# Маленький большой человек

Томас Бриджер

## ПРОЛОГ АВТОРА

Мне чертовски повезло в жизни, так как я имел счастье познакомиться с Джеком Креббом – колонистом Запада, индейским разведчиком, великолепным стрелком, охотником на буйволов, приемным сыном племени шайен – в последние дни его пребывания на грешной земле. Дружба с такой выдающейся личностью – само по себе событие незабываемое, не говоря уже о том, что, не будь ее, эта замечательная книга никогда бы не увидела свет. Да, признаю, подобное заявление звучит довольно нескромно, но читайте и судите сами.

Осенью 1952 года, после операции, целью которой являлось исправить деформированную перегородку в моем носу, я тихо выздоравливал у себя дома под присмотром миссис Винифред Бар, практикующей сиделки средних лет. Миссис Бар была вдовой, а так как ее уже нет среди нас (ее «плимут» врезался в цистерну с пивом), она не обидится, если я представлю ее читателю как женщину хитрую, до неприличия любопытную, злопамятную и язвительную. Кроме того, она обладала феноменальной физической силой и, хотя я тоже не из слабых, обращалась со мной, как с нашкодившим мальчишкой.

Эта достойная дама не считала мою болезнь настолько тяжелой (хотя нос болел страшно, а оба глаза заплыли), чтобы тратить на меня попусту свои недюжинные познания в области медицины. Ее раздражало во мне все, в том числе образ жизни – мой отец, к счастью, мог себе позволить выделить достаточно средств на мои литературные и исторические эксперименты, так что мне не было нужды маршировать каждое утро на службу, и я, каюсь, при всем моем уважении к работягам надежно отгородился от их тоскливого мира. Как и подобает каждой уважающей себя вдове, она косо поглядывала на мою холостяцкую жизнь и даже позволяла себе непристойные намеки. Заявляю сразу: я был однажды женат – это раз; у меня полно подружек, и некоторые даже справляются иногда о моем здоровье – это два; и, наконец, три – я никогда не красил губы и не носил шелковых костюмов.

Миссис Бар доставила мне много неприятных минут, и может показаться странным, что я уделяю ее персоне столько внимания и места на этих страницах, написанных с единственной целью – познакомить всех с важнейшим историческим свидетельством освоения Запада, а затем вернуться к прежней безвестности. Но так нередко происходит в делах человеческих – судьба выбирает своим орудием не какую-нибудь знаменитую, чистую помыслами личность, а, например, практикующую сиделку.

Между атаками на пыль с веником и тряпкой в руках, приготовлением слабенького чая и кормления меня остывшим куриным бульоном, составлявшим весь мой рацион тех дней, она, снедаемая своим ненасытным любопытством, шныряла по квартире и совала нос во все ящики и коробки, как заправский жулик. Лицемерно прикрываясь маской своей профессии, она перевернула вверх дном всю спальню. Мои слабые возражения разбивались о гневные отповеди типа: «Но я пыталась найти для вас хоть одну чистую пижамную пару!», и обыск шел своим чередом. Лежа в постели, я беспомощно прислушивался к грохоту открывающихся в соседней комнате шкафов, скрипу этажерок, шелесту бумаг на моем письменном столе и треску приставной лестницы (а вес у нее был немалый), используемой, как правило, для того, чтобы добраться до полок. Тут сердце мое обычно падало с такой силой, что на место его возвращали пружины матраса: там хранилось самое ценное – предметы испанской культуры Эпохи Великих Географических Открытий, которые я с риском для свободы и бумажника вывез из Мексики, где тешил свои слабые легкие кристально чистым горным воздухом.

Но однажды, после ее непродолжительной возни и сопения у запертой дверцы большого стеклянного шкафа, содержащего мою бесценную коллекцию предметов индейского быта, раздался предательский щелчок взломанного замка. Я яростно запротестовал против подобного вандализма, хотя каждое произнесенное слово, казалось, взрывало мой бедный нос изнутри:

– Миссис Бар, я настаиваю, чтобы вы оставили эти вещи в покое!

Меня не удостоили даже ответом, а через минуту она появилась на пороге спальни в потрясающем головном уборе из перьев, принадлежавшем когда-то Бешеному Коню, великому вождю племени сиу. Я заплатил за него шестьсот пятьдесят долларов! Мое возмущение в тот момент было столь велико, что я не сразу понял, сколь нелепо выглядела эта кривоногая толстуха в славном боевом доспехе краснокожих. Ее невежество просто убивало: орлиные перья могли носить только мужчины, то есть воины, особо отличившиеся на полях сражений. Это было равносильно тому, как если бы она, да простит мне читатель столь смелое сравнение, надела трусы с гульфиком и отправилась на свидание. Короче говоря, миссис Бар всецело являла собой неопровержимое свидетельство упадка культуры белых людей.

Пока я предавался сим горестным размышлениям, она истошно завопила и стала проделывать нелепые тяжелые па, видимо полагая, что именно так должна выглядеть боевая пляска индейцев. Ее энергии не было предела. Я предпочел обойтись без дальнейших возражений, опасаясь за судьбу уникальной вещи, возраст которой приближался к веку: и так из-за слоновьего танца миссис Бар перья начали осыпаться и, плавно кружа в воздухе, ложиться ей под ноги, подобно тому, как стремятся к земле семена отцветшего одуванчика.

Отчаявшись выжать из меня хоть звук, она внезапно прекратила свою дикую гимнастику, сняла доспех Бешеного Коня, отнесла его на место и вернулась в спальню с явными следами раздумий на лице.

Тяжело опустившись на радиатор батареи, она немного помолчала и спросила:

– Я когда-нибудь говорила вам, что работала в Мервилле в приюте для старых грымз?

Человек более тонкий и деликатный без труда разобрал бы в моем ответном всхлипывании нежелание что-либо слышать, но миссис Бар обладала стойким иммунитетом к проницательности.

– Об этом мне напомнило ваше индейское барахло, – продолжала она. – Был там один грязный старикашка, который утверждал, что ему сто четыре года. На вид я бы не дала ему ни на день меньше, но даже если этот древний пень и трепался, то ему все равно никак не меньше девяноста…

Совесть не позволяет мне приводить ее яркую и сочную речь дословно, поэтому читатель ознакомится с ней в моем личном переложении на доступный его пониманию язык. Но стиль изложения я все же постарался сохранить.

– …Кроме того, он клялся, что был в свое время ковбоем и индейским воином. Старые бездельники сутками не отходят там от телевизора, вот, видать, и поднахватались. Так вот, этот выживший из ума сучок гонялся по коридорам за своими собратьями, насильно впихивая в них свои дурацкие россказни. Кстати, он упоминал, что является единственным уцелевшим солдатом генерала Кастера. [1] Бред! Я собственными глазами видела фильм, где все они погибли. Все до одного…

Моя бедная сиделка! Да будет ей земля пухом. Неделю спустя она ушла, а еще примерно через месяц я прочитал в газете о несчастном случае с ее «плимутом».

Клянусь Богом, я не из тех садистов, что пишут бесконечные скучные прологи, видя в них единственную возможность публичного самооправдания за то, что вообще взялись за перо. А посему не вижу смысла посвящать читателя во все перипетии своих поисков человека, действительно оказавшегося великим колонистом Запада.

Замечу лишь, что едва миссис Бар уловила мой интерес к «грязному старикашке», который «был в свое время ковбоем и индейским воином», как потащила меня сквозь тернистые дебри своей памяти. Не могу не сказать и того, что никто из персонала мервиллского дома престарелых (который я посетил сразу же после болезни) слыхом не слыхивал ни о каком «Пеппе, Стебе или Терре», как его величала миссис Бар.

Не помогло и упоминание о его славном ковбойском прошлом. Врачи смеялись мне в лицо. Сто одиннадцать лет?! Да ни один из их подопечных не дожил и до ста трех! В конце концов я пришел к убеждению, что они сговорились и решили скрыть от меня все сведения об искомом человеке в силу их неоспоримой ценности. Кроме того, это заведение, как и все ему подобные, было безбожно переполнено, а оживленное передвижение бесчисленных кресел на колесах по коридорам являло серьезную угрозу жизни тех, кто еще мог ходить.

Стоит ли говорить, как я был удивлен, узнав, что такие же учреждения есть в Карвеле, Харкинсвиле и Бардиле. Посетив по очереди эти города, я много говорил со служителями и их питомцами. Истории, рассказанные мне, в большинстве своем достойны отдельной книги каждая. Как-то я беседовал с одним древним стариком, говорившим басом и кутавшимся в пляжный халат. Лишь через полчаса я понял, что передо мной женщина… Мне удалось найти нескольких хрычей, что-то помнивших о своей жизни на Диком Западе. Они весьма охотно повествовали о днях своей юности, но стоило их отвлечь вопросами, касающимися конкретных событий, столь меня интересовавших, начинали клевать носом. Но среди них так и не оказалось ни Пеппа, ни Стеба, ни Терра, ни стоодиннадцатилетнего долгожителя, свидетеля битвы при Литтл Бигхорне.

Вы можете спросить, почему я так упорно верил в существование этого Пеппа, да и вообще в правдивость истории миссис Бар? Отвечу. Я вообще человек импульсивный, в чем, кстати, никогда не раскаивался. Кроме того, собирая коллекцию предметов индейского быта (обошедшуюся мне в несколько тысяч долларов), я проникся жгучим интересом к Старому Доброму Западу. И наконец я до сих пор храню экстренный выпуск газеты «Бисмарк трибюн» (Дакота, 6 июля 1876 года), в котором приводится первый список погибших солдат генерала Кастера. Так вот, в этом списке ЕСТЬ ИМЕНА Пепп, Стеб и Терр. Они, естественно, значатся как убитые, но та же газета признает, что тела многих были страшно изуродованы и это сильно затруднило опознание.

Мне почему-то казалось, что Стеба могли убить, приняв за шпиона индейцев племени арикара. Если бы «старый пенек» миссис Бар был бы индейцем, она непременно отметила бы эту деталь, но, с другой стороны, описывая его, моя незадачливая сиделка упоминала о его коже как о «затертой клеенке», ни слова не сказав о цвете. Однако всем известно, что далеко не все индейцы сильно загорелы и что краснокожих в прямом смысле слова среди них нет вовсе.

Но я нарушил свое обещание не вдаваться в подробности… Нет ничего невероятного в том, что Пепп, Терр или, скажем, Стеб благополучно пережил кровавую бойню и, по одному ему ведомым причинам, скрыл свое существование от властей, журналистов и историков. Возможно, вследствие тяжелых ран он долго (почти три четверти века!) страдал амнезией, а затем внезапно память вернулась к нему, причем в такое время и в таком месте (где его окружали светочи медицины вроде миссис Бар), что правдивые рассказы ветерана прозвучали бредом выжившего из ума паралитика. Так оно в принципе и могло быть, но долгие и кропотливые поиски убедили меня в том, что все же это мало похоже на правду. Ведь сама миссис Бар в последний раз видела таинственного Пеппа, или, как бишь его там, Стеба, в 1945 году! Если уж возраст в сто четыре года вызывает, мягко говоря, изумление, то сто одиннадцать лет звучат просто абсурдно.

Смех, да и только. Я допустил глупейшую ошибку, когда, зайдя к отцу, дабы забрать мою ежемесячную «стипендию» (что, к сожалению, требовало личного присутствия), на его невинный вопрос «Чем ты был занят, Ральф, последние четыре недели?» – честно ответил: «Разыскивал стоодиннадцатилетнего ветерана, бившегося при Литтл Бигхорне!»

В глазах отца появилось отсутствующее выражение, а зажатый в зубах мундштук начал угрожающе потрескивать… Меня спасло лишь внезапное появление его секретаря с депешей из Гонконга, колонии, где мой достойный родитель строил отель. Бормоча что-то о слабоумных отпрысках, бессмысленно транжирящих свою жизнь, он вскрыл конверт и погрузился в чтение. Отцу вскоре предстояло разменять девятый десяток. Мы с ним никогда не были близки.

Уже смирившись с неудачей своих попыток и намереваясь вернуться к труду всей моей жизни – фундаментальной монографии о происхождении юго-западной luminaria (христианского светильника, являющего собой свечу, помещенную в бумажный кулек с песком), которую начал несколько лет назад после посещения местечка Таос в штате Нью-Мексико, – я уже перебирал черновики и заметки, когда получил любопытное письмо, больше всего походившее на форменное надувательство:

> «Дарагой сер я праслышал што вы меня исчете – именна меня паскольку в этай багадельни нет никаво другова кто бы слыл как я гироем учавствовал в старых добрых сражениях на Гронице и знавал лично гинерала Кастера, Веселава Быка, Дикаго Билла, негадяя па празванию Ухавертка, др. а так жа пережил дастапамитный бой у Литтл Бигхорна то бишь паследний паход Кастера.

> Здесь я живу как заключоный. Мне сто и адинадцать лет но буть у меня мой верный Кольт я бы уш парасчистил себе дарогу на волю. Аднака у меня его нету. Вы пясател и я прадам вам маю историю за 50 тысяч долароф што страшна дешево если вспомнить што я видать как паследний сведетель всево.

> Ваш друг

> Джек Кребб».

Почерк был просто кошмарным (если эти каракули вообще можно назвать почерком), я расшифровывал письмо весь день, и приведенный выше текст следует рассматривать лишь как одно из возможных его толкований. На листке бумаги стоял штамп мервиллского дома престарелых, куда, как вы помните, я и направил свои стопы прежде всего, но ничего там не нашел. Однако требование пятидесяти тысяч нагляднее всего прочего свидетельствовало, что этот человек существует и, похоже, не так уж выжил из ума.

Утро следующего дня застало меня мирно спящим за рулем моего «понтиака», аккуратно припаркованного на асфальтированной мервиллской стоянке с гостеприимной надписью «Для приезжих».

Директора дома престарелых несколько удивил мой повторный визит, и на его вопрос «Чем, собственно, обязан счастью видеть вас вновь?» – я протянул ему письмо. Быстро пробежав его глазами, он перепоручил меня заботам главного психиатра, длиннолицего человека по имени Тэг. Тот, в свою очередь, ознакомился с витиеватым посланием, вздохнул и сказал:

– Да, боюсь, что это один из наших. Им иногда удается обмануть нас и отправить кому-нибудь письмо… Я страшно сожалею о доставленном вам беспокойстве, однако спешу заверить, что этот пациент совершенно безвреден. Намек на насилие в последнем абзаце письма просто фантазия, не более. Кроме того, он настолько слаб физически, что не может без посторонней помощи встать с кресла, а о его умственной деградации я просто умолчу… И вам никоим образом не следует опасаться, что он вырвется в город и причинит вам вред…

Я резонно заметил доктору, что угрозы мистера Кребба, если это вообще были угрозы, относились скорее к персоналу мервиллского приюта, но уж никак не ко мне. Поняв, что я принимаю письмо всерьез, психиатр сочувственно улыбнулся и посмотрел на меня почти ласково, с явным профессиональным интересом. У меня есть некоторый опыт общения с этой публикой, приобретенный в мою бытность декадентствующим юнцом, мучимым ночными кошмарами и мигренью, и стоивший мне пятидесяти долларов в час, два раза в неделю, на протяжении нескольких лет.

– Но не в этом дело, – продолжал я. – Я настаиваю на встрече с мистером Креббом. Мне пришлось проехать добрую сотню миль, причем ночью. И я с гораздо большей пользой провел бы нынешнее утро в обществе моего поверенного и налогового инспектора.

Он неожиданно сдался. Люди его профессии, столь привыкшие навязывать другим свою волю, обычно пасуют перед доводами экономического порядка.

Мы поднялись по лестнице и прошли добрых полмили по бесконечным коридорам. Отделение психиатрии было одной из последних построек в Мервилле, и все сверкало стеклом и кафелем в щедром обрамлении густозеленых листьев вьющихся тропических растений: в самом деле, оно напоминало скорее оранжерею или парник, где среди зелени диковинных кустов то там, то здесь виднелись желтоватые грибы старческих лысых черепов. Мы вышли на застекленный балкон, засаженный геранью. На улице уже властвовал декабрь, но здесь благодаря мощной отопительной системе царило вечное лето. И тут меня посетило жуткое видение: в кресле-каталке, спиной к нам, сидела нахохлившаяся черная птица невероятных размеров, самый огромный гриф-индейка из всех, которых мне когда-либо доводилось видеть. Его неподвижный взгляд был устремлен сквозь стекло вниз, словно отыскивая добычу, а маленькая морщинистая голая голова слегка подрагивала.

– Мистер Кребб, – обратился к этой странной «птице» доктор Тэг, – к вам посетитель. И как бы вы ни относились ко мне, я надеюсь, что с ним вы будете вежливы.

«Гриф» медленно повернулся и стрельнул глазами поверх линялых перьев сложенного крыла. Мой ужас лишь возрос, когда я увидел, что у этой «птицы» не клюв, а сморщенное человеческое лицо, покрытое, как и говорила миссис Бар, складками вытертой клеенки; маленькое злобное личико с горящими глазками цвета неба над раскаленным от полдневного солнца плоскогорьем.

– Щенок, – ответствовал старикашка доктору Тэгу, – как-то у Роки-Форд мне довелось принимать роды у бизонихи, орудуя лишь охотничьим ножом и зеркальцем. Так вот, вид ее грязного волосатого зада был просто наслаждением по сравнению с тем, чем кончается твоя шея.

Быстрым движением сухих лапок Кребб развернул кресло, и оказалось, что если для грифа он был неестественно велик, то для человека – определенно мал. Свалявшиеся грязные перья при ближайшем рассмотрении оказались черным фраком, приобретшим с годами зеленоватый оттенок. Несмотря на стоявшую в оранжерее жару, при которой даже капризные герани чувствовали себя превосходно, из-под фрака старика выглядывал толстый шерстяной свитер, а из-под него – фланелевая пижамная куртка. Пижамные брюки на пуговицах были подвернуты и заправлены в длинные черные носки, отчего чуть выше щиколоток образовались внушительные утолщения, похожие на сильно раздувшиеся суставы.

Описание его голоса я оставил напоследок. Представьте себе, если удастся, бренчание гитары, дека которой заполнена золой: дребезжащая нота исчезает, едва родившись на свет и оставляя в память о себе лишь раздражение напряженного слуха.

Доктор Тэг страдальчески улыбнулся и представил нас.

Внезапно Кребб сунул между своими бурыми деснами вставные челюсти, которые до этого сжимал в руке, и, оскалив их на психиатра, прорычал:

– А теперь вали отсюда, грязный сукин сын!

Веки Тэга дрогнули, словно протестуя против маски невинного страдальца, но он тут же взял себя в руки и сказал:

– Если мистеру Креббу угодно, я не вижу причин, почему бы вам и в самом деле не поболтать в спокойной обстановке… скажем, минут тридцать. Не откажите заглянуть потом ко мне в кабинет, мистер Снелл.

Джек Кребб бросил на меня быстрый взгляд, выплюнул в ладонь искусственные зубы и спрятал их во внутренний карман фрака. Я почувствовал себя не в своей тарелке, осознав вдруг, что теперь все зависит от моих способностей наладить доверительную беседу. Едва я понял, что передо мной не гриф, а человек, то сразу же поверил в правдивость всего сказанного в письме. Мне предстояла нелегкая задача, и вести себя следовало очень осторожно.

Он снова вперил в меня свои ярко-синие глаза. Я молчал, терпеливо ожидая, когда ему наскучит меня рассматривать.

– А ты ведь маменькин сынок, малыш? – весьма нелюбезно осведомился он наконец. – Да, да, дружок, большо-ой, жи-ирный сосунок. Бьюсь об заклад, если сжать твою руку выше локтя и резко отпустить, она еще долго будет дрожать, как студень. Знавал я одного парня вроде тебя… Он пришел на Запад и имел глупость попасть живым к племени кайова. Так вот они связали его, а их скво сделали из него кисель, исхлестав ивовыми прутьями. Ты принес мои деньги?

Я понял, что старый плут испытывает мое терпение, и не стал прикидываться обиженным, а лишь спросил:

– Почему они сделали это, мистер Кребб?

Он скорчил гримасу, вследствие чего его глаза, рот и почти весь нос вдруг исчезли, лишь самый кончик последнего торчал из складок кожи, как пустой палец из скомканной в руке перчатки.

– Индейцы страшно любопытны, – сказал он. – Нет, конечно, их интересует не все подряд. Ежели им чего не интересно, они и головы не повернут в ту сторону. Но тот сосунок их задел за живое. Им страсть как хотелось посмотреть, будет ли он плакать, как женщина, если его побить. А он взял и не разревелся, хотя на спине остались такие следы, будто его кошки драли. Тогда ему надавали кучу подарков и отпустили. Тот сосунок оказался храбрым парнем, так что, хоть ты и маменькин сынок, это ничего не значит. Ты принес мои деньги?

– Мистер Кребб, – ответил я, чувствуя некоторое облегчение от рассказанной истории, хотя и не понял до конца ее смысла, – мне бы не хотелось обсуждать сейчас эту тему, у меня достаточно скромные доходы.

– Если у тебя нет денег, то что же ты принес мне, сынок? – удивился он. – Одежда твоя так себе, да и вряд ли мне подойдет… – с этими словами он оторвал голову от спинки кресла, плотоядно взглянул на рукав моего плаща и вцепился в него своей куриной лапкой. Прорезиненная материя напряглась, но выдержала хищный напор его когтей.

– Давайте вернемся к этому как-нибудь в другой раз, – быстро проговорил я, ловко освобождаясь от стариковской хватки и пересаживаясь на другой стул, подальше. – Сейчас мне хотелось бы, если это вас не обидит, конечно, убедиться в достоверности вашей… так сказать… хм… истории.

Мое заявление исторгло из его груди сухой хриплый смех, напоминавший звук, издаваемый морковкой на мелкой терке. Затем маленькая, желтая, словно туго обтянутая старым блестящим пергаментом голова безвольно упала вперед и… застыла. Мое сердце чуть не разорвалось от горя: я нашел его слишком поздно. Он умер!

Я бросился к креслу-каталке и положил руку ему на грудь. Потом прислушался… Хотелось бы мне, чтобы и мое сердце билось так же четко и выразительно!

Он просто спал.

– Мне бы не хотелось, чтобы ваш энтузиазм вышел вам же боком, – говорил доктор Тэг несколько минут спустя, сидя за своим металлическим столом, на котором высилась флюоресцентная лампа с подставкой в виде подъемного крана. – Я помню вашу миссис Бар, она была у нас скорее уборщицей, чем медсестрой или сиделкой. Ее уволили, кажется, за то, что она давала пациентам не те лекарства, в том числе и мистеру Креббу… Путала, знаете ли. Кроме того, она вместе с ним пила. А теперь представьте себе, какое действие на слабое сердце старца может оказать глоток спиртного… Не говоря уже о психике. Мне кажется, что паранойя мистера Кребба очевидна даже для неспециалиста.

– Но ведь ему может быть сто одиннадцать лет. Вы и это станете отвергать, доктор Тэг? – возразил я.

