. Это звучит ужасно смешно: как будто папа сидит за своим письменным столом и на голове у него что-то тяжелое. Он и правда в последнее время то и дело почесывает затылок, как будто ему больно.

Мне тоже от этого больно. Я ведь очень люблю своего папу. Он директор-распорядитель большой фирмы, «Мэджер Продактс». Вообще-то я не знаю, какие продукты они там производят. Точно не знаю даже, что делает мой папа. Он распоряжается. Руководит. Раньше он прямо горел на своей работе, но сейчас, мне кажется, его постоянно что-то тревожит. Вчера я хотела помассировать ему шею, но он оттолкнул мою руку и сказал раздраженно: «Прекрати, Индия, вечно ты пристаешь ко мне!»

Я поднялась к себе вся в слезах. Мама случайно оказалась дома и вошла ко мне посмотреть, не пора ли отправить мои пальто и юбку в чистку.

– Пожалуй, это тебя следовало бы отдать в чистку, – сказала мама, глядя на мои запачканные чернилами лицо и пальцы.

Я как раз писала стихотворение, чтобы выразить свои чувства. Оно начиналось так: «Мне хочется плакать, я так люблю папу». Прямо скажем, не из лучших моих сочинений.

Мама спросила, почему я плачу, и даже присела рядом со мной на кровать, иногда она любит поиграть в мамочку. Кажется, я разочаровала ее, когда сказала, что это из-за папы, потому что ему вроде бы уже не нравится видеть меня рядом с собой.

– Ох, ради бога, Индия, не будь же таким ребенком, – сказала мама со смехом. – Он просто оборвал тебя, только и всего. Тоже мне горе! Послушала бы ты, какие вещи он иногда говорит мне…

Она обиженно фыркнула. Но тут же опять заулыбалась. Эта ослепительная улыбка, демонстрирующая блестящую работу ее дантиста, страшно раздражает. Ее глаза при этом не улыбаются. Так и кажется, что лицо – просто маска, а настоящее – только в глазах.

– Однако я думаю, нам следует относиться к нему с пониманием. У папы на работе сейчас трудное время. – Мама вздохнула. – А разве всем нам легче? – Улыбка еще оставалась на месте, но говорила совсем другое: «Хотя кое-кто все же справляется, не устраивая скандалов из-за всякого пустяка».

Анна Франк любила своего отца, но мама часто действовала ей на нервы. Мне кажется, мы с Анной родственные души. Я тоже люблю писать. Я пишу дневник, пишу рассказы и стихи и даже сочинила в школе рождественскую пьесу. Я очень старалась, три раза переписывала все целиком, мне хотелось, чтобы вышло оригинально, и всю рождественскую историю изложила в основном как бы с точки зрения животных, поэтому там главные действующие лица бык, ослица и крошечный ягненок. Миссис Гибс сказала в классе, что «замысел очень милый, не правда ли, девочки?» Все улыбались, говорили: «Просто блеск!» Но на игровой площадке так и накинулись на меня, издевались, строили насмешливые мины, говорили, что это самая идиотская идея на свете и кому захочется играть роль коровы, скажи на милость?! Или я всех их за детишек несмышленых принимаю?

Мне следовало сказать им, что именно сейчас они и ведут себя как несмышленыши. Но я не сказала. Только вспыхнула и, заикаясь, стала оправдываться, говорила, что и сама теперь очень жалею и что они, конечно, правы, идея глупая, в сущности высосанная из пальца. Тут они и вовсе запрезирали меня, обозвали нюней, сказали, что я корчу из себя пай-девочку и подлизываюсь к миссис Гибс. Иногда я и сама себя презираю.

У меня ярко-рыжие волосы. Многие считают, что это свидетельствует об ужасном характере. В душе я действительно часто бешусь, но за себя постоять не умею. А вот если считаю, что с кем-то другим поступают несправедливо, то и в самом деле становлюсь прямо фурией.

Мария дождалась, когда остальные все разбежались, и, обняв меня за талию, сказала, что, по ее мнению, моя пьеса очень оригинальная и выразительная. Но, пожалуй, скорее подходит для младших классов. И доставит им большое удовольствие.

Наверное, Мария просто хотела быть доброй. Она добра ко всем.

Я хотела бы, чтобы Мария стала моей подругой, но она лучшая подруга Алисы. В моем классе у всех есть лучшая подруга или компания, как, например, Люси, Имоджин, Сара и Клаудия. Это просто ужасно – не иметь ни своей компании, ни лучшей подруги.

У меня всегда была подруга. Миранда. Мы знакомы с самого младенчества, потому что у нас была одна на двоих няня, пока наши мамы заправляли фирмой, выпускавшей художественно расписанные шарфы. Мы с Мирандой были почти как сестры. Ходили в один и тот же детский сад, а потом в одну и ту же школу. Мы всегда были вместе.

Иной раз с Мирандой бывало немного скучно, потому что у нее никогда не возникало никаких собственных идей, – но зато у меня их всегда сверх головы, так что это было не так уж важно. Если мы придумывали новые игры, от Миранды особого толку не было, но она, по крайней мере, не высмеивала меня. Когда мы были совсем маленькими, больше всего любили две игры: мы были обезьянками, кружились, дурачились и царапали друг дружку; и еще мы любили «летать»: рукава пальтишек были крыльями, и мы размахивали ими, налетая на все вокруг. Знаю, сейчас это звучит глупо, но мы тогда были еще очень маленькими.

Когда мы немного подросли, обе наши игры слились в одну. «Летающие обезьяны» – вот это была игра! Мы воображали, что открываем окна, визжим на всю улицу и швыряемся в прохожих орехами. Что можем оседлать флюгер на церковном шпиле, одним прыжком взлететь на самое-самое высокое здание и устроить себе домики на верхушках тополей вокруг стадиона. Мы, летающие обезьяны, яростно защищали нашу территорию от врагов – летающих слонов, которые громко хлопали своими огромными ушами.

Однажды мама увидела такое сражение. Она не поняла, что это была война летающих животных. Она похлопала нам в ладоши и сказала: «Должно быть, это очень забавно, девочки», но потом, схватив меня за руку, прошипела: «Я бы хотела, чтобы ты не визжала так, Индия. И так уж необходимо топать ногами, когда ты носишься по комнате?»

Я угрюмо ответила: «Я же слон, поэтому должна топать».

«О, понимаю, мой индийский слоненок», – усмехнулась она.

Если бы то же самое сказал мой папа, получилась бы какая-нибудь забавная шутка. Но мама вечно достает меня. Ей все во мне не нравится, потому что я толстая. Прямо она никогда этого не говорит. Самое большее, скажет «крупная», например: «Моя дочь немножко слишком крупная». Это слово она всегда произносит шепотом, как будто оно неприличное. Да она так и считает.

Моя мама такая тощая, что, кажется, коснешься и, того и гляди, сломаешь ей руку или ногу пополам. Когда она надевает топик с большим вырезом, можно пересчитать все ее ребра. Ну хорошо, у нее потрясающе плоский живот, но ведь она и везде плоская. Она такая тоненькая не от природы. У нее диета. Но она никогда не признается, что сидит на диете. Уверяет, что питается абсолютно нормально. Но разве это нормально – есть только фрукты, салат и сырые овощи? Я знаю, она, как и все, любит пирожные, шоколад, но никогда не идет себе на уступки. Однажды папа купил нам особенный большущий торт в «Венской кондитерской». Мама улыбнулась, сказала: «Какое великолепие!» А потом откусила от своего куска самую чуточку. И только один-единственный раз! Я видела как-то, что она облизнула белый сливочный бельгийский шоколад и выкинула его в мусорное ведро. Она просто невероятная. Я бы никогда не могла так поступить. Я совершенно другой человек. Я способна одна умять за один присест большущий пирог и огромную коробку шоколадных конфет.

