Дмитрий Вересов
Белое танго

У некоторых драконов крыльев нет вовсе, и они летают просто так.

Хорхе Луис Борхес

ПРОЛОГ
НАКАНУНЕ ФИНАЛА
(1995)

Она откинулась на стуле и подняла на свет прозрачный пластиковый стаканчик.

Шампанское окрасилось в неяркую бледную синеву – сейчас единственная лампочка, забранная в толстый колпак из небьющегося стекла, работала в ночном режиме – скажите, какой интим… «Хейдсик»… Неплохая марка… В последний раз они с мужем отведали «Хейдсик» в «Серебряной Башне»… Или на приеме у китайцев?

Сейчас и не припомнишь.. У них в доме предпочитали старомодную вдовушку Клико-Понсардэн: один старинный приятель Андрика входил в совет директоров компании и ящиками доставлял искристый напиток своему «дорогому шер ами и его очаровательной подруге»… Для непосвященных она так и оставалась подругой. Брак Гроссмейстера со второй за всю историю Ордена женщиной-Магистром Капитула и не мог не быть тайным. Это явление скорее тектонического порядка…

Она не спеша сделала три глотка и поставила стаканчик на откидной белый столик с пластмассовой крышкой. Не считая початой бутылки, на столике находились пачка сигариллок, зажигалка да легкая пепельница из белой пластмассы. Ах, это царство уединенного досуга, пластиков и белизны! Белые стены, белый потолок, белая кровать, приваренная к белому полу, белый экранчик перед закуточком с «удобствами» (сами «удобства», правда, голубые). Даже тарелки, ножи-пилочки, вилки с закругленными кончиками, ложечки – все это, как и полагается, она поставила на полку под окошечком в двери – обязательно белые и обязательно пластиковые… Только вот с бутылочкой промашка вышла… Она усмехнулась, представив себе коллекционное шампанское в пластиковых бутылках. Или в бумажных пакетиках, как сок. Специальный разлив для особой категории клиентов… Она взяла недопитый стаканчик. Из коридора донесся звук шагов, и почти одновременно лампочка на потолке ослепительно засияла, облив небольшое помещение ярким, беспощадным светом. Звякнули ключи. Начинается…

В проеме распахнувшейся двери стоял весьма внушительный, несмотря на малый рост, усач, видно, в немалом чине. Сделав два решительных шага вперед, он остановился и уже отнюдь не решительно произнес срывающимся голосом:

– С-сидите.

– Сижу, – подтвердила она, с любопытством глядя на незнакомца.

Он набрал в легкие воздуха, сдвинул на затылок фуражку, поднял перед собой руку с зажатым в ней листком, откашлялся и начал читать: , – «С сожалением уведомляю Вас, что Ваше ходатайство о помиловании рассмотрено Господином Президентом Республики и…»

– Отклонено, – подсказала она. – Мерси, я уже догадалась – шампанское, омары, цыпленок по-амстердамски… Да и радио не молчит…

– «Принимая во внимание, что апелляционные суды трех инстанций не сочли возможным…» – хрипло продолжал он.

– Да не утруждайте вы себя, господин надзиратель. Все ясно. Когда?

– В четырнадцать тридцать, – опустив глаза, как мальчишка, прохрипел он. – Вообще-то я не надзиратель, а старший судебный исполнитель…

– Простите, господин старший судебный исполнитель, – сказала она и задорно добавила:

– В следующий раз не ошибусь.

– Вы… вы… вы… – совсем уже сбился он. – Понимаете… понимаете… Пять умышленных убийств с отягчающими… Может быть, хотите еще вина? Коньяку? Писчей бумаги? Транквилизаторов?

– По-моему, – участливо сказала она, – транквилизаторы нужнее вам.

– Само собой, священника… Он уже ждет.

– Священника не надо, – твердо сказала она.

– Но… но вы подумайте… Может быть, все-таки… Или желаете раввина, ламу, православного… У нас есть приходы…

– Никакого, – повторила она.

– Тогда, может быть, какой-нибудь любимый фильм, книгу, музыку? Или… – он перешел на еле слышный шепот, – марихуаны… Вообще-то запрещено, но можно и укольчик… А? Что?

– Мужчину.

– Что-что? – переспросил он, мгновенно покрываясь потом.

– Я, кажется, ясно сказала – мужчину.

– Но… но… То есть в каком смысле?.. – Он попятился, словно увидел черта. Сейчас, того и гляди, перекрестится.

– Неужели непонятно – в каком смысле? Или никто из ваших коллег не захочет близости с самой знаменитой женщиной десятилетия? Да еще в подобных обстоятельствах?

Он судорожно вытащил платок и принялся утирать пот с багрового лица.

– Например, вы? Будет о чем рассказать внукам… – И впервые пристально посмотрела ему в глаза.

Судебный исполнитель резко выпрямился и замер. На лице его легко читалась вся гамма сильнейших чувств. Ужас, восхищение – и, конечно же, беспредельно алчное вожделение… Что ж, такое предложение разбудит мужчину и в безнадежном паралитике.

Он, пятясь и не сводя с нее глаз, подобрался к дверям, развернулся, что-то резко выкрикнул в коридор. Потом развернулся обратно и шагнул внутрь камеры, захлопнув за собою тяжелую дверь. На лице его было новое, сосредоточенное выражение. Он сделал еще один шаг. Пальцы теребили пуговицу форменной тужурки.

– Ну, иди ко мне, моя последняя любовь!

Он сделал еще шаг и вдруг остановился, опустив руки.

– Ну что? Не желаете ли вызвать подчиненного подержать ваш драгоценный?

– Я читал про вас все, – четко и медленно проговорил он. – Книгу, статьи, все материалы дела. Видел фильм, присутствовал в зале суда. И понимаю, что вы обязательно попытаетесь задушить меня, переодеться в мою форму и бежать отсюда.

Или что-то в этом роде. Только у вас ничего не получится.

Она усмехнулась.

– Не доверяете?

– Вам?! Я пока еще не сошел с ума…

– Я тоже… Вам ли не знать, что мой… номер оборудован по последнему слову техники… «Жучки», телекамеры.. Смелее же, господин исполнитель, смелее!

Я вас не съем, а вы напишете об этих минутах толстый мемуар и, уверена, станете миллионером, мировой знаменитостью.

Он нервно сопел. Усатое лицо налилось краской.

– Я… я не…

– Не смущайтесь…

Рука его боролась с пуговицей.

– Впрочем, я пошутила.

Стрекот дикторской скороговорки из белого приемничка над изголовьем сменился сладкой музыкой. Она протянула руку и прибавила звук. Испанский душка-тенор…

– Что ж ты, Иглесиас? – с усмешкой пробормотала она. По-русски..

– А? – Господин судебный исполнитель решил, должно быть, что она обращается к нему.

– Бэ… Белое танго. Дамы приглашают кавалеров. Не откажите в любезности.

Она ловко спрыгнула со стула и притянула усача к себе. В приемнике соловьем разливался Что-ж-ты:

– Натали-и…

Он водрузил дрожащую руку на ее тонкую талию и, застонав, повалил ее на кровать…

Потом они молча курили. Потом она угостила его шампанским из своего стаканчика и выпила сама. Потом они повторили еще раз, и он был как пылкий и нежный Ромео, как тигр, как молодой полубог, а она – как трепетная лань, как пылкая пантера, как кроткая голубица…

Чиновник вновь прильнул к ней, но она отстранила его:

– Довольно. Вы исполнили свой долг, служебный и человеческий. Теперь ступайте. Вас давно уже разыскивает начальство.

Он попятился и опустился на стул. Глаза его светились безумием.

– Я… я… у меня есть верные люди в охране… деньги… оружие… я подкуплю… подгоню фургон… устрою аварию, взрыв. Я отравлю, перестреляю… Мы бежим отсюда… Я спрячу вас… в горах… Я знаю местечко.

Она, не поднимаясь, холодно смотрела на него сквозь дым сигариллы.

– Господин исполнитель, не пыхтите под киноглазом. У вас и без того могут быть неприятности… Спасибо вам, конечно, но это чистое ребячество. Вы и сами прекрасно понимаете абсурдность ваших слов. Лучше успокойтесь, приведите себя в порядок, выпейте водички и отправляйтесь исполнять дальше.

Он уронил голову на стол и громко зарыдал:

– Господи, ну почему… почему? – лепетал он. – Раньше я верил тебе, Господи… Теперь больше не верю… Если в мире, сотворенном тобой, возможно такое…. такое, тогда ты – Дьявол! Лживый, премерзкий дьявол! Враг! Враг!..

Она решительно встала, прошла мимо него в закуток за белой ширмой, налила в пластиковый стаканчик воды и склонилась над плачущим мужчиной, свободной рукой поднимая его голову за подбородок.

– Ну все, ну все, мой хороший, не надо, – ласково приговаривала она, отпаивая его, как малого ребенка. – Не надо ругать Боженьку. Он хороший. И он здесь совсем, совсем ни при чем… Пей, милый.

Он пил, все дальше запрокидывая голову. На толстой шее дергался кадык.

– Все? – спросила она, отходя от него.

– Да…

– И прекрасно. Теперь наденьте брюки, застегнитесь, сходите умойте лицо.

Причешитесь, примите бравый вид и идите.

– Но я…

– И позвольте напомнить вам, что ваш визит несколько затянулся. Видите ли, сегодня у меня важное деловое свидание, к которому надо немного подготовиться.

Так что извините, но…

Ее слова мгновенно отрезвили его. Он вскочил.

– Да-да, простите, конечно, разумеется, – он поспешно натягивал форменные брюки. – Я готов.

– Не забудьте привести свой лик в порядок. А то вас не узнают.

Сгорбившись, на деревянных ногах, он пошел в закуток и почти тотчас вышел, вытирая лицо ее бумажным полотенцем.

– Я готов, – повторил он.

Она щелкнула пальцами, как дрессировщик кнутом.

– И распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне прислали еще мерзавчик шампанского и пачку «Локо». Больше ничего не надо.

– Да, да-да, конечно.

Он повернулся к дверям, но тут же развернулся, подбежал к ней, крепко обнял и поцеловал в губы.

Потом так же стремительно побежал прочь. У самых дверей камеры он еще раз развернулся и крикнул:

– Меня зовут Лео Крюгер! Лео Крюгер, старший… нет, бывший старший судебный исполнитель! Прощай!

Я люблю тебя…

И, с силой распахнув двери, он выбежал в коридор.

– Про вино и сигариллы не забудьте! – крикнула она ему вслед и услышала в ответ затихающее:

– Не забуду-у-у…

Она взяла со столика бутылку, прямо из горлышка допила остатки. Потом закурила и, не одеваясь, легла на кровать. Ее блуждающий взгляд упал на круглые электронные часы, вделанные в стену прямо над дверью, и остановился на них.

Если часы не врут и если они будут вежливы, как короли, ходочка закончится через четыре часа шестнадцать минут. Говорят, эти часы полагается посвятить воспоминаниям… Ну что ж… Тем более есть что вспомнить….

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Нить Ариадны
(1995)

I

В казино морили тараканов. Леху, естественно, предупредить забыли, и, явившись, как положено, на смену, он долго и недоуменно дергал бронзовую навороченную ручку, стучал в дубовую дверь молоточком. Ему так и не открыли, только за армированным стеклом сверкнул перебитой рожей Старшой и волосатой лапой показал: чеши, мол, отсюда, до завтра свободен.

– Суки! – сплюнув, пробормотал Леха. – Хоть бы позвонили, я бы с утречка на дачу смотался. А так день, считай, пропал.

Домой, в гегемонский отстойник на проспекте Большевиков, не хотелось совершенно, и как-то само собой вспомнилось, что совсем неподалеку, в «Прибалтийской», работает армейский еще дружок Стас, тоже после дембеля пошедший по части секьюрити. Стас давно уже зазывал Леху в свое заведение закусить, расслабиться, да не получалось как-то. Все недосуг было. А вот и досуг нежданно образовался. Только бы Стас на месте оказался.

Стас оказался на месте. Более того, он как раз сдавал смену и другу обрадовался несказанно. По-быстрому переодевшись в «гражданское», то есть в джинсы и розовый пиджачок, он уволок Леху в ресторанный зал. Для разгону взяли литруху всамделишного «Абсолюта» (своих не дурят!), белужины с черемшой и хреном, расстегаев. Разговор развивался предсказуемо – вспоминали былое, товарищей по оружию. После второй разговор плавно перетек в настоящее: семья, работа. Невольно начали сопоставлять, делиться опытом.

– Главное ведь в нашем деле что? – вопрошал Стас, постукивая пальцем по столу. – Главное – это фейс-контроль, а по-нашему говоря, мордальный. Чтобы, значит, нежелательный элемент не допустить, а желательный наоборот лишними придирками не обидеть.

– Это верно, – поддакнул Леха. – У нас, как у саперов, права на ошибку нет.

Хоть в ту, хоть в другую сторону ошибешься – со службы в три шеи, а тогда хоть в грузчики иди.

– В грузчики оно тоже того, – авторитетно заявил Стас, окинув красноречивым взглядом тщедушную Лехину фигуру. – Не всякого возьмут. Опять же, сокращения везде, заводы закрываются, части военные расфасовывают.

– Расфор… расформировывают, – поправил Леха.

– И это тоже, – не утрачивая солидности, кивнул Стас. – В общем, без фейс-контроля никуда. За считанные секунды сумей любого кадра прочитать.

– Ага. Вот этих, например, я бы не пустил, пока лимон не предъявят. – Леха показал на компанию краснорожих мужичков, гомонящих в дальнем конце зала.

Стас иронически фыркнул.

– Ты чего? – обиженно спросил Леха.

– А того. Учиться тебе, дорогой товарищ, и учиться. Это же железнодорожники контракт с ирландцами обмывают. У них у каждого лимоны из ушей торчат, да не деревянные, а настоящие, зеленые.

– Откуда? – недоверчиво спросил Леха. – Дороги ведь убыточные.

– Потому-то и торчат. Дотациями государственными с умом распоряжаются.

– А у этих тоже лимоны из ушей? – язвительно спросил Леха, показывая на двух пожилых, скромно одетых теток, чинно вкушающих фаршированный авокадо.

– У самих – не знаю, а у конторы их точно, – заверил Стас. – Евангелисты какие-то. Третий месяц два люкса держат, чуть не по тонне баксов каждый день выкладывают.

Леха присвистнул и обвел глазами зал, намереваясь хоть на ком-то отыграться перед Стасом. Но в этот час в ресторане было почти пусто: время деловых ланчей кончилось, вечерняя публика еще не подвалила.

– Про этих что скажешь? – спросил Леха, показывая Стасу за спину.

– Про кого? – недоуменно спросил Стас. – А, про этих… Дай-ка пересяду, так плохо видно.