Тэг улыбнулся:

– Странно вы ставите вопрос, сэр. Да, ему действительно может быть столько лет. Ну и что? Это не имеет никакого отношения ни к моим утверждениям, ни к вашим собственным сомнениям. Мы располагаем специальной медицинской аппаратурой, позволяющей с известной степенью точности установить возраст человека. Есть ряд показателей. Так, например, у ребенка…

Я выхватил носовой платок как раз вовремя, чтобы не чихнуть в воздух. Проклятые пыльные герани. А предписанные мне после операции капли для носа остались за сотню миль. Перегородка нещадно разболелась. И тут меня осенило. Я понял истинный смысл истории мистера Кребба о том незадачливом парне, выпоротом индейцами: каждый из нас рано или поздно попадает в ситуацию, в которой ведет себя либо как трус, либо как герой. Горстка людей, брошенная судьбой в кровавую бойню при Литтл Бигхорне, навсегда покрыла себя неувядаемой славой, являя образец стойкости для тысяч обыкновенных людей, чьи самые острые переживания в жизни связаны с попыткой обокрасть их жилище, со спором на пляже с каким-нибудь громилой или с отсутствием под рукой обезболивающих капель для носа.

Я открыл кран над нержавеющей мойкой доктора Тэга, набрал в горсть воды и втянул ее обеими ноздрями. От этого сомнительного водолечения боль отступила на время, но в последующие три четверти часа новые взрывы непрестанно сотрясали мой бедный нос, его раздуло, а глаза превратились в слезящиеся щелочки. Простуженный японец, да и только. Но я не дрогнул.

Как выяснилось, интересы доктора Тэга лежали исключительно в области финансов, вернее в благоустройстве и поддержании мервиллского приюта вообще и отделения психиатрии в частности. Медицинская наука способна определить возраст ребенка практически задаром, но в случаях со стариками требовала денег. Кресла-каталки также с неба не сыпались. Служащим вроде миссис Бар, не говоря уже о настоящих медсестрах и сиделках, необходимо было платить. Даже упомянутые выше герани пробивали изрядную брешь в бюджете.

Мне раньше и в голову не приходило вспоминать, что мой отец на дружеской ноге со многими законодателями штата. Не знаю уж, хватал ли доктор Тэг звезды с неба на своей профессиональной ниве, но он выказал незаурядные задатки ловкого политика. Результатом нашей недолгой беседы в его кабинете, где все вплоть до мелочей было сделано из металла, явилось то, что я согласился обсудить с отцом пути увеличения государственных ассигнований на приюты для престарелых. Со своей стороны, доктор Тэг посвятил меня в отчеты рентгеновского и химического обследований Джека Кребба, в ходе которых было установлено количественное содержание кальция в его старых костях. Согласно приговору ему было «определенно за девяносто».

Не уверен, что Креббу удалось бы справиться с Тэгом даже с помощью такого проверенного миротворца, как крупнокалиберный кольт. После недолгого размышления я решил нарушить свое обещание и не стал писать отцу. Видимо, ни доктор Тэг, ни его шеф не предполагали подобного вероломства, поскольку на протяжении пяти месяцев, нанося практически ежедневные визиты Джеку Креббу, я встречал в коридоре то одного, то другого, а то и обоих вместе. У нас даже вошло в привычку обмениваться фразами:

– Ну, как ОНО выглядит, сэр?

– Превосходно, доктор.

Мне не доводилось бывать в Мервилле с начала лета 1953 года, когда этот дежурный вопрос прозвучал в последний раз.

Теперь несколько слов о композиции предлагаемых вашему вниманию мемуаров. Изначально они представляли собой пятьдесят семь катушек магнитофонной ленты с записью голоса Кребба. С февраля по июнь 1953 года я садился рядом с ним каждый вечер и включал магнитофон, подбадривая старика вопросами всякий раз, как его энтузиазм начинал падать.

В конечном счете это его книга, и я горд, что помог ей появиться на свет. Местом наших бесед была его крохотная спаленка, обставленная серой металлической мебелью и насквозь пропахшая испарениями кухни, располагавшейся двумя этажами ниже. Конечно, застекленный балкон-оранжерея, где я увидел его впервые, вполне бы подошел, если бы не моя несносная аллергия на растения и боязнь, что нас там будут постоянно отвлекать другие «постояльцы» и врачи.

Кроме того, мистер Кребб слабел на глазах. К марту он уже не вставал с постели. К июню, когда записывались последние пленки, его голос был уже еле различим, хотя мозг продолжал интенсивно работать. А двадцать третьего числа того же месяца, войдя в комнату, я увидел, что его взгляд уже не может сфокусироваться на мне… Старый разведчик подошел к концу своей тропы.

Выписавшись из отеля, где я прожил все пять месяцев, я отправился на похороны, ожидая, что буду там единственным плакальщиком, – ведь друзей у покойного не было, – но ошибся: на кладбище явились едва ли не все подопечные приюта, храня на лице, по обычаю стариков, выражение мрачного удовлетворения.

Погребение состоялось 25 июня 1953 года, в день семидесятисемилетней годовщины битвы при Литтл Бигхорне. В смерти, как и в жизни, Джек Кребб не изменил себе, но это совпадение стало последним.

Теперь о самом тексте: он полностью принадлежит мистеру Креббу и дословно записан с магнитофонных пленок. Я ничего в нем не менял, а лишь расставил необходимые знаки препинания. Однако следует признать, что я и не пытался воспроизвести особенности голоса покойного или его своеобразное произношение, за исключением, пожалуй, лишь приведенного выше письма.

У него был дар прирожденного рассказчика, в противном случае я бы никогда не справился с бесконечным нагромождением имен и событий. Вы заметите между тем, что тогда как повествование, ведущееся от первого лица, так сказать in propia persona, не грешит знанием грамматики, герои книги, например генерал Кастер, говорят на нормальном языке. А речь индейцев, даваемая, естественно, в переводе, оформлена по всем правилам грамматики и синтаксиса. Магнитофонные записи, хранимые мною и поныне, наглядно свидетельствуют о том, что мистер Кребб спокойно употреблял слова вроде «табурет» и «тубарет», etc., явно не видя между ними никакой разницы. Однако прислушайтесь, как говорят окружающие вас люди иных социальных слоев, скажем ваш шофер, механик или чистильщик сапог! Утверждаю: Кребб в отличие от них имел хотя бы некоторое представление об общедоступных правилах риторики и умел, когда хотел, говорить совершенно правильно, но и он жил не на Луне.

Вы можете спросить, откуда в лексиконе мистера Кребба могли взяться, скажем, слова «постижение» и «возлияние». Но не стоит забывать, что грубоватая культура нашего колониста питалась из самых разнообразных источников: например, нередкие приезды на границу трупп шекспировских театров или проповедников всех мастей с «Библией короля Иакова» [2] в седельной сумке. Кроме того, как вы узнаете чуть позже, миссис Пендрейк, воспитывавшая юного Джека, познакомила его с творениями Александра Поупа [3] и, вне всякого сомнения, многих других поэтов.

Уверен, вы согласитесь со мной, что мистер Кребб весьма осторожен в выборе выражений. Да, иногда они не слишком изысканны, но следует считаться с временем, обстоятельствами и им самим. Однако в отношении женщин он проявляет прямо-таки старомодную галантность и крайне щепетилен: его воспоминания романтичны и даже сентиментальны, как мне кажется, подчас даже чересчур. Так, портрет миссис Пендрейк вполне можно было бы живописать и более смелыми мазками. Я подозреваю, что она была из тех недостойных женщин, которых каждый из нас рано или поздно встречает на своем жизненном пути. Вот, скажем, моя бывшая жена… но хватит, это все-таки книга мистера Кребба, а не моя.

И все же, когда Кребб не занимался непосредственно диктовкой, мы часто говорили с ним (вернее, он со мной) на чисто мужском языке, и должен признаться, что большего матершинника мне встречать не доводилось. Он был просто не в состоянии произнести предложение, не вставляя после каждого слова некое определение, почерпнутое им то ли на рыночной площади, то ли в газетах. Звучало же это примерно так: «Дай-ка мне этот… микрофон, сынок. Интересно, когда эта… сестра принесет мой… завтрак». Так что я вынужден попросить читателя самого дополнять фразы, когда по ходу повествования мистер Кребб говорит нечто вроде: «Мотай отсюда, ты, проклятый сукин сын!» Будьте уверены, в оригинале употреблялись намного более сильные выражения.

Еще одно замечание: слово «задница». Как и многих писателей-любителей, употребляющих его безо всякого вкуса и изящества, лишь потому, что оно все время мелькает в прессе, Кребба часто обвиняли в грубости. Но это не тот случай. Нет, он искренне полагал это слово вежливым, которое можно и должно произносить повсеместно по любому поводу, не боясь никого обидеть. Впрочем, убедитесь сами.

Пожалуй, хватит. С тех пор как Джек Кребб сжимал мой микрофон, прошло десять лет. За это время от вполне естественных причин скончался мой отец, и началась моя долгая и волокитная борьба за наследство с невесть откуда взявшимся сводным братом. Но речь сейчас не об этом.

Я сказал достаточно и теперь уступаю сцену Джеку Креббу. Вы снова встретитесь со мной в кратком эпилоге. Но прежде прочтите эту ни с чем не сравнимую историю!

Ральф Филдинг Снелл

## Глава 1. СТРАШНАЯ ОШИБКА

Я – белый и никогда этого не забывал, но в десять лет от роду я попал на воспитание к индейцам племени шайен.

Мой отец проповедовал слово Божие в Эвансвиле, штат Индиана. Церкви как таковой у него не было, и он умудрялся договариваться с неким владельцем питейного заведения, именовавшегося в наших краях «салуном», и тот разрешал ему по воскресеньям, с утра, выступать перед завсегдатаями. Салун располагался недалеко от реки, и его прихожанами были лодочники с Огайо-Ривер, бандиты-шулеры, останавливавшиеся здесь по пути в Новый Орлеан, карманники, кабацкие задиры, шлюшки и иже с ними, короче говоря, излюбленная паства моего батюшки, внимавшая его наставлениям с открытыми ртами и шумно выражавшая свои чувства, ничуть не стесняясь витиеватых и малоцензурных выражений.

Когда он впервые переступил порог салуна и начал свою проповедь, вся эта разношерстная толпа готова была линчевать его, но отец вскарабкался на стойку бара и разразился такими истошными воплями, что его предпочли оставить в покое и даже выслушать. Мой папочка владел своим голосом в совершенстве, недоступном ни одному другому белому проповеднику, хотя и не вышел ростом и был худ, как швабра. У него, знаете ли, имелся убийственный прием: заставить слушателя чувствовать себя виноватым за то, за что ему и в голову не могло прийти. Самое главное – вовремя отвлечь, обескуражить. На этом-то он и играл. Он мог уставиться немигающим взором на какого-нибудь краснорожего бродягу-лодочника и рявкнуть: «А как давно ты не видел свою мамочку?» И можете не сомневаться, парень терялся, сучил ногами и утыкался носом в рукав, а тут еще с неутешными всхлипываниями начинали сновать вокруг мои многочисленные братья и сестры, изображая разорванную судьбой гирлянду вычищенных до блеска то ли серафимчиков, то ли херувимчиков (я, по правде-то говоря, не особо в этом силен) и видом своим являя «Горнию Милость Всем Нашим Невзгодам».

Но они не просто сновали между столиками, а собирали пожертвования, которыми мы делились с владельцем салуна. Как нетрудно догадаться, на этом простом основании он и пускал нас к себе. Но его выгода была и в другом: во время всей службы работал бар.

Мой отец не был пуританином. Не раз во время проповеди ему доводилось стрелять. Никто никогда не слышал от него ни слова осуждения выпивки, женщин, карт или какого-либо иного удовольствия. «Азарт во всех проявлениях своих, – не раз говаривал он, – дан нам Господом, а потому и не может быть дурным сам по себе. Дурно то, что, следуя ему, человек порой теряет свой природный облик, сквернословит, жует табак, плюет на пол и забывает умываться». Не помню, чтобы отец упоминал другие грехи. Он не имел ничего против хорошей сигары, но не выносил, когда жевали табак, отдавали предпочтение площадной брани или разгуливали с грязной физиономией. Если человек умыт и чист телом, отца мало трогало то, что он напивается до полусмерти, проигрывает последние гроши, обрекая своих детишек на голод и нищету, или подхватывает дурную болезнь от неумеренного общения с женщинами легкого поведения.

Мальчиком я и не подозревал, но сейчас-то я точно знаю, что мой отец был психом. Часто он нес что-то бессвязное, спотыкался и падал, а когда к нему обращались, отвечал невпопад. Прежде чем удариться в религию, отец был парикмахером, да и потом всегда сам стриг нас, детей, что было, доложу я вам, просто пыткой: он отчаянно сопел, прыгал вокруг, щелкая ножницами и норовя отхватить кусок уха или шеи вместе с отросшим вихром.

Дела в салуне шли неплохо, если не считать недовольства прочих священников, стремившихся вытурить отца из города за то, что он похитил у них часть паствы и особенно изрядное число стареющих женщин, свято до этого веривших в традиционные христианские запреты. И тут как гром с неба – мой родитель решил отправиться в Юту и стать мормоном. Среди прочего его воображение пленяла мормонская идея о том, что мужчине подобает иметь много жен. Как я уже говорил, отец одобрял все, кроме жевания табака, сквернословия и т. д. Самому ему вовсе не приспичило завести себе еще одну жену, но все дело было в принципе. Поэтому мама не особенно тревожилась. Это была маленькая хрупкая женщина с невинным круглым веснушчатым личиком. В тот день, когда отец пришел в крайнее возбуждение от своего решения и отказался идти проповедовать в салун, она заставила его раздеться и залезть в бочку с горячей водой, где долго терла ему спину мочалкой, что четверть часа спустя успокоило его окончательно.

Итак, отец отвез нас в Индепенденс, штат Миссури, купил там повозку и волов, и мы отправились в путь по калифорнийской дороге. Ежели память мне не изменяет, это была весна 1852 года, но нам навстречу то и дело попадались бедолаги, поднятые на ноги «золотой лихорадкой», разразившейся аж в сорок восьмом, и теперь безнадежно оказавшиеся в самом ее хвосте. Прошло изрядно времени, прежде чем из попутчиков не образовался небольшой караван из семи повозок и двух верховых лошадей. Люди сдуру избрали отца своим вожаком, хотя он и не имел ни малейшего представления о путешествиях через равнины, в отличие от меня, наслушавшегося душераздирающих рассказов одного китайца, который работал несколько лет назад по шестнадцать часов в день на строительстве железной дороги Сентрал-Пасифик. Видимо, единственным способом заставить отца заткнуться и не разражаться ежеминутно громогласными пророчествами было сделать его главным. Кроме того, каждый вечер, останавливаясь на ночлег, все собирались в кружок вокруг огня и усердно молились: как и многие другие, пожертвовавшие всем во имя великой идеи, они часто теряли последнюю надежду. Мне следовало бы привести здесь в качестве примера какую-нибудь из отцовских проповедей, но, во-первых, с тех пор минуло уже сто лет, а во-вторых, читателю, сидящему в мягком кресле или на диване, она мало что скажет, поскольку произнесена была ночью, в необъятной прерии, у потрескивающего костра, дым которого отдавал чем-то сладким, поскольку вместо дров в нем горели сухие бизоньи лепешки. Она прозвучала бы просто нелепо, поскольку не было в ней истинного вдохновения, а лишь слова, которые действовали на измученных людей скорее одним своим звучанием, чем смыслом… хотя трудно сказать, ведь я был тогда всего лишь ребенком. Но самое странное заключалось в том, что в чем-то мой отец походил на индейца.

Индейцы. Часто, очень часто, пересекая Небраску, мы встречали небольшие группки индейцев пауни. Для меня, мальчишки, они были просто краснокожими аборигенами и страшно мне нравились, поскольку шли, куда хотели, без какой-либо определенной цели.

Обычно они придерживали своих лошадей в четверти мили от каравана и некоторое время следовали за ним, а затем подъезжали ближе и клянчили еду. Взрослые страшно досадовали, что от них невозможно отделаться, просто протянув из окна повозки кусок бекона или сахара, не останавливая при этом караван. Нет, больше всего на свете индейцы любили кофе, и приходилось разводить огонь и готовить густой ароматный напиток. Уверен, если бы мы этого не делали, мы бы не уехали далеко. Ничто так не выводит индейцев из себя, как равномерное целенаправленное движение. Именно поэтому они не только не изобрели колеса, но и не приняли его, когда увидели у белых людей. Короче говоря, держались они с нами довольно дружелюбно, не упуская, однако, случая спереть нож, топор или ружье.

Да, индейцы очень любили кофе. Они садились на свои одеяла, кивали после каждого глотка и говорили «хау, хау», а когда мама давала им печенье, степенно им хрустели, повторяя свое неизменное «хау, хау».

Отца, как нетрудно догадаться, они страшно заинтересовали, так как делали все, что хотели, и он всю дорогу пытался вовлечь их в философский спор, в чем, естественно, терпел полный провал, поскольку индейцы ни слова не знали по-английски, а на языке знаков объясняться он не умел. Кроме того, никто так не любит громко пускать газы, как индейцы, что тоже мало способствует теплой дружеской беседе.

Закончив трапезу, пауни вставали, произносили еще раз свое «хау, хау», садились на лошадей и уезжали, не сказав ни слова благодарности. Правда, некоторые из них жали на прощание руку, обычай, недавно перенятый у белых людей и ставший, как все новое, настоящей манией: они трясли руки всем в караване – мужчинам, женщинам, детям, младенцам в колыбели… меня даже удивляло, почему они не хватают волов за переднее правое копыто.

Индейцы никогда ни за что не благодарили, поскольку тогда их этикет этого не предусматривал, тем более что они, по их понятиям, и так были крайне любезны, то и дело говоря «хау, хау», то есть «хорошо, хорошо». Вы можете объехать весь свет вдоль и поперек, но таких воспитанных туземцев, как индейцы, вам не сыскать. Целью их визитов было вовсе не попрошайничество в прямом смысле слова, каковым живут некоторые бездельники в больших городах. По индейскому кодексу чести, если ты видишь незнакомца, то должен или разделить с ним его пищу, или же сразиться. И слава Богу, что наши краснокожие приятели предпочитали первое! Кстати сказать, наткнись наш караван на их селение, они бы накормили нас.

Число гостей росло с каждым днем. Видимо, вернувшись к себе, один пауни говорил другому: «Слушай, старина, а почему бы и тебе не махнуть к этим длинным повозкам и не подкрепиться там кофе и печеньем?» А так как скорость наших волов не превышала две мили в час, у нас наверняка успело перебывать все племя. А затем мы въехали на земли шайенов, в юго-восточной части которых располагается теперь штат Вайоминг, и все повторилось. Запасы кофе стремительно истощались, а пополнить их мы могли лишь в Форте-Ларами, стоявшем у слияния рек Ларами и Hopс-Плат.

Однако в Ларами кофе не оказалось, его должны были привезти лишь через неделю (железной дороги тогда еще не было). Крайне раздосадованный, отец решил ждать, однако наши спутники рвались вперед, в Калифорнию.

Джонас Трой приехал из Огайо, где работал когда-то клерком в железнодорожной конторе. Помню, он носил короткую жиденькую бороденку, и у него была тощая жена, а также сын, на год меня старше, преотвратный мальчишка, вечно щипавшийся и кусавшийся в драке и поднимавший страшный рев, когда оказывался на земле.

– Индейцы, – заявил Трой, – как я слышал, любят виски не меньше кофе. Кроме того, с виски меньше возни. Не надо останавливаться, просто протянул бутылку из окна повозки – и готово.

Они с отцом стояли у лавки со спиртным в Ларами. Вокруг ходили десятки людей – охотников, разведчиков, солдат, да и самих индейцев, которые легко могли бы отсоветовать двум новичкам поступать столь необдуманно и спасти тем самым им жизнь. Но их никто не удосужился спросить: Трой – потому что безоговорочно верил во все свои выдумки, а отец – потому что после частых встреч с пауни вообразил, что знает теперь индейцев как облупленных.

– Точно, – согласился мой отец. – Скажу тебе, брат Трой, краснокожим все равно, что пить. Им важен сам акт возлияния. В великой «Книге мормонов» написано, что индейцы – часть пропавших племен израилевых. Поэтому-то мне и не удалось поговорить с этими достойными людьми там в прерии, ведь я не знаю ни слова по-еврейски. Когда приедем в Солт-Лейк Сити, начну учить этот язык. Но Господь в бесконечной мудрости своей сподобил меня читать в сердцах наших краснокожих братьев. И я увидел, что в них царят любовь и справедливость.

Они купили изрядный запас виски, и вскоре мы покинули Ларами. У меня и сейчас перед глазами бескрайние пространства к западу от форта, буквально заваленные бесполезными в дороге вещами, брошенными теми, кто прошел здесь до нас: здесь были дубовые столы и стулья, книжные шкафы с застекленными дверцами, диван, обитый красным плюшем… Просто диву даешься, что люди собирались тащить все это через тысячи миль бизоньих пастбищ, горы, реки… Там валялось много книг, уже попорченных непогодой, страницами которых играл ветер. Отец долго бродил среди них в надежде найти знаменитую «Книгу мормонов». Он никогда не видел ее, но много о ней слышал в последний День Всех Святых в Эвансвиле от пьяного вдребезги разносчика. Кстати сказать, теперь, вспоминая обо всем, я с уверенностью могу утверждать, что отец вряд ли вообще умел читать, а часто повторяемые им цитаты из Евангелия запомнил со слов других проповедников еще в бытность свою парикмахером.

Где-то через день пути от форта к югу от Норс-Плат показались снежные вершины далеких гор. Было начало июня. И здесь нам представилась возможность проверить теорию Троя в действии. У реки, где мы остановились, чтобы напоить лошадей, к нам подъехало две дюжины шайенов. Это красивый народ. Высокие, стройные индейцы с горделивой осанкой, держащиеся немного развязно, как и подобает великим воинам. Вся их любезность заключалась в том, что, собираясь в гости, они надели ожерелья и нагрудные украшения из нанизанных на шнурок костей и стянули волосы на лбу лентами, наподобие тех, что носят торговцы. У большинства в шевелюрах торчало по орлиному перу, а у одного на голове красовался цилиндр с обрезанной верхушкой, видимо, для лучшей вентиляции.

Они появились, как всегда, внезапно и какое-то время медлили в четверти мили от каравана. Индейцы вообще крайне редко передвигаются плотными группами, чаще всего это длинная редкая цепочка всадников, которых практически невозможно застать врасплох. Они обладают особым чутьем, и, даже прожив среди них несколько лет, я так и не понял, как они узнают о приближении незнакомцев. Да, конечно, краснокожие втыкают нож в землю и прикладывают ухо к его рукоятке, но, поверьте мне на слово, так можно услышать разве что табун лошадей, несущихся галопом. Кроме того, иногда они выбирают небольшую возвышенность, складывают на ее вершине пирамидку из камней, прячась за которой следят за равниной. Но равнины лишь зовутся равнинами, а на самом деле напоминают застывшие океанские валы: видно лишь то, что появляется на гребне, все же остальное надежно скрыто от глаз наблюдателя.