На эту тему между мной и мамой идет постоянная война. Считается, что я тоже сижу на диете, да только я ее не придерживаюсь. Я съедаю полагающиеся мне помидоры «черри», жалкий кусочек вываренной курицы, морковку столбиками, яблоко, апельсин, а потом пробираюсь тайком наверх, мигом поглощаю два батончика «Марса» и с хрустом уплетаю целый пакет чипсов «Прингл».

У мамы чуть крыша не поехала, когда она обнаружила все эти пустые обертки под моей кроватью. Она орала на меня, чего только не наговорила, я плакала, от этого она совсем рассвирепела, потому что ненавидит, когда я реву. Потом она в бешенстве набросилась на Ванду за то, что позволяла мне покупать сласти. Ванда тоже плакала.

Ванда еще больше плакса, чем я. Ванда наша нынешняя помощница. У нас их сменилось много с тех пор, как я больше не нуждалась в няне. Они у нас не задерживались, мама вообще их не любит. Папа любит хорошеньких, так что мама решительно от них избавлялась. Мама и папа сильно сражались из-за Бригитты. И из-за Селке. И из-за Маи. На этот раз мама решила попробовать девушку-австралийку.

– Хочу, чтоб была веселая, как солнышко, и сильная, – сказала мама.

– И бронзовая, задорная, и блондинка, – шепнул мне папа, и мы оба посмеялись в кулак.

Да только смеяться следовало скорее над нами, потому что Ванда совершенно не такая, какой мы хотели бы ее видеть. Вовсе она не солнышко. Скорее уж туча, потому что почти всегда насупленная и мрачная. И то и дело плачет в три ручья. Она совсем не сильная. Принести одну сумку с продуктами для нее предел, она вечно зевает, сразу плюхается на диван и тут же засыпает. И она не бронзовая, и не задорная, и не блондинка. Кожа у нее белая как бумага, волосы длинные, темные, всклокоченные. Она каждый день моет голову, даже иногда дважды в день, а потом так и ходит с мокрыми волосами, разбрызгивая везде капли.

Ванда отвозит меня в школу, привозит домой и готовит для меня легкий завтрак. Творог, сельдерей и морковку мы сразу отправляем в мусорное ведро, а вместо этого тайно покупаем замену – конфеты, ну и прочее. Ванда ест шоколада и картофельных чипсов не меньше, чем я, и все-таки она очень тоненькая, еще тоньше моей мамы. Это просто нечестно.

Мама надеялась, что сможет использовать Ванду как дешевую личную помощницу – принимать телефонные звонки, подбирать образцы материи и беседовать с моделями, но Ванда, очень мудро, так все запутала, что мама запретила ей прикасаться к чему бы то ни было, относящемуся к ее работе.

Моя мама – знаменитая Мойя Аптон, модельер детской одежды. Она бросила расписывать шарфы пять лет назад, когда отчаялась найти для меня платьица, какие ей нравились. И теперь она создает шикарную одежду для малышей, просто супер. В Лондоне три магазина «Мойя Аптон» – в Нотинг-Хилле, Саут-Кенсингтоне и Хэмпстеде, – один магазин она открыла в Лидсе, один в Глазго, и еще есть специальная секция Мойи Аптон в галантерейном магазине Хэррода «Юношеская одежда». В прошлом году «Вог» поместил о ней очерк на пяти страницах, и еще была куча статей в газетах. Все девчонки в моей школе с ума сходят по нарядам от Мойи Аптон.

Единственная девочка во всей Великобритании, которая ненавидит одежду от Мойи Аптон, это я. Все ее модели рассчитаны на тоненьких, а я крупная. Они тесные, а мне нужны просторные вещи. Они яркой расцветки, а я люблю темное. Все они блестят и сверкают, а я люблю неброские тона. Моя мама всегда говорит, что начала заниматься дизайном одежды ради своей дочери. Не знаю, кто она, эта дочь. Но не я, это уж точно.

Глава 3
Дарлинг

Первые несколько дней я всякий раз пугалась, когда раздавался стук в дверь – вдруг это мама пришла забрать меня домой. Пугаться случалось часто, потому что Нэн ужас как популярна и к нам то и дело кто-нибудь заглядывает поболтать и поделиться сплетнями со своей дорогой Ритой – это ее настоящее имя.

Кажется, будто решительно все хотят быть ее лучшими подругами. На Рождество она получила около двухсот открыток – мы с Пэтси сосчитали. Она накалывает их на стены кнопками с голубыми шляпками, так что все вместе выглядит как праздничные обои. Нэн так красиво устраивает рождественский праздник! Она устанавливает посреди комнаты большую елку со стеклянными шарами и конфетами из тростникового сахара, с блестками и китайскими фонариками и с куколкой-феей, укрепленной на самом верху. У феи крылышки, а в руке волшебная палочка с маленькой серебряной звездочкой. Бритни, дочурка Лоретты, просто обожает рождественское дерево. Я поднимаю ее и хожу вокруг елки, и она от восторга всплескивает ручонками. Ей особенно нравится фея, она все тянется, хочет достать, подержать ее и при этом щебечет как птичка.

– Да, моя маленькая, это волшебница! – Я хожу с Бритни вокруг елки, кружу ее, как будто у нее самой крылышки и она летает. – А давай-ка, Бритни, загадаем с тобой волшебное желание, – говорю я и шепчу в нежный завиток ее ушка: – Ты ведь хочешь, чтобы твоя двоюродная сестра Дарлинг осталась здесь навсегда-навсегда? – Я решительно киваю головой, и она тоже кивает. Я таращу глаза, делаю безумное лицо: мол, вот как я сильно-сильно хочу, чтоб исполнилось желание. Бритни смеется, я шагаю, и вдруг «хоп!» – фея словно и вправду махнула своей волшебной палочкой (которой чистят трубку).

– Не надо вечно таскать девочку на руках. Потом она будет скулить, когда ты опять посадишь ее в креслице, – ворчит Лоретта.

Ей не всегда нравится, что я играю с Бритни. Иногда она сердится, даже если Нэн берет ее на руки. Лоретта все хочет делать сама, чтобы Бритни любила ее больше всех. Хотя это немножко глупо, ведь она страшно устает, у нее темные круги под глазами. Как только Бритни укладывают днем спать, она тоже ложится и ужасно раздражается, если мы с Пэтни, заигравшись, случайно разбудим ее.

– Лоретта сейчас немного приуныла, – шепнула мне Нэн. – Ты не обращай внимания, пройдет.

– Это из-за того, что отец Бритни не желает знать ее? – спросила я также шепотом.

Нэн пожала плечами:

– Может быть.

Я кивнула с таким видом, словно поняла, но вообще-то, по-моему, Лоретта просто чокнутая. Все эти бойфренды – сплошные неприятности, и только. Они вообще ни к чему. Но детишки ужасно славные. Когда я стану достаточно взрослая, у меня их будет много. Я так и сказала Нэн, а она засмеялась:

– Уймись. У тебя самая светлая головка во всем семействе, Дарлинг. Ты не хочешь поступить в университет, сделать карьеру, а?

– Я могла бы стать мамой и сделать карьеру, – сказала я.

– Вот-вот, Дарлинг, обдумай все хорошенько, – сказала Нэн.

– Ага, обдумай, Головастик! – фыркнул Вилли и запустил в меня футбольным мячом.

– Осторожней, не разбей ее новые очки! – вскрикнула Нэн, поймала мяч и швырнула его прямо в голову Вилли. Крепко ему досталось.

Нэн сводила меня к шикарному оптику, они всегда заказывают очки у него, и теперь мои очки – просто супер, маленькие, овальные с металлической оправой – класс, да и только!

В них я выгляжу совсем не так ужасно. Это правда. А если отрастут волосы, стану, пожалуй, даже хорошенькой. Может, буду похожа на Нэн, когда подрасту.