Недалеко от них за сдвоенным столиком у окна сидела на удивление разношерстная компания, судя по всему, уже заканчивающая трапезу. Во главе стола восседал весьма холеный и солидный, несмотря на молодость, джентльмен с квадратной челюстью, по виду – типичный янки. Рядом с ним, спиной к Лехе со Стасом, разместился не менее солидный дядя в черном смокинге, несколько старше американца, если судить по лысой макушке и складкам на шее. Они о чем-то оживленно переговаривались по-английски, причем лысоватый говорил неуверенно, с сильным русским акцентом, часто останавливался, и тогда в беседу вступал третий, повернутый к друзьям лицом – бородатый блондин в темных очках. Он разговаривал негромко, и даже наметанный Стасов глаз не мог определить, по-русски он говорит или по-английски. Блондин был одет в простую бежевую безрукавку-"поло", но было совершенно понятно, что он, как и оба собеседника, относится к категории персон бизнес-класса, а то и «ви-ай-пи». К этой же категории Стас без колебаний отнес и сидящую рядом с бородачом роскошную брюнетку в алом платье. На привычный «эскорт» при иностранном госте она не походила нисколько, ни возрастом, ни статью, ни манерами. Вид у брюнетки был несколько утомленный и ненаигранно отрешенный. В разговоре она не участвовала, только молча дымила длинной коричневой сигаретой. «Член делегации, а скорее всего – жена этого бородатого, – решил Стас. – Везет же некоторым!» Глядя на нее, он готов был биться об заклад, что и фигура у этой дамы – из грез сексуального маньяка, иначе ни за что не решилась бы облачиться в столь дерзкий наряд.

По внешним атрибутам в тот же разряд попадала и сидящая по левую руку от брюнетки очкастая кореянка средних лет в строгом кремовом костюме. Но вела она себя совсем иначе – визгливо смеялась чему-то, что шептал ей, щекоча ухо усищами, громадный бритый негр. Тот отпал от соседкиного уха, громко расхохотался, наполнил рюмки из высокой бутыли, опрокинул свою в белозубый рот и вновь припал к ее щеке.

– Пара странная-иностранная, – промурлыкал Стас себе под нос.

– Чего? – удивленно переспросил Леха.

– Ничего. Интересная команда. Не место им за одним столом, по-моему.

И действительно, если кореянка с негром еще как-то вписывались в ряд с солидной троицей мужиков и шикарной теткой, то остальная часть компании была совсем уж из другой оперы. В торце, напротив скуластого американца, уткнулся мордой в тарелку тощий и волосатый субъект в засаленном пиджачишке, расшитом голубыми бабочками. Двух остальных Стас видел только со спины, но спины эти и вовсе доверия не внушали. Одна, облаченная в потертую джинсовую куртку, венчалась рыжей головой с убранными в пучок волосами. Другая спина была прикрыта вовсе неприличной застиранной футболочкой, голова над ней была седовато-пегой, всклокоченной. Рыжий и пегий сидели, обняв друг друга за плечи, ритмично раскачивались и немузыкально горланили:

– А в городе том сад, все травы да цветы…

– Джош, плесни-ка еще, за встречу! – нетвердо произнес рыжий уже соло и придвинул к негру стакан. – Ванька, может все-таки остаканишься по такому случаю?

Пегий что-то неразборчиво пробормотал, зато кореянка, к полному изумлению Стаса с Лехой, произнесла громко и четко:

– Шурка, побойся ты Бога! Опять нарезался, как сапожник. Алька твоя что нам с Танькой скажет, а? Увозили, дескать, мужика тверезого, а вернули за-пьянцованного…

– What? – встрепенулся негр. Кореянка наклонилась к нему и зашептала. Негр оглушительно рассмеялся и, протянув здоровенную ручищу через стол, похлопал рыжего по плечу.

– А я, между прочим, тут не самый пьяный, – с обидой произнес рыжий и ткнул пальцем в голубую бабочку на рукаве прикорнувшего гражданина.

– За этого, прости Господи, мы не ответчики. Пусть хоть вообще сопьется. А Альке мы слово дали, – отрезала кореянка. – Тань, я скажу им, чтоб кофе подавали.

Роскошная брюнетка рассеянно кивнула, а пегий хрипло и поспешно добавил:

– И мороженого…

– Занятно, – резюмировал Стас. – Это правильно, Леха, что мы с тобой литр взяли. Давай-ка не гнать лошадей. Очень хочется досмотреть этот стремный спектакль. Только не пялься ты так откровенно…

Но за длинным столом вскоре замолчали, сосредоточившись на десерте, и друзья как-то незаметно приговорили «Абсолютовку», заказали вторую, а к ней по шашлыку, постепенно утратили интерес к происходящему в зале и даже не заметили, что компанию, привлекшую их внимание, давно уже сменили за столом подгулявшие не то эстонцы, не то финны.

– Ай уоз вери… вери мач хиппи ту, это самое, мит ю, – запинаясь, проговорил Рафалович и оглянулся на Павла. – Ты переведи ему, что, по-моему, мы в принципе договорились. Свои окончательные предложения я вышлю по факсу, и пусть готовит договор.

Павел усмехнулся в бороду и негромко перевел.

– Oh yeah, sure thing, mister Raffle-Ovitch, – широко улыбнувшись, произнес Кристиан Вилаи. – I'll call you from Moscow. Take care.

– Это он что сказал? – спросил Рафалович.

– Сказал, что из Москвы тебе позвонит, и попрощался.

– Ага. Ну, гуд-бай, мистер Вилаи, – Рафалович крепко сжал руку американца.

– Я тоже пойду, – сказал Павел. – А то боюсь, нашим дамам одним с Шуркой не управиться, а от Джоша проку мало – сам тоже нализался.

– Пашка… – начал Рафалович и вдруг, раздвинув руки, заключил Павла в объятия.

Тот несколько секунд постоял, не сопротивляясь, потом легонько оттолкнул Рафаловича.

– Будь здоров, Леня, – ровным голосом сказал он. – И вот еще что…

– Что? – встрепенулся Рафалович и поглядел на Павла, как показалось, с затаенной мольбой.

– Никиту не забудь до дому довезти. А то он совсем расклеенный, сам не доберется.

– А как же. – Рафалович с некоторой брезгливостью посмотрел на кресло в углу вестибюля, где развалился, громко храпя и неаппетитно орошая слюнями коричневый в голубых бабочках пиджак, Никита Захаржевский, ныне более известный как Люсьен Шоколадов. В соседнем кресле ссутулившись сидел Иван Ларин, потерянный и как-то особенно неуместный здесь в своих латаных брючках и нелепой майке с надписью «Инрыбпром». – Иван, может и тебя заодно подбросить?

– Спасибо, Леня, я сам. Пройтись хочу. Да и плащик в номере забрать надо. Я поднимусь, ты не жди меня.

– Ты позвони непременно, – сказал Рафалович, пожимая Ивану руку. – Визитку мою не потерял?

– Нет вроде.

– Ну, возьми еще одну. Запомнил, что я про наше рекламное бюро рассказывал?

Иван кивнул.

– Предложение вполне реальное. Ты особо-то не затягивай. Денька через два-три позвони, не позже.

– Спасибо, Леня, – пробормотал Иван и поспешно зашагал в направлении лифта.

За поворотом послышался его задрожавший голос:

– Поль, погоди, я с тобой. Плащик забрать…

Проводив Ивана взглядом, Рафалович чуть заметно кивнул. Из темного уголка вестибюля шагнул доселе незаметный детина в камуфляжной безрукавке. Рафалович подбородком указал на кресло, где пребывал в алкогольной прострации Захаржевский.

– Ну что, Витюня, – со вздохом сказал Рафалович. – Забирай это сокровище, раз уж людям обещали. Сядешь с ним рядом на заднее сиденье и следи, чтоб салон не заблевал.

– Есть, Леонид Ефимович! – отрапортовал Витюня, наклонился, подхватил Захаржевского под мышки, рывком поднял и без особых церемоний потащил к выходу.

…Кони резво рванулись врассыпную, и от злой мачехи остались кровавые клочки. Юный Дроссельмайер жизнерадостно отщелкивал бошки Мышиному Королю.

Задрав к небу острые рыжие морды, скорбно выли Анна с Марианной, навек превращенные в дворняжек. Забившись в самый дальний закуток Лабиринта истекал черной кровью смертельно раненный Минотавр… От тотального торжества добра Никитушка заплакал и проснулся. Было темно и страшно, и только в дверную щелку полоской лился свет. Никитушка, дрожа, встал, одернул мокрую рубашонку и пошел на свет.

За свет он принял полумрак – синевато мерцал ночник над входной дверью, да на полу возле бабушкиной комнаты подрагивал красноватый ромбик. Там скрипело, и тихо поскуливал кто-то маленький.

– Собачка, – прошептал Никитушка. В доме не было собачки. Зато появился новый ребенок – маме в больнице выдали. А Никитушке сказали, что теперь у него есть сестричка. В бабушкиной комнате вякнуло; он толкнул дверь…

Неровный багровый свет – и черный силуэт, сгорбленный над столом.

– Бабуска, бабуска, бабуска… – зачастил Никита, пятясь.

Бабушка выпрямилась, обернула к нему чужое, страшное лицо. Никитушка заплакал.

– Иди к себе, – чуть нараспев, сказала бабушка. – Нечего тебе тут…

– Сестьичка… – пролепетал малыш сквозь слезы.

– Иди, иди, – повторила бабушка. – Не сестричка она тебе. Никита закричал…

– Эй, чего развопился? – прогудел незнакомый голос, и чья-то рука сильно тряхнула Люсьена за плечо. Он вздрогнул и открыл глаза. На мгновение пробила жуть, но увидев впереди затылок Рафаловича, Люсьен моментально все сообразил и успокоился.

– Надо же, как набрался, – произнес он, искательно и игриво заглядывая в лицо сидящего рядом верзилы в безрукавке.

Верзила буркнул что-то неразборчивое и отвернулся.

– Это вы меня домой везете, что ли? – спросил Люсьен в затылок Рафаловича и, не дождавшись ответа, продолжил:

– Классная у тебя тачка!

– Какая есть, – не оборачиваясь, бросил Рафалович.

– А я вот свою у гостиницы оставил. Как бы не случилось чего…

– Проспишься – заберешь. Ничего с ней не случится.

– Адрес-то мой как узнали? Я сказал?

– Татьяна дала.

– Татьяна? А откуда… Впрочем, да, она же мне открытку… Нет, все-таки молодец Танька, собрала всех, через столько-то лет. Теперь надо бы почаще встречаться…

Рафалович неопределенно хмыкнул.

– А славно посидели, да? Я как Поля увидел, живого, так прямо обомлел.

Рафалович промолчал. Люсьен вздохнул, зажмурился и выпалил:

– Слушай, Ленька выручи, а? По старой дружбе? У меня, понимаешь, деньги украли. Я отдам, честное слово. Мне скоро заплатят, я сразу… Это ж для тебя не сумма, а? Тысячу баксов?

Рафалович молчал. «Понтиак» плавно и тихо полз по Николаевскому мосту.

– Ваньке-то ты сам предложил, – с обидой продолжил Люсьен. – А он книжки публикует, квартира у него своя есть…

– Сережа, – не дослушав, обратился Рафалович к шоферу. – Завезешь меня в офис на Конногвардейском, подъедешь ровно в восемь. Потом подкинешь этого фрукта на Галерную. Витюня, а ты до дверей его проводишь и выдашь пятьдесят долларов из моих.

– Ясно, Леонид Ефимович, – отозвался гигант в безрукавке.

– Как это пятьдесят?.. – начал Люсьен, но Витюня так больно сдавил ему локоть своей железной клешней, что он охнул и замолчал…

(1971-1976)

II

– Вам что, девушка?

– Мне бы справку оформить. Голосок такой звонкий, что уткнувшаяся в картотеку регистраторша невольно обернулась.

– Номер карточки? – спросила она, раздраженно оглядывая посетительницу с головы до ног. У стойки регистратуры стояла высокая ладная красотка с детскими ямочками на щеках и смеющимися глазами.

– Шестнадцать шестьдесят шесть. Захаржевская Татьяна, – лукаво улыбнулась девочка.

– Справка-то в школу? – недоверчиво переспросила медсестра, не без зависти оценив зрелые формы Захаржевской.

– В клуб ДОСААФ… – усмехнулась та в ответ. Привычное раздражение от вечно унылых больных и слякоти за окном улетучилось. Заговорщически понизив чуть не до шепота голос, сестра прочитала на коленкоровой обложке пухлой тетради:

– Татьяна Всеволодовна.

Девушка кивнула. Выбившийся из-под шапочки рыжий локон при этом задорно прыгнул колечком, и медичка, замотанная чужим гриппом, гуляющим по городу, наконец улыбнулась и протянула в окошко карточку.

– Кабинеты я тебе вот здесь записала. Второй этаж…

Перепрыгивая через ступеньки, Таня пошла для начала к участковой. Марью Филипповну видела редко, в основном – когда оформляла очередную справку, то в бассейн, то на легкую атлетику. Та и встречала обычно улыбкой и непременным:

– А, спортсменка?

И каждый раз Танюшка удивляла новым увлечением, как и сегодня. Наблюдая девочку с детства, Марья Филипповна всякий раз поражалась ее завидному здоровью, любопытству и радостному восприятию жизни. Таня никогда ни на что не жаловалась.

Марья Филипповна уже привыкла отвечать на кучу девчачьих вопросов. Старалась рассказать побольше, например, про асептику и антисептику. Танюшка на месте не сидела. «А это что?» Приходилось объяснять, для чего корнцанг нужен и почему инструменты под тряпкой лежат. Иногда девочка своими «зачем» да «почему» ставила пожилую, уже на пенсии, врачиху в тупик. Вот и сейчас:

– То, что гинеколог – ладно, но лор-то здесь при чем? Я же не на ушах кататься собираюсь.

Марья Филипповна, заполняя бланки, только плечами пожала.

– Так… Бери карточку под мышку и иди сейчас во флигель, к гинекологу. Там народу поменьше.

Уютно устроившись в обитом дерматином кресле, Таня заняла очередь. Впереди была отекшая, с пигментными пятнами на лице баба. Жаловалась на ноги, извиняясь тем самым за расстегнутые сапоги, голенища которых болтались по полу.

Еще одна тетка со впалыми глазами и беззубым ртом периодически доставала из кармана носовой платок, судорожно в него дышала, издавая отчетливо уловимый свист носом.

Вид беременных несколько развеселил Таню. Прям вирус какой-то. Она оглядела очередь, выудила заткнутую за пояс вельветовых джинсов карточку, одернула свитер и стала листать увесистую тетрадку. Пыталась разобрать непонятную скоропись.

Прикрепленные к отдельным страничкам результаты многочисленных анализов были вовсе загадочны. Надо же, как много. Сколько себя помнила, никогда не болела.

Лейкоциты. РОЭ. А это что?

Когда наконец попала в заветный кабинет, о котором была наслышана, нашла, что здесь довольно интересно, особенно это гестаповское полулежачее кресло с идиотскими вертушками подлокотников.

На вопрос: «Живете?» – Таня ошалело задала встречный: «А вы?»

С легким омерзением она покидала кабинет в уверенности, что если здесь и появится когда, то только в случае самой крайней нужды. Впечатлениями даже с матерью потом не поделилась. Все поползновения что-то из нее выудить обернулись для Ариадны Сергеевны против себя же самой.