Выдумка Троя с виски была страшной глупостью с самого начала. Повозки трясло так, что с трудом удавалось донести до рта кусок хлеба, не раскрошив его, не говоря уже о напитках. Кроме того, подъехав ближе, шайены спешились и направились к нам для традиционного рукопожатия, заставив тем самым весь караван остановиться.

Индеец в цилиндре оказался их вождем. У него на шее болталась одна из серебряных медалей, какие чиновники правительства раздавали предводителям краснокожих во время подписания мирных договоров. На этой, помнится мне, красовался профиль президента Филмора. Вождь был старше остальных и носил с собой старинный мушкет с длиннющим стволом, фута четыре, не меньше.

До сих пор я ни слова не сказал о своей старшей сестре, здоровенной незамужней девице двадцати с чем-то лет, шести футов росту, с огненной шевелюрой и могучими бицепсами. Она часто правила волами вместо отца и орудовала бичом лучше всех мужчин в караване, кроме разве что Эдварда Уолша, ирландца из Бостона, весившего двести фунтов, который игнорировал проповеди моего отца, хотя и относился к нему терпимо, поскольку был единственным католиком в караване. Остальные же терпели Уолша за его внушительные размеры.

Сестру звали Керолайн, и в дороге она одевалась под стать своим габаритам и тяжелой мужской работе, то есть носила мужскую одежду: сапоги, штаны, рубаху и широкополую шляпу, из-за чего некоторые думали о ней черт-те что.

При приближении индейцев она тяжело спрыгнула с козел на землю, и Цилиндр направился прямо к ней, протягивая на ходу правую руку, тогда как левой тащил мушкет и придерживал на плече свое красное одеяло.

– Страшно рада познакомиться, – пробасила Керолайн, нависнув над престарелым вождем, и с размаху опустила ему на плечо свою лапищу, отчего его цилиндр сполз набекрень, а одеяло скользнуло на землю, открывая худую голую грудь, медаль на ней и шрам на животе. Среди белых его так и звали – Шрам-на-Брюхе, тогда как шайены величали вождя Мохк-Се-А-Нис, то есть Старая Шкура, Которой Покрывают Типи (или просто Старая Шкура), а также Вохк-Пе-Ну-Нума, что означает Раскрашенный Гром. Его настоящего имени я так никогда и не узнал, оно хранилось в строжайшем секрете. Вообще назвать индейца просто по имени – значит смертельно оскорбить его, пожелав (в лучшем случае) десять лет ужасного невезения и бедствий.

Старая Шкура (тогда он не представился, для индейца это просто неприлично, но позднее я провел немало времени в его обществе), придя в себя после дружеского приветствия Керолайн, разразился речью на языке шайен, вставляя из вежливости между фразами известные ему английские слова «черт побери» и «Господи Иисусе», которым шутки ради обучили его ранние переселенцы и солдаты гарнизона Ларами. Конечно, он и не догадывался о том, что ругается, более того, он не понял бы этого, даже если бы ему объяснили, в чем дело, поскольку в языке индейцев напрочь отсутствует сквернословие, хотя у них и есть немало слов, на которых лежит строжайший запрет – табу. Так, например, после свадьбы вы не можете упоминать имени своей тещи.

Отец стоял рядом с Керолайн, и я уже не помню, что именно возмутило его больше: ругань краснокожего или внимание, уделяемое моей сестре, но он вышел вперед и сказал:

– Если вы ищете главного среди этих людей, а также их духовного пастыря, так это я, ваша честь.

Старая Шкура обменялся с ним рукопожатием и извлек из-под одеяла какую-то замусоленную грязную бумажку, на которой рукой некоего белого бездельника было начертано:

> «Этот старый хрен са шрамом чта стаит чичас перет табой хароший индец и дажа моится рас в год хатя и не знаит зачем. Он не прережит тебе глотку да тех пор пака ты держиш яво на мушке ружа так как яво душа черна как яво руки. С приветом

> Билли Б. Дерн».

Вождь, видимо, полагал, что это рекомендательное письмо, и, пока мой брат Билл громко зачитывал его по просьбе отца (почему я и усомнился ранее в грамотности своего родителя, хотя кто его знает, ведь прошло сто лет!), стоял, гордо подняв голову.

С незнакомцами, а с дикарями особенно, отец всегда обращался крайне уважительно. Вот и сейчас он сделал вид, что письмо содержало нечто крайне лестное для гостя и пригласил всю ораву выпить. Шайены не поняли. Нет, они отлично знали слово «виски», но отец назвал это то ли «возлиянием», то ли как-то там еще, и они только растерянно качали головами до тех пор, пока Трой и еще пара мужчин не притащили бутылки.

А теперь послушайте меня внимательно. Каждый индеец уверен, что ни один белый, находясь в здравом уме и твердой памяти, не станет поить его виски, если только не собирается немедленно удрать. Торговцы всегда придерживают спиртное до самого последнего момента и, прежде чем выставить его, тщательно проверяют оружие и седлают лошадей. Как только бутылки переходят в руки краснокожих, они уносятся быстрее ветра.

Индейцы просто не могут устоять перед спиртным и сами это признают. Когда-то вожди даже прятали виски от молодых воинов, боясь утратить свой авторитет. Старая Шкура отказывался верить, что жалкий десяток белых мужчин, считая мальчиков-подростков, и двенадцать женщин, девочек и грудных младенцев, осмелятся напоить две дюжины сильных воинов, да еще в открытой прерии. Если бы вождь хотя бы заподозрил всю серьезность намерений Троя, он бы незамедлительно предупредил отца о неизбежных последствиях. Индейцы – люди честные. Они не чувствуют за собой никакой вины за то, что происходит с ними под воздействием алкогольных паров, приписывая это некоей мистической силе вроде торнадо. Ведь и вы вряд ли бы стали казнить себя за то, что сбили с ног человека после того, как вас подхватил Ураган, ведь если бы вы знали о его приближении, то поостереглись бы сами и предупредили бы того несчастного. Так и индеец, стоит ему залить глаза, способен на все, как бы хорошо к вам ни относился.

Старая Шкура взял из рук моего отца чашку и опорожнил ее одним глотком, будто это была вода или холодный кофе, так резко запрокинув голову, что цилиндр свалился с нее и шлепнулся на пыльную землю прерии. Вместе с осознанием того, что было в чашке, пришло и сильнейшее опьянение, его глаза брызнули влагой, как два сырых яйца. Он упал навзничь и замахал ногами, причем с одной из них слетел мокасин и, несколько раз перевернувшись в воздухе, лег на брезентовую крышу нашей повозки. Мушкет выпал из рук и ткнулся в землю дулом, о котором нам еще предстоит услышать чуть позже.

Между тем гостеприимные хозяева перешли от него к другим индейцам. Чашек больше не оказалось, и они пустили по кругу откупоренную бутылку, улыбаясь при этом до ушей и пожимая индейцам руки, а Трой, возомнив, что его выдумка имеет колоссальный успех, принялся хлопать воинов по плечу, словно перед ним толпились пьянчуги из какого-нибудь салуна. Мне было тогда всего десять лет, но даже я видел, сколь снисходительно реагировали краснокожие на его панибратский жест: протягивали ему одну руку для рукопожатия, другой ответно похлопывая его по плечу, как существо низшей расы, как лошадь, которой сначала суют корм, а потом треплют по щеке.

Напоить остальных оказалось не так просто. Видя перед собой пример Старой Шкуры, они насторожились и собрались. Бутылка неторопливо переходила из одних рук в другие, на лицах, сменяя друг друга, отразились благодарность и брезгливое удивление (вызванное атакой Троя), а затем, когда огненная жидкость достигла желудков, и тихое блаженство. Впрочем, негромкое «хау, хау» заметно участилось.

Мы уже собирались продолжить путь, решив, что одной порции достаточно, но тут Старая Шкура пришел в себя, встал на ноги, снова нахлобучил цилиндр, поправил медаль и поднял мушкет, всем своим видом показывая, что готов к новому глотку.

– Ничего страшного, – заявил отец. – Наше гостеприимство не причинит ему вреда. Жаль только, что я не говорю по-еврейски. – И с этими словами протянул вождю целую бутылку виски.

Трой в это время радостно хлопал по плечу верзилу-индейца по прозвищу Бугор, который смаковал каждый глоток и долго облизывал губы. А затем он закинул голову и завыл на манер койота, приветствующего полную луну. Остальные стояли довольно мирно, и это прозвучало забавно. Старая Шкура шумно втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы и пробуравил Бугра уничтожающим взглядом. Тот с мерзкой улыбкой поднял томагавк и двинулся на вождя. Недолго думая Старая Шкура поднял мушкет и выстрелил в приближающегося врага. Помните, я говорил, что его ружье упало дулом вниз? Так вот ствол забился землей, и от выстрела его разворотило, как банановую кожуру, почти до самого замка.

Бугра тем не менее выстрел напугал. Он отскочил назад и, не имея возможности ответить тем же, поскольку огнестрельного оружия у него не было, потянулся за луком, висевшим у него за спиной, повернул голову и увидел Троя, потчевавшего молодого воина по имени Мелькающая Тень. Бугор принялся сосредоточенно изучать спину Троя, а затем хлопнул его по плечу левой рукой, как незадолго до этого тот приветствовал его самого. Трой обернулся, и в его лоб врезалось острие томагавка. Это был один из тех железных томагавков, что поставляли индейцам торговцы. Помните? Его еще можно использовать как трубку: табак набивается в широкое отверстие наверху, а рукоятка высверлена…

Какое-то мгновение Трой, скосив глаза, смотрел на деревянную ручку топорика у самой своей переносицы, а затем Бугор выдернул оружие из раны, и несчастный, обливаясь кровью, рухнул к его ногам. Мелькающая Тень успел выхватить из его слабеющих рук початую бутылку, отхлебнул изрядный глоток и съездил ею прямо по физиономии Бугра. Удар был столь силен, что оба разлетелись в разные стороны. Бутылка упала между ними, и коричневатая жидкость, булькая, потекла на давно не видавшую дождей землю прерии.

Их стычка словно послужила сигналом к общей свалке, белые и индейцы сцепились между собой, отчаянно крича, завывая, улюлюкая, паля друг в друга и пуская в ход ножи и томагавки. Потом клубок тел распался, индейцы достали свои луки и в воздухе запели стрелы.

Женщины и мы, дети, наблюдали за бойней из повозок, и, хотя я не видел среди всей этой кровавой толчеи своего отца, неоднократно слышал его крики: «Остановитесь, братья, за что?.. « Увидел я его лишь на следующее утро, две стрелы пришпилили его к земле, как чучело для просушки. С него не сняли скальп, ведь это не было настоящей войной, а прочие трофеи индейцев не интересуют. Здесь они дрались не только с бледнолицыми, но и друг с другом.

Уолш, не желавший поначалу вмешиваться, в конце концов не выдержал и бросился в драку, выхватив из-за голенища сапога длинный нож, но на него навалились сразу трое, и теперь он умирал в страшных мучениях с собственным ножом в животе. Чуть поодаль лежал Джекоб Уорсинг, я узнал его по новым набойкам на сапогах, сделанным в форте Ларами; ближе к повозкам, головой к нам, распростерся Джон Клейрмонт, а правее – мой отец.

После того как с белыми мужчинами было покончено, шайены занимались исключительно бутылками, не обращая ни малейшего внимания на женщин и детей. Только благодаря этому и удалось скрыться миссис Уорсинг с ребенком. Повозки заслоняли их от краснокожих, и они бежали в сторону далеких гор с белыми вершинами. Их было видно целую милю: они то появлялись, то исчезали, а потом и вовсе скрылись из глаз. Больше я о них никогда не слышал. Мы же словно окаменели, боясь пошевелиться или заплакать.

Все, кроме младшего Троя. Он сидел как на иголках, потом глаза его сверкнули безумием, он сорвался с места, бросился к трупу своего отца, выхватил у него из-за пояса здоровенный тесак и, держа обеими руками, всадил его в бок высокого шайена, распевавшего во всю глотку пьяную песню победы, то и дело прикладываясь к бутылке. Но то ли слезы застилали мальчишке глаза, то ли рука в последний момент дрогнула, а удар не достиг цели: широкое лезвие скользнуло по телу индейца, оставив лишь небольшой порез. Будь шайен не так пьян, он наверняка бы восхитился смелостью мальчишки, подарил бы ему что-нибудь и наградил громким мужским именем. Однако он просто схватил его за шиворот грубой синей рубахи и за пояс штанов, рывком поднял высоко над головой и с силой швырнул вниз. Малыш Трой встретил землю прерии со звуком, какой издает мокрая тряпка, падая на стойку бара.

Должен признать, что среди детей я слыл хулиганом и забиякой, несмотря на то, что был самым младшим и больше всего походил на воробья. Никто не мог обидеть меня безнаказанно. Но, увидев страшную смерть моего белого собрата, я намочил штаны.

Индейцы вылакали все спиртное, но около дюжины из них все еще кое-как держалось на ногах. Остальные валялись вокруг в самых живописных позах: кто храпя, кто уставившись немигающим взором в высокое небо. Бугор переползал на четвереньках от бутылки к бутылке и жадно выливал себе в рот последние капли, которые падали ему на высунутый язык, смешиваясь с кровью, сочившейся из сломанного носа и рассеченного лба. Впрочем, выглядел он теперь довольно мирно. Старая Шкура допил свою персональную бутылку и сидел, тупо глядя на Керолайн. Но даже она, давно привыкшая полагаться на свои могучие кулаки и не знавшая лучшего оружия, сидела тихо, как мышка, не сводя глаз со старого вождя.

Одна из пар в нашем караване была родом из Германии. Их так и звали: Немец Руди и Немка Кети. Круглые, краснолицые, весившие не меньше двух сотен фунтов каждый и не потерявшие ни грамма за весь долгий переход, они всю дорогу не слезали с козел своей доверху набитой картошкой повозки. Теперь Немец Руди лежал в нескольких ярдах от нас с развороченным животом, а Немка Кети словно окаменела, вцепившись в поводья, и ее соломенные волосы трепал налетавший ветерок. На ней-то и остановил свой выбор Бугор.

Он двинулся к ней нетвердой походкой, и она, очнувшись, заверещала что-то по-немецки, но, поняв, что ее не собираются убивать, по крайней мере пока, покорно скользнула на землю, в грязь и кровь. Можете представить себе, каково ей было, при ее-то болезненной любви к чистоте!

Увидев это, остальные шайены тоже направились к нашим женщинам. Через минуту они уже оседлали вдов Троя и Клейрмонта, а также сестер Джексон, но если вы полагаете, что жертвы сопротивлялись и кричали, то спешу вас разочаровать. Те, кого пока не изнасиловали, стояли вокруг, словно ожидая своей очереди. Рядом толпились дети.

Когда же Пятнистый Волк направился к нашей матери, Керолайн пришла в себя. Она гневно крикнула что-то Старой Шкуре, который лишь ухмыльнулся в ответ. Мой пятнадцатилетний брат Бил и двенадцатилетний Том спрятались под повозкой.

Они просто бросили меня с моими мокрыми штанами, сестер Сью-Энн и Маргарет на произвол судьбы. Но мы не дрогнули и продолжали загораживать собой мать.

Керолайн снова попыталась воззвать к Старой Шкуре, но тот просто не понимал, чего от него хотят, да если и понимал, то не желал ничего делать. Пятнистый Волк подошел уже так близко, что мы чувствовали запах его пота и перегара. Мать громко молилась. Я посмотрел в лицо шайену и вопреки ожиданию не увидел на нем ни злобы, ни ненависти, а только добродушную улыбку, будто говорящую: «Ну что вы так распсиховались? Сейчас всем будет хорошо».

И в это мгновение черный бич Керолайн свистнул в воздухе, обвил горло индейца и отбросил его далеко в сторону, головой на камни. Больше он уже не встал.

– Полезай с детьми в повозку, ма, – сказала Керолайн, спокойно сворачивая бич большой петлей. – Больше никто к тебе не сунется.

Она прямо так и сказала. Керолайн вообще всегда была страшно уверена в себе, не уступая в этом даже отцу.

Старая Шкура тыкал пальцем в распростертый труп Пятнистого Волка и хохотал до слез. Керолайн взглянула на него и угрожающе подняла свернутый бич. В избытке веселья Старая Шкура принялся хлопать себя по ляжкам, широко открывая черную дыру почти что беззубого рта. Рядом с ним, как скелет открытого зонтика, лежал его дурацкий мушкет.

Мать сделала, как велела Керолайн, и все мы забрались в повозку, включая и двух моих трусливых братцев. Безумно тесная до сих пор повозка внезапно вместила всех, правда из-за мебели, ящиков и тюков башмак Тома оказался прямо перед моим носом, а если вспомнить, что перед этим он сидел внизу, по щиколотку в воловьем дерьме, удовольствие было, прямо скажем, небольшим. Кроме того, в Ларами отец прихватил бочонок из-под соленой рыбы, в котором теперь хранилась всякая хрупкая мелочь. Несмотря на свою новую роль, характерного запаха он не утратил, так что вонь стояла ужасная. Но, черт возьми, все остались в живых, так что никто и не жаловался.

Так мы просидели до полудня. Солнце нещадно жгло прерию, и нам в наглухо закрытой брезентом повозке тоже изрядно досталось. Наконец всякий шум снаружи прекратился, и, выждав еще час, Билл решился высунуть голову.

– Насколько хватает глаз, вокруг никого, – доложил он.

И тут кто-то стал дергать брезентовый полог. Мы страшно психанули, но в отверстии показалась голова Керолайн, которая сказала:

– Все спокойно, ребята. Сидите где сидите и ничего не бойтесь. Я буду караулить всю ночь.

– Ты можешь чем-нибудь помочь отцу, Керолайн? – тихо спросила мать. – Что с ним?

– Мертв, как камень, – вздохнула сестра. – Единственное, что я могу для него сделать, это отгонять сарычей.

– Знаете, – сказала ма, обращаясь ко всем нам, – будь у него время выучить еврейский, все бы обошлось.

– Конечно, ма, – пробормотала голова Керолайн и исчезла.

Немного погодя мне удалось выбраться из душной повозки, и я проспал до заката, когда меня разбудила Сью-Энн и позвала укладывать вещи. Пока мы приводили тюки и посуду в порядок, до моего слуха долетел скрежет лопат о сухую землю. Я снова выглянул наружу. Выжившие женщины, – а я полагаю, что выжили все, кому хватило ума не сопротивляться, – с помощью детей постарше копали могилы.

Перед самым заходом солнца на поле боя заявились койоты и какие-то здоровенные ночные птицы. Поднялась страшная грызня. Но люди распугали пернатых хищников, а койоты отбежали на безопасное расстояние в прерию.

Все шайены ушли, унеся своих мертвецов. Когда я спросил Керолайн, когда это произошло, она, клявшаяся, что все это время не смыкала глаз, ответила:

– Какая разница? Пойди лучше помоги хоронить па.

Так я увидел отца в последний раз. Мы вынули стрелы из тела и опустили его в вырытую Керолайн глубокую могилу. Мне почему-то очень ясно запомнилось, как мы засыпали отца землей, как упрямо не хотел скрываться кончик его носа…

Немка Кети хоронила Немца Руди. На ней было новое хрустящее платье, а соломенные волосы потемнели от воды. Она явно бегала к реке купаться. Не могу сказать, что в своей жизни я не видел грязных немцев. Видел. Но чистые определенно с этим перебарщивают.

Едва мы закончили, как кто-то поднял голову и отчаянно вскрикнул. Шайены возвращались. На этот раз их было всего трое: Старая Шкура и два воина, каждый из которых вел в поводу четырех неоседланных лошадей. Они не выказывали никакой враждебности, но их новое появление всех просто с ума свело: женщины разразились воплями и рыданиями. Том и Билл снова забрались под повозку. Только Керолайн не испугалась. Ее руки крепче стиснули бич, глаза сузились, скулы напряглись, а ноздри раздулись, как у лошади, почуявшей запах воды.

Воины с лошадями остановились ярдах в тридцати от нас, а Старая Шкура выехал вперед на своем коричнево-белом скакуне с нарисованными кругами вокруг глаз. Он поднял руку и ораторствовал минут пятнадцать, все время срываясь на фальцет. Его цилиндр выглядел чуть более помятым, нежели вчера, но в целом он был в неплохой форме.

Было странно наблюдать за женщинами, которые еще день назад вели себя как беспомощные жертвы, а теперь, с лопатами наперевес, двинулись на вождя, вопя: «Пшел вон отсюда, старая скотина!» Впрочем, так происходит всегда, когда женщины наконец объединяются. Если их больше одной, они не ведают страха.

– Осади назад! – внезапно рявкнула на них Керолайн, забегая вперед. – Неужели вам не ясно, что приехали они за мной? А лошади – это плата, выкуп. Ведь вчера вы заметили, не могли, черт возьми, не заметить, что меня не тронули. А почему? Да просто берегли на десерт! Так что вам придется отдать меня им, если вы не хотите, чтобы вас убили, как убили наших мужчин.

– Но Керолайн, – удивленно спросила ма, – зачем ты им понадобилась?

– Видать, затем, чтобы замучить меня до смерти самым зверским способом, – не без гордости ответила она.

Мне показалось тогда, что это несколько странный повод для гордости, но я промолчал, ведь она так напомнила мне этим моего отца!

– Ну и ладно, – ответила ей вдова Уолш. – Лично я мешать не буду.

И она ушла, уводя за собой остальных. Индейцы убили их мужчин, изнасиловали их, они остались одни в дикой прерии, путь назад был отрезан, и их мало трогало, что может произойти с одной из них, лишь бы остальным не было еще хуже.

Старая Шкура нетерпеливо ерзал в седле, стреляя по сторонам глазами, едва видевшими из-под опухших век. Когда-то он наверняка был привлекательным мужчиной, теперь же кожа его посерела, а некогда мощные мышцы превратились в жгуты. Глядя на краснокожего, сложно определить его возраст, но этот явно перешагнул порог восьмого десятка: хрящеватый нос обострился, уголки рта застыли в полуулыбке, а в глазах поселилась грусть, придавая налет меланхолии всему его облику. Никто бы не смог утверждать, что выглядит он воинственно или враждебно, скорее это можно было сказать о Керолайн.

Мужчины никогда не баловали ее своим вниманием, впрочем, мелькнул в ее жизни один фермерский сынок, да и тот больше ценил в ней умение ухаживать за лошадьми, чем чисто женские качества. Были и случайные знакомые, которые появлялись и исчезали, но это не в счет. Чтобы понять ее поведение в тот момент, нужно знать, что ее соплеменники мужского пола не видели в ней женщину и принесли ей много зла, а тут еще и единственный белый мужчина, который для нее что-то значил, то есть наш отец, дал себя убить.

Я говорю обо всем этом лишь затем, чтобы вы верно истолковали слова и поступки Керолайн. Ведь ее даже не изнасиловали, а это, согласитесь, унизительно.

– Что ж, Керолайн, – сказала наша мать, стоя перед ней в выгоревшем на солнце и застиранном до дыр платье (в котором выглядела как куколка, которых лепят на Рождество из теста), – думаю, мы отправимся назад в Ларами. Там я скажу солдатам, и они освободят тебя.

– Я на это не рассчитываю, – ответила Керолайн. – Индейцы слишком хорошо умеют заметать следы.