– Старушка-очкарик, четыре глазка! – завел свою песенку Вилли, но мне отбиваться не впервой.

– Прыщавый бездельник! – пронзительно кричу я в ответ, и это его здорово задевает.

– А ты мотай отсюда, вали в свой дом, поняла? – вскипел он.

– Теперь мой дом здесь, – ответила я.

Мне до лампочки, что Вилли настроен против меня. Или Лоретта. Зато маленькая Бритни меня любит. А Пэтси особенно. И моя Нэн меня любит, говорит – я ее маленькое сокровище. Я так люблю Нэн, очень, очень! Но ее любят все, это я уже говорила.

Прошлой ночью у нас была большая новогодняя вечеринка; никогда бы не поверила, что к двенадцати часам в нашу квартиру набьется столько народу. Просто как в метро в час пик, только там лица у всех хмурые и безучастные, а здесь все были веселые-превеселые, прыгали вокруг елки, смеялись, танцевали и пили.

Я тоже оставалась со всеми, и Пэтси. Даже крошка Бритни не спала и после полуночи. Лоретта не возражала, что я держу ее на руках, сама она вся отдалась танцам. На ней была легкая фиолетовая юбка и плотно облегавший красный топик, и я вдруг увидела, что она настоящая красотка. И танцевала тоже потрясно! Должно быть, в Нэн пошла. А уж как танцует моя Нэн, ох, это надо видеть! Она была в изящном маленьком черном платье с глубоким вырезом и совсем не закрывавшим ноги. Все подходили к ней, и она каждому указывала место в цепочке – танцевали народный танец под песенку Шани «С этой минуты»; участвовала половина ее танцкласса, остальные сгрудились по углам или сидели на диванах, чтобы освободить место для танцоров.

Потом Нэн с Лореттой и Пэтси сплясали карибский танец «Красная жаркая сальса», держа руки на бедрах и вертя задом. Особенно хороша была Пэтси, которая подмигивала каждый раз, как крутила своей попкой, вызывая всеобщий хохот. Нэн сплясала одна под песню Тома Джонса «Секс-бомба»; ей хлопали как безумные и кричали, что Нэн и есть настоящая секс-бомба. Все просили ее танцевать еще и еще, но она настояла, чтобы танцевали все под обычную диско-музыку. Она танцевала тоже, но это было что-то вроде фэнси, так что все равно от нее невозможно было оторвать глаз. Она заметила, что я слежу за ней и поманила меня на середину к себе и стала вместе со мной кружиться, кружиться, все быстрее, быстрее, пока я не начала задыхаться и не затуманились очки.

Пришлось немного подышать моим вентолином[2], и Нэн сказала, что мне, пожалуй, лучше посидеть немного спокойно, но тут наступила полночь, и все мы стали скакать, прыгать, кричать. И все начали целоваться! Вилли поцеловал меня, но он перецеловал всех девочек в комнате. Он выпил много светлого пива, а в полночь получил еще бокал розового шампанского. Мне тоже дали розового шампанского целых полфужера. Ощущение было такое, словно все розовые пузырьки дружно ударили мне в голову.

Потом зазвонил телефон, и я испугалась, вдруг это моя мама, но это оказалась моя тетя Долли, вторая после мамы дочка Нэн, и звонила она из Уэльса. Потом позвонил дядя Уэйлон из Сиднея, из Австралии, потом еще несколько родственников и кое-кто из друзей Нэн. Телефон все звонил и звонил, и я уже так привыкла, что перестала каждый раз вскакивать, думая, что это мама. Вообще, со мной произошло что-то очень странное. Я как будто уже немножко надеялась, что это может звонить мама.

Не пойми меня неправильно. Здесь, у Нэн, мне очень нравится, и я никогда, никогда, никогда не захочу вернуться домой. Просто я стала удивляться, почему мама не хочет, чтобы я вернулась. Выходит, ей даже не интересно, как я тут живу? И совсем не тревожит моя рана? Почему она не хочет пожелать мне счастливого Нового года? Ведь вот же люди звонят с другого конца света. А моя мама не побеспокоится позвонить из другого конца Лондона.

Пэтси заметила, что я приуныла, и спросила:

– Может, у тебя голова разболелась от этого розового шампанского?

Она была уверена, что все мы крепко захмелели, хотя каждому из нас досталась лишь пара глоточков. Нэн обступили все эти глупцы мужчины, и каждый во что бы то ни стало желал поцеловать ее, но она, увидев меня в углу, подошла и прижала к себе.

Я не сказала ей, в чем дело. Да это было и не нужно.

– Ты хочешь позвонить своей маме, любушка? – шепнула она.

Я кивнула. Потом потрясла головой. Потом передернула плечами.

Кажется, Нэн поняла и это.

– Подумай чуть-чуть, дорогая. Ведь ты можешь спокойно позвонить ей и завтра, верно? А сейчас она могла уже лечь спать. И потом, ты же не хочешь нарваться на разговор с этим животным, правда?

– Ни в коем случае!

Я приободрилась и стала обдумывать, к какому роду животных можно отнести Терри. Решила остановиться на гиппопотаме, потому что гиппопотамы большие, толстые и безобразные, и они то и дело зевают, выставляя напоказ все свои зубы, а еще – я сама видела это по телику в фильме о живой природе – они отвратительные грязнули и испражняются где попало.

Все высыпали на улицу полюбоваться фейерверком, ликовали и так громко кричали, что Нэн предложила нам наблюдать фейерверк из ее комнаты, выходившей на фасад. Я хотела показать праздник малютке Бритни, но она уже сладко спала, свернувшись в уголке клубком, обмотанная с головы до ног плюшевым бирюзовым питоном Нэн. Она была чудо какая миленькая.

Вилли трепался на кухне с несколькими парнями постарше (опять попивая легкое пиво), так что с Нэн остались только Пэтси и я. Побывать в спальне у Нэн большое удовольствие, потому что там сплошь красный бархат и розовый атлас с прелестными херувимчиками на стенах, и большой позолоченный туалетный столик со всей косметикой Нэн, флаконами духов и серебряной щеткой для волос, и трюмо, украшенное головками херувимов. Я спросила Нэн: ведь это все ценные антикварные вещи, правда? Она звонко расхохоталась и сказала:

– В этой квартире, Дарлинг, единственная антикварная ценность – я сама.

Только Нэн никому и в голову не придет назвать старой. Наоборот, она выглядит совсем молодо. Ее и мою маму вполне можно принять за сестер. Больше того, когда Нэн принаряжена, а мама бледная и раздраженная, да к тому же ей не мешало бы вымыть голову, тогда скорей Нэн можно принять за дочь моей мамы. И Нэн была бы моей мамой, а я была бы Пэтси, то есть хорошенькой, веселой и талантливой. Я не носила бы тогда очки, у меня были бы румяные щеки и мягкие волосы. И мне не приходили бы в голову всякие странные мысли, и я не действовала бы всем на нервы.

Пэтси подвязала розовым шнуром шторы в спальне Нэн, и мы смотрели, как взрываются и рассыпаются в небе сверкающие звездочки фейерверка.

– Уй! Уй-ю-юй! – визжала от восторга Пэтси.

Мне уже немного надоело это щенячье тявканье. Фейерверк действительно был так красив, что у меня заныло сердце. Каждый раз, как взрывалась очередная ракета, я вздрагивала. Наконец перед глазами у меня как-то все затуманилось.

– Ты плачешь, Дарлинг? – спросила Пэтси, всматриваясь мне в лицо при слабых отсветах фейерверка.

– Вот еще!

– Нет, ты плачешь. Лоб болит?

– Да все у меня в порядке.

– Наверно, тебе как-то не по себе с этими швами. Надо же додуматься зашивать рану такими безобразными черными нитками! – Пэтси бережно коснулась одного шва пальчиками и чуть-чуть содрогнулась.