– Тебя, Адочка, ухогорлонос героической мамашей обозвал. Говорит, если ребенок до четырех лет молчит, любая другая давно по врачам бы затаскала.

Мать побледнела. Начала было объяснять, что невропатолог или там дефектолог – тяжкое испытание для психики маленького ребенка, но Таня резко ее оборвала:

– Ты хоть помнишь, что первое я сказала, когда заговорила?

– Нет, – вконец растерялась Ада и внимательно посмотрела на дочь.

Таня взгляд выдержала, кивнула и вышла из кухни, оставив мать с невымытой чашкой в руке.

Ариадна Сергеевна солгала дочери, что случалось чрезвычайно редко. Первые ее слова она помнила прекрасно…

В тот вечер ее пожилой муж и официальный отец Танечки Всеволод Иванович Захаржевский, академик, лауреат Сталинской премии, директор Института микробиологии, возвратился домой немыслимо грязный и в отвратительном расположении духа. Он ездил под Тосно на опытное кукурузное поле. Это поле было детищем личной инициативы товарища академика, проявленной в свете последних решений партии и правительства. Строго говоря, кукуруза была не совсем по профилю возглавляемого Захаржевским института, но так необходимо было напомнить о себе на самом верху, где про академика стали в последние годы потихоньку забывать! И Всеволод Иванович не ошибся: инициатива получила самую серьезную поддержку, о его почине писали газеты, академика пригласили выступить на Президиуме Академии наук, на Пленуме ЦК, по телевидению… Но вот в области практической пошли неприятные проколы. Ну, не желала эта дрянь зеленая плодоносить как следует на скудных северных подзолах, солнышка, зараза, требовала. Царица полей, мать ее!.. И академику частенько приходилось выезжать в поле, устраивать нахлобучки недобитому менделисту-морганисту Логинову, которому руководство в лице академика оказало высокое доверие, поручив возглавить этот ответственный участок. За вредность характера и направленности мыслей. Генетик хренов, продажный девка империализма! Или как правильно – продажный девк?

Сволочь, одним словом. А сегодня вообще политическую диверсию устроил! Вызвал его академик на ковер, то бишь на межу возле поля, принялся, как положено, делать вливание. А тот выслушал спокойненько так, подхватил Всеволода Ивановича под ручку и со словами: «Видите ли, у нас главные сложности не здесь, а там, позвольте покажу», – завел шагов на пять в борозду. А там грязь, глина мокрая, органические удобрения. Опомнился академик, уже выше щиколотки в этом добре увязнув. Это в ботиночках чехословацких, в брюках девятисотрублевых!.. Ну ничего, он еще попляшет, наймит глумливый! Вылетит из института по статье – это как пить дать. А еще надо с грамотными людьми посоветоваться, может, и уголовную статейку нарисовать получится, хотя бы за хулиганство. Жаль, не прежние времена нынче. Сплошной либерализм развели…

Свой гнев на Логинова академик по инерции перенес на домашних. Сначала влетело домработнице Клаве – за непроворность и тупость. Потом Никитка, выбежавший в прихожую встречать отца, тут же с воем бросился в детскую, получив увесистый подзатыльник. Академик прошествовал в столовую, куда перепуганная Клава поспешно принесла глубокую тарелку с борщом, сотейник с неостывшими голубцами и плошку рыночной сметаны. Всеволод Иванович с мрачным видом до крошечки уговорил всю эту снедь, но настроение не улучшилось нисколько. Он зычным голосом вызвал в столовую жену и принялся выговаривать ей за какое-то примерещившееся ему упущение, постепенно переходя на крик. Академик вошел в такой раж, что не заметил ни распахнувшейся двери в спальню, ни стоящей в проеме Танечки. Разбуженная гвалтом, она стояла насупившись, ручонки теребили складки ночнушки, тянули атласные ленточки на вороте. Склонив голову со всклокоченными на макушке рыжими кудряшками, она хмурила сведенные бровки и следила за тем, что происходит в комнате.

Академик брызнул слюной в лицо Аде. Ту передернуло, и академик зашелся фальцетом:

– Всю жизнь для тебя… – и вдруг замер от оглушительного детского визга.

Малышка даже зажмурилась со стиснутыми кулачками. Потом так же внезапно замолчала, прошлепала босыми ножками к затихшему папаше и, четко, раскатисто артикулируя "р", произнесла:

– Закрой рот, байло. Чтоб ты усрался.

Академик как подкошенный упал на диван и, вылупившись на дочку, как на привидение, стал хватать ртом воздух. Ада было кинулась к мужу, но подхватив дочку на руки, разрыдалась, осыпая поцелуями куда придется.

– Говорит Танечка! Говорит солнышко! Севочка! Глянь!

Академик поднялся с дивана, безвольно опустил голову и ушел к себе, шаркая шлепанцами по паркету.

Радостью поделиться было не с кем, да и кому про такое расскажешь? Разве что у Клавы спросить, где девочка таких слов нахваталась? Странное, что-то напомнившее словечко. «Байло». Что бы это значило? И вместе с радостью подкатывал безотчетный страх… Потому как случился ночью со старым академиком казус, а именно – то, что малышка пожелала ему.

Вот уже второй десяток лет Ада упорно внушала себе, что события того вечера не связаны с тем, что академик вскорости начал впадать в детство. Но с той поры Таня все время ловила на себе неусыпный тревожный взгляд Ады. Жила как под лампой, хотя понимала, что нет упрека в этом взгляде. Мать проявляла завидное терпение во всех ее детских шалостях. Была благодушна… Своим замужеством она тяготилась, но виду не подавала, блюла честь мужа и свое достоинство.

Досужие сплетни не обошли Таню стороной. Впрочем, и без детских дразнилок она понимала, что дряхлый Севочка просто не может быть ее отцом. Не похожи они вовсе. Своей брезгливости Таня старалась не показывать, ненависть к опустившемуся маразматику выплескивала в частых баталиях с братом. Тот переживал за старика отчаянно и срывал на сестре непонятные обиды за отца. До недавнего времени. Пока вымахавшая за одно лето Таня однажды не озверела от очередной порции Никитиных затрещин. Молча, сжав зубы, отмутузила его, так и не поняв, откуда силы взялись. Как влип он в стенку – не помнила, не видела. Перед глазами от бешенства потемнело. Давно бы надо: брат словно зауважал малявку, стал чуть ли не заботлив. Как трогательно…

– Не помню, – повторила Ада. – Уроки на завтра сделала?

Таня Захаржевская училась в девятом классе школы номер один. Уже по номеру ясно, что школа не из плохоньких – английская, престижная. Училась она превосходно, можно сказать, с энергией активистки. Сам по себе комсомол, с бесконечными собраниями-заседаниями, скучными, тянущими душу, как слипшиеся макароны из кастрюли, терпеть не могла. На все собрания ее звали, а у нее всегда находился повод отговориться. Она много занималась спортом: фехтованием, стрельбой. Плавала на длинные и на короткие дистанции, побивая мальчишеские рекорды. Выигранные ею кубки стояли в кабинете у директора. Было и еще одно увлечение, снискавшее ей авторитет и сверстников, и взрослых – музыка. Правда, занятия на фортепиано давались ей невероятно тяжело, и ее прекрасные педагоги, с сожалением констатируя полнейшее отсутствие музыкальных способностей, несколько странное в столь разносторонне одаренной девочке, и невольно сопоставляя его с явным музыкальным талантом Танечкиного старшего брата, тем больше нахваливали ее за трудолюбие. Сжав зубы, она овладевала техникой игры, с математической точностью соблюдая пальцы. Когда-то давно, с нотной папочкой на витых ручках, изрядно к этому времени потрепанной Никитой, Таня пришла после прослушивания на первый урок и сразу возненавидела инструмент. Тайком от домашних залезала на стул, поднимала крышку черного пианино «Беларусь» и прикидывала, не порвать ли струны, не сломать ли молоточки? Но лавры брата не давали покоя, и она стоически переносила все, даже шлепки по рукам, если не правильно их держала на уроке.

Сейчас играла мастерски, а педагогиня уже года три как болела тяжелым полиартритом, так что шлепков больше не предвиделось.

Мальчишки начали по ней сохнуть еще с шестого класса, и каждый проявлял влечение сообразно своему темпераменту. Кто нарочитой грубостью и даже попытками легкого рукоприкладства, а кто – нежными записочками, томными взглядами, нелепыми провожаниями до дому (как правило, робкие ухажеры плелись за ней следом шагах в десяти-пятнадцати), картинными страданиями, подчас скрывающими страдания совершенно искренние. Первых, грубиянов, она мгновенно ставила на место, причем так находчиво и так оскорбительно, что у них пропадала всякая охота продолжать рискованный эксперимент; вторых же презрительно «не замечала». Но находились и третьи. Эти подсаживались к ней, улучив подходящую минутку, просили помочь разобраться с уроком, а то и заводили разговор на какую-нибудь общеинтересную тему. Она, мило улыбаясь, объясняла, выслушивала, иногда высказывала собственное мнение, как правило, категоричное, лаконичное, с безупречной мотивировкой. И все. Дальнейшего развития отношений не следовало. Когда она училась в седьмом, в нее впервые влюбился старшеклассник, Ванечка Ларин, сосед Ника по парте. Ванечка зачастил к ним в дом, слушал вместе с Ником магнитофон, красиво рассуждал о жизни и литературе, иногда, особенно находясь с Таней в одной комнате, читал стихи, которых знал великое множество. Обычно Таня вставала посередине какого-нибудь самого патетического стихотворения и, совсем по-взрослому пожав плечами, выходила в другую комнату. Ларин был абсолютно не в ее вкусе.

Все девчонки из класса ходили у нее в подружках, но ни одной настоящей подруги у нее не было. К излияниям подружек она относилась спокойно и серьезно, иногда отвечая четким практическим советам, всю дельность которого девочки понимали не сразу. К разряду «подружек» можно было смело отнести и тех двух мальчишек-одноклассников, которые не проявляли ни малейших признаков влюбленности в нее – сдержанного, деловитого Сережу Семенова, который ходил с ней на фехтование, и маленького толстячка Мишу Зильберштейна. Только с ними она пересмеивалась на переменках, ходила в кино, в парк, в кафе-мороженое – к лютой зависти остальных мальчишек (Зильберштейн был раз даже бит). Только от них, не считая, разумеется, девчонок, она принимала приглашения на дни рождения, и только их приглашала на свои.

«Гадким утенком» Таня не была ни дня. Такой мерзости, как прыщи или угри, она не знала вовсе. К восьмому классу из очаровательной высокой девочки она превратилась в физически вполне сформировавшуюся юную женщину поразительной красоты – с высокой тугой грудью, тончайшей талией, гладкой и нежной белой кожей без веснушек, крепкими длинными ножками, изящными, но ни в коей мере не тощими, царственной прямой осанкой и плавной линией бедер (когда на школьном новогоднем балу она появилась в длинном облегающем платье, вся сильная половина – включая директора и учителя химии – не могла оторвать завороженные взгляды от ее обтянутой блестящей парчой фигурки). На длинной, грациозной шее гордо покоилась прекрасная голова с широко расставленными миндалевидными глазами цвета солнца, пухлыми алыми губами, в опушке густых медных кудрей. Даже некоторая широковатость прямого носа и рта с ровными, мелкими и острыми зубами и еле заметная асимметрия глаз (левый чуть повыше) лишь добавляли этому лицу очарования. Из всех женщин больше всего она походила на мать, Аду Сергеевну, настолько чудесно сохранившую молодость, что, когда они шли рядом, их нередко принимали за сестер. Но и Ада явно проигрывала рядом с дочерью – в ее соседстве казалась простушкой и поэтому неохотно показывалась на людях вместе с Таней.

Острый ум Тани это заметил. Тогда она еще не очень сознавала, что такое красота и как ею пользоваться. Но смутное чувство превосходства с каждым днем крепло. Мать показала еще одно свое больное место. Зла ей Таня не желала, но пользоваться возможностью смыться с глаз матери или сделать так, чтобы глаза эти смотрели в другую сторону, стала все чаще и чаще.

Нередко, любуясь втихомолку дочерью, Ада задавалась тревожным вопросом – что будет, когда в этой загадочной, наглухо закрытой для всех душе пробудится женственность, хотя бы в чем-то равная облику? Ей очень хотелось поговорить с дочерью, предостеречь, предупредить… Но Таня, всегда послушная и ласковая, на первые же приближения к такому разговору реагировала примерно так же, как на заигрывания мальчишек. И в матери нарастала тревога – но какая-то необъяснимая, цепенящая. Почему-то вспоминалась Анна Давыдовна, ее собственная мать. Танина бабушка, в последние дни перед необъяснимым отъездом – ее застывшее лицо у колыбели новорожденной внучки, категорический отказ передать внучке ведовской дар… Что-то такое произошло тогда, что-то важное. Ада пыталась припомнить, пыталась анализировать свою тревогу, но не могла. Не могла…

Таня немало была наслышана о бабке. Загадка ее отъезда разжигала любопытство. Никита на вопросы сестры отвечал неохотно:

– Кудлатая старая ведьма!

– И это все, что ты помнишь? – допытывалась в периоды примирения с братом Таня.

– Я что, намного старше тебя? Травы, коряги, свечки, карты. Что еще? Сидит и бубнит. Подойдешь – глазками так отошьет, что в какой угол спрятаться не знаешь.

Отец, то бишь Севочка, при упоминании бабкиного имени вконец ума лишался.

Головой трясет, руками невидимых чертей отгоняет и такую галиматью несет, что выть хочется. Ни одной фотографии бабульки не нашла, как ни копалась. Вообще никакого следа. Словно корова языком слизнула.

Не особо вдаряясь в подробности причин бабкиного отъезда у матери, из некоторых немногословных, упоминаний поняла, что прародительница с катастрофическим успехом умудрилась испортить отношения со всеми, нагнав такого страху, что домашние до сих пор готовы через плечо трижды сплюнуть. Кое-что все-таки выпытала у домработницы Клавы. Старушка объяснила все доходчиво и до банальности просто.

– И на кой ляд твоей матушке старый хрен был нужен? Да ей только пальцем шевельни – и таких кобелей набежало бы! Ты, Танеха, не помнишь, а Никитушка мальцом ой хилый был. Что выжил, так ведь бабка настоями поила.

– А вот я и не болела ни разу! – задорно подначивала старушку Таня.

– Ай коза! И в кого ты такая?..

Атмосфера в доме была исключительно унылая. Хорошо еще, что книг по Севочкиным стеллажам – читать не перечитать. Библиотека приключений запускалась по третьему, а то четвертому кругу. Русская тягучая классика перелистывалась.

Диккенс ушел на антресоли. Прошлогодняя затянувшаяся дождями осень открыла ей истории Рудого Панька, но, проглотив их, слонялась по дому, не зная, чем развлечься.

Мечтательность ей была несвойственна. Надо было все перевернуть в реальность. Если уж быть пиратом, то надо драить палубу – мыла полы, поливая водой из ведра и размазывая Клавиной шваброй; вязать узлы – и бахрома скатерти переплелась в косички и маленькие узелки. Сбежать бы в Калифорнию на товарняках.