– Тогда, – заметила мать, – тебе следует бросать на землю пуговицы и клочки одежды, чтобы солдаты знали, куда тебя увезли.

Керолайн раздраженно откинула прядь со лба. Как мне кажется, она полагала, что мать старается приуменьшить грозящую ей опасность и тем самым умалить ее славу. И тут по какой-то дикой логике она завела речь обо мне:

– Быть может, они не станут мучить меня долго. Быть может, я им просто понравилась. Думаю, меня не убьют… А почему бы и Джеку не отправиться со мной?

«Господи, а я-то тут при чем???» – пронеслось у меня в голове, и над моими едва высохшими штанами нависла новая угроза.

К чести моей матери должен признать, что она тут же бросилась к Старой Шкуре и стала умолять его не забирать меня, поскольку я так худ и мал. Тот важно покивал в ответ, а затем сделал знак своим воинам, которые тут же привязали всех лошадей к нашей повозке, как бы в ознаменование того, что сделка состоялась.

У матери хватило ума понять всю тщету своих усилий, и она обратилась ко мне:

– Билл возьмет одну из лошадей и поскачет в Ларами за солдатами. Не думай плохо об отце, Джек. Он по-своему хотел всем добра. Взяв Керолайн и тебя, индейцы, наконец, оставят нас в покое. Они неплохие люди, Джек, иначе не привели бы нам лошадей.

Вот так все и произошло. Никто даже не спросил Керолайн, как она будет общаться с шайенами, не зная их языка. Мне даже показалось на мгновение, что наша мать хочет от нас попросту избавиться, потому что знала: солдаты никогда не придут нам на выручку, однако много лет спустя я случайно узнал, что Билл действительно умчался в Ларами… но там продал лошадь, устроился помощником торговца и не только не сообщил о нашей несчастной судьбе солдатам, но даже не вернулся в караван. Нет, намерения моей матери были самыми лучшими, но ее погубила наивность. Мой отец оказался сумасшедшим, а брат – предателем. Оставалась еще Керолайн, что не так много по сравнению со всей семьей, но… все-таки.

Мать поцеловала нас в щеку, Керолайн вскочила на одну из индейских лошадей и усадила меня сзади. Билл нехорошо ухмыльнулся. Старая Шкура тотчас взлетел в седло и гордо взглянул на замерших женщин, плотно сжав губы.

Судя по всему, он собирался произнести еще одну речь, однако Керолайн ударила свою лошадь пятками и понеслась вперед. Скачка была столь бешеной, что я соскользнул с крупа и неминуемо погиб бы под задними копытами, не вцепись я мертвой хваткой в лошадиный хвост.

Вскоре она притормозила свой бег, поджидая троих шайенов, которым, похоже, спешить было некуда, а затем снова помчалась вперед, а я, как рыба на крючке, так и волочился за ней по всем неровностям местности и, что самое неприятное, по всем рекам и ручьям тоже.

## Глава 2. ВАРЕНАЯ СОБАКА

Наконец на другом берегу очередной реки Керолайн остановила лошадь, снова втащила меня на круп и сказала каким-то новым, смягчившимся голосом, в котором слышались даже романтические нотки:

– Быть может, Джек, мне суждено стать индейской принцессой, украшенной перьями и бусами.

До сих пор мне почти не доводилось ездить верхом, и я порядком устал от тряски, не говоря уже о том, что дрожал от страха, а грязная речная вода стекала с меня ручьями. Сидеть на широком крупе было страшно неудобно, я все время сползал назад, но всякий раз, когда пытался покрепче обхватить лошадь ногами, проклятая зверюга резко вздрагивала, стремясь высвободить свой зад из-под моего. Короче говоря, мы так и не стали с ней друзьями, а жаль, поскольку в этой бескрайней и враждебной стране дикарей мне сильно не хватало теплого участия хоть одного живого существа, относящегося ко мне с симпатией.

Нас догнал Старая Шкура, пересекший реку последним. Водная купель словно переродила его: если на том берегу, у каравана, он выглядел просто старым беспомощным дураком, то теперь держался гордо и властно. Позже я узнал, что река Плат (последняя, в которой я искупался) считалась южной границей его владений, и теперь он был у себя дома. Поравнявшись с нами, вождь жестко взглянул из-под полей цилиндра, коротко махнул рукой поверх закутанного в красное одеяло плеча, как бы говоря «Держитесь сзади!» и поскакал вперед.

Мы последовали за ним. Лошадь наша шла неохотно, то и дело дергая задом, но я уверен: она вовсе не протестовала против двойной ноши, а просто напоминала мне, что я не более чем бесплатное приложение к собственной сестре и цацкаться со мной никто не собирается.

Отправившись в обратный путь, индейцы вели себя по собственному усмотрению. Так, два воина, что приехали с вождем, перебирались через реку не там, где мы. Один переплыл ее ярдах в ста ниже по течению, держась за гриву лошади, а другой – примерно в миле выше, где она заворачивала. Последнего мы не видели около часа после переправы, и я уже злорадно предположил, что его унесло течением, когда, выехав на ровное место, мы снова встретили его: он сидел на земле рядом с мирно пасущейся лошадью и что-то мычал себе под нос. Старая Шкура проехал мимо него, наградив красноречивым взглядом. Тот молча встал, вскочил в седло и всю последующую дорогу вел себя тише воды, ниже травы.

Позднее, прожив некоторое время среди шайенов и привыкнув к их странностям, я вспомнил этот эпизод. На парня, как говорится, «нашло». Что-то обидело его: то ли выбранное им место переправы изобиловало зыбучими песками, то ли лягушка проквакала с берега нечто оскорбительное, но он настолько расстроился, что решил умереть, а потому сел на землю и затянул песню смерти. Когда-то, еще до прихода бледнолицых, индейцы гибли лишь от войн и позора. Но белый человек принес с собой кучу болезней – например, оспу, от которой вымерло целое племя мандан, – и это сразу лишило смерть по моральным соображениям всякого смысла, однако наиболее консервативные краснокожие, вроде нашего приятеля, все еще пытались возродить былую традицию.

Но у него так ничего и не вышло, потому что на следующий день я увидел его в индейском лагере, где он, глядя в маленькое зеркальце и высунув от напряжения язык, выдавливал на шее прыщ.

Путешествие стало легче, так как вождь ехал шагом и через каждые полмили останавливал маленький отряд, обращаясь к нам с речью на своем языке и делая какие-то малопонятные, но крайне выразительные знаки. Керолайн всякий раз истолковывала это как выражение восхищения ею и важно кланялась. Тогда он подолгу с досадой смотрел на нас, тяжело вздыхал и продолжал путь.

Думаю, пора вам кое-что объяснить. Нет, я сам все понял далеко не сразу, просто хочу избежать возможных заблуждений. Что же до Керолайн, то бессмысленно гадать, где кончалась ее уверенность и начиналось воображение, поскольку в ее голове эти понятия вечно переплетались.

Самое главное в том, что вождь и не думал выкупать Керолайн и меня у бледнолицых из каравана. Он всего лишь хотел принести свои извинения от имени всех шайенов за невольную бойню и, как человек честный, любящий белых людей и резонно опасающийся солдат из Ларами, привел лошадей в качестве компенсации за нанесенный ущерб и случайные убийства.

А в результате Керолайн, со своей неуемной романтической натурой и умением делать скоропалительные выводы, унаследованным от нашего па, вскочила на первую попавшуюся лошадь, прихватила с собой меня и помчалась вперед, таща за собой Старую Шкуру и двух его вояк. Вождь решил, что мы отправились с ними, дабы получить более щедрое возмещение убытков, и в своих речах к нам во время столь частых остановок пытался протестовать против подобной несправедливости, сравнивая нас с койотами, преследующими свою добычу.

Керолайн смотрела на него с любовью, но бедный индеец видел в ее глазах лишь жадность и жажду наживы. В последующие годы я очень привязался к Старой Шкуре. Ему катастрофически не везло, а этого, согласитесь, уже достаточно, чтобы проникнуться к человеку симпатией.

Как вам теперь понятно, ни одна из сторон не понимала, что происходит, и все же мы с Керолайн чувствовали себя несколько лучше старого вождя, ожидая от него лишь приюта и пропитания на обозримое будущее, тогда как он решил в конце концов, что мы демоны и дожидаемся ночи, дабы лишить его разума. Трясясь в седле, он громко молился своим богам, моля защитить его и покарать нас, особо советуя подослать гремучую змею или парочку голодных волков, но, как на беду, по дороге попадались одни зайцы, выгнанные из норок недавним пожаром в прерии. Забегая вперед, скажу, что зайцы вообще искали его общества. Я просто голову сломал, пытаясь понять, в чем дело. Казалось, будто все длинноухие в округе знали вождя в лицо, так как при виде его вставали на задние лапы и укоризненно заглядывали ему в глаза, как бы говоря: «Мы о тебе неважного мнения, старина.» Разгадка оказалась совсем простой. Старый вождь просто провонял зайчатиной, потому что долгое время из-за отсутствия иной дичи питался этими милыми зверьками, носил (в холода, разумеется) их шкурки, которыми покрывал также свой типи. Теперь он шарахался от них, искренне веря, что они в отместку называют его про себя его подлинным именем, насылая тем самым неисчислимые несчастья.

Воистину, стоило Старой Шкуре высунуть из палатки кончик носа, как вокруг раздавалось шуршание: это сбегались зайцы…

Но вернемся к путешествию. Так вот, у краснокожего есть только одна надежная защита от такой напасти, как мы с Керолайн: так, чтобы мы ничего не заподозрили, не обращать ни малейшего внимания на наши козни, обескуражив этим хозяина демонов. А если индеец идет к своей цели прямо и решительно, то тем самым изгоняет темные силы без малейшего вреда для себя. И Старая Шкура, натянув на голову свое красное одеяло, ехал поодаль с таким видом, будто он – единственное живое существо во всей прерии к северу от реки Плат.

Третий воин (если вторым считать того, кто недавно пытался умереть) маячил где-то в полумиле от нас, то слева, то справа, то впереди, высматривая врагов и что-нибудь съедобное. Во все времена при избытке первых, шайены остро ощущали недостаток второго.

Таким вот порядком мы продвигались к лагерю шайенов, разбитому не далее чем в полете стрелы к северо-северо-востоку от реки, однако нашему маленькому отряду потребовалось около четырех часов, чтобы добраться туда, поскольку старый вождь непрестанно петлял и кружил, стремясь обескуражить демонов в лице нас с Керолайн.

Солнце еще висело над горизонтом, но прерия уже начала окрашиваться в багряные тона. Тому, кто хорошо знает эту землю, достаточно осмотреться по сторонам и, даже не глядя на небо, с потрясающей точностью определить время, судя лишь по освещению. Я имею в виду белого. Индейцу же это ни к чему, так как, с нашей точки зрения, он едет ниоткуда и никуда. Колумб, к примеру, мог сказать: «Так, пора отплывать. На дворе уже 1492-й, и, ежели я не пересеку синий океан до полуночи 31 декабря, Америку не откроют аж до девяносто третьего года». У краснокожих все совсем не так. На языке знаков, например, «день» и «сон» выражаются одинаково, а глядя на прерию, индеец не станет гадать, который час, зато с уверенностью расскажет, какие звери пробегали здесь за последнюю неделю, какие птицы пролетали и как далеко до ближайшей воды.

Когда я говорю, что Старая Шкура ехал с отсутствующим видом, это следует понимать так, что он в отличие от нас ни о чем таком не волновался. Вождь прекрасно знал, где находится, и, когда один из его разведчиков, Красный Загар (думаю, пришла пора назвать его по имени), указывая на пригорок впереди, показал ему согнутый палец, спокойно кивнул и остановился. Красный Загар соскочил с лошади, бросил на землю свое одеяло, на которое положил отстегнутый пояс, а затем, зажав в руке лук и колчан со стрелами, лег на живот и быстро, как змея, пополз вперед. Скоро даже подошвы его мокасин скрылись из глаз, и лишь легкое колыхание высокой травы выдавало какое-то движение.

Немного спустя с вершины холма до нашего слуха долетело «танннг, танннг» – это две стрелы слетели с тетивы его лука. Старая Шкура снова тронул коня, и через минуту мы уже наблюдали, как Красный Загар вспарывает полосатое брюхо вилорогой антилопы. Стрелы лишь ранили ее в заднюю ногу, но ему удалось изловчиться и настигнуть свою добычу, а потом уже добить ножом. К горизонту на бешеной скорости удалялось облачко пыли – остальные антилопы в испуге удирали от места гибели своей подруги. Да, эти создания умеют бегать…

Затем Красный Загар срезал с зада убитого животного черно-белый хвостик, намереваясь использовать его впоследствии как украшение, а после мощным ударом ножа рассек грудную клетку, достал еще бьющееся сердце и показал его мне.

Я вздрогнул, но он схватил меня одной рукой за нижнюю челюсть, а другой принялся запихивать сердце мне в рот. Это был акт высочайшего гостеприимства и самопожертвования, поскольку он и сам обожал теплое сердце свежезарезанной антилопы, но я-то этого не знал!

Челюсти непроизвольно сжались, к горлу подступила необоримая тошнота, однако он все же заставил меня проглотить кусок, а потом отпустил. Я долго выплевывал изо рта кровавую кашу, вкуса которой описать даже не берусь. Самое странное, что меня так и не вывернуло, более того, вскоре я почувствовал необычайный прилив сил, зрение и обоняние обострились, даже зад перестал болеть. Пока я прислушивался к своим ощущениям, Красный Загар закончил разделку туши и приторочил ее к седлу.

Вскоре после этого мы прибыли в лагерь шайенов, стоящий на берегу ручья. Селение представляло собой несколько дюжин замаскированных палаток, на лугу за ними паслось около тридцати лошадей. В воде резвилась орава хихикающих бронзовых ребятишек, которые плескались и брызгались, нападая друг на друга. Несколько молодых воинов сидели кружком на берегу, степенно куря трубки; вокруг суетились скво. Две девицы тащили к палаткам бизонью шкуру, полную сухого помета того же животного. Дров в прерии, прямо скажем, немного, и бизонье дерьмо – единственное топливо. Остальные молодые женщины таскали воду, скребли шкуры, шили мокасины и куртки, мяли ягоды, короче говоря, занимались работой, на которую каждая индианка обречена от рассвета и до заката, когда ее мужчина, отложив в сторону трубку и лук, отправляется делить с нею ложе.

Мы спустились к ручью, и никто не обратил на нас ни малейшего внимания, но, стоило ехавшему последним Красному Загару показаться на берегу с тушей антилопы на седле, женщины подняли радостный визг. Позже я узнал, что мясо в племени было редкостью, его удавалось добыть лишь раз в десять дней, а основную пищу составляла дикая репа. В этом, возможно, и крылась причина невезения Старой Шкуры.

Их собаки заслуживают отдельного описания. В этом небольшом лагере жило больше тридцати дворняжек всех мастей и цветов, но преобладал гнойно-желтый окрас, хотя встречались и пятнистые. Вся стая непрестанно что-то делила, визжала, лаяла, выла и грызлась. Сторожа из них были, прямо скажем, никакие, особенно по ночам, когда они разбредались по лагерю и вдохновенно вторили песням койотов, так что любой пауни мог безнаказанно проскользнуть к лошадям и спокойно увести хоть целую дюжину.

Встретив нас у ручья, собаки принялись шнырять между копытами лошадей и прыгать, стремясь достать зубами до безжизненно болтающейся под седлом Красного Загара головы антилопы. Они проявляли чудеса ловкости, уворачиваясь от ударов плети, висевшей у индейца на левом запястье, которыми он щедро, но совершенно беззлобно их осыпал: так лошадь отгоняет хвостом слепней. Собаки щерились, обнажая желтые клыки, однако кусаться не смели. Если же плетки у вас нет, то единственный способ отделаться от индейской собаки – это не обращать на нее внимания. К несчастью, я узнал об этом довольно поздно, и мне пришлось пережить тогда несколько малоприятных минут. Там оказалась одна грязная белая собачонка с красными глазами и слюнявым ртом, которая по одной ей ведомой причине предпочла туше антилопы меня. Она вертелась у крупа нашей с Керолайн лошади, смотрела мне прямо в глаза, поднимая при этом верхнюю губу и низко угрожающе рыча. Я перетрусил, заерзал на своем и без того неудобном сиденье, но тут же получил от Керолайн удар локтем в бок, отчего едва не познакомился с милым песиком поближе.

– Не позорь меня перед нашими друзьями, Джек, – прошипела сестра, продолжая важно улыбаться собирающимся вокруг индианкам. Те, впрочем, были полностью поглощены видом мяса и не удостоили нас даже взгляда. Керолайн явно начинала терять терпение. Не знаю уж, что она там себе навоображала, но при первом взгляде на индейский поселок дрогнуло бы даже самое стойкое сердце. В голове неискушенного гостя тут же возникал вопрос: «Хорошо, передо мной их свалка, а где же город?» На мысль о свалке наводил и специфический аромат: над лагерем, словно туман, висели запахи, вдыхаемые с каждой новой порцией воздуха и повествующие обо всех без исключения процессах жизнедеятельности людей и их четвероногих помощников. Сейчас, правда, было довольно трудно оценить это по достоинству, поскольку все прочие запахи перебивала вонь лошадиного пота. Вообще, едва ваши легкие вдыхали подобную пряную смесь, вы понимали, что оказались в совершенно ином мире.

Однако, как и все прочее, запахи, если жить среди них, создают свою собственную реальность. Много лет спустя, оказавшись в поселке белых, я едва не задохнулся и долго еще тосковал по безвозвратно утерянной атмосфере индейской деревни.

Красный Загар спешился и, гордо выпятив грудь, пошел по лагерю, предоставив женщинам снимать с его лошади тушу антилопы. Вскоре он оказался в кругу других воинов, закурил трубку и принялся хвастаться удачной охотой. Старая Шкура между тем подвел свою лошадь к большой обшарпанной палатке, пестрящему сине-желтыми изображениями фигурок людей, стреляющих из лука, многочисленных солнц и треугольных гор, бросил поводья в руки стоящего рядом мальчишки, одетого в одну короткую кожаную рубаху и мокасины, низко нагнулся, придерживая цилиндр, и почти что вполз внутрь.

– Вот мы и дома, – сказала моя сестра Керолайн. Выглядела она крайне озадаченно. – Но можем ли и мы войти? Вот в чем загвоздка.

– Керолайн, – ответил я, – наше путешествие меня вконец измотало, отец убит, мать невесть где, а эта белая собака все еще пускает слюни. Я боюсь слезать.

Наконец-то Керолайн снова почувствовала себя хозяйкой положения.

– Ну уж эта поганая шавка меня точно не остановит, – твердо заявила она и, едва не врезав мне по физиономии каблуком сапога, когда перекидывала ногу через седло, тяжело спрыгнула на землю. Собака и ухом не повела. Следуя примеру вождя, Керолайн тоже отдала поводья индейскому мальчишке, пялившемуся на меня во все глаза. Я в ответ выразительно посмотрел на собаку, у которой на морде было написано, что она просто мечтает встретить меня внизу.

Парень оказался сообразительным и отвесил псине такого пинка, что она с воем скрылась из глаз. Я был очень ему благодарен, но и виду не подал, а просто спешился и, задрав нос, последовал за Керолайн, уже топтавшейся у входа в типи. В конце концов мы набрали полные легкие воздуха, словно собираясь нырять, и вошли.

Внутри царил таинственный полумрак. Огонь горевшего в середине земляного пола слабенького костерка из бизоньих лепешек позволял различать контуры предметов; еще немного света падало из дымохода, то есть дыры в самой вершине конуса. Оказавшись внутри, вы никогда бы уже не назвали запахи снаружи едкими и противными. Здесь просто невозможно было дышать, как если бы вы оказались под водой.

Немного спустя мои глаза привыкли к темноте, и я увидел дородную женщину, ставившую на огонь какую-то посудину. Она даже не посмотрела в нашу сторону. Вокруг неподвижно сидели странные темные фигуры, откинув головы на кожаные стенки палатки и протянув ноги к огню, но, присмотревшись, я понял, что это просто свернутые бизоньи шкуры. Было так темно, что мы продвигались вперед на ощупь, ежесекундно опасаясь наткнуться на спящего дикаря, которому подобное вторжение могло и не понравиться. Лишь почти обогнув очаг, мы увидели Старую Шкуру, тихо сидящего по ту сторону костра. Керолайн едва не свалилась на него, но вовремя успела вцепиться в полог и удержалась на ногах.

Вождь держал в руках каменную трубку со стянутым медными кольцами деревянным мундштуком длиной фута в полтора. Нам некуда было деваться, и мы просто стояли и смотрели на него. Он запустил руку в небольшой кожаный мешочек и набил трубку, а толстая женщина сунула в огонь прутик, подержала его там, пока на конце не засветился красный уголек, а затем передала Старой Шкуре. Тот раскурил трубку и передал ее Керолайн.

Моя сестра, какой бы тертой она ни прикидывалась, никогда в жизни не курила. Она повертела трубку в руках, приличия ради восхищенно поцокала языком и отдала назад. Вождь сообразил, что она не понимает, чего, собственно, от нее хотят, и повелительно ткнул пальцем в бизонью шкуру справа от себя, приказывая ей сесть. Затем он вставил мундштук ей в рот, вытянул губы и сделал ими несколько всасывающих движений, сопровождающихся характерными звуками.

Керолайн послушно повторила. Уверен, что все происходящее в палатке она восприняла как некий сексуальный ритуал или нечто в этом роде. Вождь между тем бормотал заклинания, отводя от себя злую волю гостей, и с облегчением вздохнул, когда изо рта Керолайн повалил дым. Индейцы верят, что демоны не выносят дыма, поскольку он – следствие очистительного огня.

Наконец Старая Шкура забрал у сестры свою трубку, из которой уже поднималась лишь жиденькая струйка дыма. Глаза Керолайн остекленели и слезились, но она молча вцепилась зубами в шейный платок в ожидании самых ужасных последствий и не проронила ни звука. Да, старуха Керолайн была парнем что надо.

Вождь выбил трубку и якобы случайно просыпал всю золу сестре на сапоги, желая ей тем самым (как я узнал впоследствии) всяческих напастей. Затем он снова залез в кисет, достал щедрую щепотку адской смеси, в которой лишь жалкая часть была табаком, а остальное составляли сушеные листья и коренья, а также порошок из мозга бизоньих костей.

Индейцы изобрели курение. Вот, пожалуй, и все, что они изобрели.

После того как он прикончил вторую трубочку своего зелья, его настроение резко улучшилось. Вождь хихикал, добродушно болтал, а потом обратился к женщине у очага. Видимо, он отдал ей какие-то распоряжения, так как она тут же вышла, потом вернулась и бросила в булькающую на огне посудину кусок антилопьего мяса.

Вскоре по палатке пополз аппетитный запах. Причем он явно просочился и за пределы жилища вождя, поскольку минут через пять у входа раздались голоса и появились гости. Первым явился следивший за лошадьми мальчишка, за ним – еще одна дородная индианка, очень похожая на нашу хозяйку, а следом – детина в коже и перьях, его подружка, Красный Загар и целая процессия детей, возглавляемая удивительно красивой женщиной с блестящими черными волосами и добрыми, как у самки оленя, глазами.