– Им было не до цвета ниток. Они торопились поскорей остановить кровь.

– Ох… Он такой страшный, дядя Терри. Как он мог сделать с тобой такое?

– Он делал и кое-что похуже. Кстати, он мне вовсе не дядя. Он – никто.

– Но я – твоя тетушка Пэтси!

– Конечно. И теперь хватит об этом.

Ракеты взрывались одна за другой, все небо пестрило розовыми, зелеными, золотистыми струйками, и Пэтси взвизгивала своим нежным щенячьим голоском: «Уй-у-юй! Уй-у-ю-юй!»

– Ведь это красивее, чем костры в Ночь Гая Фокса[3], правда? – сказала она, прильнув ко мне. – Интересно, кто их запускает? Наверно, все эти важные персоны, там, в Паркфилде.

Пэтси произнесла слово «Паркфилд» медленно и тихо, но с таким почтением, как будто это было самое знаменитое место в мире. Что там Лондон, Нью-Йорк, Сан-Франциско, Сидней, вот Паркфилд – это место так место!

– А что это такое – Паркфилд? – решила я подшутить.

– Большой земельный участок. Он не муниципальный, а частный, и поглядела бы ты, какие там особняки! Они просторные, там много-много спален и ванных комнат. Мама говорит, в некоторых есть даже бассейны, где можно плавать, они в нижнем этаже, представляешь? Я непременно буду жить в таком доме, Дарлинг, когда стану взрослой.

– О, вот как!

– Ну, то есть я могла бы в таком жить, понимаешь, если бы мне удалось попасть в шоу-бизнес. Все актеры, певцы, балерины живут в Паркфилде. Помнишь ту актрису из группы «Ист-Эндерс»? Сейчас она там живет. В журнале «О'кей» про нее была целая страница, мне мама рассказывала. Когда-нибудь и я попаду в «О'кей». Может, когда будет моя свадьба… Представляешь, я вся в белом, конечно, и мы с моим мужем венчаемся… а ты, Дарлинг, будешь моей подружкой!

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и глядела на фейерверк, не мешая ей щебетать.

– Ну а ты, Дарлинг? Какая у тебя будет свадьба? Ведь твоей подружкой на свадьбе буду я?

– Я никогда, никогда не выйду замуж, – сказала я.

– Почему? – Пэтси была озадачена. – Может, ты, когда вырастешь, станешь очень даже хорошенькой. И потом, ты ведь можешь носить контактные линзы.

– Я не хочу выходить замуж. Не хочу выйти за глупого, противного зануду старика, нет уж, благодарю покорно.

Пэтси немного подумала, потом сказала:

– Значит, тебе нужно сделать карьеру. Кем ты хочешь стать?

– Понятия не имею.

– Я знаю, что хочу быть артисткой, или певицей, или танцовщицей, ведь я могла бы и то, и другое, и третье, – объявила Пэтси гордо. Потом, помолчав, сказала: – Я совсем не хотела хвастаться. Я же знаю, Дарлинг, ты можешь стать суперклассной бизнес-леди и способна заработать целое состояние. Мама говорит, что ты ужас какая умная, гораздо умнее меня. Ну, все в порядке? И тогда ты тоже сможешь жить в Паркфилде. И мы, ты и я, могли бы жить рядом, чтобы наши дома сообщались между собой.

О да, конечно. Продолжай мечтать, Пэтси. Возможно, ты и будешь жить в этом шикарном Паркфилде. Но у меня-то нет ни единого шанса.

Глава 4
Индия

Дорогая Китти,

пожалуй, этот год мне не очень-то нравится. Он ничуть не лучше предыдущего. Он ХУЖЕ.

Все свои решения я уже нарушила. Вернее, первое из них нарушила фактически сразу. Считалось, что я сижу на диете: «Разумное питание для подвижных детей». Это книга. Ее написала мамина подруга. У нее есть сын Бен, и он тоже толстый. В школе его называют Биг-Бен.

Мама решила, что по этой причине Бен и я можем подружиться, и потому пригласила их к нам на новогодний вечер.

– Я бы хотела, чтобы ты была хорошей маленькой хозяюшкой и особенно внимательной к Бену.

– Ой, мама, это же так нудно! Я вообще не хочу иметь дело с мальчиками. Особенно с Беном.

Я всегда держалась так, будто не выношу мальчиков. Если уж быть честной, то, думаю, это потому, что они не выносят меня. В этом (только в этом) мы с Анной Франк – полная противоположность. Она всегда пользовалась успехом и имела уйму друзей-мальчишек. У меня же их не было никогда.

А с Беном мы вообще не ладили. Когда мы были маленькими, он вечно норовил столкнуть меня с моего трехколесного велосипеда, а однажды нарочно разбил голову моей куклы Барби. Я не видела его год или два и подумала, может, он исправился. Мама сказала, что он ужасно разжирел и категорически отказывается следовать диете своей мамы. Я решила, что, в конце концов, тут у нас может найтись что-то общее.

Бен действительно оказался невероятной громадиной, в просторной хлопковой рубашке и армейских штанах. Им полагалось бы сидеть мешком, но Бену они были в обтяжку. Я старалась изо всех сил быть Хорошей Хозяюшкой. Предлагала ему разные напитки и лакомства, старалась поддерживать непринужденный разговор. Увы, разговор становился, напротив, все принужденнее, угрожая вообще скатиться в молчание. Я спросила его, какие предметы в школе ему нравятся больше других. Еще спросила, какие он предпочитает телепрограммы. И какой марки его мобильник.

– Послушай, это что, какая-нибудь дурацкая анкета? – буркнул он.

– Нет. Я просто старалась поддержать разговор, – ответила я, чувствуя себя оскорбленной.

– Тебе незачем крутиться вокруг меня, Индия.

– Да я не против, – пробормотала я.

– А я против, – сказал он и, отойдя, принялся болтать с Фебой.

Феба – любимая модель моей мамы. Она на год младше меня, но держится так, словно намного старше. У нее дивные волосы, мягкие черные кудри, и большущие-большущие глаза, и еще – она тоненькая. Она так красива, что мне просто больно смотреть на нее. Даже мама становится мягче, когда разговаривает с Фебой. Голосок у нее сентиментальный и противно сладенький.

Слава богу, папа не втюрился в Фебу.

– Она похожа на Бэмби с париком на голове, – прошептал мне папа, когда мы в первый раз ее увидели. Я хотела хихикнуть, но получилось неудачно: я фыркнула, и из носа что-то вылетело.

Я поискала папу среди гостей, но, кажется, и он не хотел, чтобы я крутилась вокруг него. В одной руке он держал бутылку виски, другой придерживал за плечи подругу Ванды Сьюзи – она тоже помощница у кого-то. Сама Ванда отправила по электронной почте письмо своей семье в Австралию и ушла к себе в комнату лить слезы. По-моему, она тоскует по дому. Мне не разрешили уйти в свою комнату. С идиотской улыбкой на лице я должна была обносить гостей угощениями.

И при этом каждому объяснять, что меня и вправду зовут Индия и что я – да, я дочь Мойи и – да, я становлюсь уже совсем большой девочкой. Это было невыносимо, мне хотелось завизжать и швырнуть в них бутербродами. Сама я съела уйму всего. Черная икра похожа на ягодки ежевики, поэтому я ожидала, что она сладкая. Я откусила большой кусок и вся передернулась от отвращения. Мама сказала, что икра такой и должна быть на вкус, лучшего и желать невозможно. Не думаю, чтобы я когда-нибудь захотела еще раз ощутить во рту вкус тухлой рыбы. Одна икринка застряла у мамы между передними зубами. Я ей ничего не сказала.