Подкараулить в темном парадняке Рейгана вонючего – и по чавке, чтоб к Анджеле Дэвис не пристебывался.

Сейчас все это казалось детски нелепым, но душа рвалась навстречу ветрам.

Таня ходила нараспашку, дралась, как валькирия, с дворовыми парнями. Правда, в последнее время они ее цепляли с другими намерениями. Тем лучше. По роже получали жестоко. Потом извинялись. Слышала разговорчики, что стали побаиваться.

Но такой авторитет, как и влажные лапанья в подъезде, Тане были не нужны. Грязно и неинтересно.

Не так давно до ее ушей дошли разговоры о некоей неуловимой шайке подростков-хулиганов – да что там хулиганов, настоящих бандитов! – которые дерзко взламывают торговые палатки, грабят и избивают одиноких прохожих, угоняют автомобили и залезают в пустые квартиры. И будто бы руководит этой шайкой бандит постарше – огромного роста усатый красавец, которого, правда, никто толком не видел, даже из пострадавших, потому что сам он никогда не нападает, а лишь наблюдает издали и вмешивается только в самых критических случаях. Руководит так ловко, что милиция сбилась с ног, но не может отыскать ни малейшего следа. Таня с непонятным томлением вслушивалась в эти разговоры. А верзила-главарь возникал перед нею по ночам, улыбался усатым ртом, нашептывал сладкие речи… И ей ужасно хотелось, чтобы разговоры эти не оказались обывательскими домыслами и чтобы когда-нибудь выпал ей случай повстречаться с главарем лицом к лицу…

Вот она где пробудилась, так ожидаемая Адочкой женственность.

Случай выпал в первую субботу ноября, за два дня до праздников. После уроков Таня пошла на день рождения к Жене, школьной подруге. Там к ней быстренько подсел на редкость неприятный тип, приятель Жениного старшего брата, спортсмен, который, как на грех, несколько раз видел Таню в фехтовальном зале.

Это обстоятельство послужило отправной точкой для беседы – точнее сказать, монолога пана Спортсмена, который затем переключился на подробности личной жизни известных фехтовальщиков и фехтовальщиц, анекдоты, поначалу невинные, но становящиеся все солонее. Вначале Таня отмалчивалась, потом начали огрызаться, да так задорно и едко, что гости валились от смеха под стол. Однако спортсмен, в отличие от школьных ухажеров, нисколько не стушевался, напротив, хохотал вместе со всеми, приписывая столь бурное веселье собственному остроумию. После очередного стакана портвейна он склонился к самому уху Тани и принялся нашептывать ей комплименты, оказавшиеся во много раз гаже анекдотов. Таня растерялась, чуть ли не впервые в жизни. Это заметил Максим, брат Жени. Он пригласил спортсмена покурить, видимо, что-то доходчиво объяснил ему, потому что спортсмен вернулся несколько удрученным, сразу ушел в соседнюю комнату и включил телевизор. Потом были шарады, танцы – Таня танцевала только с Максимом и Сережей Семеновым, – чай с конфетами и тортом. И только когда гости стали расходиться, появился трезвый и притихший спортсмен. Он оделся и вышел вместе со всеми.

Большая часть гостей села на метро, потом откололись еще двое, потом еще.

Наконец остались только Таня, спортсмен и Сережа Семенов.

– Танька, поздно уже, – сказал Сережа. – Проводить?

– Даму провожаю я, – сказал спортсмен, успевший по дороге извиниться перед Таней за свое «неспортивное», как он выразился, поведение.

– Тань, ты как? – спросил Сережа.

– Пусть проводит, если ног не жалко, – сказала Таня. – Да тут и недалеко.

– Тады-лады, – сказал Сережа. – До после праздников!

И ушел в другую сторону. Таня со спортсменом завернули в переулок.

И тут все случилось почти так, как в стихах популярного тогда среди определенной части молодежи поэта Асадова, которые упоенно декламировали Танины одноклассницы из тех, что поглупее: «Два плечистых темных силуэта выросли вдруг в голубой дали». Силуэты, правда, были не особенно плечистыми, но зато их было не два, а три и один из них держал нож не «в кармане», а в руке.

– Стоп машина, – сказал, усмехнувшись, один из них, худой, остроносый, в вязаной шапке. – Служба съема. Снимайте, граждане и гражданки, часики, цацки, грошики вытряхайте.

– Мать вашу так! – срывающимся баском добавил другой, с ножом. Лицо его скрывалось в тени из-за огромного козырька кепки.

Таня не присматривалась к ним, приметив только, что все трое совсем молоденькие, старше ее от силы на год. Она метнула взгляд подальше и заметила шагах в пятнадцати, возле скамейки, высокую мужскую фигуру, стоящую боком, но лицом вполоборота повернутую к ним.

Он! Сердце взволнованно стукнуло, Таня услышала в голове какой-то странный звоночек и совершенно перестала соображать, что делает.

Она победно улыбнулась худому налетчику, отстегнула Адины золотые часики, вручила ему и не спеша, гордо, уверенно прошла мимо опешивших юнцов прямо к высокому мужчине.

Тот заметил ее приближение и спокойно ждал.

Она подошла к нему вплотную и бесстрашно заглянула прямо в глаза.

– Давайте поспорим, что вы мне сейчас вернете мамины часы.

Он открыл рот, собираясь, видимо, спросить: «Какие часы?» Но вместо этого, не сводя с нее глаз, выпалил:

– Давайте.

Она поднялась на цыпочки, обвила его шею руками, стремительно поцеловала в губы и тут же отошла на полшага.

Поедая взглядом ее прекрасное лицо, невинное и безмятежное, высокий мужчина с присвистом выдохнул:

– Та-ак…

А она всматривалась в него. Он, он, конечно, он.

И усы есть, правда, скорее усики. Лицо не то чтобы красивое, но сильное, волевое.

А за ее спиной слышались вскрики, мат, звуки ударов. Это дурак-спортсмен решил продемонстрировать владение приемами самбо и бокса. Потом послышался стук падающего тела.

Но она смотрела только на незнакомца. А он смотрел на нее. Пока к ним не подбежали налетчики, чем-то сильно взбудораженные.

– Слышь, Генерал, – тяжело дыша, сказал парень в огромной кепке. – Линять пора. Клиента, кажись, подрезали.

– Подрезали! – передразнил худой. – Сам же и подрезал, сявка!

– Тихо! – прикрикнул высокий. – Взяли что-нибудь?

– А то! – самодовольно сказал худой. – Все при всем!

– Уходим, – приказал высокий. – Пока вместе. Вон за тот дом.

– А как же эта? – спросил третий, в клетчатом пальто и без шапки. – Она ж тебя, Генерал, вон как сфотографировала. Заложит!

– Она со мной! – уже на быстром ходу бросил Генерал, а Таня, без труда поспевавшая за ним, добавила:

– Вон еще! Стану я из-за какого-то хама блудливого хороших людей закладывать.

Остановились за указанным домом под фонарем. Генерал внимательно огляделся.

На улице в обе стороны было пусто.

– Доставай вещички! – скомандовал он. Стопщики вынули из карманов электронные часы спортсмена, довольно тугой бумажник, иностранную зажигалку, почти полную пачку «Кента» и золотые часики.

– Так, – сказал Генерал, забирая кошелек и часики. – Вам направо, нам налево.

– Ну-у, Генерал, – разочарованно протянул худой. – Мы ж старались…

– Кто тут вякает? – тихо спросил Генерал.

Худой замолчал.

– Ладно, – Генерал смягчился. – Вот вам ради праздничка.

И достал из бумажника спортсмена десятку.

– А теперь канайте отсюда! Понадобитесь – Петьку пришлю.

Юные налетчики скрылись. Под фонарем остались лишь Таня и Генерал.

– Прошу пани, не вы ли обронили? – сказал Генерал, с легким поклоном вручая Тане часы. – Так, говоришь, я хороший человек?

– Поживем-увидим, – с загадочной улыбкой ответила Таня.

– Поживем… – задумчиво повторил Генерал. – И откуда ты взялась такая?

– Какая «такая»?

– Ну… красивая. Смелая.

– Мама-папа родили.

– А целоваться полезла, Она подняла часики на ладони и протянула ему.

– Возьми.

Он молча смотрел на нее, не вынимая рук из карманов.

– Ладно, – сказала она, застегивая ремешок на запястье. – Поздно уже. Меня мама заждалась. Он прищурился.

– Мама, значит…. Ну, а если завтра, часиков в шесть, у «Зенита», а?

Придешь?

– Приду.

– Без балды?

– Без балды.

– Тогда жду… Может, тебя до дому проводить, красивая? Темно ведь.

– Не надо, тут близко совсем…

И она, не оборачиваясь, пошла по подмерзшим лужам.

Генерал смотрел ей вслед, пока она не исчезла за углом.

А она, проходя мимо фонаря, взглянула на циферблат и с удивлением обнаружила, что весь этот эпизод – от встречи со шпаной до прощания с Генералом – занял минуты три от силы. Ну, четыре. Она как раз посмотрела на часы, когда они свернули в переулок.

Таня пошла тем же переулком. На том месте, где лежал спортсмен, никого не было. Только совсем небольшое темное пятнышко. Интересно, «скорая» подобрала или сам пошел? Она всмотрелась вдаль и увидела черную фигуру, удаляющуюся от нее в сторону метро. Фигура двигалась неровно, пошатываясь, хватаясь за скамейки и стволы деревьев. Он? Просто забулдыга какой-нибудь? Хоть она и сомневалась, что спортсмена подрезали основательно, все же беспокоилась, не схлопотал ли чего-то посерьезней царапины. До самого дома колебалась: может, стоит вернуться? Пока шла, уговорила себя, что пигоцефал в амплуа любовника только такого обращения и заслуживает. Вперед наука будет. А ее игра стоит свеч.

Мать встретила Таню на лестничной площадке.

– Ты где была так долго?

– Ой, Адочка! – Таня кинулась на шею Аде. – У Женьки так здорово было!

– Я волновалась, звонила Жене. Максим сказал, что все ушли.

– А сказал, во сколько ушли?

– Вообще-то сказал. Без четверти двенадцать.

– Ну вот, а сейчас только полпервого… Пока дошли… Меня Сережа провожал, и еще один взрослый дядя, друг Максима…

– Ну ладно, стрекоза. Зубы почистить и в постель! Таня крепко поцеловала мать и первой вбежала в квартиру.

Генерал ждал ее у кинотеатра «Зенит» в шикарной импортной куртке, из-под воротника которой выбивалось полосатые мохеровое кашне. В зубах его дымилась папироса.

Таня подошла к кинотеатру ровно к шести и увидела его издалека. Но решила не подходить, спрятаться за уголок соседнего желтого здания и подглядывать, как он будет себя вести.

Еще минут десять Генерал стоял совершенно спокойно, потом начал смотреть на часы, потом останавливать прохожих, спрашивать.

Тане было холодно и страшно хотелось в туалет. Но отойти она боялась – а вдруг вернется, а его уже нет? Выходить же, считала она, еще рано, а то что же это за проверка.

Так прошло еще минут пятнадцать. И тогда, не в силах больше терпеть, она вышла из своего укрытия и подбежала к нему.

– Привет, красивая, – сказал он, с улыбкой глядя на нее. – Что-то опаздываешь.

– Прости, – сказала она. – Ждала, пока мать в гости уйдет.

– А что, строгая?

– Факт!

– Ну, в кино? Детектив показывают. Хорошо бы про шпионов!

– Почему про шпионов?

– А про воров неинтересно. Врут все. Показывали какой-то глупейший гэдээровский детектив. Но Тане было все равно. Успевшая до начала сеанса справить свои дела и закусить в буфете пирожным с лимонадом, она просто уткнулась Генералу в плечо, взяв его за руку. Так они и просидели весь фильм, держась за руки, а когда вышли и начали обмениваться впечатлениями, то оба со смехом узнали, что из всего фильма запомнили только самое начало: мальчик уходит в кино, а родители остаются дома – и самый конец: мальчик возвращается домой, а родители его встречают.

Расстаться не могли долго – стояли, смотрели друг на друга и молча держались за руки.

– Ну что, красивая, – сказал наконец Генерал. – Завтра как?

– Завтра не могу. Большой семейный обед, – сказала Таня. – Давай послезавтра с утра. Я скажу матери, что пошла с классом на демонстрацию. В девять на том же месте.

– Ну пока, красивая. Целую, – сказал Генерал, но не поцеловал, а хмыкнув, добавил:

– В ротик.

Таня расхохоталась.

Только бы не показать смущения, только бы не покраснеть! Теплая волна поднялась в ней, заколотилось сердечко. До первых петухов тыкалась носом в подушку, ворочалась с боку на бок. Снова и снова вспоминала слова Генерала, и накатывала радость, сжимала горло. Не получалось ни расплакаться, ни рассмеяться, как перед ним.

По правде говоря, в доме Захаржевских давно уже не устраивали никаких семейных обедов, тем более больших. Зато возникла другая, условно говоря, традиция, которую Ада с Таней и называли «Большим семейным обедом». Каждое второе воскресенье и иногда по праздникам академика на сутки запирали в его комнатке при кухне, выставив туда, во избежание всяких осложнений, большой ночной горшок, а Никиту заряжали к каким-нибудь приятелям с ночевкой. Утром Таня помогала матери готовить всякие вкусности и накрывать на стол. А часам к четырем начинали приходить Адины друзья – элегантные, хотя и пожилые, в Таниных глазах, мужчины, нередко с молодыми красивыми женщинами. Это были веселые, интересные люди – артисты, коллекционеры, художники, юристы, ученые. Они рассказывали всякие смешные истории, громко смеялись. Громче и заразительнее всех смеялась Ада. Тане нравилось бывать в их компании, слушать, запоминать. Лишь немногих новичков вгоняли в неловкость вопли академика, время от времени доносившиеся из его конуры. После обеда, если друзья приезжали с женщинами, устраивались танцы, а если без женщин – то со стола сдергивалась скатерть, подавался кофе с коньяком и начинался картеж. Причем всегда находился кто-то лишний, который с удовольствием помогал Аде мыть посуду. А Таня предпочитала оставаться в комнате и следить за игрой. Она мало что понимала в самих играх – а играли гости в преферанс или в покер, – но ей нравились их сильные страсти. Таня смеялась. Уж больно весело было наблюдать столь крутовареные эмоции. А главное, на чем?

Играли-то на спички. Будто каждая и вправду червонец весила. А то еще и, мухлевали. Катал, как правило, ехидно сдавала игрокам она. Что тут начиналось!

Сегодня незаметно закозлила дядю Коку Адочке. Та надулась, сквозанула на кухню.

Следом кинулся воздыхатель.

Обычно к половине двенадцатого Ада загоняла Таню спать, поспешно целуя дочку в щеку и приговаривая:

– Доченька, сегодня дядя Кока у нас переночует. Ему ехать очень далеко.

– Конечно, Адочка, – сонным голоском отзывалась Таня и закрывала глазки.

В это же время расходились гости. Дядя Кока демонстративно укладывался в Никитиной комнате, но для Тани давно уже не составляло никакой тайны, что, выждав для порядку полчасика, он перебирался в гостиную, где, разложив широкий «трехспальный» диван, его ждала Ада.