Вся толпа села кружком вокруг очага и уставилась на котелок. Большинство пришло со своими чашками и костяными ложками. Никто не сказал ни слова и даже не посмотрел на нас с Керолайн.

Минуту спустя мы с сестрой получили по полной кружке бульона, затем обслужили остальных. Старая Шкура не притронулся к еде, а просто сидел на своей буйволовой шкуре и бросал вокруг себя довольные взгляды.

И тут мне вспомнилось, как краснокожие, приходившие к нашему каравану и пившие кофе с печеньем, всегда говорили «хау, хау». Я все еще чувствовал себя не в своей тарелке и был страшно голоден, но еда принесла мало пользы моему бедному желудку, будучи практически несъедобной. Объясню почему. Мясо антилопы приготовили крайне неудачно. Индейцы щедро приправляют свою еду салом и совсем не пользуются солью (они ее тогда почти не знали). Кроме мяса в котелок бросили изрядную толику ягод виргинской черемухи, разварившихся в полную кашу, и несколько кореньев, не имеющих никакого вкуса до тех пор, пока вы их не проглотите. После же этого они ползут вниз по пищеводу, оставляя ощущение, будто вы наелись битого стекла.

Однако, как упоминалось чуть выше, я вспомнил их странное восклицание и решил его вставить. На нас по-прежнему не обращали никакого внимания, но я уже понял, что настроение индейцев меняется мгновенно, и, обращаясь прямо к Старой Шкуре, громко и внятно заявил: «Хау, хау, хау». Согласитесь, это требовало определенной смелости. Керолайн пребольно ткнула меня в бок, но Старая Шкура остался страшно доволен.

– Хау, хау, – немедленно отозвался он и произнес речь, в которой, как я узнал потом, дал мне мое первое индейское имя – Маленькая Антилопа, или Вока на языке шайенов. Само по себе это имя мало что значит для меня, так как, живя у индейцев, я их сменил немало. Но оно было первым. Боюсь, вам трудно представить себе, что чувствует десятилетний мальчишка, оказавшийся в племени дикарей. Ничего, я помогу. Я искренне полагал, что моя смелость может стоить мне скальпа, и впал в щенячий восторг, когда этого не случилось.

Кроме того, я отвлек на себя внимание вождя, чем сильно помог Керолайн, которая поспешно выловила из своей чашки большой кусок вареной антилопы и незаметно выбросила его, подпихнув под нижний край обтягивающих типи шкур. Снаружи тут же раздалось счастливое тявканье и звук поспешно удаляющихся собачьих лап.

Чем больше я приглядывался к обычаям племени Старой Шкуры, тем более привычной и нормальной казалась мне жизнь дикарей. Правда, было в ней и немало непонятного. Так, например, повздорив с приятелем и даже всерьез подравшись с ним, индеец мог уже через несколько минут сидеть за его «столом» спокойно, как клерк в конторе. Многие эмоции белых людей так и оставались для краснокожих загадкой. Они просто не видели в них смысла. Индейцы вообще сильно отличаются от всех прочих народов.

Позднее Старая Шкура признался, что испытывал к нам тогда двойственное чувство: он боялся демонов и хотел от них избавиться, но уже никак не мог этого сделать, поскольку эти самые демоны преломили с ним хлеб, то есть антилопу, в его палатке, оказав ему великую честь.

Акт преломления антилопы был чисто символическим, ведь по индейским законам хозяин не может прикоснуться к еде, пока все его гости не насытились, но, как говорится, положение обязывает.

После взаимного «хау, хау» вождь шепнул несколько слов толстухе у котелка, и она знаками объяснила мне, чтобы я шел за ней. Я повиновался, и мы направились к выходу, огибая по дороге сосредоточенно жующих и чавкающих, как козлы, шайенов. Оказавшись снаружи, я взглянул на небо. Оно уже наполовину потемнело, а на горизонте было исполосовано пурпурными мазками, отделенными друг от друга розовыми прожилками.

В том возрасте я не очень-то разбирался в красотах природы, а вспомнил сейчас о небе лишь потому, что, опустив голову, я увидел у типи своего давешнего врага – проклятущую белую собаку. Я сделал вид, что мне до нее и дела нет, но это не помогло. Ее зубы с вожделением сомкнулись на моей штанине, и она наверняка сожрала бы меня, если бы в этот момент женщина не оглянулась.

Ее звали Бизонья Лёжка, и она была женой Старой Шкуры, а другая толстуха в палатке – ее младшей сестрой по имени Белая Корова, которая по традиции шайенов перебралась после свадьбы сестры в ее новый типи и исполняла те же обязанности при вожде, что и его жена, причем в полном смысле этого слова.

Но, как бы там ни было, Бизонья Лежка рассмеялась и, показывая на собаку, о чем-то меня спросила. Истолковав мой затравленный взгляд как утвердительный ответ, она оторвала от моих штанов протестующе визжащего пса и внесла его в палатку, где тут же раскроила ему череп каменным молотком, опалила на огне шкуру, разрезала тушу на несколько кровоточащих кусков и бросила в котелок вариться. Все это время она не переставала улыбаться.

Старая Шкура смотрел на нее с нескрываемой гордостью. Для индейца нет большего лакомства, чем вареная собака, особенно если она белая. Неделями не видя мяса, шайены все же не трогали собак, приберегая их для празднеств и важных гостей.

Боюсь, однако, что мы с Керолайн не смогли оценить по достоинству ту честь, которой удостоились. Сестра стойко перенесла бойню у каравана и даже смерть нашего па, но зрелище убийства и разделки несчастной собачонки прямо у нас на глазах доконало ее, и она сидела теперь скрестив ноги, беззвучно раскачиваясь из стороны в сторону и впившись зубами в крепко сжатый кулак.

Именно в этот момент Старая Шкура внезапно посмотрел на Керолайн и так громко чихнул, что цилиндр сполз ему на левый глаз, а затем и вовсе свалился, так как чих повторился. Еще дважды его большой нос издавал звуки, напоминавшие лай голодной лисицы, а медаль на груди прыгала и со шлепком возвращалась на место.

Все собравшиеся мгновенно позабыли об угощении и уставились на нас, словно увидели впервые. Женщина с оленьими глазами даже пересела рядом с Керолайн и стала ее пристально разглядывать. Та же изо всех сил пыталась сдержать рвоту, поскольку из котелка начал распространяться запах мокрой шерсти, повешенной для просушки слишком близко к огню. Красивую индианку звали Падающая Звезда, она была женой Красного Загара и родила ему семерых детей, находившихся здесь же, в палатке, включая и самого младшего, таращившегося на всех бусинками блестящих птичьих глаз. Его кожаная люлька была устроена так, что он мог спокойно справлять все свои надобности, не покидая ее.

Любопытство Падающей Звезды отвлекло Керолайн от проблем с желудком, она протянула ей руку и, собравшись с силами, сказала:

– Страшно рада познакомится, миссис…

Но, вместо того чтобы ответить на приветствие, индианка вдруг запустила руку сестре в штаны, а затем быстро ощупала ее грудь. Закончив осмотр, она почти крикнула Старой Шкуре одно единственное слово: «Вехоа!» – и зажала рот рукой. Вождь и все остальные в изумлении повторили ее жест.

Рано или поздно индеец обязательно начинает чихать, если где-то рядом находится белая женщина. Некоторые объясняют это тем, что женщины бледнолицых пользуются духами и пудрой, но я категорически заявляю: моя сестра не знала иной косметики, кроме простого хозяйственного мыла.

Но как бы вы ни толковали внезапный насморк Старой Шкуры, факт остается фактом: до этого никому из шайенов и в голову не приходило, что Керолайн женского пола.

## Глава 3. У МЕНЯ ПОЯВЛЯЕТСЯ ВРАГ

Различать мужчин и женщин для шайенов не менее важно, чем мертвых и живых, и они были ужасно довольны, что установили факт половой принадлежности Керолайн так быстро. Кроме того, антилопу уже съели, а собака еще не доварилась. Вот они и убивали время, с любопытством толпясь вокруг нас.

Некоторые протягивали руки и щупали нашу одежду, не дотрагиваясь, впрочем, до нас самих. Для белого человека вообще удивительно, насколько индейцы чужды фамильярности, и лишь невежество толкает их на странные, с нашей точки зрения, поступки. Я уверен, что, понимай мы их речь, мы услышали бы многословные и искренние извинения Падающей Звезды за свою бесцеремонность.

Я, естественно, оказался в центре внимания детей. С Маленьким Конем – мальчишкой, присматривающим за лошадьми, – мы сразу же прониклись взаимной симпатией. Правда, я так и не поблагодарил его тогда, но дело в том, что уже в том возрасте я был хитер и изворотлив (благодаря чему и прожил столь долгую жизнь). Теперь же, видя, как он восхищается моими башмаками, я быстро снял их и протянул ему. Но я ошибся: мальчик просто поражался, как это можно держать свои ноги в тюрьме, и жестом отверг подарок.

Тут дошло дело и до вареной собачатины. Я втайне надеялся, что маленького зверька на всех не хватит, но просчитался. Нам с Керолайн положили по самому большому куску. Шайены не расходились до полуночи. Впрочем, одни уходили, другие приходили поглазеть на нас с сестрой, а некоторые заворачивались в шкуры, ложились на пол и преспокойно засыпали, не обращая внимания на болтовню и смех остальных (вопреки расхожему мнению белых, индейцы страшно общительны, когда находятся в кругу своих). Время бежало, Бизонья Лежка то и дело подбрасывала в костер сушеный помет, а Старая Шкура выкурил уже около пяти трубок своего вонючего зелья. Одним из последних пришел Бугор и дружески нам улыбнулся. Не уверен, что он помнил нас после бурных событий вчерашнего дня, но с его стороны было очень благородно не винить нас в совершенных насилиях и убийствах.

Что до Керолайн, то после манипуляций Падающей Звезды она сидела с совершенно ошарашенным видом и даже съела свой кусок собаки. Старая Шкура больше не смотрел в ее сторону. Это не было оскорблением, просто она перестала его интересовать.

Наконец Бизонья Лежка предалась давно заслуженному сну, и огонь в очаге стал угасать. Как выяснилось на следующее утро, чтобы уложить нас, она выгнала часть своих детей: так, мой обожатель Маленький Конь отправился спать в типи своего брата, оказавшегося не кем иным, как Красным Загаром.

А пока мы с сестрой сидели и смотрели на умирающий огонь и струйку дыма, поднимающуюся наверх, к дымоходу, а оттуда – в темно-синее ночное небо, усыпанное мириадами желтых звезд.

Рядом с нами мирно спал Старая Шкура, запрокинув голову назад, так что цилиндр снова оказался на земле, а большой клювоподобный нос смотрел строго вверх. Отовсюду слышалось размеренное дыхание спящих, но не храп: индейцев с детства приучают не издавать лишних звуков.

И вот последняя бизонья лепешка вспыхнула на прощание голубоватым светом и рассыпалась золой.

Мне все еще было немного тревожно, но страх прошел. Вы можете невесть что подумать обо мне, ведь я был вдали от дома, отца убили и все такое, но мое состояние никак не описывалось словом «отчаяние». В палатке было тепло, а люди вокруг оказались вполне сносными. Уж если они не расправились с нами сегодня, то с какой стати станут делать это завтра? Нельзя же, в самом деле, вечером обогреть и накормить человека лишь затем, чтобы утром убить! С другой стороны, конечно, они не белые, от этого уж никуда не денешься.

– О чем задумалась, Керолайн? – шепнул я темной массивной фигуре рядом с собой, сидящей уперев подбородок в сложенные руки и сдвинув шляпу далеко на затылок. Она выглядела довольно мрачно, да и голос ее прозвучал не веселее.

– Дикари есть дикари, Джек, – ответила она слишком громко, на мой взгляд, ведь вокруг спали. – Видел, что они сделали с собачонкой? Когда меня стали щупать, я уже решила, что настал мой черед отправляться в котелок. Но людей они, видимо, не едят. Все равно, Джек, не очень-то им доверяй.

Она по-сестрински ткнула меня в бок и встала, что оказалось довольно непросто после многочасового сидения со скрещенными ногами.

Она снова повторила свою последнюю фразу: «Не очень-то доверяй им, Джек», – с той существенной разницей, что на этот раз я не получил тычка, и выбралась из типи. «Пошла облегчиться на сон грядущий», – подумалось мне, но сам я не последовал ее примеру, опасаясь новой встречи с воющими в прерии собаками.

Так я увидел Керолайн в последний раз на долгие годы. Много лет спустя мы встретились вновь, но всему свое время. А тогда она просто спустилась на луг, отвязала коня и скрылась в ночи. Поймите меня правильно, я недолго тосковал по ней и вскоре забыл совершенно. Никто не сможет упрекнуть меня за это.

Я наверняка услышал бы стук копыт, если бы не уснул сразу же после ее ухода. На бизоньих шкурах было так удобно и тепло! Они плотно прилегали к телу своей гладкой стороной, здорово грели и казались в конце концов твоей собственной кожей, на которой почему-то вырос густой мех.

Открыв глаза, я увидел перед собой Маленького Коня, трясшего меня за плечо. «Пошли!» – жестом приказал он, и сон окончательно выветрился из моей головы, что было не мудрено, поскольку утро оказалось на редкость прохладным. Я поплелся за ним на луг, где паслись лошади. В лагере был небольшой переполох, но вовсе не из-за Керолайн, укравшей всего одного коня, а из-за ютов или пауни, сперевших той же ночью около десятка лошадей. Впрочем, Старая Шкура вскоре восполнил потерю, послав своих молодых воинов в ответный рейд.

Маленький Конь одним индейцам ведомым образом уже знал о бегстве Керолайн и правильно рассудил, что я останусь и стану членом племени, поскольку деваться мне все равно больше некуда. Вот он и отправился за мной в палатку Старой Шкуры, дабы приставить меня к работе, выполняемой в племени всеми мальчиками моего возраста: лошади – прежде всего. Нелишне добавить, что в тот момент ему лучше меня было известно мое индейское будущее, о чем говорила его не лишенная юной мудрости усмешка, с которой он выходил из палатки, полной спящих шайенов. Взрослые краснокожие в отличие от детей никогда не встают рано, если нет неотложных дел.

Над нами висело холодное бледно-голубое небо. Вот уже несколько дней я не раздевался и не умывался, что доставляло мне истинное удовольствие. Попав к индейцам, любой белый мальчуган на моем месте думал бы то же самое: «Здорово, теперь никому до меня дела нет. Я с дикарями. Мыться не надо, нужду справляй там, где стоишь», ну и так далее. Но все вышло как раз наоборот. Шайены моются каждый день в ближайшем ручье. Но даже если бы это было не так, то они наверняка выдумали бы какую-нибудь другую повинность. Если ты человек, то тебе никуда не деться от некоторых неприятных обязанностей.

По дороге на луг мы с Маленьким Конем встретили еще нескольких ребят в возрасте от восьми до двенадцати, направлявшихся туда же. Однако после ночного воровства лошадей осталось крайне мало, и вся наша работа свелась к тому, что мы повели их на водопой, а затем на новое пастбище. Ну а потом вся равнина насколько хватало глаз перешла в наше полное распоряжение.

Маленький Конь и другие мальчишки все время перешептывались и хихикали, как я сильно подозреваю, на мой счет. В самом деле, никто, кроме меня, не таскал на себе штаны, рубаху, башмаки, да еще и шляпу, но когда мы вернулись к ручью и полезли купаться, меня отличал от них лишь цвет кожи. Вода сначала обжигала холодом, но это лишь прибавляло визга и озорства.

Когда мы выбрались на берег, я принял героическое решение и надел одни лишь штаны, что тут же было оценено по достоинству и еще больше сдружило меня с моими новыми товарищами.

В лагере они притащили мне целый ворох индейской одежды. Тогда я наконец стянул штаны и обрядился в латаные-перелатаные бриджи из оленьей кожи и подхватил их на талии ремнем. Кроме того, мне достались мокасины, а долговязый мальчишка по имени Маленький Медведь всучил еще и грязное желтое одеяло. Ему-то я и отдал свои прежние штаны, и он недолго думая обрезал ножом штанины, сделав из них гетры, а все остальное выбросил. Башмаки мои никому не понадобились и так и остались лежать на земле. В последний раз я их видел, когда лагерь снимался с места. Если индейцу что-нибудь не нужно, то он просто перестает видеть это и будет сотни раз проходить мимо, даже не удосужившись пнуть никчемный предмет ногой, дабы убрать с дороги.

Тем утром мы так и не позавтракали по той простой причине, что не оказалось еды. Антилопу съели всю, до последней косточки, прошлой ночью, а забивать собак ради нас, разумеется, не стали. Дело здесь было даже не столько в нас, сколько в том, что лошади исчезали каждую ночь, а индейцам требовались хоть какие-нибудь вьючные животные, чтобы перевезти лагерь на новое место. Керолайн так и не вернулась, хотя я все еще поджидал ее, причем мне даже в голову не приходило, что ее могли убить, и мне не с кем было словом перемолвиться на родном языке.

Однако не успело солнце завершить свой ежедневный круг по небосклону, я уже мог с грехом пополам объясняться на языке знаков, и мы «болтали» с Маленьким Конем обо всем, что можно объяснить с помощью жестов. Например, когда вы хотите сказать «человек», то должны поднять указательный палец, держа руку ладонью к себе. А если решите выразить более сложное понятие, скажем, «белый человек», то должны провести пальцем по лбу, как бы отмечая на нем край шляпы. Когда Маленький Конь сделал этот жест впервые и показал на меня, я решил было, что он хочет сказать: «Смотри, на мне твоя шляпа» (как оно и было на самом деле), но потом понял, в чем дело. Просто же жест «человек» означал, разумеется, индейца.

Чтобы сказать «шайен», требовалось провести указательным пальцем правой руки по тому же пальцу левой, как бы нанося на него полосу (стрелы каждого племени были разными, и шайены использовали в качестве отличительного знака своих полосатые перья дикой индейки). Кстати, в разговорном языке они никогда не называли себя «шайен», а скорее «цисцистас», что значило «люди», «человеческие существа». Кем были все прочие, их мало заботило.

После купания мы стали играть в охоту на буйвола, посылая друг в друга стрелы без наконечников. Затем мальчишки затеяли мериться силой, в чем я никогда особо не отличался, да и побаивался бороться всерьез. Но, получив пару весьма болезненных ударов, я разозлился, плюнул на осторожность и быстрым боксерским приемом расквасил нос ближайшему противнику. Им оказался Маленький Медведь, тут же безжалостно осмеянный своими сотоварищами. В этом смысле индейцы ничуть не отличаются от белых. Мне стало жаль парня, и я показал, как мог, что не хотел ставить его в глупое положение.

Это было большой ошибкой с моей стороны. Мне следовало или вообще не трогать его, или же, разбив ему нос, гордиться этим, а то и еще наподдать, окончательно доказав свое превосходство. Таково нерушимое правило индейцев. Ни в коем случае нельзя выражать свои сожаления или соболезнования побитому, если только, сломив его сопротивление, вы не хотите заодно сломить его дух. Я этого тогда еще не знал и, чтобы загладить свою вину, принялся защищать его от других. В результате я получил злейшего врага на всю жизнь, который еще долгие годы доставлял мне кучу неприятностей.

Еще я помню, как мы играли вместе с девчонками в «лагерь». Это было точной копией жизни взрослых. Девочки ставили маленькие типи, а мальчишки вели себя как их мужья: совершали военные «вылазки» и охотились, то есть старались попасть стрелами в колючий плод опунции, который, перебегая с места на место, таскал на конце палки один из нас. Поразить цель означало добыть дичь, а промахнуться – получить тычок в зад шипастой мишенью. В этом, на мой взгляд, заключен глубокий смысл: подобное воспитание болью навсегда врезается в память будущего охотника и дает ему пусть слабое, но все-таки реальное представление об опасности.

Поначалу я принимал участие в забавах на равных основаниях, но лишь до игры в «лагерь». Подозреваю, что здесь постарался Маленький Медведь, бывший по всеобщему признанию детей их боевым вождем, поскольку пускал свои стрелы точнее всех прочих и пугал легковерных малышей своей ужасной военной раскраской, а также грубо обтесанной дубинкой. Тот, кто лучше всех дерется, и становится у индейцев их боевым вождем. Но лишь на время войны. В мирное время у племени был другой лидер. Так, в бой шайенов водил Бугор, а всеми прочими делами заправлял Старая Шкура. Оба вождя прекрасно ладили между собой, если, конечно, в их отношения не вмешивалось виски.

Но вернемся к Маленькому Медведю. Он был на год старше меня, высок, силен и честолюбив. О нашей с ним драке могу сказать лишь одно: он без труда прибил бы меня, как комара, если бы имел хоть малейшее представление о боксе. Но я не ответствен за его невежество. Я никогда не был велик ростом, зато всегда отличался сообразительностью и ловкостью.

В свои первые дни в лагере краснокожих я во многом зависел от остальных мальчишек, от того, что они могли мне дать: лук, стрелы, палку, на которой скакали верхом, как на лошади… Но едва дело дошло до «войны», даже Маленький Конь бросил меня на произвол судьбы, и я вынужден был оставаться с девчонками и малышами, игравшими в «лагере» роль детей. Волей-неволей мне приходилось делать часть женской работы, ставя и сворачивая игрушечные типи, за что друзья-насмешники и прозвали меня… впрочем, это не так уж важно.

Еще одним взрослым испытанием был так называемый «Солнечный танец». Ребята втыкали себе в тело шипы, привязывали к ним тонкие веревки из полосок кожи, а к их концам – черепа диких собак или койотов и в таком виде разгуливали по прерии. В порыве отчаяния я чуть было не решился попробовать это на своей шкуре, но даже в том нежном возрасте уже догадывался, что белый лучше краснокожего варвара. Почему, спросите вы? Да потому, что он пользуется своими мозгами. Индейцы еще несколько веков назад узнали, что разные тяжелые предметы можно передвигать, подкладывая под них круглые бревна, но за все проведенное среди них время я так и не увидел ни одного подобного приспособления, не говоря уже о колесе. Можно объяснять это их неистребимым невежеством или упрямством, но все гораздо проще: варвары есть варвары.

Однажды, спрятавшись за одним из игрушечных типи, я все-таки попробовал воткнуть в себя шип, но едва его острый конец коснулся кожи, просто позеленел от боли. До сих пор не могу понять, чего ради причинять самому себе вред…

Короче говоря, мое воображение заработало, и я раздобыл настоящую стрелу с железным наконечником. Распилив ее пополам зазубренным камнем, я с помощью подобия жевательной резинки, сваренного из молочая Бизоньей Лежкой, наклонно прикрепил ее оперенный конец к животу, а другой, с наконечником, сунул себе в зад и зажал. Со стороны это выглядело так, будто меня пронзили насквозь под углом в сорок пять градусов. Когда все было готово, я с искаженным лицом, прижатой к «ране» рукой (так я мог поддерживать в нужном положении оперенный конец) и сведенными в коленях ногами появился из-за палаток.