В двенадцать часов все, словно обезумев, начали целоваться. Бен поцеловал Фебу. Меня он не поцеловал. Меня поцеловал папа, потом мама и еще несколько маминых приятельниц, а один чокнутый гость поднял меня и давай кружить, кружить, кружить, пока не стал красным как рак, так что вынужден был плюхнуться в кресло. Мама сердито бросила взгляд в мою сторону, как будто это была моя вина. Мама тоже получила изрядное число поцелуев. Черная икринка на ее зубах исчезла. Какому-то неудачнику она попала на язык, хи-хи.

Я пристально разглядывала всех этих улыбающихся мужчин, хотела определить, кому же досталась икринка.

— Неприлично так таращиться, Индия, – прошипела мама.

Потом раздался громкий треск, хлопок, и мама, как ребенок, стала бить в ладоши.

– Фейерверк! – кричала она. – О-ля-ля!

И заторопила всех в сад. Она наняла специального человека, чтобы устроить собственный фейерверк. Мы должны были безопасности ради стоять за маленьким заборчиком из штакетника, так что все сгрудились там, и было ужасно неудобно. Я видела, как папа использовал это, стоя впритирку к Сьюзи. Лучше бы она не приходила на наш вечер. Папа нужен был мне. Мама суетилась в другом конце. Я старалась отойти от нее подальше – знала, что ей было бы досадно видеть, как я стою в полном одиночестве.

Я следила глазами за каждой ракетой и всякий раз, когда она рассыпалась звездами, загадывала желание.

Хочу иметь лучшую подругу!

Я повторила заклинание не меньше десяти раз, если не больше, а потом прокралась назад в дом, на кухню. На серебряных подносах подсыхали оставшиеся канапе.

– К черту «Разумное питание». Я вовсе не «подвижный ребенок», – пробормотала я и принялась уплетать все подряд: сладкие колбаски, глазированные медом, кусочки спаржи, перепелиные яйца, тарталетки с козьим сыром, тайские куриные палочки и даже канапе с черной икрой; после этого я вынула из холодильника большой ванильно-имбирный торт-мороженое и поела в свое удовольствие. Потом отправилась спать.

Мне не было плохо. Просто немного тошнило – но из-за этого ночью пришлось все-таки отправиться в ванную. Вечеринка, по-видимому, закончилась, потому что внизу было тихо. Зато в маминой и папиной спальне – куда как шумно. Похоже, у них была крупная ссора из-за Сьюзи.

Я чувствовала себя такой одинокой, что подумала было пойти к Ванде. Если она все еще плачет, мы могли бы как-то утешить друг дружку. Но, просунув голову в дверь, я увидела, что она крепко спит, ее чернильно-черные волосы закрывали лицо, длинные ноги далеко вытянулись из-под стеганого одеяла. Я решила, что, разбудив ее, поступлю жестоко, поэтому вернулась к себе, легла, включила свет и в который раз стала перечитывать с начала дневник Анны Франк, чтобы забыть о своем привередливом желудке.

Читая первую часть, я совсем загрустила: ведь у Анны было столько друзей, когда она училась в школе и пока ей не пришлось скрыться от всех в убежище.

В конце концов, может, мы и не совсем сестры по духу.

В этом году я непременно должна найти себе в школе настоящую лучшую подругу. Постараюсь сблизиться с Марией. Может быть, она позволит мне стать ее второй лучшей подругой. А может, Алиса ей уже надоела и она захочет всюду ходить со мной.

***

Не могу поверить, что это написала я. Теперь я Марию НЕНАВИЖУ.

В первый день занятий в школе я всячески старалась к ним прибиться. Сижу я в другом конце класса, далеко от Марии и Алисы, но до и после уроков я все время торчала возле их парт. Плелась за ними, когда они шли в туалет, в очереди за завтраком пристраивалась позади и слушала, о чем они говорят. Что бы Мария ни говорила, Алиса только поддакивала. Например:

а) На Рождество мне подарили новый мобильник.

б) Я всерьез подумываю стать вегетарианкой.

в) А вчерашняя «Баффи» была просто супер.

Я бы сказала:

а) Я собираюсь попросить мобильник на день рождения. Накуплю разноцветных футлярчиков, словно это куколка и я ее переодеваю. Правда же клево, если твой мобильник становится вдруг личностью и разрешает тебе разговаривать только с теми, кто ему нравится? А всем же остальным отвечает своим забавным электронным голоском: «Абонент недоступен».

б) Я тоже думаю, не стать ли вегетарианкой. Даже помыслить не могу… а ты?.. чтобы есть ягненка – они такие славные… хотя, конечно, не совсем справедливо при этом питаться такими отвратительными созданиями, как, например, угри, и вообще считать, что кто-то имеет право есть их. А ведь кое-где едят и змей, верно? Вы только представьте себе!

в) «Баффи» – моя самая любимая программа. Как по-твоему, там действительно вампиры? Правда ведь, было бы здорово попасть в эту программу? И тоже стать вампиром!

А вот как отвечала Алиса:

а) Тебе повезло.

б) Я тоже.

в) Да.

По-моему, мои ответы куда интереснее.

Но, кажется, Мария была другого мнения. В начале дня она кивала мне и улыбалась, но к тому времени, как мы стали складывать книжки-тетрадки в школьные рюкзаки, чтобы идти по домам, она уже только отворачивалась с недовольным видом и хмурилась. Мне она не сказала ни слова, только буркнула: «Пока!» – когда я попрощалась. Алиса тоже сказала «пока», но тут же, едва я повернулась к ним спиной, добавила: «Скатертью дорожка!» Мария протянула: «Али-и-са!» – но та только расхохоталась. Они обе смеялись.

Я прошла через игровую площадку с высоко поднятой головой, делая вид, будто ничего не слышала. Завтра я к ним и близко не подойду. На Алису мне всегда было наплевать, но Мария казалась другой.

Это я – другая.

Хорошо бы никто не считал меня чудаковатой.

Ванда ждала меня, опершись на ограду, и гляделась в зеркальце, изучая свой нос. Она ни на грамм не прибавила в весе, несмотря на то что уплетает уйму шоколада, и прыщей у нее почти не было.

Мария и Алиса проскочили мимо нас, нахально хихикая.

– Ты почему так покраснела, Индия? – спросила Ванда.

– Вовсе и не покраснела, – ответила я тупо.

Ванда повернула зеркальце ко мне. Передо мной вспыхнула Девочка – Вареный Рак.

– Я бежала, мне жарко, – сказала я, хотя было так холодно, что я вся съежилась в теплом мохеровом пальто. Это форменное пальто нашей школы. В отличие от всех других наших девочек, мне положительно нравится школьная форма. Особенно пальто. Когда я надеваю его, папа всякий раз говорит: «Мой плюшевый медвежонок».

Нет… говорил раньше. Теперь он меня никак не называет. И, кажется, вообще почти не замечает. А если замечает, это значит только одно: я его раздражаю.

Я сидела на ступеньке и читала «Дневник» Анны Франк, когда он проскочил мимо меня. Вернее, споткнулся об меня. Спросил, не ушиб ли, я покачала головой, хотя мне все же было немного больно. Думаю, на моей попе остался синяк – он случайно саданул меня ногой. Но я в этом не уверена, потому что мне никогда не удавалось толком разглядеть ее. Все это слишком грустно.

– А тогда отчего у тебя такой унылый вид? – спросил папа, стоя надо мной.

Я глубоко вздохнула, думая, с чего начать. Я надеялась, что папа сядет рядышком, но он возвышался над моей головой нечетким контуром. Я начала рассказывать ему о Марии и Алисе, но уже после первой-второй фразы он стал нервничать.

– Я уверен, скоро вы опять все подружитесь. И почему ты не предложила им обеим поиграть вместе? – сказал папа, уже сбегая по лестнице вниз.