Эту квартирку из трех полноценных комнат и полутемной людской Захаржевские получили взамен казенной семикомнатной, по штату положенной директору. Было это в середине шестидесятых, когда академика за полную научную замшелость и стремительно прогрессирующее слабоумие отстранили сначала от руководства институтом, а потом – и от научной работы вообще. Несколько лет академик еще появлялся в институте с толстым портфелем, набитым какими-то бумажками, и выступал на каждом Ученом совете, вещая всякую чушь, но потом его перестали пускать в институт, а вскоре он и сам забыл туда дорогу, выходя только во двор, и то под наблюдением Никиты или Ады.

Однако звание академика и соответствующее этому званию денежное довольствие за Всеволодом Ивановичем сохранили, как и полагается, пожизненно. Этих денег хватало на содержание семьи, и, насколько понимала Таня, именно поэтому Ада и держала при себе старика, не сдавала в психушку или дом престарелых насовсем.

Тогда, наверное, пришлось бы отдавать все жалованье академика государству – ведь он больше не будет членом их семьи. А Ада боится бедности и поэтому только на два-три месяца в году – на сколько возьмут – определяет старика в какую-нибудь клинику. Или Никитки стеснялась. Тот-то со старым идиотом как с писаной торбой носился. А Таня так и не научилась воспринимать академика как отца, и он всегда казался ей чужим и мерзким стариком, к которому возможно испытывать только одно чувство – брезгливость.

Перед свиданкой долго крутилась у зеркала, не зная, что сварганить из волос. И так зачешет, и эдак заколет.

– Ты что там вертишься? – удивилась Ада. – Или собираешься куда?

– Так, ненадолго… – Застигнутая врасплох, покраснела до кончиков ушей.

Ада не заметила. Таня шмыгнула от ее глаз в ванную. Отдышалась маленько.

«Нет! Так не пойдет!» – решительно заявила своему отражению в зеркале. Села на краешек стиральной машины и давай придумывать, как подойдет и что скажет. Все оказалось проще, без излишних придыханий. Голос не сорвался, трепета он не заметил.

– Здорово, красивая!

– Привет, мой Генерал!

– Что у нас сегодня по плану? Опять киношка?

– Пойдем к тебе?

– Ты вправду хочешь?

– Да.

И вновь по проспекту, только уже вдвоем, по следам праздничных колонн, отправившихся ранним промозглым утром в неблизкий путь до Дворцовой. Только путь Тани и Генерала скоро разошелся с маршрутами колонн. Они сели в полупустой автобус и через полчаса подъехали к невзрачному многоэтажному дому, стоящему на кривоватой улочке в другом районе.

Они вошли в подворотню, потом еще в одну и на третьем дворе увидели совсем уже неказистую развалюху. Прямо на них смотрел пустой дверной проем.

– Вот он, мой дворец, – с принужденной веселостью показал Генерал.

– Я думала, ты живешь где-то рядом с нами.

– А зачем?

Войдя вслед за Генералом в проем, Таня увидела стены с облупленной штукатуркой, лестницу с кривыми ступеньками и содранными перилами, щербатые каменные плиты, лишь местами прикрывавшие земляной пол, во всю длину которого зачем-то тянулась глубокая траншея. Через траншею была перекинута доска.

Обстановка подстегивала любопытство. Ее фантазия разыгралась.

Генерал бережно взял Таню за руку и перевел по доске.

Когда они поднялись на один марш. Генерал сказал:

– Подожди меня тут.

Он поднялся на второй этаж и три раза стукнул в дверь, обтянутую рваным черным дерматином, что-то отрывисто сказал и вошел в открывшуюся дверь. Потом высунулся и жестом подозвал Таню, приложив указательный палец другой руки к губам.

Таня поднялась.

– На цыпочках, – шепнул он, пропуская ее в темный коридор.

Если бы она сейчас увидела груду костей, черепа и сверкающие драгоценности под вековой паутиной – не удивилась бы. Ее золотые глазки горели восторгом, жадно вглядываясь в разбойничий лабиринт.

В комнате, которую занимал Генерал, было, несмотря на всю обшарпанность, довольно чисто – возможно, прибрался на случай ее прихода. И просторно – из мебели в ней имелся только широкий пружинный матрац, положенный на кирпичи и накрытый полосатым покрывалом, в головах больничная тумбочка, на которой стоит магнитофон, сундук и табуретка возле окна. На подоконнике ваза с тремя свежими алыми розами – уж не для нее ли? Чуть дальше, в самом углу, прямо на полу стоял красивый черный телевизор неизвестной Тане марки с большим экраном и еще какой-то металлический прибор. Все прочее хозяйство размещалось на полках, которые тянулись вдоль всей дальней от двери стены – кое-какая посуда, несколько затрепанных книжек, множество ящиков и коробок – фанерных, картонных, больших и маленьких. Одни были разноцветные, красивые, явно заграничные, хотя попадались и совсем старые – рваные, мятые. Однако большую часть пространства на полках занимали штабеля новеньких автомобильных покрышек. Стараясь незаметно изучать взглядом логово, Таня дышала свободно и легко, словно попала в свой дом, такой непохожий на родительский. Ни тебе старинного комода, воняющего нафталином, ни пыльных портьер, ни тусклой бронзовой люстры с висюльками хрусталя, мутными, как сопля.

– Ты… посиди пока, отдохни, – сказал Генерал, помогая ей снять пальто. – А я сейчас… Чайку вот…

Его голос был напряженным. То, что паренек мог стесняться убогости своего жилища, Тане было невдомек.

Он взял с полки алюминиевый чайник и вышел.

Таня подошла к окну, взяла из раскрытой пачки, лежащей рядом с розами, «беломорину», достала из сумочки флакончик «Эола» – польского освежителя для рта – и прыснула в мундштук папиросы. Так она поступала всякий раз, когда под рукой не было приличных сигарет. Закурив, она посмотрела в окно на переполненные мусорные бачки.

Нет, обитель Генерала ничуть ее не покоробила. Ленинград есть Ленинград.

Даже среди учеников элитарной, в общем-то, школы многие жили так – коммуналки, страшные вонючие лестницы, аварийные дома. Все это ей не в новинку. Однако странно, что так живет именно Генерал. Ведь если верить рассказам, на него работает большая шайка малолетних, далеко не всегда занимающаяся такой мелочевкой, как тогда, со спортсменом. И едва ли Генерал этим ограничивается.

От ее внимания не ускользнуло одно странное обстоятельство. И по пути сюда, и особенно здесь Генерал был какой-то сам не свой – растерянный, суетливый.

Неужели она на него так действует? Но ведь и при знакомстве, и потом, в кино, он был совсем не такой. Разберемся…

Таня нагнулась и включила телевизор, поставив звук (кнопочка с нотным знаком) на минимум. Показывали праздничную демонстрацию на Красной площади. Она стала смотреть. Естественно, ее привлекло не само зрелище, а качество изображения – чистые, насыщенные цвета, ничего не мигает, никакой зернистости.

Под экраном она прочла название марки – «Panasonic». Любопытно…

Вошел Генерал со вскипевшим чайником.

– Соскучилась, красивая? Правильно, посмотри пока, а я накрою.

Он стал снимать с полок стаканы, ложки, заварной чайник, блюдца, выставлять их на широкий подоконник. Потом полез в тумбочку и извлек оттуда пузатую бутылку темного стекла, лимонад и большую коробку с тортом.

Коньяк «Камю». Торт «Прага». Первое видела, но не пробовала, второе ела, и не раз. Тоже любопытно-в этакой халупе…

– Прошу, так сказать, к столу, – сказал Генерал, пытаясь держать игриво-светский тон.

На авантюрной волне Таня приняла это как выражение мужественной удали.

Пододвинулась доверительно поближе. Он положил на два блюдца по куску торта.

– Удобно, а? Готовенькие порцайки, и резать не надо. – Генерал плеснул в стакан коньяку. – Ты как, вмажешь? Или лимонадику?

– Мне чуть-чуть, на один пальчик. – А сверху лимонаду.

– О-о, коктейль… Ну, как говорится, вздрогнули. Со знакомством! Таня усмехнулась.

– А ты так стоя и будешь?

Генерал хлопнул себя по лбу и выскочил из комнаты.

И что он такой дерганый?

Он вернулся со второй табуреткой, поставил ее у подоконника, сел, чокнулся с Таней и залпом заглотил полстакана. Таня отхлебнула «коктейль». Очень даже ничего.

– У-х, хорошо пошла! – крякнул Генерал. – Меня, кстати, Володя зовут.

– А меня Таня.

– Ну вот и познакомились. А то, понимаешь, третий день все «генерал», да «красивая»!

– А разве я не красивая?

– Ты-то? Ух! – Генерал облизнул кончики пальцев.

– А ты чем не генерал?

– Генерал-то генерал, только по другому ведомству… – Голос его скис. Он задумался и скоро ожил:

– А вообще мне по фамилии кликуху дали. Из Генераловых мы.

– Мне нравится. Я буду звать тебя «мой генерал», можно? А ты зови меня «красивая», это так приятно…

Генерал закурил и задумчиво свел глаза к переносице, глядя на огонек папиросы.

– Знаешь, – проговорил он, – когда ты меня поцеловала тогда, я сначала решил, что ты бл… ну, дворовая, понимаешь?

– Ты хотел сказать блядь? – со спокойной улыбкой спросила Таня. – Так не стесняйся. Я не терплю только, когда матом дырки между словами залепляют.

Так открыто и по-простому сказануть не всякая может. А из уст гладенькой папенькиной дочки Генерал ни в коем случае не ожидал. Даже маленько подрастерялся:

– Словом, амара молодая… А потом смотрю на тебя, смотрю… нет, думаю…

И все смотрю… А назавтра, когда у «Зенита» тебя ждал, ох и злился! Ну, думаю, динамистка! Ну, получила назад бимборы свои драгоценные – и отваливай, что в гляделки-то играть было? И решил, разыщу тебя непременно, накажу… А потом думаю, стоп, что это я так раздухарился. Ну, накрутили мне хвоста, ну, потоптался по холодку, как фраер – всего делов! А как ты появилась, знаешь, я как оттаял весь. Тепло так стало… Эх, зацепила ты меня, красивая…

И дрожащей рукой налил себе еще коньяку. Лукавил он самую малость.

Таня подняла недопитый стакан.

– Теперь за тебя, мой генерал! Он вздрогнул. Капелька коньяка упала на потрескавшуюся краску подоконника.

– А я за тебя, красивая!

– Нет, сначала за тебя. До дна.

И Таня, залпом выпив, подставила ему свой стакан.

– То же самое. Теперь за меня. Выпили и за Таню.

Она придвинула табуретку к стене, привалилась к ней спиной и взяла папиросу.

– Подкинь мне сумочку, будь другом. Рядом с твоим локтем.

Она достала свой «Эол» и побрызгала в папиросу. Генерал с любопытством следил за ней. В глазах его появился блеск.

– Это ты зачем?

– Приятнее, – сказала она, выпуская дым. – И не так потом табачищем воняет.

Хочешь попробовать?

И она протянула ему дымящуюся папиросу.

– Косяк по кругу? – Он усмехнулся, взял папиросу, затянулся и сморщился. – Как в аптеке.

Сделав еще две-три неглубокие затяжки, она встала и потянулась, не упустив из виду, как он впился глазами в ее рельефно обозначившуюся грудь.

– Что-то я засиделась…

Он резко вскинул голову. В его взгляде было отчаяние.

– Как?! Погоди…

– Да я не в том смысле. Просто подвигаться хочется. Вон маг на тумбочке стоит. Может, станцуем?

– Ага, – выдохнул он с явным облегчением. – Что поставим?

– Рок какой-нибудь. «Дип Пепл» у тебя есть?

– Обижаешь, начальник.

Он встал, открыл на полке ящик с кассетами и, не снимая его, начал перебирать. Таня следила за его движениями сквозь дым.

В школе она не курила. После школы – другое дело, а иногда и дома, только не в своей комнате. Мать сама не вынимает сигарету изо рта и запаха не учует. А если и учует, то что? Пожмет плечами и отойдет, а на другой день Таня найдет где-нибудь на видном месте пачку обалденных сигарет. Такая вот у нее Ада! Вполне можно было бы расконспирироваться, хотя бы дома, но просто не хочется, по скрытности характера.

Он перекрутил найденную пленку на магнитофоне и включил воспроизведение.

Понесся мощный, изысканный рок, с потрясающим вокалом Гиллана и неповторимым органом Джона Лорда. Генерал еще не отошел от магнитофона, а Таня уже извивалась в ритмичном танце. Генерал встал напротив нее и, внимательно следя за ее движениями, начал их копировать.

«Пластичный, – подумала Таня. – Здорово у него выходит».

Когда эта песня закончилась, оба, раскрасневшиеся, плюхнулись на табуретки.

– Уф-ф! – сказал Генерал. – Ну ты даешь, красивая. Всю душу из старика вытряхнула.. Таня прищурилась.

– Старика? И не стыдно тебе пенсионером прикидываться, в двадцать два-то года?

– Мне двадцать пять, вообще-то… А тебе?

– Почти шестнадцать, – чуть накинула Таня.

– Иди ты! – недоверчиво воскликнул Генерал.

– А ты думал, сколько?

– Ну, восемнадцать, девятнадцать… – Тут уж накинул он.

– Неужели так старо выгляжу?

– Нет, понимаешь… Повадка у тебя…

– Что, нахальная?

– Нет… взрослая… Ну, умная, что ли. Не шмакодявистая…

– Мерси.

– Я думал, ты работаешь уже или в институте учишься. А ты… школьница, наверное?

– Угу. Как в песне. – И она стала напевать:

– Я гимназистка восьмого класса…

– Пью самогонку заместо кваса, – подхватил Генерал приятным тенорком.

– Ах, шарабан мой, американка! А я девчонка, я шарлатанка, – закончили они хором и дружно рассмеялись.

– Давай еще подрыгаемся.

Таня встала и потянула Генерала за руку.

– Эх-ма, щас качучу отчебучу! – вздохнул он и вышел вместе с Таней на середину комнаты.

Минуты через полторы быстрая вещь кончилась и началась медленная. Таня любила эту грустную, пронзительную песню, хотя и не знала, как она называется:

– When the sun goes to bed, that's the time you raise your head… – подпевала она, положив ладони на плечи Генералу.

– Ого, и по-английски сечешь? – с восхищением спросил Генерал.

– Маненько ботаю, – весело отозвалась она.

Генерал хихикнул, думая про себя: «Эта сучка сама отчебучит».

Чарующая песня текла дальше. Они танцевали, почти не сходя с места. Таня обвила руками шею Генерала и плотно прижалась к нему. Она слышала, как учащается его дыхание, чувствовала, как упирается ей в живот набухающий твердый комок под его брюками…

Вдруг его лицо побледнело и перекосилось, и он легко, словно пушинку, поднял ее на руки и понес к матрацу.