Расчет оказался точным. Первыми меня увидели девчонки, и их нижние челюсти с хлюпающим звуком отвисли. Тут меня заметили и мальчишки, утыканные своими жалкими маленькими шипами с привязанными к ним дурацкими черепами койотов. Один из них в досаде даже выдернул колючку из своей спины и отбросил ее в сторону. По бронзовой коже заструился тоненький ручеек крови. Маленький Конь принялся исполнять вокруг меня танец смерти, громко и заунывно рассказывая всем окружающим, каким верным другом он мне был. Маленький Медведь, бедняга, просто повернулся и пошел прочь, а черепа, подскакивая на камнях, потянулись за ним, пока один из них не зацепился за чахлый кустик.

Отныне во мне увидели равного и принимали во все игры, а вскоре Красный Загар смастерил мне небольшой, но самый настоящий лук. Красный Загар был сыном Старой Шкуры от одной из его ранних, ныне покойных, жен. В племени я оказался на положении сироты, живущего в типи вождя, что обязывало всю семью последнего относиться ко мне как к кровной родне. Справедливости ради следует добавить, что практически в каждом типи был «подкидыш» вроде меня. Но, конечно, не белый. Женщинам вменялось в обязанность кормить меня и одевать, а мужчинам – следить, чтобы из меня вырос настоящий мужчина. Ни разу цвет кожи не был поставлен мне в вину. О Керолайн мне не напоминали, хотя бы из-за того, что для Старой Шкуры было мучительно стыдно вспоминать, как он выкурил трубку с тем, кто при ближайшем рассмотрении оказался женщиной. В старое доброе время шайены-мужчины не могли курить, когда в палатке была женщина, и привязывали входной полог, не давая им войти.

И еще одна причина помогла мне так легко и быстро стать своим в индейском племени. Никто из краснокожих даже вспоминать не хотел об инциденте с караваном. Как нам уже известно, мой брат Билл так и не сообщил в Форте-Ларами о происшедшей кровавой стычке. Солдаты не пришли, и шайенам нечего было волноваться по этому «поводу. Их беспокоило совсем другое, то, что, перепившись, они едва не перебили друг друга. Для шайена нет худшего преступления, чем убить другого шайена. И пьянство никого не извиняло. Такое убийство не прощалось. Виновный никогда больше не мог выкурить трубку, никто не смел прикасаться к посуде, из которой он ел; как правило, его вообще изгоняли из племени.

Вам может показаться, что я кое в чем приврал. Но сначала дослушайте, а потом уж судите. Так вот, когда я описывал пьяную бойню в караване, вы наверняка решили, что кто-то из индейцев действительно погиб. По-моему, я рассказал, хотя, может, и забыл, о том, как Большая Кость так треснул по затылку Седую Голову, что у того брызнули мозги. И представьте себе мое изумление, когда в первое же утро, встреченное мною в лагере шайенов, я увидел Седую Голову живым и здоровым, разве что еще более уродливым, чем раньше. Я чуть шею себе не свернул, пытаясь разглядеть на его затылке страшную рану. Но там не оказалось даже запекшейся крови!

Теперь вы, надеюсь, поймете, почему никому из детей и в голову не пришло, что я их разыграл со своей торчащей из задницы стрелой. Индеец всегда охотнее поверит в чудо, чем в то, что его, попросту говоря, надули.

## Глава 4. ОХОТА НА АНТИЛОП

Быть мальчиком среди шайенов оказалось не так уж плохо. Меня никогда ни за что не пороли, а только говорили: «Люди так не поступают». Как-то один мой знакомый по имени Койот громко рассмеялся, раскуривая трубку своего отца. Причина столь неуместного веселья была крайне проста: ему на живот села муха и быстро поползла вперед, щекотно перебирая лапками. Но приличия оказались нарушены, причем довольно грубо. Что бы вы сказали, например, если бы ваш белый сын громко пукнул в церкви? Так вот это примерно то же самое. Отец провинившегося отобрал у него трубку и сказал:

– Из-за твоей несдержанности мне весь день придется не курить, чтобы не вызвать недовольства теней предков. Ты – человек и принадлежишь к племени людей, а ведешь себя, как какой-нибудь пауни.

После этих слов Койот ушел в прерию и слонялся там всю ночь, скрывая свой позор.

Если ты шайен, то просто обязан делать все правильно. Младенец не смел заплакать просто потому, что ему больно или обидно: его голос мог выдать все племя врагу. Матери развешивали импровизированные люльки на кустах в некотором отдалении от лагеря, и их отпрыски могли тренировать свои легкие сколько угодно, однако рано или поздно понимали, что, пока они кричат, к ним никто не подойдет, и затихали. Девочек учили не хихикать по каждому поводу. Я сам видел, как Мелькающая Тень строил своих дочерей перед палаткой и рассказывал им смешные истории, да так забавно, что можно было лопнуть от хохота. Маленькие индианки прекрасно знали, чего от них ждут, однако, не в силах сдержаться, сначала смеялись, затем фыркали, потом просто улыбались, но под конец достигали такого совершенства, что могли выслушать любую байку с абсолютно каменными физиономиями. Нет, про себя они могли веселиться сколько душе угодно, вот только показывать это запрещалось.

Другим наукам детей не учили, и никакой школы не было и в помине. И в самом деле, им же никогда не приходилось читать или писать на своем языке! Если кого интересовала история племени, он просто подходил к какому-нибудь старику и спрашивал. Цифры ограничивались пальцами, а когда надо было, к примеру, передать число выслеженных вражеских воинов, говорили примерно так: «У Быстрого Ручья я видел ютов. Их столько, сколько стрел выпустил Широкий Пояс прошлым летом в призрак антилопы». Эта история всем была прекрасно известна, и каждый шайен мог довольно точно оценить силы неприятеля.

Шайены верили, что их животные тоже шайены. «Скажи своему коню, – не раз слышал я от Красного Загара, – что все племя говорит о его храбрости. Поведай ему истории о самых отважных конях и их подвигах, чтобы он брал с них пример. Расскажи ему все о себе. У мужчины не должно быть секретов от своего коня. Мужчина может скрывать что-то от брата, друга или жены, но он и его конь обязаны знать друг о друге все, ведь если они погибнут вместе, им скакать по Воздушной Дороге между небом и землей».

Но вся беда в том, что, разговаривая с этим тупым животным, я чувствовал себя последним идиотом. Горе белого человека в том, что он слишком много думает. Для индейца же творить всякие несуразности только нормально. Вы жестоко разочаруетесь в индейце, если он не станет говорить со своей лошадью. Но для белого, даже в десятилетнем возрасте, это уже перебор.

Вы, надеюсь, понимаете, что я просто не в состоянии воссоздать в своем рассказе каждый день своей жизни среди краснокожих? Вот и отлично. Скажу честно, мне потребовалось несколько месяцев, чтобы научиться ездить верхом, и примерно столько же, чтобы безупречно управляться с луком и стрелами. Но сейчас мне хотелось бы вернуться к тому самому первому утру и разбудить Старую Шкуру, о котором мы, похоже, уже позабыли.

Так вот, он проснулся и тут же развил бурную деятельность. Той ночью ему приснилась антилопа, что предвещало охоту и требовало особого ритуала.

Вечером вождь поднялся вверх по течению ручья ярдов на триста и там поставил маленький типи, напоминавший наши игрушечные, но достаточно вместительный, чтобы находиться в нем в сидячем положении. С закатом Старая Шкура забрался внутрь и просидел там до рассвета, общаясь с богами и творя заклинания.

Пока он был этим занят, любой шайен мог подойти к типи и, громко вскрикнув, ударить по нему палкой, что символизировало облаву на антилоп, или же бросить на колдовское убежище вождя клочок антилопьей шкуры, желая хорошей и обильной охоты.

Все племя было при деле, чем немедленно воспользовались юты: промчавшись через лагерь на всем скаку, они не смогли увести лишь тех лошадей, что были привязаны хозяевами непосредственно у своих палаток.

На следующее утро Старая Шкура покинул свое таинственное убежище. Он казался рассеянным, взгляд его блуждал по прерии далеко за пределами лагеря. В руках вождь держал два коротких черных шеста с обручами на концах и украшениями из перьев ворона. Он пошел вперед, и все мужчины, женщины, дети и собаки, вытянувшись в линию, двинулись за ним.

Я уже рассказывал вам об антилопах. Могу лишь повторить, что они могут бегать со скоростью мили в минуту, словно их приносит и уносит ветер.

Лишь одно мешает этому быстрому зверьку дожить до преклонного возраста: он любопытен. Покажите антилопе что-нибудь шевелящееся, и она не сможет устоять. Таково и было назначение странных шестов с обручами, прозванных шайенами «антилопьи стрелы». Но качающиеся приманки действовали гораздо надежнее стрел, поскольку промаха не давали: животные подходили к ним на самоубийственно близкое расстояние. Естественно, краснокожие объясняли это магией своего вождя.

Все мы, кроме полуслепой старухи и одного невесть на что рассердившегося воина, прошли за Старой Шкурой около трех миль. Наконец вождь остановился и сел на землю. Свой цилиндр он оставил в лагере, и теперь на его голове красовались два орлиных пера. Перед ним выстроились незамужние женщины, он выбрал двух самых крепких и передал им черные шесты. Одна из девушек была невообразимо толста, а другая, просто пухленькая, имела странное круглое лицо с совершенно смазанными чертами.

Идея заключалась в том, что толстуха должна приманить самых жирных антилоп.

Мужчины вскочили на немногих оставшихся лошадей, а мы встали полукругом за спинами вождя и его охотниц. Вскоре в четверти мили от нас мелькнул рогатый силуэт, и всадники, разделившись на две группы, поскакали вперед.

Только тут я заметил, что охотницы держат шесты буквой «V», и каждая группа поспешила в направлении, указываемом ее сторонами, обходя антилоп с флангов.

Как вы полагаете, что сделали вилорогие зверюшки, когда на их мирно резвящееся стадо с двух сторон налетело по десятку истошно вопящих шайенов? Сначала они повертели головами, потом застыли, как изваяния, словно смертельно оскорбленные подобной наглостью, а затем вожак стада коротко дернул белым коротким хвостиком и, постепенно ускоряя бег, двинулся вперед, туда, где восседал на своем красном одеяле Старая Шкура.

Ветер трепал перья на концах черных шестов и в волосах вождя. Шайены как каменные стояли довольно далеко друг от друга, но бедным животным и в голову не пришло прошмыгнуть между ними, качающиеся приманки очаровали их и лишили всяческой осторожности.

Весь горизонт затянуло пылью, стук копыт приближающегося стада нарастал. Три сотни ярдов были покрыты антилопами, скакавшими плотной массой, голова к голове. Не прошло и минуты, как они оказались в живом загоне, стенами которого были мужчины, женщины, дети и собаки, ставшие вдруг удивительно разумными и послушными: они тоже пришли за мясом, они тоже были шайенами.

Бойня началась как-то внезапно. Индейцы словно очнулись от оцепенения, выхватили как по команде короткие тяжелые дубинки и принялись крушить налево и направо рогатые головы. Я диву давался, до чего спокойно и даже обыденно действовали краснокожие. Не прошло и часа, как последняя антилопа рухнула с пробитым черепом.

Все это время Старая Шкура преспокойно сидел прямо под копытами беснующегося стада и не получил ни царапины. Невредимыми остались и толстухи, которые только сейчас опустили свои черные шесты.

Я был еще слишком мал и слаб, чтобы участвовать в охоте наравне со взрослыми. Мальчики постарше, вроде Маленького Медведя, бродили среди туш, отыскивая оглушенных животных и добивая их томагавками. Одно из них оказалось совсем рядом со мной, и мне долго еще снились залитые кровью молящие глаза, свисающий язык и дергающиеся в предсмертной конвульсии тонкие грациозные копытца.

## Глава 5. ИЗ МЕНЯ ДЕЛАЮТ ЧЕЛОВЕКА

Вы наверняка заметили, просто не могли не заметить, что в начале моего повествования Старая Шкура выглядел полным ослом. Сразу хочу оговориться: это справедливо лишь тогда, когда он среди белых. У шайенов вождь был почти что гением. Именно он научил меня всему тому, что я знаю и умею, причем не только ездить верхом и стрелять. Делал он это посредством историй. Как сейчас помню, мне и другим детям он рассказывал сотни всяких случаев, а иногда и взрослые приходили послушать его, поскольку он слыл в племени старым и мудрым индейцем, и это действительно было так, ведь в противном случае ему ни за что не удалось бы дожить до своих преклонных лет.

Я перескажу вам две его истории. Одна из них спасла мне жизнь, когда я впервые отправился воровать лошадей. Другая, рассказанная во время Большого Совета с вождями племени сиу, лучше, чем что бы то ни было, раскроет вам глаза на разницу между краснокожими и бледнолицыми. Уж я-то, живший жизнью и тех и других, могу это засвидетельствовать.

С тех пор как я попал в племя шайенов, минуло несколько зим. Мне стукнуло тринадцать. Однажды, когда мы с мальчишками в очередной раз играли в войну, Маленький Медведь, становившийся с каждым месяцем все выше и наглее, схватил свой лук и послал тупую стрелу с такой силой, что она, попав прямо в лоб парня по имени Красная Собака, едва не отправила его в Страну Теней. Уверен, стрела предназначалась мне, но я никогда не любил быть мишенью. Случилось так, что в этот момент мимо проходил Старая Шкура в компании индейца со странным именем Два Младенца, который, раскрасив себя с головы до ног в черный цвет, собирался, согласно данному им обету, отправиться за скальпами врагов.

Два Младенца шествовал в каком-то трансе, готовясь к грядущему подвигу, и не видя ничего вокруг себя, а Старая Шкура, заметив лежащего без сознания Красную Собаку, склонился над ним и сказал: «Вставай, я тебя накормлю!» Парень тут же пришел в себя, и вождь послал его к Бизоньей Лежке, которая и угостила его обедом. А это, скажу я вам, способно излечить индейца практически от любой напасти.

Между тем Старая Шкура подошел к Маленькому Медведю и торжественно произнес:

– Ты храбрый воин. Ты чуть не убил друга.

И Медведь не знал, куда деваться со стыда.

Затем вождь расстелил на земле свое красное одеяло, и все мы расселись вокруг него. Нехитрую одежду Старой Шкуры украшал древний орнамент, восходивший к временам, когда на континенте не было еще ни одного белого, а в руках он держал подобие четок из морских ракушек. Шайены всегда жили в глубине материка, и прошло, должно быть, не меньше столетия, прежде чем эти ракушки, добытые прибрежными племенами из Орегона или Массачусетса, пройдя долгий и извилистый путь обмена, не оказались наконец в собственности старого вождя.

Старая Шкура начал так:

– Я расскажу вам о воине, любившем своих друзей. Это случилось много снегов назад, когда я был еще молодым. В те дни редко кому из нас удавалось добыть ружье, ведь торговля с бледнолицыми тогда только начиналась, а прочие племена ни за что не хотели делиться с нами оружием, изрыгающим пламя, поскольку сами нуждались в нем. Нам не хватало даже железных наконечников для стрел, и в сражениях мы старались подъехать поближе к врагам, чтобы они наверняка в нас попали… Так мы и получали их стрелы.

Он хрипло рассмеялся, приподнял край засаленной кожаной рубахи, показывая многочисленные шрамы, и продолжал:

– Тогда это был единственный способ. За конями же мы обычно ходили на юг, в земли племени снейк, великих наездников. Говорят, что их лошади так хороши, потому что они живут с ними, как с женщинами. Не знаю, сам не видел.

Вождь говорил о команчах. Действительно, лучших наездников свет не видывал, а что до их полового пристрастия к кобылам, не берусь судить. Знаю только, что к своим женщинам они пристраиваются всегда сзади.

– Иногда мы ходили к ним не за лошадями, а сражаться, – продолжал вождь, – потому что снейки храбры, и сердце просто прыгало от радости при виде их воинов в боевой раскраске, особенно когда солнце только рождалось на утреннем небе. Когда же оно приближалось к зрелости в своей ежедневной жизни, в тех землях становилось невыносимо жарко, и каждый понимал, почему Люди давным-давно покинули их и переселились туда, где живут и поныне…

Рассказы о войнах и сражениях всегда будоражили Старую Шкуру. Он молодел буквально на глазах, его плечи расправлялись, лицо разглаживалось, а щеки покрывал румянец.

– Однажды отряд из шестерых Людей отправился к Змеям за лошадьми. Там были Ястребиный Клюв, Короткая Накидка, Большой Конь, Железная Рубаха, Бешеный Осел и Маленький Человек. Поехал с ними и Волосатый из племени арапахо. Арапахо издавна друзья Людей, и мы часто даже стояли одним лагерем. И вот все они тронулись в путь, с тем чтобы украсть лошадей у Змей. Волосатый не мог поехать один, потому что его племя не воевало в тот год со Змеями.

Недалеко от водопада Вашита наши воины обнаружили большую деревню Змей и решили напасть с наступлением темноты. У них было всего несколько стрел. Им было нечем сражаться и нечем защищаться.

До ночи они спрятались. А затем прокрались в лагерь Змей и увели целый табун отборных лошадей. Волосатый в этом не участвовал, верный договору своего народа со Змеями. Он ждал в укрытии и держал лошадей, на которых приехал вместе с Людьми. Когда Люди вернулись из набега, Волосатый отправился с ними в обратный путь. Они скакали всю ночь и половину следующего дня, до тех пор, пока солнце не встало на небе так, что могло заглядывать в дымовые клапаны палаток. К тому времени они добрались до Вонючего Ручья, из которого могла напиться лошадь, но не человек, так как вода в нем пахла тухлятиной.

Но им приходилось гнать перед собой украденных лошадей, и они не могли ехать быстро. Там, у Вонючего Ручья их и настигли снейки. И было их по десять на каждого, включая Волосатого. Наши воины вскочили на своих лошадей, убили похищенных и сделали из их трупов преграду, а затем сорвали с себя одежду и запели песню смерти.

Но, прежде чем снейки напали, их вождь по имени Луна выехал вперед и сказал на языке знаков: «Ты, Чье Тело Сплошь Покрыто Татуировками, ответь мне!» Так снейки называли наших друзей арапахо. «Почему ты крал наших лошадей вместе с Людьми Полосатой Стрелы? Наши племена живут в мире. Ты предал своих?»

Волосатый ответил ему так: «Я не был в твоей деревне и не крал твоих лошадей. Но это мои друзья. Вместе с ними я жил, ел и сражался. И умру вместе с ними. Сегодня хороший день для смерти».

«Я слышу тебя», – показал Луна и вернулся к своим воинам. Снейки напали и убили Железную Рубаху, Ястребиного Клюва и Короткую Накидку, но четверо оставшихся дрались так ожесточенно, что снейки отступили, унося своих мертвых и раненых. Затем они снова атаковали, но на этот раз против Людей выехало всего десять Змей. Копье пробило грудь Волосатого, и он упал, но его последняя стрела застряла в шее убийцы. Тот свалился с лошади, и испуганное животное шарахнулось в сторону, лягнув в живот Бешеного Осла. Подоспевший враг раскроил ему череп тяжелой дубинкой. Большой Конь тоже получил страшную рану, от которой вскоре и умер.

Теперь в живых остался лишь Маленький Человек, но у него не было больше стрел. Ему оставалось лишь вынимать из своего тела стрелы снейков и посылать их обратно. Таким образом он убил одного врага и ранил другого, но тут снейки изменили тактику и напали на него сбоку.

Впереди скакал могучий воин, вооруженный коротким копьем. Он уже занес руку для броска, когда Маленький Человек схватил одеяло одного из своих павших друзей и с громовым криком «гу, гу, гу!» набросил его на голову лошади. Животное в ужасе встало на дыбы, и копье просвистело мимо. Маленький Человек схватил Змею за пояс, стащил на землю и перерезал ему горло ножом. К сожалению, у него не было времени снять скальп, враги наседали. Он подобрал копье, вскочил в седло и с такой яростью набросился на нападавших, что те, обливаясь кровью, отступили туда, где стоял вождь Луна с остальными.

Маленький Человек вернулся к горе лошадиных трупов и запел песню смерти. Снейки между тем держали совет. Наконец Луна снова выехал вперед и обратился к нему на языке знаков: «Ты храбрый воин. Мы прощаем тебе украденных и убитых лошадей. Мы не хотим больше сражаться. Ты свободен».

Однако Маленький Человек ответил: «Я не слышу тебя». И Луна повернул коня назад, и теперь двадцать лучших Змей снова бросились в атаку, и Маленький Человек убил многих своим копьем, а сам не получил ни царапины. Снейки испугались по-настоящему; им никогда еще не доводилось сталкиваться со столь могучим заклинанием.

Луна опять обратился к герою с речью: «Ты самый отважный воин Людей Полосатой Стрелы. Ты можешь оставить себе копье и взять двух коней. Возвращайся к своему племени. Мы не хотим больше сражаться».

«Нет, благодарю, – ответил Маленький Человек. – Все мои друзья мертвы, погиб и тот, кто до конца остался верен Людям, хотя сам он из племени арапахо. Без них мне остается лишь сидеть и выть весь день напролет. Вам придется убить и меня. Сегодня хороший день для смерти».

Сказав так, Маленький Человек поднял копье над головой и, издав боевой клич, сам бросился на Змей. Луна был храбрым вождем, однако когда он увидел, что Маленький Человек несется прямо на него, коротко вскрикнул и хотел бежать, но его поразило копье. Маленький Человек выхватил нож и врезался в самую гущу Змей, разя их налево и направо. Он летел вперед, как смертоносный ветер, казалось, будто каждый палец его превратился в нож, и снейки выли от страха, а ведь они – отважные воины.

Однако у одного из Змей было ружье. Он выстрелил Маленькому Человеку в спину. Тот упал, и снейки отрезали ему голову. Но едва они сделали это, тело Маленького Человека вдруг встало на ноги и снова бросилось в бой, нанося смертельные раны зажатым в руке ножом. А голова его, которую они приторочили к седлу, открыла рот и издала боевой клич Людей. Для Змей это было уже слишком. Они бросились врассыпную, гоня своих коней подальше от проклятого места, но те, кто оборачивался, долго еще видели безголовое тело, гонящееся за ними по пятам и размахивающее окровавленным ножом. Потом оно остановилось, вернулось назад и упало среди своих мертвых друзей. Что стало с головой, никто не знает, так как, когда она закричала, ее в ужасе отбросили прочь.

Луна оправился от удара копьем, но на всю жизнь остался горбатым, как бизон. Он никогда не чувствовал стыда за свое бегство, ведь Маленький Человек знал могучее заклинание, перед которым не мог устоять никто из племени Змей. Много лет спустя, когда наши племена заключили Великий Мир, Луна сам рассказал мне обо всем. Его люди нашли брата Маленького Человека и с почестями вручили ему коня, обещанного герою. Таким образом, снейки могли опять проезжать через земли, где тот погиб, не боясь, что безголовое тело погонится за ними.

С той ночи, как Керолайн удрала из поселка шайенов, я не видел белых людей. Впрочем, как-то раз, когда племя встало лагерем у Нежданной Реки, охотясь с ребятами на диких кур, я заметил в паре миль от нас какое-то движение и решил было, что это бизоны, но острые индейские глаза Маленького Коня рассмотрели белых людей. У одного из них были желтые волосы, и его лошадь хромала на левую переднюю ногу, а другой носил бороду и восседал на огромном коне со странным седлом. Они явно направлялись к воде, и мы поспешили в другую сторону.