– Мы не играем, – сказала я обиженно. – И я никогда не была подругой Марии, в том-то и дело. У меня никогда не было настоящей подруги в этой ужасной старой школе.

– Ну что ж, возможно, ты скоро перейдешь в другую школу, – сказал папа.

Я уставилась на него, стараясь разглядеть его лицо в тускло освещенном пролете лестницы. Кажется, он не шутил.

Что он имел в виду, когда сказал про новую школу? Я вдруг страшно разволновалась. Может, папа и мама решили отдать меня в школу-интернат, чтобы я не болталась у них под ногами?

Миранда сейчас учится в интернате. Она этого хотела. Она любит книжки про Гарри Поттера и думала, что школа-интернат это здорово, – но поначалу определенно возненавидела ее. Она проливала целые ведра, чаны, целые бассейны слез. Письмо, которое она мне написала, было сильно испачкано, все в пятнах от слез. Но теперь все в порядке, говорит она, здесь не так уж плохо. А в последнем письме написала даже, что это блеск, супер и так далее. С тех пор я не получала от нее писем уже сто лет. Хотя я написала ей три письма подряд.

Перейти в интернат – для меня это было бы ужасно, потому что я уверена, ничего хорошего меня там не ждет. В интернатах полагается участвовать в коллективных играх, командами, но меня никогда никто в свою команду не выберет. Учителя непременно будут делать ехидные замечания на мой счет, а все девчонки объединятся против меня.

Но вот если меня переведут в интернат, где Миранда, она поддержит меня. Конечно, у нее теперь есть новая лучшая подруга, я знаю, но, может быть, я смогу стать ее старой лучшей подругой? И, может быть, интернат окажется не так уж и плох?

– А можно мне перейти в школу-интернат, где Миранда, папа? – спросила я, когда он был уже внизу.

Он остановился и, вскинув голову, посмотрел на меня.

– Что?

По-видимому, он уже забыл, о чем мы только что говорили. Последнее время такое случается с ним часто.

– Можно мне перейти в интернат, где Миранда? – повторила я. Голос не очень мне повиновался. Хотя папа мой самый любимый человек в мире, последнее время я немного побаиваюсь разговаривать с ним. Это потому, что он может ни с того ни с сего вскипеть и так рявкнуть, словно он меня ненавидит.

То же случилось и на этот раз.

– Замолчи, ради бога! – прорычал он. То есть слова были другие. Гораздо хуже. – Ты, верно, думаешь, что я печатаю деньги? Да ты знаешь, сколько этот чертов интернат стоит за полгода? (Вместо «чертов» он тоже сказал другое слово.) Если надумала перейти туда, меня это не касается. Обратись к своей мамаше.

– Но я вовсе не хочу в интернат, честное слово, не хочу, папа! Просто ты сказал, что, может быть, я перейду в другую школу… – Я была уже в полном отчаянии, слезы катились по щекам градом.

Когда я плакала, он всегда обнимал меня, вытирал мне лицо своим большим носовым платком и называл своим маленьким Плаксой Винни. Но сейчас он только раздраженно вздохнул:

– Хватит нюни распускать, Индия. Ты не младенец. Забудь про школу. Может, все обернется для тебя хорошо. Ох, да прекрати же! Это мне бы сейчас впору слезы лить.

В общем, что-то сказал вроде этого.

И выскочил на улицу, оставив меня хлюпать носом на лестнице.

Я не знаю, в чем дело. Ненавижу, что он стал таким недобрым со мной. Мама-то всегда была ко мне недобрая, хотя разговаривает сладко-сладко и все время улыбается.

Ну что ж, решила я, вот я им покажу! С дневником Анны поднялась наверх, на самый верх, на чердак, по приставной лестнице. Вскарабкалась быстро, откинула крышку люка в полу, на ощупь отыскала выключатель и опустила за собой крышку.

Здесь будет мое собственное убежище, вроде тайного убежища Анны Франк.

Ну, конечно, не совсем похожее. Это вроде бы мезонин, а вернее, просто чердак, где находится резервуар с водой для отопительной системы и груды всякой всячины – ненужной одежды, старой мебели, чемоданов и коробок с книгами. Я была здесь пару раз вместе с папой, когда мы только переехали. Папа сказал, что оборудует здесь для меня специальную комнату для игр, но у него так и не дошли до этого руки. Сейчас мама использует мезонин как склад для старых «коллекций Мойи».

Я расшвыривала эти дурацкие узенькие топики и трусики, подхватывала то одно, то другое и гримасничала. Самое ажурное, миниатюрное платьице скомкала и, как мячик, ногой запустила в угол. Схватив в охапку несколько платьев, бросила на спинку старого кресла как подушку, довольная, плюхнулась в него и немного попрыгала сидя. Потом подтянула ноги и, скрестив их, взялась писать дневник.

Я писала, писала, писала. Долго.

Потом прислушалась.

Я ждала. Ждала, что Ванда станет звать меня. Потом мама. Потом папа.

Если судить по моему урчащему желудку, время ужина уже прошло. Я пожалела, что не прихватила с собой какую-нибудь еду. Вспомнила о шоколадках «Марс», спрятанных под моей подушкой, и рот сразу наполнился слюной.

Потом опять взялась за дневник.

Я ждала.

Может, я просто не слышу, что меня зовут оттуда, снизу? Я легла на пол и приложила ухо к щели у люка. Было слышно, как в гостиной бормочет телевизор, потом донесся негромкий свист кофейника на кухне. Почему они преспокойно смотрят телевизор и готовят кофе? Почему не носятся по всему дому и не ищут меня?

Вдруг я услышала – шлеп-шлеп, шлеп-шлеп: это дурацкие шлепанцы Ванды, будто игрушечные медвежата. Ну конечно, она меня ищет.

Но нет. Она прошлепала прямо в ванную комнату и пустила воду. А меня нет и нет, сколько часов прошло! Меня мог зарезать грабитель, изнасиловать разбойник, могли похитить иностранцы… Ванде-то что, ей наплевать. Я исчезла, меня нет, но это ведь не причина лишить себя наслаждения подольше понежиться в горячей ванне.

Но мама? Папа? Я знаю: для моей мамы я – огромное разочарование (она постоянно пользуется словом «огромный», говоря обо мне), но папа всегда уверял, что я для него свет в окошке, глазурь на его пирожном, джем в его пончике, крем в его эклере. Сейчас пирожные давно зачерствели. Папа не заметил, что меня нет, я исчезла. Никто не заметил.

Когда мне стало уже дурно от голода, я подняла крышку люка и, пошатываясь, спустилась по чердачной лесенке. Я стояла на лестничной площадке, чувствуя себя так, словно вернулась из другого мира. Ванду я обнаружила в ее комнате, все еще розовую после долгого купания; ее волосы висели как морские водоросли. Она ела «Марс» и самозабвенно слушала свой плеер. Увидев меня, она даже подскочила.

– Почему ты не искала меня? – потребовала я ответа.

Ванда недоуменно таращила на меня глаза.

– А зачем? Ты же здесь! – сказала она, откусывая еще немного от батончика «Марс».

– Где ты взяла этот батончик? – спросила я. – Уж не стащила ли из-под моей подушки?

– Твоя мама говорит, тебе нельзя есть «Марс», – сказала Ванда, громко чавкая.

– Ах ты свинья! – Я хотела выхватить у нее остаток батончика, но ее зубы оказались проворнее. Мои глаза налились слезами.

– Не плачь, дурашка. Завтра я куплю тебе другой, – сказала Ванда.

Я выбежала из комнаты. Это были слезы бессилия и отчаяния, но Ванда никогда этого не поняла бы.

Я спустилась вниз. Мама ходила взад-вперед по холлу и быстро-быстро говорила в телефон:

– Послушай, это серьезно. Мне все равно, который сейчас час! Ты меня выслушаешь, и не возражай! – объявила она. – Господи, я просто теряю голову!