Он медленно, бережно положил ее на полосатое покрывало к самой стенке. Она заложила руки за голову и молча, в ожидании, смотрела на него. Генерал навис над нею, оскалившись, с закрытыми глазами, цепенея.

Вдруг он лицом вниз рухнул на матрац рядом с Таней. Лежал, не поднимая головы, молчал.

– Paint your face with despair… – выводил ангельский голос Яна Гиллана.

Таня ждала. Минуты тянулись. Не понимая, что происходит, она запаниковала.

Хотела спросить, но не решалась. Наконец коснулась ладонью его затылка.

– Что, милый, что?

– Убери клешню, – прошипел он сквозь зубы.

– Что? – Краска ударила ей в лицо.

– Уйди, – сдавленно произнес он. – Прошу тебя…

Она перелезла через него, попутно выключив магнитофон, и в тишине прошла в окну. Такой пощечины не заслужила. Тут что-то не так. Бледная, как стенка, она налила полстакана лимонаду, не спеша выпила, потом налила еще, подумав, добавила коньяку и, вернувшись к постели, присела на самый краешек.

Генерал по-прежнему лежал, уткнувшись лицом в подушку. Она поднесла стакан к его голове.

– Вот, миленький, выпей.

– Уйди, – глухо повторил он.

Тут она завелась. Поставила стакан на тумбочку и прилегла грудью на спину Генералу. Правой рукой она стала тихо гладить его затылок, уши, шею. Он молчал, не поднимая головы.

– Тебе плохо? – еле сдерживая себя, чтобы сверху его не пришлепнуть, спросила Таня как можно ласковей.

– Н-нет, – еле слышно ответил он.

– Тебе плохо со мной, да?

– Нет-нет, – ответил он уже громче.

– Тогда что? Он молчал.

Она приподнялась, сняла стакан с тумбочки и вновь поднесла к голове Генерала.

– Выпей, родной мой. Выпей и все пройдет… – пел ее голосок елеем.

Он чуть повернул голову, покосился на Таню красным глазом, потом перевернулся, приподнялся, взял стакан из Таниной руки и жадно, запрокинув голову, выпил. Потом с силой швырнул стакан через всю комнату. Чудом не задев телевизор, стакан ударился о противоположную стену и разлетелся вдребезги.

Генерал молча, тяжело смотрел на Таню. По-звериному. Загнанным волком. Ее как обожгло. Она увидела истинное лицо, во всем совпадающее с ее ожиданиями и грезами. Дикая, безудержная стихия рванулась из глубины ее сознания. Она порывисто обняла его и стала покрывать это скорбное лицо поцелуями. Рот с опущенными уголками, нос, лоб, скулы, открытые глаза. Через некоторое время она почувствовала, что его губы шевельнулись, и он начал отвечать ей слабыми, какими-то неуверенными поцелуями. Мозг, лихорадочно выискивающий твердую почву, отметил новое движение. Мысли устаканивались. Потом он взял ее за плечи и стал отводить их назад. Она немного отодвинула лицо от его лица и посмотрела на него.

Ситуация стала контролируемой.

– Налей мне, – хрипло сказал он. – Коньяку. Полный.

Она поднялась, подошла к окну, налила из пузатой бутылки в уцелевший стакан. Снова захотелось ему врезать.

Он перекинул ноги через край и резко сел. Взяв принесенный стакан, он одним глотком выпил половину и уже медленно, прихлебывая, стал допивать остальное.

Таня села рядом с ним, прижавшись бедром к его бедру, и положила руку ему на плечо. Он допил, поставил стакан на пол и замер, чуть покачиваясь вперед и назад. Молчала и Таня. Она ждала.

Так прошло около минуты. Потом Генерал резко выпрямился, так что Танина рука слетела с его плеча, отодвинулся от нее и посмотрел ей прямо в глаза.

– А, ладно. – Он махнул рукой и криво усмехнулся. – Все равно, в последний раз видимся. – Она кивнула, нутром чуя, что это далеко не так и никуда он теперь не денется. Если уж овладела собой, поломает и его. Что на самом деле уже случилось. – Никому не говорил, а тебе скажу. Знаю, не продашь…

Таня кивнула, ничего не говоря. Ее слова были сейчас не нужны.

– Я ведь мальцом-то шустрый был, из ранних. И марусю имел не из дворовых каких-нибудь, а справную, взрослую, майорскую жену. А потом – первая ходка, по малолетству еще, ну и… Короче, подсел я на Дуньку Кулакову, и крепко. А что делать? Баб на зоне, считай, не было, а петухов драть как-то западло… Ну, откинулся, значит, первым делом к крале своей зарядил, чин чином, букет сирени, шампанского пузырь… И по нулям. Полная параша. Звиздец без салюта. Озверел я тогда, загулял по-черному, на взросляк по бакланству пошел, позорно. А там все по новой. – Он плеснул себе еще коньяку, выпил, закурил, посмотрел на Таню. Та, хоть почти ни слова из его рассказа не поняла, кивнула со значением. – Я потом и лечиться ходил, да без толку все. Так вот и живу на самообслуживании. Иногда от тоски на бан сгоняешь, снимешь сусанну позабубенней, в парадняке оприходуешь – и вся любовь…

Красочный язык Генерала окатил своей новизной, а потому в суть проблемы Таня въехала не сразу, а лишь тогда, когда он упомянул о лечении. Читала она об этом брошюрку, тайком подцепленную на Никитиной полочке, «Мы мужчины» называется. Что ж, дело житейское, хотя больше по части прыщавых подростков. Ой, темнит что-то волчара, только вот зачем? Ладно, родной, хочешь поиграть, я согласна. Поглядим, надолго ли тебя хватит.

А Генерал поднял голову и, не глядя на Таню, тусклым, бесцветным голосом сказал:

– Все. Это все. Иди. Кому расскажешь – убью.

Но она не ушла. Ведь слова его не на это же рассчитаны. Взяв в ладони его лицо, она стала покачивать его, как младенца, приговаривая:

– Бедный-бедный Генерал… глупый-глупый Генерал…

Он опешил.

– Чего?

Она перестала покачивать, но руки с его лица не сняла.

– Послушай меня, глупенький мой, только не перебивай. Смотри мне в глаза, отвечай на вопросы и думай, прежде чем говорить.

Он криво усмехнулся.

– Ну ты наглая! Прямо опер! Смотреть в глаза! Отвечать на вопросы!

– Опер так опер. По-твоему, все твои беды от того, что ты не можешь нормально впердолить?

И опять она его срезала! На этот раз словцом, которого он никогда не слышал, но смысл которого был ясен предельно. Вот это девчонка!

– Д-да…

– Ну и дурак!

Он вскинулся, но, увидев в больших золотистых глазах лишь нежность, присмирел.

– Так вот, все твои беды от того, что ты никого не любил и тебя никто не любил. Потому что если любишь человека, то хочешь дать ему такое счастье, которое будет счастьем для него, а не для тебя… А он, если любит, даст тебе твое счастье… А изъяны исправит только любовь. Согласен?

– Ну?..

Он не понимал, куда она клонит, и затаился.

– И если, приходя ко мне, ты будешь думать только обо мне, а не о том, получится впердолить или нет, то все будет хорошо. Согласен?

– Ну…

Он натужно соображал, че ей надо.

– И если я, приходя к тебе, буду думать не о том, хорошо ты мне вставишь или нет, а о том, хорошо ли тебе со мной, то тебе действительно будет хорошо…

Согласен?

– Ну.

Таня как-то резко помягчела и отвела взгляд.

– И ты, мой Генерал, нужен мне таким, какой ты есть, – сказала она и положила голову ему на колени.

Он стал молча рассеянно гладить ее медные кудри. Она лежала и тихо-тихо мурлыкала. Так прошло минуты три.

И тут Таня поднялась.

– Вот что, генерал, поставь-ка музыку. Только поспокойнее.

Он вскочил с матраца и принялся рыться в пленках. Таня подошла к окну и налила полстакана коньяка, дополнив доверху лимонадом. Она на ходу выпила половину, а другую поставила у магнитофона и отошла в центр комнаты.

Генерал отыскал нужную кассету и установил ее на магнитофон. За спиной он услышал какие-то движения, но не придал им значения. Когда он включил магнитофон и повернулся к Тане, она стояла посреди комнаты, покачиваясь и сжимая что-то в кулаке. Он хотел подойти к ней, но она сказала:

– Стой. Он встал.

– Возьми стакан. Он взял.

– Выпей. Он выпил.

– Поставь стакан. Он поставил.

– Сделай погромче.

Он сделал. Полились звуки «Джейн Би», прославившей несколько лет назад молодую певицу Джейн Биркин.

– Сядь. Он сел.

– А теперь смотри на меня и только на меня.

Он стал насмешливо смотреть.

Таня плавно подняла обе руки вверх и так же плавно изогнулась, чуть заметно поводя бедрами в такт музыке. Она немного развернулась в движении, еще немного, оказавшись к Генералу боком, потом спиной. Он смотрел на нее. «Ну стерва отчаянная!» – залюбовался ее откровенными движениями. Она описала полный круг и вновь оказалась лицом к Генералу.

– Скажи-ка, Генерал, только честно, кто лучше-я или Дунька твоя Кулакова? – весело спросила она и, не дав ему ответить, бросила ему в лицо то, что до сих пор сжимала в ладошке.

Он поймал, поглядел – и захохотал, сообразив, что такую понтами не возьмешь, жути не нагонишь.

В его руке были ее кружевные трусики.

В тот памятный день победила дружба – к полному удовлетворению сторон. С того самого мига, когда губ его коснулись губы чудного создания, словно явившегося из другого мира. Генералу до дрожи, до обморока хотелось овладеть этим юным, волшебным телом, но весь жизненный опыт, выработанная с годами звериная осторожность, работавшая уже на уровне инстинкта, сопротивлялись отчаянно: опомнись, Генерал, она ж малолетка, явно из высокопоставленной семьи и сама куда как не простая, стерва та еще, потом не расхлебаешься. Приключений захотелось? Плюнь и забудь! Но плюнуть и забыть не получалось, ангельское личико в опушке рыжих волос так и стояло перед глазами, задорно подмигивало, уходить не собиралось. Трепетал, как мальчишка, на свиданку к «Зениту» собираясь, а ведь поклялся себе, что не пойдет никуда. А что перечувствовал, пока ждал ее, неведомым богам молился, чтоб не пришла и – чтобы пришла поскорее!. Пришла… А как готовился на случай ее визита – прибрался капитально, тортик через блатных спроворил, коньяк французский. И все себя убеждал, будто хлопоты эти для себя исключительно, будто не ждет он никого на славный революционный праздник, ети его! Сердце чуть из груди не выскочило, когда сама предложила:

«Пошли к тебе!» А когда распалила его до невозможности, из самых последних сил удержался, чтобы не завалить ее тут же… Ну, и пришлось срочно пургу прогнать насчет рукоделья и соответствующей неспособности. Решил так: пусть послушает, может, вспыхнет, уйдет, дверью хлопнув – и конец всем сложностям. Не ушла, и более того… Честно говоря, не только туфта содержалась в его балладе… Было дело, чего уж там, и картинки были, быками из стенгазеты по его заказу изготовленные, и сеансы в каптерке, когда выкаблучивалась перед ним «Арабелла», самая ходовая зоновская манька, обряженная в прикид жены – кокетливый паричок, светлое платьице с воланами, а под ним кружевные трусики.

Развернется, бывало, к нему своей женственной трахшей да в самый решительный момент этими самыми трусиками в него и запустит. Кайфец!.. А эта ведьмочка рыжая будто мысли его прочла. Словил он тогда ее трусики – и сразу все как отрезало.

Полная ясность во всем. Будет, будет при нем его лапушка золотоглазая. Для чего?

Ну, для души, наверное. А в сейф мохнатый можно и к Тайке-продавщице слазать, благо опрятна и до мужчин охоча. Только вот не тянет что-то…

А Таня? Таня числила этот день за собой. Внимательно присматриваясь к Генералу с самого первого мига инспирированного ею знакомства, разглядела в нем жгучее любопытство в свой адрес, с немалой и вполне естественной примесью вожделения. И решила этим поиграть, добавить перцу в свое и без того головокружительное приключение. Сама предложила пойти к нему, понимая, что ступает на канат, натянутый над бездной. Или на острие ножа. Нет, внутренне она была готова к тому, что покинет логово Генерала уже не девушкой, даже обзавелась на этот случай противозачаточной таблеткой из Адиных запасов. Но такой исход был бы равнозначен поражению для них обоих, ибо низвел бы ее в собственных глазах с пьедестала блистательно-холодной Артемиды, превратив в обыкновенную, смертную женщину, а Генерала – из отважного предводителя разбойников, умеющего подняться над сиюминутным позывом и подчинить себя себе (а заодно уж и ей), в заурядного похотливого самца. Она знала, что в этом случае ей останется только одно – расстаться с Генералом навсегда. Не замуж же за него идти, в самом деле?! А вот протащить его по самой грани, подчинить высшей воле, сиречь своей… Зачем? А потому что страсть как охота самой порулить пиратским кораблем, раз уж возник такой на горизонте…

III

Таня чмокнула мать в щеку и побежала в прихожую.

– Ты скоро сегодня?

– Не, мам, я после тренировки к Маше на урок! – крикнула Таня и захлопнула за собой дверь.

Маша – Мария Францевна Краузе, миниатюрная остроносая блондинка лет тридцати, была гениальной находкой Тани. Во-первых, она работала в Педагогическом и на самом деле давала уроки русского и литературы абитуриентам (на этом они, собственно, и познакомились и даже несколько раз позанимались).

Во-вторых, ее отличали доверчивость и поразительное легкомыслие. В-третьих, у нее была своя однокомнатная квартира на Гражданке, по большей части пустовавшая, поскольку Маша преимущественно жила у пожилого любовника. Эту квартиру Таня зимой сняла у нее для Генерала, представив его своим двоюродным братом из провинции. В-четвертых, Маша обладала уникальным голоском, гнусавым и картавым, подделаться под который было проще простого.

Дорогу на свидание Таня всякий раз превращала в своеобразную игру. Она шла пешком до «Парка Победы», а то и до «Московской», останавливалась там у газетного киоска и делала вид, что изучает названия брошюрок. Когда у поребрика со скрипом останавливалось очередное такси и шофер провозглашал: «А кому в аэропорт!», Таня пробегала пять шагов до машины, заскакивала в нее, хлопнув дверцей, и говорила:

– На Гражданку, шеф!

Обычно шеф начинал выступать, а то и порывался ее высадить. Тогда Таня показывала водителю четвертной, и он безропотно трогал с места. И лишь в самые ненастные и холодные вечера она попросту ныряла в метро и ехала до «Политехнической».

К чему была эта бессмысленная конспирация? Ведь даже если кто-нибудь увидит ее идущей по улице под ручку с Генералом или сидящей с ним в театре или в ресторане и узнает ее, она придумает тысячу правдоподобных объяснений. (Почему тысячу, а не одно, универсальное? Да потому что для каждого вопрошающего нужно подобрать именно такое толкование, которое было бы предельно убедительно конкретно для него и предельно благоприятно для самой Тани.) Врала она почти подсознательно. Нужды в этом не было, но вечные Адины взгляды с детства сидели в печенках. Жить под колпаком неуютно, потому и усыпляла мамину бдительность вечными враками. Почти ни разу не попалась. Фантазии и логики у нее было на четверых. Теперь обман стал обязательным условием игры.