Шайены избегали встреч с бледнолицыми, полагая, что это приносит несчастье. Если помните, в той злосчастной драке у нашего каравана индейцы едва не перебили друг друга. Время от времени у Форта-Ларами, где находилось несколько лагерей индейцев, торговавших с белыми, происходило примерно то же самое. Изрядно подзаправившись виски, молодые воины стреляли в солдат или воровали у них лошадей. А однажды сиу наткнулись на старую больную корову, брошенную очередным караваном переселенцев, и из жалости убили ее. Отряд солдат застал их на месте преступления, вспыхнула стычка, в которой серьезно пострадали обе стороны…

В то время мы стояли милях в семидесяти от Форта-Ларами, но почти сразу же узнали о случившемся. К нам в лагерь прискакала делегация миннеконжу, племени, родственного сиу и лакота, чтобы держать совет со Старой Шкурой, Буфом и старейшинами. На подобный совет мог явиться любой и сказать все, что угодно, кроме заведомой глупости, но обычно беседу вели вожди, так как были самыми мудрыми и опытными.

К счастью, среди миннеконжу оказался индеец, знавший язык шайенов, ведь хотя Люди и сиу на протяжении многих поколений жили как друзья и союзники, они говорили на разных наречиях и часто объяснялись друг с другом на языке знаков, будто были не более близки, чем португальцы и русские. Так вот тот индеец переводил.

Большой Олень, вождь миннеконжу, встал и поведал собравшимся о том, что произошло у Ларами, закончив свою речь следующими словами:

– Я встречал много вашишу (так сиу называют бледнолицых). Я пил их кофе. Я ел их печенье. И это было хорошо.

– Хау, хау, – подхватил весь совет.

– Но я никогда не мог понять, зачем они явились в нашу страну. Сначала это были горстки бездомных бродяг, которым лакоты из жалости давали еду. Потом их стало больше, и они привели с собой уродливых животных, непригодных в пищу из-за своей крайней худобы и жесткости мяса. Они могли лишь тащить вперед повозки вашишу, набитые всякой бесполезной дребеденью, за исключением кофе, сахара и железных обручей для бочек, из которых получаются отличные наконечники для стрел. Женщины вашишу бледны, худы, и я от них все время чихаю. А затем к нам пришли солдаты на больших слабых лошадях. Они не могут даже обзавестись женами, и делят одних и тех же женщин, каждый раз делая им подарок, прежде чем лечь в постель.

Когда один вашишу делает что-то не устраивающее остальных, они набрасывают ему на шею петлю и сталкивают вниз с какой-нибудь возвышенности, так что веревка выдавливает из него душу. Они говорят об огромных деревнях, стоящих там, где восходит солнце, но если это правда, зачем вашишу пришли к нам и распугали всех бизонов?

Я скажу вам зачем: вашишу больны, и если у них действительно были огромные деревни, которыми они похваляются, то там все умирали от того, что спали с одними и теми же бледными женщинами и ели вонючий жесткий бекон. Те, кто пока еще жив, пришли сюда, и мы должны их убить, иначе они заразят всех сиу и наших друзей шайела…

Последнее слово на языке сиу означало «шайен». Большой Олень сел и сложил руки на груди. Следом за ним выступил еще один сиу, говоривший примерно то же самое. А потом слово взял наш Бугор, который никогда не блистал ораторским искусством, но зато отличался чисто практическим подходом к решению всех проблем:

– Если мы хотим воевать с бледнолицыми, то должны достать ружья и порох. Ружья и порох против бледнолицых мы можем взять только у бледнолицых. Не думаю, чтобы они дали нам их для этого. Но даже если бы они продали нам их для этого, то мы бы не смогли их купить. А отобрать их силой мы тоже не можем, так как для этого нам нужны ружья и порох.

С минуту Бугор открывал и закрывал рот, чтобы отдышаться после непривычно длинной речи, так как нос его после драки у каравана работал плохо.

– Я тоже не знаю, – наконец продолжил он, – что здесь делают бледнолицые. Наверное, духи отняли у них разум. Я считаю, от них стоит держаться подальше, пока мы не получим ружья, порох и… и пули. Я сказал.

Тут снова заговорил Большой Олень:

– В форте был молодой вождь, который говорил, будто с десятью своими солдатами он уничтожит всех шайела, а с тридцатью – очистит всю великую прерию от наших народов. Но мы, миннеконжу, с помощью нескольких оглала расправились с ним. У меня на шее висит его кольцо. Я его отрезал вместе с пальцем, но палец, к сожалению, куда-то делся. Наверное, высох и упал.

Но вот черед дошел до Старой Шкуры, и он возвысил свой фальцет, как и подобает подлинному оратору. Слова рождались в глубинах его груди и с визгом вылетали из напряженного горла. Неискушенный слушатель наверняка решил бы, что беднягу душат, но собравшиеся на совет краснокожие так и застыли в полном восхищении от мастерства старого вождя.

Какое-то время он пел дифирамбы миннеконжу и лакота, однако затем все же напомнил им, что когда шайены уже осели на Черных Холмах и владели несметными табунами лошадей, сиу жили в позорной нищете, имея лишь собак в качестве транспортного средства. Потом Люди сжалились над ними и дали им лошадей, что и привело впоследствии к могуществу и процветанию некогда жалкого племени.

– Что же касается бледнолицых, – заметил он примерно через час, – то впервые их увидел дед моего деда. Имя его было Ходящий По Земле. В те дни наш народ жил в земляных домах на берегу Бескрайнего Озера и выращивал кукурузу. Однажды утром, выслеживая с несколькими Людьми медведя, Ходящий По Земле увидел следы неизвестного зверя. Они походили на медвежьи, но были округлыми, гладкими и без отпечатков когтей. Наши воины решили, что это прошло водяное животное, из тех, чьи пальцы на лапах срослись вместе.

Они шли по этому странному следу до тех пор, пока не оказались на лесной поляне, где и увидели шестерых неизвестных зверей. Как выяснилось, медведь гризли, которого они выслеживали, тоже охотился на них. Неведомые звери выглядели очень странно. С одной стороны, они были вроде бы голые, но с другой – на их телах рос мех, причем у каждого свой, а головы их были разной формы. Наши воины подумали даже, что это родственники или даже дети гризли, так как они, подобно этому медведю, могли стоять на задних лапах, используя передние в качестве рук.

Но в этот момент гризли бросился из кустов на странных животных, и они, выхватив торчащие у них между ног длинные пенисы, приложили их к плечу. Раздался страшный грохот, из пенисов вырвался огонь и дым, а медведь упал мертвым.

Наши воины в ужасе бросились через лес к своей деревне и рассказали обо всем остальным. Те пришли в большое волнение и захотели сами посмотреть на диковинку. Все племя спряталось вокруг поляны и принялось наблюдать. Вскоре одно из животных взяло да и сняло с себя шкуру, и челюсти наших людей отвисли в изумлении. Без меха оно выглядело прямо как человек, вот только кожа его была белой, а все лицо поросло волосами. Животное ополоснулось в ручье и снова нацепило на себя свой мех. Тут Люди поняли, что это была его одежда.

Некоторые из них, с волосатыми лицами, были, видимо, самцами, а остальные – самками. Стреляли же они вовсе не из пенисов, а из огнедышащих палок, которые, сидя кружком на поляне, держали меж колен.

Воины отошли поглубже в лес и стали совещаться. Голодный Медведь сказал: «Думаю, что нам не стоит злить этих зверей, они какие-то не такие, и никто не знает, что у них на уме».

Черный Волк, который пришел только сейчас и не видел выстрелов, возразил: «Мы убьем их без труда, однако я не уверен, что это белое мясо можно есть. Зато из белой кожи получатся отличные рубахи».

Но Ходящий По Земле, который был очень мудр, сказал так: «Эти животные не Люди, но они тоже человеческие существа. Все вы знаете древнее пророчество великого Заклинателя о том, что однажды к нам придут новые люди, их кожа будет белой, а помыслы неведомыми. Вы знаете также, что, по его словам, они принесут нам несчастье. Но белокожие уже пришли, и лучше нам самим встретить их, чем ждать, пока они застанут нас врасплох. А сделаем мы вот что: я пойду к ним, а вы станете наблюдать из кустов. Если на меня нападут, половина вас вступит в бой, а остальные вернутся в деревню и спрячут женщин и детей. Если же все будет мирно, спокойно идите назад».

Ходящий По Земле вышел на поляну. Белый, который первым увидел его, стал поднимать огненную палку, но другой, без волос на лице, выступил вперед и протянул руку. Дед моего деда стоял и смотрел ему прямо в глаза, так как люди нашего племени тогда и понятия не имели о рукопожатиях. Затем все белые столпились вокруг него, и воины в кустах стали готовить луки, но вскоре стало ясно, что вождю ничего не грозит: животные улыбались ему и говорили что-то непонятное, но явно дружелюбное. Часть воинов отправилась в деревню.

Гладколицые тоже оказались мужчинами. У одного из них на шее висел золотой крест, а когда он снял шляпу, голова его оказалось совершенно гладкой, за исключением небольшой поросли над ушами. Лысый взял две палки, связал их крестом и воткнул в землю, все остальные упали на колени, а он закрыл глаза, сложил руки и заговорил. Потом белые показывали Людям свои огненные палки, давали им нажимать на курок, но наши воины все же вздрагивали при звуке выстрела.

Те первые белые прожили на поляне одну луну, а затем принялись строить из бревен квадратное жилище. Наши воины каждый день навещали их, и тот, с крестом на шее, делал им подарки, объясняя знаками, что всякий раз, когда он говорит с перекрещенными палками, следует вставать на колени. Палки были его заклинанием и требовали ото всех почитания.

Но однажды ночью, когда половина белых спала, остальные убили их, забрали все вещи, сожгли деревянный дом и УШЛИ к Большой Воде, где сели в лодку и уплыли навсегда…

Старая Шкура помолчал с минуту, а затем продолжил:

– Все это правда, и я передаю вам ее слово в слово. Подобные истории повторялись с тех пор много раз. Всегда, как появлялись бледнолицые. Они не любят друг друга, и рано или поздно один убивает другого, причем не в сражении, как то делают наши воины, желая доказать всем свою отвагу или умереть, а выстрелом в спину, перерезав горло, отравив или напоив виски до смерти.

Но они белые и вообще не такие, как мы. Возможно, у них и есть причины поступать так, а не иначе, но это невозможно понять, если, конечно, сам ты не белый. Когда они нападут на меня, я буду защищаться. Но до той поры предпочитаю держаться от них подальше.

Мы стояли тогда недалеко от Пыльной Реки. Торопиться было некуда, и племя спокойно предавалось охоте. Примерно в дне пути вверх по течению Нежданной Реки мы нашли бизонов. В те времена там еще и не думали строить железную дорогу, а белые охотники не забирались в такую даль. Стада животных свободно бродили по прерии и были так велики, что походили издали на огромные черные озера. Шайены убивали бизонов стрелами и копьями, а потом приходили женщины и занимались разделкой туш. Мясо свозили в лагерь, и, уверяю вас, по сравнению с вареным языком или зажаренным на углях куском бизоньей вырезки привычный бифштекс показался бы вам подметкой. Но все это в прошлом.

Так вот, в районе Пыльной Реки действительно не было белых, зато на каждом шагу попадались другие индейцы, которых шайены называли кроу. Шайены и кроу враждовали испокон веков, но несколько лет назад помирились, когда правительство собрало вождей воюющих друг с другом племен на Лошадином Ручье, к востоку от Ларами, и заставило подписать мирный договор. Для племен, никогда доселе не имевших друг с другом никаких трений, это сработало прекрасно, но принесло мало проку старым врагам. Для шайенов, например, просто нормально воевать с пауни. Тех, кто отказывался сражаться, жестоко презирали и считали бабами.

То же самое можно сказать и о кроу, кстати сказать, больших друзьях белых людей. Они клялись, что в жизни не убивали бледнолицых, и последние не трогали их, позволяя жить на исконной земле и делать все что заблагорассудится. Воюя с шайенами и сиу, кроу являли чудеса отваги, но, когда «подрабатывали» разведчиками в кавалерии США, вели себя как трусливые предатели. Почему? Понятия не имею.

Как бы там ни было, едва мы приблизились к Пыльной Реке, как вернулись наши следопыты с известием, что у Ручья Безумной Вдовы они обнаружили большой лагерь кроу.

– Лагерь… – задумчиво произнес Бугор. – Там, должно быть, много лошадей.

– Там полно лошадей! – возбужденно подхватил Мелькающая Тень, ходивший на разведку. – Это лучшие лошади на свете. Я полдня любовался ими из кустов.

– Я слышу тебя, – ответил Бугор и вздохнул. Они направились советоваться со Старой Шкурой.

– Тебе нужна лошадь? – спросил вождь, выслушав воинов.

Мелькающая Тень с досадой кивнул и ответил:

– Я никогда еще не был так беден.

Остальные ответили примерно так же.

Тогда Старая Шкура приподнял край висящего на плечах одеяла и сказал:

– Я получил эту медаль за то, что поставил крестик на мирном договоре с племенем кроу. На ней – лицо Отца, живущего в главной деревне белых. Я обещал не поднимать руку на кроу до тех пор, пока солнце совершает свой ежедневный переход по небесной прерии. У меня один язык, и он не раздвоен, как у змеи. Я сдержу данное слово. Но никто из вас не ставил крестика на той бумаге, и ни у кого из вас нет такой медали. Отец бледнолицых не знает о вас. Я лично предпочитаю пегих лошадей.

К сумеркам отряд в составе Мелькающей Тени, Бесстрастного Лица, Желтого Орла, Веселого Медведя и Большой Челюсти был готов тронуться в путь. Уже наступила осень, и ночи становились все прохладнее, но лишней одежды брать никто не собирался: работа предстояла тихая, а главное, быстрая. Мы, мальчишки, крутились вокруг них, помирая от зависти и стараясь хоть чем-нибудь помочь: поточить нож, набить колчан стрелами и так далее. Один Маленький Медведь мрачно стоял в стороне, словно обдумывая что-то. Вдруг он подошел к Мелькающей Тени и сказал:

– Я иду с вами.

– Хорошо, – ответил Тень, занимаясь своими мокасинами и даже не взглянув на него.

– Я много тренировался, воруя у женщин мясо, – продолжал Маленький Медведь. Он имел в виду одну из наших игр, бывшей, как и все прочие, подготовкой к более серьезному делу: женщины резали бизонье мясо тонкими ломтями и развешивали его на солнце, а мы пытались подползти поближе на животе и их стянуть. Каждый украденный ломоть приравнивался к лошади. Если скво замечала «лазутчика», то легонько била его по спине палкой. Это означало, что он убит и выбывает из игры. Надо сказать, что здесь Маленький Медведь оказался одним из худших. Его призванием была сила, а не ловкость и хитрость. Но ему было уже почти четырнадцать, самое время становиться мужчиной.

– Два дня назад я убил бизона, – не отставал он. Об этом знал каждый, поскольку после охоты его отец сам не свой от радости носился по лагерю, горланя песню, в которой прославлял храбрость своего сына, а потом закатил пир.

– Я знаю, – терпеливо ответил Тень. – Ты можешь пойти с нами.

– Я самый сильный парень в лагере, – упорствовал Медведь.

– И самый болтливый, – ответил Бесстрастное Лицо, вешая себе на ухо крохотный узелок с заговоренной травой, приносящей удачу. – Мы останемся здесь, а ты ступай, поговори с кроу, они обожают тех, кто так часто открывает рот.

– Ты можешь пойти с нами, – повторил Мелькающая Тень, – если больше не произнесешь ни слова. Мы, Люди, – величайшее племя на лике земли, отважнейшие воины, у нас самые красивые и умелые женщины, и нам принадлежат лучшие земли. Это известно всем, включая наших врагов. Ты – из племени Людей, и это говорит само за себя. Так что можешь помолчать.

Пока он нес эту чушь, кровь вскипела во мне, и я отчаянно захотел пойти с ними. Нет, мне нравились шайены, хотя я и чувствовал себя порой пасынком среди них. Просто подобное высокомерие напомнило мне, что я все-таки белый. Величайшее племя на земле! Черта с два! Где бы они взяли железные ножи, не наткнись случайно Колумб на их берег? А кто, интересно знать, завез к ним лошадей?

Стоя рядом с Маленьким Конем, я шепнул ему на ухо:

– Я тоже пойду с ними.

– А я – нет, – ответил он и отошел в сторону.

Сейчас мне кажется, что именно тогда начал формироваться его характер.

Я шагнул вперед и громко спросил:

– Можно мне с вами?

Я не очень ясно понимал всю опасность предприятия, в котором требовалась полная взаимовыручка и умение понимать друг друга с полужеста, полунамека. Шайены посмотрели на меня и молча переглянулись. Несмотря на солидный возраст (тринадцать лет!), я был худ и мал ростом; голову мою венчала копна огненно-рыжих волос, а кожа из-под грязи и загара сверкала предательской белизной, как рыбье брюхо в толще воды.

Уверен, они боялись моего предательства. Действительно, кроу дружны с американцами, и опасно брать с собой бледнолицего мальчишку, не связанного с племенем узами крови да к тому же еще и слабого на вид.

Ответ Мелькающей Тени поразил меня в самое сердце.

– Можно, – сказал он.

Когда перед индейцем встает трудная задача, он делает свой выбор, махнув рукой на всю опасность перспективы: пусть каждый делает то, что хочет. Особенно это касается шайенов, у которых нет особой церемонии посвящения мальчика в мужчины. Хочешь быть мужчиной – делай мужскую работу, и ничто не может остановить тебя. Кроме врага.

## Глава 6. НОВОЕ ИМЯ

Я скинул одежду и весь намазался черной краской, чтобы моя бледная кожа не выдала меня в лунном свете. Затем Маленький Конь притащил шкуру черного волка, которая оказалась настолько огромной, что я помещался в ней целиком, а волчья голова накрывала мою собственную, и я мог свободно обозревать окрестности сквозь глазницы.

Как только окончательно стемнело, маленький отряд из семи человек тронулся в путь. Миль двадцать мы проехали верхом, а затем спешились и повели лошадей в поводу. Последние три мили пришлось идти по небольшому неровному плато, то тут, то там перерезанному оврагами и поросшему цепким сухим кустарником, а дорогу нам освещал лишь призрачный свет неполной луны, на которую все время набегали невесть откуда взявшиеся облачка. Даже если бы я и не был сейчас заправским негром, то и тогда вряд ли бы разглядел пальцы вытянутой руки. Но Мелькающая Тень продвигался вперед спокойно и уверенно, словно стоял ясный полдень.

Мы остановились в густых зарослях на берегу ручья Безумной Вдовы. На той стороне отчетливо виднелись палатки лагеря кроу, похожие на треугольные светильники из-за разведенного внутри огня: чем старее покрывающая палатку кожа, тем больше она напоминает промасленную бумагу; стоя ночью неподалеку, можно даже узнавать силуэты тех, кто движется внутри. Но для этого мы находились еще слишком далеко, палатки напоминали светящиеся новогодние игрушки, и ветер доносил до нас аромат жарящегося мяса. Мы же весь день так и не притронулись к еде, ведь на сытое брюхо воровать лошадей не ходят. Желтый Орел еле слышно фыркнул и сказал:

– Может, сперва зайдем просто в гости?

Мы могли бы открыто войти в лагерь кроу, и им пришлось бы нас накормить. Таков обычай.

– Лошадей оставим здесь, – шепнул Мелькающая Тень. – Ты и ты останетесь с ними, – с этими словами он коснулся моего плеча и руки стоящего рядом Маленького Медведя. Я и не думал возражать. Однако Маленький Медведь чуть не захлебнулся от возмущения.

Это привело Желтого Орла в страшное негодование. Я еще плохо его знал, поскольку он появился в нашем лагере всего несколько месяцев назад, но у него была целая коллекция скальпов, а на плече висел пистонный карабин – большая по тем временам диковинка среди индейцев. Долгое время он так и оставался единственным огнестрельным оружием в племени, хотя проку от него было мало: запас пистонов быстро иссяк, а торговцев, да и вообще белых, мы избегали. Надо, однако, заметить, что сиу и прочая родня шайенов устраивали иногда набеги на бледнолицых в районе Орегонского тракта и отбирали у переселенцев среди прочего кофе, не дожидаясь, пока последние любезно предложат его отведать. Среди скальпов Желтого Орла я заметил несколько светловолосых, которые никак не могли принадлежать когда-то пауни или Змеям, даже если предположить, что со временем они меняют цвет. Оттуда же, скорее всего, взялся и карабин.

Недостойное поведение Маленького Медведя возмутило Желтого Орла до глубины души.

– Ты прожил уже достаточно зим, – прошипел он ему, – чтобы уразуметь, что у Людей опытный воин знает лучше, как воровать лошадей. Храбрость здесь совершенно ни при чем: никто из Людей просто не может быть трусом. Тебе велели остаться здесь лишь потому, что кто-то должен присматривать за нашими лошадями, и сейчас это столь же важно, как пробраться в лагерь кроу. Ты ведь знаешь: добыча делится поровну между всеми нами. Я что-то не слышал жалоб от Маленькой Антилопы. Он стал лучшим Человеком, чем ты, а ведь он – белый.

Повисла гробовая тишина. Маленький Медведь был не прав, но Желтый Орел допустил грубейшую ошибку. Никто с самого моего появления среди шайенов ни словом не обмолвился о цвете моей кожи, даже сам Маленький Медведь, который меня ненавидел. Но сказанного не воротишь, а, как говорят индейцы, дурное слово приносит беду. Желтый Орел знал это.

– Мой язык – язык шакала, – шепнул он мне с искренним раскаянием. – Им овладели злые духи.

– Я не думаю плохо о тебе, – ответил я. – Ты слишком недавно в нашем лагере.

Затем я бесшумно снял с седла свернутую волчью шкуру и залез в нее. Свет луны еле пробивался сквозь тучи, и все вокруг казалось мне волосатым.

– Сегодня плохая ночь для воровства, – мрачно констатировал Мелькающая Тень и направился к своей лошади. Остальные, бормоча что-то одобрительное, последовали за ним.

– Нет! – сказал Желтый Орел. – Я принес неудачу, я же и унесу ее.

Он вскочил в седло и исчез в ночи.

– Я останусь с лошадьми, – пробормотал Маленький Медведь. – Вместе с ним, – и он кивнул в мою сторону.

Маленький Медведь взял поводья трех лошадей, мне досталось столько же. Мы отошли немного назад, и теперь никто не мог увидеть нас в черных густых зарослях, тем более против лунного света. Четверо взрослых шайенов отправились в лагерь кроу, светившийся на том берегу. Они тут же бесшумно растворились в темноте: ни треска ветки, ни плеска воды…

Луна вышла из-за облаков и залила все вокруг ровным желтым светом.