Но она собиралась потерять голову не потому, что потерялась я. Речь шла о каких-то неприятностях в связи с ее дурацкими моделями.

– Пурпурный цвет этой последней партии футболок совершенно неприемлем, не тот оттенок. Он должен быть глубокого пурпурного цвета, практически цвета черной смородины, а эта партия почти сиреневая… понимаешь, тут тонкость, трудно объяснить словами… – Она прикрыла ладонью мембрану и по-петушиному вопросительно склонила голову набок. – Да, дорогая? – спросила она одними губами.

Было совершенно очевидно: она не заметила моего отсутствия. Я могла бы исчезнуть, пожалуй, на месяцы и остаться лишь в самом конце ее списка неотложных дел – гораздо, гораздо ниже сиреневых футболок, которым следовало быть черносмородиновыми.

Папа тоже ничего не заметил. Он прилип к телевизору, шла программа «Кто хочет быть миллионером?». Он даже не оторвал от экрана глаз, когда я вошла в комнату.

Не думаю, что я все еще люблю его.

Я не люблю никого.

О, Китти, моя дорогая Китти, как бы мне хотелось, чтобы ты была взаправдашней…

Глава 5
Дарлинг

Мне так хорошо здесь, у моей родной бабушки. Я действительно, в самом деле остаюсь тут навсегда!

По правде сказать, несмотря на заверения Нэн, я вовсе не была уверена, что меня оставят здесь и после праздников. В первый день Нового года она спросила меня, скучаю ли я по маме. Я сказала: «Нет, ни капельки». Только это не совсем правда. Я вижу ее во сне каждую ночь. Вижу и Терри, как он бьет ее, а я не могу его остановить, и тогда он бьет меня тоже. Иногда я просыпаюсь с воплем.

Днем я тоже думаю о маме, особенно когда готовлю чашку чаю для Нэн. Я устраиваю ее поудобней и, пока она маленькими глотками пьет чай, снимаю туфли на высоких каблуках и массирую ей ноги. Точно так же я массировала ноги и маме. В этом я и вправду дока. Я умею бережно оттянуть за кончики колготки, так, чтобы пальцы могли свободно расправиться. Каждый пальчик поглаживаю отдельно, а потом долго-долго растираю подъем, потому что знаю: именно тут больнее всего. Нэн довольно мурлычет, совсем как мама.

И вечером я тоже думаю о маме. В это время Терри всегда в пабе – так почему же она не звонит мне? Я ужасно волновалась – а вдруг он и вправду сильно избил ее, может, дело дошло до больницы! Я дождалась, когда Нэн ушла давать урок танцев, и позвонила домой.

Пальцы у меня так дрожали, что я едва сумела набрать номер. В трубке долго слышались гудки, я так крепко зажмурилась, что в веках пульсировала кровь. И вдруг мамин голос: «Алло?» – прямо мне в ухо. Голос был веселый, звонкий, беззаботный. Совсем не похоже было, что она по мне хоть немножко скучает.

Я проглотила ком в горле, во рту у меня пересохло, я никак не могла заговорить. Откуда-то издалека голос Бетани: «Кто звонит, мама?» Для меня это было как удар кулаком под дых. Раньше Бетани никогда не называла ее «мамой». Я быстро положила трубку, не сказав ни слова.

Я ждала. Она не набрала 14-71. Она мне не отзвонила.

Я не стану звонить ей снова. Да и ни к чему: знаю же, с ней все в порядке. Там Бетани и Кайл, есть кому за ней присматривать. На них Терри набрасываться не будет, ведь он их отец… Так что все там хорошо, просто замечательно. Замечательно. Замечательно.

Когда Нэн, разгоряченная и счастливая, вернулась домой после своего танцкласса, я обеими руками крепко обвила ее шею.

– Обещай, что я могу остаться здесь навсегда, Нэнни, родная моя!

Она засмеялась:

– Да, я тебе обещаю! Сколько еще раз повторить, моя маленькая Дарлинг, сокровище мое?

Она подняла меня, и я обхватила ее ногами вокруг талии, как будто я малютка Бритни. Нэн стала кружиться со мной по гостиной, приговаривая: «Мое маленькое сокровище, мои золотые колечки, мои серебряные браслеты, мой сверкающий бриллиантик, мой сияющий сапфир, мой красный рубин».

Пэтси прыгала с нею рядом, отплясывая маленькую ирландскую джигу, ее юбка взвивалась, открывая панталоны с оборочками.

Пока что я могу кое-как втиснуться в школьную форму Пэтси. Нэн скоро купит мне юбку и блузку, они будут мои собственные, и еще несколько разных вещей не для школы, новые брюки, и топики, и зимнее пальто, потому что мое единственное старое коричневое пальто из шерстяной байки совсем потерлось, так что я выгляжу в нем как плюшевый мишка с благотворительного базара. Только мне придется немножко подождать, потому что она уже потратилась на мои чудесные новые очки, заказанные специально для меня, так что сейчас у нее нет свободных денег.

Мне было немного не по себе, когда Нэн повела меня в школу. Блузка Пэтси мне очень тесна подмышками, а ее плиссированная юбочка слишком уж открывала мои тощие ноги. У Пэтси был только один школьный свитер, так что пришлось надеть свитер Вилли, хотя в нем свободно поместились бы и я и Пэтси. Я просидела перед зеркалом целую вечность, стараясь так взбить челку, чтобы не видно было шрама от пряжки Терри. Швы уже были сняты, но все эти ужасные зигзаги – следы от них – остались. Нэн смотрела, как я причесываюсь, и такое у нее было лицо, что казалось, она вот-вот заплачет.

– Все же мне очень хочется продать эту подлую тварь полиции, – сказала она.

– Не надо, Нэн! Он все выместит на маме.

– Не выместит, если угодит за решетку, где ему и место. – Нэн покачала головой. – Господи, господи, какая же во всем этом ирония!

Она на минуту крепко зажмурилась, удерживая слезы. Я ласково погладила ее по плечу. Пит – бойфренд моей Нэнни, отец Пэтси – действительно угодил за решетку. Только он в самом деле славный и добрый человек. Даже Вилли и Лоретта чуть ли не молятся на него. А уж Нэн его просто обожает. Он тоже по ней с ума сходит. Из-за этого и в беду попал. Сцепился в баре с одним типом, мою бабушку защищал – тот пьянчуга начал к ней вязаться. У Пита в руке был стакан, и пьяному парню в самом деле крепко досталось. Так крепко, что он умер. И теперь Пит отсиживает срок за непредумышленное убийство. Нэн каждый месяц посещает его. У нее есть медальон, половинка золотого сердечка, и она носит его на груди. Пит носит на шее другую половинку. Дико романтично. Нэн очень-очень по нему тоскует, просто ужасно, но не показывает виду, почти никогда.

Я сказала, что ей лучше бы выплакаться, дать волю своим чувствам, от этого станет легче. В ответ Нэн расхохоталась и сказала, что я просто умора. Во всяком случае, она немножко повеселела.

В школу мы отправились втроем – Нэн, Пэтси и я. Вилли учится в единой средней школе[4], а Лоретта сейчас вообще в школу не ходит, с тех пор как у нее Бритни. Я немного оробела, когда мы шли через школьный двор, особенно когда все друзья Пэтси столпились вокруг нас и разглядывали меня, гадая, кто я: странная какая-то девочка, и одета странно, словно с чужого плеча…

– Это моя Дарлинг, – объявила Нэн так, что было ясно: она и в самом деле гордится мной.

Я сразу взбодрилась, хотя несколько девчонок хихикнули, услышав мое имя. Пэтси быстро чмокнула меня – на счастье. Потом мы с Нэн пошли к директрисе миссис Паркер.