За те полгода, что она была знакома с Генералом, у той, «дневной» Тани, которую видели дома и в школе, существенных изменений не произошло. Ну, съехала на четверки по всякой там алгебре и физике, объяснив учителям, что ей, как будущему филологу, важнее серьезно сосредоточиться на гуманитарных предметах, чем жать на золотую медаль. В девятом классе обычно на такие мелочи и внимания не обращали. Класс не выпускной. Полная лафа без экзаменов за год. Просто подстраховалась. По-прежнему шла после школы домой, делала уроки, выходила ближе к вечеру со спортивной сумкой или нотной папкой… Только вот со спортивной и музыкальной школой она рассталась, предусмотрительно сообщив тренеру и преподавателям, что вынуждена прекратить занятия из-за возросших нагрузок в школе. А то еще позвонят Аде, спросят, что с Танечкой, почему не ходит?.. А Ада – как это не ходит?.. Ни к чему.

А вот Таня «вечерняя», родившаяся в памятный ноябрьский вечер, выросла и окрепла не по дням. Теперь Генерал – ее верный раб, а для всей его кодлы она – Миледи, второе лицо после самого Генерала. Не первое лишь потому, что пацаны не знали истинной расстановки сил в их дуэте, да и сам он не втек еще в свою прирученность. Поначалу наотрез отказывался включать ее в работу, и если бы она не постаралась сама, то по сей день оставалась бы только его тайной платонической подругой…

В начале учебного года в десятом "а" появился некий Игорь, вернувшийся со своими сильно выездными родителями из-за границы. Высокий светловолосый красавец, одетый во все импортное, обвешанный всякими заграничными штучками, классно играющий на гитаре, мгновенно ставший кумиром всех парней, не говоря, естественно, о девчонках, которые бегали за ним по пятам и заглядывали в рот…

Изысканный хам, красивая скотина, «жеребец в кимоно»… Когда он попадал в поле зрения Тани, окруженный толпой поклонниц, с извечной высокомерной ухмылочкой изрекающий бархатным голоском очередную пошлость, у нее по телу пробегала дрожь омерзения, и она поспешно отворачивалась. К несчастью, заметив, возможно, холодность самой признанной школьной красавицы, этот Игорь положил на нее глаз.

Как-то в школьном дворе, принародно, он приблизился к ней и, отвесив легкий поклон, сказал:

– Сударыня, у ваших ног столько поклонников! О, как бы я хотел оказаться меж ними!

Повторив его поклон, Таня ответила:

– Полноте, сударь, к чему вам мои ноги? Просуньте меж своих – через плечо, коли дотянетесь!

Публика взревела от восторга. Любой бы стушевался – но только не Игорь. Он лишь отступил на шаг, усмехнулся и произнес:

– Фи, сударыня, а впрочем – хо-хо! И в тот же день побился об заклад со всеми одноклассниками, что «водрузит на свой геральдический щит целку Захаржевской». Начались наглые заигрывания, смешки, нескромные намеки, непрошеные проводы, бесконечные телефонные звонки. Ее реакции – убийственных колкостей, непроницаемого лица, даже, что называется, «открытого текста» – он как будто не замечал. Как ей хотелось съездить по этой наглой смазливой роже – но тогда вся школа решит, что она таки к нему неравнодушна. Бьет – значит любит!

Никиткины приятели-"мушкетеры", заметив такое хамство, конечно, поговорили бы с этим Игорем по-мужски. Но только все они школу уже закончили, разлетелись по институтам. Была еще возможность пожаловаться Генералу – и Игорю Пришлось бы совсем несладко. Но Таня придумала иной вариант…

Хотя Генерал, готовый исполнить любой ее каприз, превращался в каменного истукана, как только речь заходила о ее желании сойтись с кодлой, возможности для контакта с этими ребятами у нее были – сам же, стремясь оберечь свою красивую от малейшей напасти, поручил кодле охранять ее, что они и делали поочередно. Приметливая Таня уже давно знала их всех в лицо. Как-то раз, уже в декабре, когда ее пас старый знакомец Вобла, она неожиданно вынырнула прямо на него из-за угла, за который только что свернула.

– Здорово, Вобла, – сказала она. – Подзаработать хочешь?

И изложила ему свой план.

Когда в очередной раз позвонил Игорь и начал мурлыкать очередные сальности, она сказала нежным, дрожащим от чувства голосом:

– Ты, Гарик, прости меня, пожалуйста… Только я не хотела, чтобы вся школа знала…

– Что знала? – подозрительно спросил он.

– Ну… В общем, если хочешь, приходи вечером в парк… Я буду ждать тебя у метро.

Он пришел. Они прогулялись, зашли в кафе, она дала ему немного потискать себя на скамеечке, благо погода стояла мягкая, неморозная, и проводить до дому, взяв с него обещание ни о чем не рассказывать в школе. Игорь благополучно сел в метро и уехал домой. Так было надо. Вобла и его приятель Фургон, получивший такое погоняло за пристрастие к большим кепкам, успели разглядеть Игоря и хорошенько запомнить.

Потом она пригласила Игоря домой. Академик был в больнице, Никита, урвавший в своей «шпионской школе» перерывчик между зачетами и экзаменами, чтобы встретить дома Новый год, должен был вернуться поздно. Дома оставалась только Ада, и это вполне устраивало Таню на случай лишних поползновений со стороны Игоря. Перед встречей Таня залезла в Никитин магнитофон, сняла пассик, спрятала, после чего позвонила Игорю.

– Слушай, Гарик, у нас тут что-то маг сломался… Помнишь, ты говорил, что у тебя есть какой-то зашибенный японский…

Игорь явился во всей красе – с тортом, в фирменной дубленке и джинсовом костюме, с шикарным кассетным стереомагнитофоном, какие в те годы видели только на картинках. Застав дома Аду, он был несколько разочарован. Они чинно попили чаю, потом уединились в Таниной комнате, потанцевали под японский магнитофон, причем Таня все больше ставила кассеты с быстрой музыкой, а Игорь – с медленной, чтобы во время танца пообжимать Таню со всех сторон. Она молча терпела.

Потом они уселись на диван. Игорь полез с поцелуями, на которые она отвечала с умеренным пылом. Через некоторое время он стал трогать ее за разные места – через джинсовые брюки, которые Таня предусмотрительно надела, не будучи уверенной, что у нее хватит выдержки, если он залезет ей под юбку. Потом он расстегнул на ней рубашку и принялся мять ее грудь – опять-таки сквозь плотный и крепко прошитый советский бюстгальтер с железобетонными пуговицами. Лицо у него при этом было настолько глупое, что Таня, несмотря на все омерзение, чуть не расхохоталась. Она сопротивлялась, конечно, но вяло, прекрасно понимая, что при Аде за тонкой стенкой ничего серьезного не последует. И за всеми своими манипуляциями Игорь нашептывал ей на ухо всякие глупости, среди которых она уловила один умный обрывок фразы:

– …Я думал, что ты не такая…

«Совсем не такая», – мысленно согласилась она.

Для него время летело стрелой, для нее – мучительно медленно. Но чего-чего, а терпения ей не занимать.

Она поднялась, заправила рубашку в джинсы, к изумленному восхищению Игоря достала из ящика стола «Мальборо» – дома она тогда уже легализовалась, а сигареты ей доставал Генерал. Закурила и угостила его. Они еще немного послушали музыку, потом Таня вышла «помыть руки». На кухне она немножко похихикала с Адой, посмотрела на часы, а вернувшись в комнату, сказала:

– Знаешь, мама ворчать начинает… Может, я провожу тебя до метро?

– Ну что ты, я сам дойду. Поздно уже.

– Зато воздухом подышу. И район у нас тихий… Можно, а?

Он, видимо, польщенный – еще одна победа! – милостиво согласился.

– Только я маг заберу. Это не мой, а родича.

– Ну конечно.

Они вышли. В одной руке Игорь нес магнитофон, другой держал под руку Таню.

Таня несла сумочку, в которой лежали сигареты. На ногах у нее были кроссовки.

К метро они пошли окольным путем. Немного погодя Таня сказала:

– Я бы покурила. Ты как?

– Давай!

– Ну не на улице же. Тебе-то что, а я стесняюсь. И они зашли во дворик.

Единственный в округе почти глухой дворик, сплюснутый двумя стенами без окон.

Этот дворик Таня приглядела неделю назад. Они сели на скамейку, скинув с нее пушистый снежок, закурили, весело болтая о том – о сем. Таня разок как бы между делом взглянула на часы. Потом он вновь принялся целовать и лапать ее.

«Господи, какая тоска! – думала она, прикрыв глаза и вполсилы отвечая на его поцелуи. – Что они там, заснули, что ли?»

– Эй, карась, закурить не найдется?

– Ага, и бабу!

– Ну, че расселись?

Вобла привел человек шесть. Нормально.

Таня умеренно-громко завизжала и, прижимая сумочку, кинулась бежать. За ней, как и предусматривалось по плану, рванули Вобла и Фургон. Им нужно было выбежать вслед за ней из дворика и не догнать ее. Игорь устремился за ними, но его ловко сшибли с ног.

Еще под аркой Таня, чтобы не привлекать лишнего внимания, моментально перешла на шаг и на улицу вышла, будто прогуливаясь. К ней присоединились Вобла с Фургоном. Они перешли на другую сторону и придвинулись к самой стенке дома.

Таня достала из сумочки сигареты и предложила ребятам. Они постояли, прислушиваясь к звукам из дворика. Звуков не было.

– Как бы они там его не замочили, – сказала Таня.

– Ну что ты, я ж им сказал. Дело знают, – сплюнув, отозвался Вобла.

– А чего тихо так?

– Ну дык, профессионалы…

Таня хихикнула.

Из дворика выбежали ребята. У одного в руках был магнитофон, у другого – еще что-то. Таня догадалась, что это дубленка и меховая шапка Игоря;

– Ну, пока, что ли, красивая, – сказал Вобла. Таня улыбнулась:

– Кому красивая, а тебе тетя Таня.

– Бывай, тетя.

И Вобла вразвалочку удалился, не подозревая, что совсем скоро будет называть Таню не тетей даже, а Миледи.

Таня еще немного погуляла, посидела в садике напротив своего дома и, увидев, что Никита возвратился из гостей, нагнулась и, набрав полные горсти рыхлого снега, заляпала им пальто, брюки, шапочку, мазнула ногтями по щеке.

Зайдя в парадную, она растрепала волосы, рванула на себе пальтишко, чтобы отлетела верхняя пуговица, и побежала на четвертый этаж. Лифт она вызывать не стала. Добежав до дверей своей квартиры, нажала кнопку звонка и не отпускала, пока дверь не отворилась.

Она влетела, запыхавшаяся, расхристанная, с полоской царапины на щеке.

– Ада… Никита… Мы с Игорем сидели… а на нас бандиты напали-Я убежала… а он… его… я не знаю…

Ада всплеснула руками и побежала на кухню налить дочери чего-нибудь успокоительного.

– Где? – спросил Никита, надевая ботинки. – Там… во дворике… Я его на метро провожала.

– В каком дворике? Таня сбивчиво объяснила.

– И как вас туда занесло?

– Мы… покурить зашли.

– Так, – сказал Никита. – Я пошел.

– Куда?

– Туда.

– Нет! Нет! – Таня вцепилась Никите в рукав. – Не ходи! Они и тебя…

Это должно было обязательно его подстегнуть. Скажи «не делай» – обязательно сделает. Это она знала, как свои пять пальцев.

– Да там больше никого нет. Станут они дожидаться! – И пошел.

– Тогда и я с тобой! – изобразила она заботу и рванулась к дверям.

– Да сиди уж, подруга боевая. Тебе на сегодня сильных впечатлений хватит.

Никита нашел Игоря в том дворике. Он лежал на земле без сознания, в перепачканном кровью костюмчике, избитый, синий от холода. Никита перетащил его на скамейку, укрыл своей курткой и вызвал по автомату «скорую».

Игорь попал в больницу с сотрясением мозга, переломом носа и ребер, множественными гематомами и сильным переохлаждением.

Началось следствие. Следователь, допросив Никиту, не стал вызывать Таню к себе в управление, а пришел прямо на дом. С круглыми от ужаса глазами Таня поведала ему, что на них напали большие небритые дядьки с ножами, которые гнались за ней до самой Гастелло. Она не боялась противоречий с показаниями Игоря: всем понятно, что девочка перепугалась ужасно – вон, и сейчас еще трясется вся, – а у страха глаза велики.

Через два дня, когда Игорь мог уже давать показания, следователь пришел к нему в больницу. Потерпевший подтвердил показания свидетельницы, уточнив только, что нападали на них скорее подростки, и отрицая наличие ножей. Каких-либо примет нападавших он вспомнить не мог, кроме того, что один из них был в серой куртке и джинсах, а другой – с бачками. Негусто. Других непосредственных свидетелей преступления не было, а случайных прохожих следователь разыскивать не стал – до убийства или изнасилования не дошло, и слава КПСС! Таня к Игорю в больницу не пришла. Встретившись в марте, они лишь обменялись грустными улыбками и разошлись. Об этой истории Генерал не узнал. Зато узнал о другой, тоже декабрьской.

Тогда Таня пришла следом за Фургоном к кодле в «бункер». Там она покрыла лицо темной крем-пудрой, убрала свои темно-рыжие кудри под платок из плащевки, надела ярко-красную дутую куртень и черные сапоги-чулки – и то и другое специально для предстоящей операции позаимствовал у своей беспутной мамаши Рублик, еще один пацан, – украсила переносицу старыми очками академика с очень слабыми диоптриями. В этом виде она предстала перед сторожем складского комплекса, назвавшись Леной из Барнаула, которая приехала учиться на курсах, живет у тетки, идет от подруги, заблудилась и никак не может попасть на Космонавтов, 15, корпус 3. Бедная Лена тряслась от холода и страха, еле сдерживала слезы и поэтому, видно, все никак не могла понять подробных разъяснений сторожа, путалась, просила повторить. От предложения сторожа зайти в контору и позвонить тете Лена отказалась – в тетиной квартире нет телефона… Конечно, можно было бы пройти в контору и еще минут пять-семь поиграться с телефоном, но в конторе, наверное, яркий свет, а на аппарате могут остаться отпечатки… В это же самое время кодла бомбила склад с противоположного конца, поднявшись по стене из глухого переулка и спустившись на веревках через примыкающий к стене огромный фальшбалкон, где, как приметила накануне Таня, створка чуть отошла от края рамы.

Поблагодарив сторожа, барнаульская курсистка побежала к тете, а Таня вернулась в «бункер», переоделась, умылась и пошла домой, уставшая после тренировки. За пару часов вьюга замела все следы.