Закутавшись в свою волчью мантию, я сел на землю и приготовился ждать. Несмотря на ночную прохладу, мне было тепло и уютно. Я вовсе не сожалел о том, что меня не взяли с собой. С другой стороны, если бы мне пришлось идти, то лучших товарищей, чем та четверка храбрецов, я бы себе не пожелал. В моей памяти стали всплывать напыщенные фразы о верности племени, о дружбе, жертвенности и взаимовыручке, и я вдруг понял, что это не пустые слова… для индейцев. В чем я совершенно не был уверен, так это в том, что ко мне они имеют хоть какое-то отношение.

Минуты две спустя Маленький Медведь снова принялся ворчать.

– Им не стоило так поступать со мной, – брюзжал он. – Мне надо было идти с ними. Ты бы и один присмотрел за лошадьми.

– В таком случае, – ответил я, – ты тоже мог бы справиться здесь один, а мне бы стоило пойти с ними.

– Ты бы испугался, – огрызнулся он. – Твое колдовство годится лишь для игр, и оно не одурачит кроу. Пора и тебе становиться мужчиной.

Он выпрямился во весь рост, и лунный свет упад на гордо выпяченную грудь. Что ж, если бы не некоторая угловатость и пустая башка, его можно было бы принять за мужчину. По крайней мере, в темноте.

Не знаю уж, на что он меня провоцировал, но, чтобы «не потерять лицо», мне оставалось лишь бросить ему поводья трех своих лошадей и отправиться прямехонько во вражеский лагерь, пасть там смертью храбрых и поставить под удар жизни всех остальных. Просто дать Маленькому Медведю в ухо выходом не представлялось, поскольку, во-первых, неминуемо поднимется шум, а, во-вторых, исход драки был для меня весьма и весьма проблематичен.

Спасение пришло самым неожиданным образом в лице огромного кроу, свалившегося на нас, казалось, прямо с неба и треснувшего Маленького Медведя по голове боевой дубинкой. Все произошло внезапно и бесшумно, если не считать скрипа мокасин по песку и звука «бам-м-м!», с которым дубинка встретилась с башкой моего обидчика. Вам доводилось когда-нибудь бросаться камнями в пустую бочку? Нет? Жаль, значит, этот звук вам ничего не говорит…

На чем бишь я остановился? Ах да, кроу… Маленький Медведь рухнул, как срезанный стебель маиса, и над его головой сверкнуло лезвие ножа. Поверженного врага не скальпировать просто неприлично, это все равно что уйти не попрощавшись.

Отбросив гаденькую мысль, что Маленький Медведь честно заработал столь геройский конец, я прыгнул на кроу.

Он, надо сказать, до этого меня просто не замечал, наверное думал, что шайен беседует с настоящим волком. И нечего улыбаться, краснокожие очень серьезно относятся к подобным вещам.

И что на меня тогда нашло? До сих пор не знаю. Индеец оказался настоящим гигантом, и я лез по нему, как по дереву, а когда оказался наверху, подумал о том, о чем стоило бы подумать чуть раньше: а дальше что? Застрелить этого сукина сына из лука? С такого расстояния – бред чистой воды, к тому же лук я где-то обронил. Ударить ножом? Но он там, под складками волчьей шкуры, да и руки заняты…

Кроу между тем отнюдь не сидел и не ждал, пока я что-нибудь придумаю. Гигант просто встал и тряхнул плечами, а я как куль с мукой грохнулся вниз, ударился при падении подбородком о собственное правое колено и отключился.

Через мгновение я пришел в себя, но острый кончик его ножа уже надрезал мне кожу над правым ухом и медленно продвигался к затылку. Я дернулся от боли, и нож царапнул по кости. Ну и отвратительный же это был скрежет, доложу я вам, от него у меня по всему телу пробежала дрожь и замерла где-то в районе промежности.

Теперь пару слов о моих волосах. Они, конечно же, отросли с тех пор, как я попал к шайенам, но все равно были много короче тех, что носят индейские мальчишки. Мои к тому же чем-то напоминали колючую проволоку: еще месяц, и я бы выглядел не как белый и не как индеец, не как парень и не как девчонка, а как брюхо козла, которого протащили этим самым брюхом по свежему навозу, причем с сохранением запаха и цвета. Кстати о цвете, чем дольше волосы не моешь, тем темнее они становятся, а жир разных съеденных мною животных придал им еще и легкий зеленоватый оттенок. Это оттого, что я расчесывал их пятерней, отбрасывая назад всякий раз, как они лезли мне в глаза.

Так вот, тот кроу, удивленный, видимо, непривычной для урожденного шайена длиной волос, на секунду замешкался.

Эта пауза в скальпировании отвлекла меня от слепящей боли. Голова гудела так, словно с нее снимали не кожу, а спиливали всю макушку, в ухо натекла горячая кровь… Я не мог скинуть с себя врага, никакого оружия у меня не было… Маленький Медведь, как я успел заметить, валялся бездыханным на песке, остальные шайены сейчас в засаде и помочь не смогут, а если я подниму шум, это насторожит весь вражеский лагерь и приведет лишь к смерти моих друзей. И тут я с потрясающей ясностью, какая бывает разве что перед смертью, осознал, зачем Старая Шкура рассказывал нам, мальчишкам, о том, как Маленький Человек в одиночку воевал со снейками. Он знал, что рано или поздно это пригодится каждому из нас. И теперь я просто не мог позволить какому-то там кроу так обращаться с Человеком!

Я весь напрягся и стиснул зубы.

– Назестаэ! – прошипел я, что означало: «Я – шайен!»

Уверяю вас, это произвело ничуть не меньше впечатления, чем если бы я издал громогласный боевой клич, чего, по приведенным выше соображениям, делать было никак нельзя.

И знаете что случилось? Кроу отдернул нож, сел на корточки и в изумлении прикрыл свой рот ладонью левой руки. Думаете, я его испугал? Ничуть не бывало. Он даже не понял, что я сказал, ведь кроу и шайены говорят на разных наречиях. Все гораздо проще: возясь с моим скальпом, он случайно стер с моего лба черную краску, сделанную из сажи и бизоньего жира, и теперь на нем сияла широкая белая полоса. Справившись с удивлением, кроу обратился ко мне по-английски:

– Маленький белый человек! Кроу – бедный дурак! Ха, ха, ты ловко одурачил кроу! Ты голоден?

Если он чего и испугался, так это того, что мог меня обидеть. Кроу просто боготворят бледнолицых, и он искренне собирался забрать меня в свой лагерь. В том, что случилось, не было его вины, и этот парень навсегда останется на моей совести. Позже я узнал, что той ночью он просто шел куда-то по своим делам и чисто случайно наткнулся на нас с Маленьким Медведем. А дальше он поступил так, как поступил бы на его месте любой другой индеец, повстречавший в темноте двух врагов и не знающий, сколько их еще сидит в окрестных кустах. Но тогда мне не было это известно, но даже если бы и было, что могло это изменить? Времени оставалось в обрез, объяснять ему что-либо вряд ли имело смысл. Я твердо знал, что никуда с ним не пойду и что не могу ему позволить и дальше говорить столь громким голосом.

Я был обязан убить его. Убить этого глупого добродушного парня. Просто взять и застрелить. В спину. Во время драки волчья шкура слетела с меня, я обрел свободу движений и, быстро обшарив землю вокруг себя, нашел свой лук. Кроу в это время преспокойно наматывал себе на руку поводья шести наших лошадей. С-санк, с-санк, с-санк! – просвистели в воздухе три полосатых стрелы и впились в широкую спину индейца, образовав прямую линию, параллельную позвоночнику. Он взмахнул руками и упал лицом вниз.

Так впервые я лишил человека жизни, и, как бы дико это ни звучало для вас, я был счастлив. Я спасал своих друзей и просто обязан был сделать то, что сделал. Кроме того, тот краснокожий почти что скальпировал меня, у меня до сих пор над правым ухом отметина, можете убедиться. Вся правая сторона лица и шеи была залита кровью – моей горячей, живой кровью, – а голова трещала по всем швам, словно собираясь взорваться изнутри… Это последнее, что я запомнил. Дальше – мрак и тишина.

Открыв глаза, я увидел, что лежу в небольшом типи, а вокруг меня прыгает какой-то индеец в головном уборе из верхушки рогатого черепа бизона, распевает что-то заунывное и трясет у меня над лицом бизоньим хвостом. Голова болела страшно. Я чувствовал на ней некое подобие шапки из глины. Я попробовал было пощупать ее, но шаман издал громкое бизонье фырканье и выплюнул мне прямо в лицо жеваные лепестки цветов.

Я провел уже достаточно времени среди шайенов и умел держать себя в руках. Кроме того, боль словно замерла и стала постепенно стихать. Я сел, а Волк-Левша (так звали знахаря) затанцевал вокруг моего ложа, ни на секунду не прекращая свое занудное пение, перемежаемое фырканьем, всхрапами и мычанием. В то же самое время он умудрялся жевать сухие цветы и оплевывать меня ими со всех сторон.

Затем он схватил небольшую палку и легонько ударил ею меня по голове, отчего глиняная шапка распалась на две части и упала на шкуры, устилающие пол палатки. Голове сразу стало холодно, словно скальп на ней и в самом деле отсутствовал, но тут шаман снова плюнул на меня каким-то травяным снадобьем, и все прошло. Исчезла и боль.

Волк замедлил свой танец и снова начал дразнить меня бизоньим хвостом. Я сделал несколько слабых попыток поймать его, но шаман всякий раз ловко отдергивал свою волосатую игрушку. Силы постепенно возвращались ко мне, и, когда ноги немного окрепли, я встал и пошел за ним, все еще стараясь сцапать хвост, которым он по-прежнему тряс передо мной, мыча и качая рогами. Лицо знахаря покрывала черная краска, а глаза и ноздри были обведены красным.

Волк, пятясь, вышел из палатки, я же последовал за ним и, оказавшись снаружи, увидел, что все племя, включая воинов, женщин, детей и собак, выстроилось ровными рядами вдоль берега реки. Все они старались вылечить меня своим присутствием. Шайен никогда не страдает один. Я был тронут до глубины души их участием и, словно обретя в нем новые силы, выпрямил спину и пошел вперед, почти не качаясь.

Когда мы достигли берега, Волк сказал:

– Войди в реку и напрягись изо всех сил.

Я так и сделал. Из раны на голове потекла черная кровь, которую тут же подхватило и унесло быстрое течение Пыльной реки. Затем, когда пошла здоровая, красная кровь, Волк вытолкал меня на берег и остановил ее сушеными цветами.

– Теперь со мной все в порядке, – сказал я, и это было святой правдой. Неприятное приключение закончилось. Чуть позже, взглянув в выменянное когда-то у торговцев зеркальце, я увидел над правым ухом красный воспаленный рубец, но вскоре и он прошел.

Последствия моего вынужденного подвига не замедлили сказаться. Сначала по лагерю прошел «глашатай», рассказавший всем в довольно занудной песенной форме о том, каким героем я оказался, и пригласивший на празднество, устроенное Старой Шкурой в мою честь. В порыве радости вождь раздал большинство своих лошадей беднякам, у которых их вообще не было, а после трапезы сделал подарки всем пришедшим – одеяла, побрякушки и так далее, – так что под конец едва не разорился окончательно. Кроме того, он произнес речь, которую я из скромности опускаю, приведу лишь ее наиболее важные моменты.

После хвалебной оды, звучавшей весьма поэтично на языке шайенов, но кажущейся полной бессмыслицей, если ее перевести на английский, вождь сказал:

– Этот мальчик доказал, что он – Человек. Сегодня в палатках кроу плач. Земля сотрясается под его шагами. Кроу кричат, как женщины, завидев его! Он – Человек! Поступь его подобна поступи великого Маленького Человека, явившегося ему во сне и давшего ему силу убить кроу!

Здесь, конечно, не обошлось без некоторого преувеличения, но, как я уже говорил, мне действительно вспомнился Маленький Человек, и это придало мне уверенности в себе. Благодаря этому и скользнула рука кроу по моему лицу, открыв его глазам, что я белый. Еще до торжества я рассказал обо всем Старой Шкуре, надеясь доставить ему удовольствие, а он не преминул вставить мою исповедь в свою напыщенную речь.

Затем несколько минут он нес просто полную чушь, которая, впрочем, мне была почему-то приятна, а воины, сидевшие кружком вокруг огня, важно кивали при каждом слове, женщины же и девочки (те немногие, кому удалось пробраться в переполненный мужчинами типи) слушали открыв рот. В том возрасте я уже начал проявлять к девочкам некоторый интерес.

– И вот это видение Маленького Человека придало невиданную силу его заклинанию, – продолжал вождь. – Маленькая Антилопа также невелик телом, но стал уже мужчиной, Человеком. И у него большое сердце. Так пусть же отныне и навсегда зовется он Маленький Большой Человек!

Вот так оно все и произошло, и этим именем меня звали впредь все шайены. Индейцы верны себе: никто из них ни разу даже не поинтересовался, как меня нарекли при крещении. А нарекли меня Джеком Креббом.

Во всем остальном вылазка за лошадями закончилась успешно. Четверо воинов проскользнули в лагерь кроу, не разбудив ни души, и увели около тридцати лошадей. На обратном пути, перед самым рассветом, они и нашли нас с Маленьким Медведем. Последний уже пришел в себя и, как говорится, отделался легким испугом да здоровенной шишкой на голове. К нашему счастью, воин кроу был без лука, иначе мы бы давно уже отправились в Верхний Мир, даже не успев понять, что случилось.

При дележке я получил четырех лошадей, сразу став состоятельным шайеном, но меня ужасно смутило, когда девятилетний мальчишка по имени Грязный Нос попросил меня:

– Теперь ты воин. Можно мне ухаживать за твоими лошадьми?

Он имел в виду, что теперь я получил право нежится по утрам в постели, тогда как остальные дети вставали ни свет ни заря. Это было правдой, однако я не хотел никаких привилегий. Пользоваться своими преимуществами по отношению к остальным не по-шайенски, а значит, и не по-Человечески. Например, Мелькающая Тень, опытный воин, ветеран многих сражений, получивший три лошади, оставил одну себе, лучшую отдал Старой Шкуре, а последнюю – Бугру. И вовсе не потому, что они были вождями, шайенам вообще не свойственно лизать задницу начальству, а потому, что они помогали ему мудрыми советами. Веселый Медведь и Бесстрастное Лицо отдали каждый по одной лошади Желтому Орлу, который, допустив промах, сумел его исправить. Я тоже отдал ему одну лошадь, а другую предложил Волку-Левше, который отказался, поскольку за лечение платить нельзя, но намекнул, что мой подарок может понравиться его брату. И он ему действительно понравился.

Поэтому я и ответил Грязному Носу со всей мудростью, на какую был способен:

– Убить воина кроу – еще не значит стать равным великим воинам племени Людей. Так что я сам позабочусь о своих лошадях. Но ты хороший мальчик, и я дарю тебе ту гнедую, на которой ездил к кроу.

Узнав о моем поступке, все важно кивали и говорили: «Хау, хау!»

Как видите, никто из нас, рисковавших тогда жизнью, не обогатился, если не считать, конечно, гордости и славы. А за два этих эфемерных понятия шайены с радостью готовы умереть.

Маленький Медведь и носа не показал на празднестве. И это никого не удивило.

Праздник затянулся далеко за полночь. Я до отвала наелся вареной собачатины, в которой начал к тому времени находить вкус, хотя так и не усвоил индейскую привычку быстро заглатывать мясо большими кусками, практически не жуя. Когда торжества подошли к концу, я вышел в прерию облегчиться, а затем присел на бугорок невдалеке от лагеря. Месяц был еще тоньше, чем прошлой ночью, но светил ярче, поскольку теперь ему не мешали облака. Мой нос подсказывал мне, что скоро начнется дождь и будет лить до самого утра. В воздухе разливался какой-то особый, едва уловимый запах влаги, от которого ароматы земли и пожухлой осенней травы становились еще более пряными и пронзительными. Меня никто этому не учил, умение принюхиваться пришло само и стадо неотъемлемой частью моей жизни у шайенов, подобно тому, как для городского жителя входит в привычку оглядываться по сторонам, переходя улицу.

Где-то в миле от лагеря залаял койот, затем взвизгнул и завыл на сотни разных голосов. Трудно было поверить, что это воет всего один зверь, а не целая стая. Индейцы даже верили, что у каждого койота несколько душ и каждая говорит своим голосом. С севера ему ответил протяжный вой лесного волка, а может быть, это перекликались разведчики кроу, подражая голосам животных, на что они были великие мастера. Вой замер, а примерно час спустя донесся снова, причем оттуда же, откуда слышался ранее, что свидетельствовало скорее в пользу зверей, чем индейцев.

Я сидел так довольно долго, по крайней мере достаточно для того, чтобы земля под моим задом согрелась. Гремучим змеям всегда холодно, и они норовят забраться к вам в постель, если, конечно, вы не примете соответствующие меры предосторожности. Вот и теперь одна из них явно искала моего общества, но я вовремя услышал сквозь шум ветра характерное шуршание се длинного тела по песку и траве и сымитировал хлопанье орлиных крыльев. Змея тут же убралась восвояси.

Итак, я, Джек Кребб, стад воином племени шайен. Я застрелил из лука человека. Меня едва не скальпировали и вылечили заклинаниями. Отцом мне был старый дикарь, ни слова не знавший по-английски, матерью – толстая краснокожая женщина, а братом – парень, лицо которого вечно покрывал слой глины или краски. Я живу в типи и ем вареных собак. Господи, как странно!

Вот о чем я думал тогда, и, надо признаться, это были совершенно бледнолицые мысли. Ребята, с которыми я играл в Эвансвиле и даже в караване, ни за что бы не поверили, расскажи я им обо всем. Они знали, что я довольно сомнительная личность, но им и в голову не могло прийти, что я мог пасть столь низко. И вот в ночь своего величайшего триумфа я сидел в прерии и чувствовал себя жалким и униженным. Лишь мой настоящий, сумасшедший па, тот, кого убили у повозок, относился к индейцам как к братьям, все же остальные ставили их едва ли не ниже черных рабов.

Тут послышался звук, наведший меня на мысль, что гремучка решила предпринять повторную атаку, сообразив, наконец, что орлам здесь ночью делать нечего.

Но это оказался Маленький Медведь, опустившийся на землю футах в десяти от меня. Теперь вы понимаете, как опасно предаваться белым мыслям посреди индейской прерии? Он приблизился совершенно бесшумно. Будь это кроу или еще кто-либо из врагов, я бы уже валялся без скальпа.

Он сидел, вглядывался в ночь и предавался своим, абсолютно краснокожим мыслям. Оба мы молчали. Наконец он взглянул на меня и сказал:

– Эй, иди сюда!

– Я пришел первым, – возразил я.

– Я тебе кое-что принес, – ответил он. – Подойди и возьми.

С тех пор как я спас ему жизнь, я просто не имел права ничего от него принимать, и я отвернулся. Тогда он встал и подошел сам.

– Вот, – сказал Маленький Медведь, – мой подарок Маленькому Большому Человеку.

Я не видел, что он там держал за спиной, и подался вперед, пытаясь это рассмотреть. В тот же миг он с идиотским смехом бросил мне прямо в лицо большой волосатый скальп убитого мною кроу.

– Ты глупо поступил, Маленький Медведь, – еле выговорил я. – Ты дурак.

– Да ну? А мне кажется, шутка удалась. Это замечательный скальп, я сам натер его мускусом. Понюхай, если не веришь. Он твой. Я снял его, но принадлежит он тебе. Ты убил врага и спас мне жизнь. Я готов сделать для тебя все, что угодно, только попроси. Ты можешь забрать мою лошадь и лучшее одеяло. Я буду стеречь твоих лошадей.

Меня все еще колотило от его идиотского фортеля со скальпом, хотя я и знал, что это излюбленная шутка индейцев. Но дело не в самой шутке, а в том, как он разыграл ее. В каждом его слове сквозила злоба. Поэтому я ни на секунду не поверил в его кажущееся дружелюбие.

– Тебе известно, что ни один Человек не платит другому за свою спасенную жизнь.

– Да, – ответил Маленький Медведь с угрозой, – но ты-то белый.

В языке шайенов нет бранных слов, а самым оскорбительным является назвать мужчину женщиной, трусом и так далее, но даже в самом страшном гневе я и не думал применять эти эпитеты к Маленькому Медведю. Но его последний довод был неоспорим. Я и сам так часто думал. Знаете, как те женщины, что берут деньги за ночь, проведенную с мужчиной, но сами себя шлюхами не называют.

Однако я знал, что, по понятиям моего нового племени, нет худшей судьбы, чем не быть шайеном. Маленький Медведь задел меня за живое. Мне следовало бы ответить на это по-индейски – бить обидчика до тех пор, пока он не извинится и не признает публично моего превосходства. Но Маленький Медведь сам верил в свое обвинение лишь наполовину. Он бешено завидовал моим успехам и просто кинул мне в лицо самое страшное оскорбление, какое смог придумать. И сыграй я сейчас по правилам, он оказался бы в совершенно идиотском положении: ЕМУ пришлось бы всем доказывать, что он – шайен, поскольку я это уже сделал.

Но я ответил ему так:

– Ты дурак, но твои слова – правда. Ты обязан мне жизнью И тебе не удастся расплатиться со мной скальпом, одеялом или всеми своими лошадьми. Платой за подаренную жизнь может быть только жизнь. И, когда мне понадобится твоя жизнь, я скажу тебе об этом.

Он засунул скальп кроу за пояс и встал.

– Я услышал тебя, – произнес Маленький Медведь и ушел по направлению к лагерю.

Я высказался столь резко, потому что был страшно зол и хотел побольнее ущемить своего врага. Честное слово, не знаю, что именно я имел тогда в виду. Скорее всего, это был просто детский блеф. Я быстро забыл о нем, помня лишь мерзкую выходку Маленького Медведя, но затем и она выветрилась из моей памяти, поскольку обидчик не подавал больше повода для моего недовольства. Он больше не пускал в меня игрушечные стрелы, не клал колючки под седло моей лошади и всем своим поведением показывал, что считает меня настоящим Человеком, причем столь же убедительно, сколь еще совсем недавно пытался доказать обратное.

Но Маленький Медведь никогда не забывал мне сказанного тогда на бугорке у берега Пыльной реки, и двадцать лет спустя в пятидесяти милях от места, где мы сидели с ним в ту ночь, он отплатил мне сполна.

Я уже упоминал, что начал интересоваться девчонками. Однако произошло это тогда, когда я уже не мог и близко подойти к шайенке моего возраста. Как только у девочки начинаются месячные, взрослые индейцы сразу же изолируют ее от мальчишек, она проводит все свое время в компании матери и теток и до самой свадьбы носит между ног прикрепленное к поясу подобие тряпичного подгузника. (Она надевает его и после брака, когда мужа нет дома. ) Все, что можно было сделать, – это стараться попасться предмету своего любопытства на глаза, когда последнего выводили на прогулку. Вы небось уверены, что у индейцев все происходит, как у кроликов. Ничуть не бывало. Их кодекс любви и брака куда строже нашего.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

Кастер Джордж Армстронг (1839-1876) – генерал кавалерии северян. Погиб в битве с индейцами сиу при Литтл Бигхорне.

2

"Библия короля Иакова» – так называемая «официальная версия», английский перевод Библии по инициативе короля Якова I (опубликованный в 1611 г).

3

Поуп, Александр (1688-1744) – английский поэт-классицист, критик.