– Это моя внучка Дарлинг. Теперь она живет со мной, – сказала Нэн, сжав мое плечо. – Я пришла записать ее в вашу школу.

Я думала, меня захотят проэкзаменовать по английскому языку или математике, но миссис Паркер сразу меня записала. Когда я вошла в класс, все уставились на меня. Я тоже старалась рассмотреть всех, глаза мои перебегали от одной девочки к другой, я ведь всегда ищу ту, кто бы мог стать моей самой близкой подругой, но пока не нашла. Все первые ученицы с промытыми до блеска волосами и в аккуратной школьной форме всякий раз сторонятся меня, словно боятся, что у меня гниды. Те, что понеряшливей, в заляпанных пятнами трикотажных блузах, тоже меня не привлекают, потому что я люблю учиться, а они ведут себя как дурочки.

Одни учительницы меня любят, другие нет. В последней моей школе они называли меня Мисс Всезнайка. Я слышала, как они обсуждали меня в учительской. Моя новая учительница, мисс Стрэнд, словно бы колеблется. Может, думает, что я глуховата. Обращаясь ко мне, говорит очень м-е-д-л-е-н-н-о и без конца твердит, чтобы я не расстраивалась, если не могу выполнить задание. Просто удивительно, что она не посадила меня за последнюю парту и не дала какую-нибудь книжку с картинками, как тем детям, которым не очень дается чтение.

И с моим именем она никак не могла примириться, ее губы всякий раз подергивались, словно она с трудом удерживалась от смеха. Девочек тоже раздражало мое имя. Они прозвали меня совсем не оригинально: Бездарлинг.

– Думаешь, только у тебя проблемы с именем, Дарлинг? – сказал Вилли, когда мы пили чай. – Это ж каким надо быть твердолобым, чтобы назвать своего сына Вилли?

– А вот ты сейчас получишь крепким орешком по своей твердолобой башке, – сказала Нэн, делая вид, что собирается запустить в него орехом. – Что, девчонки здорово попортили тебе настроение, Дарлинг?

– Нет-нет, это пустяки, Нэн. Я привыкла. Так всегда бывает, когда я прихожу в новую школу, – сказала я, уплетая за обе щеки яйцо, бекон, сосиску, помидоры, грибы и чипсы. Просто удивительно, как вкусно все у Нэн. И готовит она сама – никаких тебе «сбегай вниз, принеси мне чипсиков». Она меня и стряпать учит. Сегодня я была ответственная за сосиски, и Нэн сказала, что я все сделала замечательно и что у меня прямо дар все схватывать на лету.

– В скольких же школах ты уже побывала, Дарлинг? – спросила Нэн.

– О господи, даже не знаю, Нэн. Их было так много…

Мама жила в самых разных местах с самыми разными типами. Как только у нее появляется новый хахаль – тут же и новое жилье и новая школа. Это ужасно – все время быть «новенькой». Не успеваешь даже запомнить имена всех одноклассников. Я запоминала только тех девочек, которые первыми начинали меня задирать. Мальчики, те никогда ко мне не приставали, но почти везде находилась небольшая группа девчонок, которые оттесняли меня в угол в раздевалке, толкали в коридорах, норовили дать подножку на игровой площадке.

Это все пустяки. Я могу постоять за себя. Пусть у меня не так много силенок, но я СИЛЬНАЯ. Конечно, в драке я одолеть не могу, но, когда нужно, умею нанести крепкий удар. Не кулаками – словом: в устной форме выдаю им тексты из «Пыток для Терри», и они сразу прикусывают язычки. А некоторые даже заплачут, причем самые заядлые. После такого «сражения» я остаюсь в одиночестве. Но и это не беда. Правда. Мне нравится мое собственное общество.

А вообще-то школа не так и важна. Вот дом – дом важен. Иногда я встаю очень рано, действительно очень-очень рано, когда все остальные еще спят, даже малютка Бритни. Я бесшумно кружу по дому босиком, счастливая, что это мой дом и я в нем живу. Я провожу рукой по мягкому кожаному дивану в гостиной, трусь щекой о диванные подушки в золотистом бархате, погружаю ноги в черно-белый пушистый ковер, сшитый из обрезков меха, пальцами обеих рук пробегаю по большой желтой лампе. Я люблю эту высокую витую полупрозрачную лампу, в которой ровно, медленно и непрерывно поднимается и опадает подсвеченная снизу маслянистая жидкость.

Пока все еще спят, я заглядываю к каждому. Моя семья. Пэтси всегда спит, свернувшись аккуратным клубочком, по одну сторону рядом с ней дремлет голубой кролик, по другую – на корточках сидит коала. Мне нравится, что у нее есть любимые игрушки. Хотя она и не играет с ними по-настоящему. Она даже не дала им имена, они просто Кролик и Мишка. Странно, почему Пэтси не называет меня Девочка.

Вилли спит, вытянувшись во весь рост, и, конечно, у него нет никаких любимых игрушек. Он лежит пластом на спине, раскинув руки, а ноги его торчат из-под одеяла. В его комнате воздух всегда спертый из-за старых носков, так что я там не задерживаюсь. Вот бы он разозлился, если б узнал, что я сую нос в его комнату. Однажды он сбросил с себя одеяло, и я видела его в трусах!

Лоретта иногда тоже спит в нижнем белье, но оно у нее такое хорошенькое, изящное, и она выглядит очень славно, хотя из-за туши для ресниц у нее всегда черные круги под глазами, так что это немного портит впечатление. Бритни спит в своей кроватке, у Лоретты в ногах. Обычно на ней премиленькие ползунки из желтой пушистой материи, они очень хорошо смотрятся рядом с ее желтой куклой. Время от времени Бритни тихонько причмокивает губками. Она такая прелесть.

Часто я на цыпочках спускаюсь на кухню, чтобы согреть ее бутылочку к тому времени, когда она просыпается, – около шести. Потом согреваю чай и несу чашку в комнату Нэн. Как она хороша, с этими ее длинными светлыми волосами, которые веером накрывают подушку, а в ее любимых ночных сорочках из черного кружева она кажется мне настоящей кинозвездой, хотя на лице у нее уже появились морщинки.

«Это оттого, что смеюсь часто», – говорит Нэн. Она и вправду всегда смеется. И от этого становится так хорошо на душе, чувствуешь себя такой защищенной и такой счастливой! Если мне случается разбудить ее, она никогда не кричит на меня и не гонит из комнаты. Наоборот, улыбается так, что веришь: она действительно рада меня видеть.

– Привет, мое маленькое сокровище, Дарлинг моя, – говорит Нэн.

Она устраивается поудобнее на своей розовой подушке и отхлебывает чай маленькими глотками. Я забираюсь в ее постель и сворачиваюсь, прильнув к ней. Не могу понять мою маму. Почему она вечно рвется вон из дома? Почему уходит с этими ужасными ее дружками? Она даже не знает точно, кто мой отец, так что и я не могу знать его. Вообще-то мне до лампочки. Я никогда не любила ни одного из моих отчимов, поэтому думаю, что мой настоящий отец ничуть их не лучше. Но Терри – Терри ХУЖЕ их всех.

Хочу, чтобы мне больше не снилось, что он приходит сюда, чтобы забрать меня.

Глава 6
Индия

Дорогая Китти,

я ненавижу школу. Ненавижу всех учителей. Ненавижу всех девчонок. Но особенно ненавижу Марию и Алису.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ласкательно-фамильярное – бабушка, бабуся. (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Ингалятор для астматиков.

Вернуться

3

5 ноября 1605 г. был раскрыт так называемый пороховой заговор против короля Иакова Второго; с тех пор католики Англии празднуют этот день, сжигая на кострах чучела главного заговорщика Гая Фокса и устраивая фейерверки.

Вернуться

4

Государственная школа широкого профиля, дающая как гуманитарное, так и техническое образование.

Вернуться