Когда об удачном деле кодлы узнал Генерал, он пришел в ярость. Тогда, в первый и единственный раз, вместо роз и шампанского Таню ждал сокрушительный удар в солнечное сплетение, от которого она пришла в себя только через несколько минут. Потом Генерал дал ей напиться воды, зажег сигарету и, расхаживая по комнате – дело было еще в развалюхе на улице Ивана Черных, – попытался посадить на измену. В красках поведал, как сыскари работают по фотороботу и ведут опознание, во всех подробностях разъяснил, что такое КПЗ, СИЗО и зона, особо остановившись на том, что во всех этих местах делают со свеженькими девочками, особенно такими «ладушками». Она все усекла, даже прониклась атмосферой камеры, но не испугалась. Ее жажда приключений и неуемная энергия только набирали обороты. Выходить из игры, чтобы давиться тем, что дают, и дышать пылью комнат, как домашняя девочка – не собиралась. Говорить пока ничего не стала.

Через две недели, в той же комнате, но совершенно в иной атмосфере, после шампанского, конфет и танцев, Генерал лежал на матрасе в блаженной истоме, положив голову на Танин голый живот.

– А к Фургону участковый приходил, – неожиданно сказала Таня.

– Я же просил тебя к этой шпане не подходить!

– Да я случайно шла мимо, в окошко заглянула. Потом подумала – может, по твою душу или насчет того склада… Я спросила.

– И что он?

– Воспитывать, говорит, приходил… Фургон ведь не работает, не учится, приводы имеет… В общем, взяли его на заметку, велели в срочном порядке трудоустраиваться. А не то грозились в какое-то спец-ПТУ отдать как антиобщественный элемент… Жалко парня – ни за что припухнет. Генерал поморщился:

– Так пусть устроится куда-нибудь для фортецелу… для отвода глаз.

Делов-то.

Таня закатила глаза и, раскачиваясь, нараспев произнесла:

– Магазину номер три Ленкомиссионторга срочно требуются подсобные рабочие…

– Ты чего? – переспросил Генерал, быстро соображая.

– Объявление такое прочла.

– Что за магазин? – Он сел.

– Комиссионный, естественно. Не очень большой. На Расстанной.

– Далековато.

– Ничего. Поездит, на то он и Фургон. Может, поработает, присмотрится.

Глядишь, что-то и получится…

– Ты о чем это, красивая? – словно не понимая, спросил Генерал и добавил:

– Не твоего ума это дело.

Таня возражать не стала. Помолчав, она неожиданно сказала:

– А у Лехи Бурова братишка есть. С теткой живет, и тоже на Расстанной.

Шустрый такой. Все подвалы излазал.

– Ну-ка, излагай… красивая, – серьезно потребовал он.

Таня была в деле.

В начале января в комиссионный магазин номер три пришел устраиваться подсобником скромный, но физически крепкий паренек. Замдиректора немного с ним побеседовала и приняла на испытательный срок – под присмотр более старших и ответственных товарищей. Испытательный месяц паренек проработал без малейших нареканий, но когда его уже зачислили в штат, начал попивать с грузчиками соседнего гастронома, опаздывать на работу, а потом и вовсе пропустил смену.

Пришлось с ним распрощаться.

Всю зиму дворники, как всегда, гоняли по чердакам, подвалам и сараям шумные стайки десяти-двенадцатилетних огольцов. Попутно из одного подвала были выдворены два грязнейших бомжа.

В конце февраля в магазин зашла высокая, очень красивая девушка, похожая на обеспеченную студентку. Она подошла к отделу музыкальных и радиотоваров, посмотрела, попросила показать ей гавайскую гитару, провела пальчиком по струнам и со вздохом вернула продавцу. Потом она отошла к другому отделу, примерила две шубы, курточку, но остановила свой выбор на вязаном красном шарфике.

Расплатилась, взяла покупку и вышла. Этот эпизод уж и вовсе никому не запомнился.

Однако той же ночью магазин был ограблен. Неизвестные преступники через подвал поднялись в подсобку, выдрав из пола две доски. Без труда открыв запирающуюся изнутри на французский замок подсобку, преступники вышли в коридор, откуда, профессионально отключив сигнализацию, просочились в торговый зал. Брали с разбором – беличьи и каракулевые шубы, импорт, качественную технику. Все громоздкие, ношеные и дешевые предметы остались на месте. Похищенное было тем же путем вынесено наружу, после чего преступники, по всей вероятности, скрылись на автомашине. Всю ночь шел густой снег, и наутро следов от покрышек уже не было.

Убыток был по тем временам огромный – двадцать четыре тысячи с лишним. На раскрытие преступления были задействованы большие силы. Оперативники нашли множество следов ног и установили приблизительное число преступников и характер обуви некоторых из них. В некоторых подозрительных местах нашли несколько отпечатков пальцев, но те из них, которые удалось идентифицировать, принадлежали работникам магазина – всех их многократно допрашивали, проверяли и перепроверяли, даже выявили некоторые компрометирующие факты, не имеющие, впрочем, никакого отношения к ограблению.

Поиск похищенных вещей тоже не дал результата – ни граждане, сдавшие эти вещи, ни работники магазина каких-либо особых, индивидуальных примет похищенного назвать не могли. Правда, на Сенном рынке был задержан крепко выпивший гражданин, предлагавший всем желающим купить у него за пол-литра гавайскую гитару. Задержанный клялся и божился, что нашел инструмент рано утром прямо на улице. След оборвался.

За пару недель до ограбления комиссионки произошло совсем уже странное преступление – ночью прямо от одного из райотделов милиции была угнана милицейская «волга». Преступник сумел не только завести мотор, но и отключить секретную магнитную заглушку, перекрывающую доступ бензина из бака. «Волгу» искали долго, но она как сквозь землю провалилась.

Смысл этого дерзкого преступления станет ясен лишь позже, когда по-настоящему пригреет весеннее солнышко, на деревьях прорежутся почки, а гражданин Иванидзе, скромный работник хлеботорга – настолько скромный, что не имеет даже гаража для своей новенькой тачки, – выйдет во двор и с предвкушением откинет брезент, под которым всю зиму стояла любимая игрушечка. Откинет и, остолбенев, обнаружит на ее месте «волгу» милицейскую. А его собственная, еще не объявленная в розыск машина где-то там, на бескрайних просторах СССР, уже несколько месяцев возит нового счастливого обладателя.

Идей у Тани хватало. Генерал не ошибся и в ее характере. Другое дело, что не заметил, как сам стал торпедой. При бабках чувствовал себя королем. Таня подкидывала делишки невзначай, не выставляя своего лидерства…

Уютная и даже несколько кокетливая Машина квартирка блистала чистотой, из кухни доносились дразнящие запахи. На полированном обеденном столике Таню ждали три свежие алые розы в хрустальной вазе, ведерко со льдом, из которого выглядывала бутылка шампанского, и коробка шоколадных конфет. Это был как бы обязательный минимум, к которому Генерал всякий раз делал приятное добавление – то флакончик французских духов, то газовый шарфик, то что-нибудь совсем уже запредельное, вроде экзотического веера с бабочками из шелка и слоновой кости или длинных лайковых перчаток. Через неделю после операции с милицейской «волгой» рядом с конфетами появилась лакированная палехская шкатулка, а в ней – пачка четвертных в банковской упаковке, Танина доляна. Понты колотить он умел, что и говорить. Покоя ему не давало социальное происхождение подруги. Никому бы и не признался в этом. Но гордость, что на него клюнула дочка академика – причем не блатного, а натурального, – распирала. Не упускал случая вякнуть об этом братве для авторитетности. С самой девушкой держал светский тон. Союз был идеальным.

Согласно заведенному обычаю, встреча начиналась с крепкого, но дружеского – дабы не ломать драматургию вечера – поцелуя в прихожей. Таня снимала пальто или куртку, меняла уличные сапожки на замшевые туфельки, которые Генерал завел специально для нее, и шла в ванную привести себя в порядок. Потом она входила в комнату, и Генерал вручал ей подарок.

На этот раз он с легким поклоном протянул ей длинную кожаную коробочку типа пенала. Таня раскрыла ее и зажмурилась – на подушечке из темного бархата лежал массивный золотой браслет с желтыми камешками, наверное топазами.

– Что это? – спросила она, посмотрев на Генерала. – Подарок или гонорар?

– Прими за аванс, – тихо ответил он. – Как все барахлишко уйдет, рассчитаемся сполна.

– Спасибо, – сказала Таня, раскрыла сумочку, положила туда кожаный пенал и достала из него большой странной конфигурации ключ.

– Что это? – спросил Генерал.

– Ключ.

– Какой ключ?

– От квартиры, где деньги лежат, – усмехнулась Таня. – Прими за аванс.

Сумеешь дня за три сделать такой же? А этот надо положить на место…

– Та-ак. Садись, потолкуем. – Генерал подошел к столику, откупорил шампанское, разлил по бокалам и один из них придвинул Тане. – Где квартира? Кто хозяева? Ключа не хватятся?

Таня отхлебнула шампанского и стала рассказывать.

У нее в классе учится такая Лиля Ясногородская – толстая, жеманная, истеричная и крайне непопулярная особа. Таня ее терпеть не могла. Но заметила эту серую мышь, когда мудрая школьная администрация негласно отменила для старшеклассников строгие требования по форме одежды и внешнему виду вообще; Лиля преобразилась, и эта трансформация не прошла мимо Таниного внимания.

Ясногородская стала щеголять в замысловатых прическах, в дорогущих, немыслимых платьях, благоухать французскими ароматами, таскать на себе чуть ли не килограммы золота в виде цепочек, браслетов, сережек, множества колец на толстых пальцах. Популярности ей это не прибавило – она оставалась все той же взбалмошной дурой, а выставленное напоказ богатство только оттолкнуло тех немногих подружек, которые были у нее доселе. Уязвленная и по-своему глубоко страдающая Ясногородская как манну небесную восприняла неожиданную симпатию со стороны Тани – признанной школьной красавицы и предмета давней тайной зависти.

Таня стала помогать тупице Лиле с уроками, устроила ее в оздоровительный класс своей спортшколы, стала заходить к ней домой, где совершенно очаровала мамашу Ясногородскую.

Лиля была несколько ухудшенной копией матери. У Александры Марковны было больше лоска, опыта, умения подать себя – короче, был свой стиль, несколько вульгарный и вычурный, но совершенно подобающий ее кругу – она работала старшим товароведом в коопторге. Мать явно превосходила дочь и умом, и внешностью, что, впрочем, совершенно не говорило о каких-либо особых ее достоинствах – представить кого-то глупее и страхолюднее Лильки было довольно затруднительно.

Впрочем, характерами мать и дочь были похожи, как две капли воды. Неудивительно, что от Александры ушли подряд три мужа.

Ясногородские жили вдвоем в добротной «сталинской» квартире, антураж которой целиком соответствовал характеру ее обитательниц – забитые се-|| ребром, фарфоровыми сервизами и резным хрусталем серванты; обилие нечитаных и даже ни разу не раскрывавшихся дефицитных книг и собраний сочинений, расставленных в разных местах под цвет мебели, обоев или ковриков; картины в дорогих массивных рамках; батареи баночек, флаконов и флакончиков на антикварном трюмо, в соседстве разнокалиберных шкатулочек, и на полочке в ванной, облицованной черным итальянским кафелем. На стене гостиной между красным бухарским ковром и картиной Юлия Клевера висела шкура гималайского медведя.

Белейшая югославская кухня напичкана всякой импортной электроникой, которую Таня, отнюдь не принадлежащая к социальным низам, прежде видела только в западных фильмах. И прочее, и прочее. Имелся даже небольшой блестящий сейф в стене за женским портретом в стиле Венецианова. Дура Лиля похвасталась им перед Таней при первом же визите новой подруги. Правда, она не стала ни открывать его, ни рассказывать Тане, как это можно сделать. Таня любопытства не выказала. Тут было все, что и требовалось для новой операции. Риск захватывал Таню.

Естественно, все это богатство охранялось. Массивная входная дверь запиралась на три замка – два французских и один ригельный. При длительных отлучках запиралась и вторая дверь – железная. Наружные стекла на окнах и на балконной двери были армированы и сверх того подсоединены к общей охранной системе. Однако сама система…

Еще осенью Лиля, пребывающая в постоянной чуть истерической эйфории от нежданно свалившегося на нее счастья столь завидной дружбы, затащила Таню к себе и тут же, бросив портфель и ключи на ажурный столик в прихожей, кинулась звонить по телефону:

– Открыла квартиру двенадцать-тридцать восемь, Ясногородская, – доложила она и, повесив трубку, повернулась к Тане:

– Мамаша бдительность развела… Ну, пошли пить кофе. Я тебе такой журнальчик покажу – закачаешься…

Спешить было некуда. Таня присматривалась, общалась с Ясногородскими. Лиля цвела, исходящие от Тани симпатические токи окутали ее совершенно и по цепочке передались дальше – впервые в жизни на Лилю стали заглядываться мальчики.

Постепенно разрозненные звенья укладывались в единую схему. Сейф, шкатулки в трюмо и на трюмо, парадная посуда и антикварные безделушки, дорогие шубы в платяном шкафу – все это, свое и мамино, несколько порывисто, с придыханиями демонстрировалось Лилей без малейшего намека со стороны Тани. Та никакой заинтересованности не показывала. Отдушиной для Лилькиных излияний быть противно, но ради дела стоило и потерпеть. Лиля чувствовала явную неравновесность их дружбы и стремилась преодолеть пропасть, разделяющую ее с подругой, за счет того единственного, в чем она явно превосходила – богатства.

Что и требовалось доказать.

Как-то Лиля совсем разнежилась и предложила Тане распить бутылочку шампанского – на двоих, за вечную дружбу. Среди многочисленных затейливых бутылок в домашнем баре шампанского не нашлось. И, несмотря на уговоры Тани, Лиля набросила шубку и отправилась в большой гастроном на Московском, куда ей приходилось изредка наведываться за всякими простыми продуктами – не станет же мама возить с работы хлеб, сахар, соль.

Таня почувствовала, как немеют ноги и приятная вибрация охватывает все тело. Дух захватывало. Она взялась за дело. Достала из портфеля листок бумаги, положила под него один из ключей, брошенных Лилькой в прихожей, и стала водить по бумаге тупым концом карандаша с точечкой грифеля посередине. Получился четкий, чуть рельефный отпечаток одной стороны ключа, потом второй. То же самое Таня сделала со вторым французским замком, с ригельным. Она сложила .листок и спрятала в тетрадь по геометрии. Потом она вышла в прихожую, положила связку ключей на место и заглянула в ящик ажурного столика. У самой задней стенки лежали два длинных ключа – круглых в сечении, с утолщением на конце, из которого торчали три металлические пипочки. Таня прошла к распахнутым внутрь чугунным дверям и вставила один из ключей в замочную скважину. Внутри двери раздался щелчок, и из боковой плоскости двери выскочила толстая полоска металла. Таня нажала на ключ. Полоска ушла обратно в дверь.

Таня подумала – и положила ключ в портфель, на самое дно. Едва ли Ясногородские воспользуются железной дверью до лета, а следовательно, и ключа не хватятся, тем более что есть и второй. Тем не менее оставлять ключ у себя надолго было бы неразумно…

Все это заняло у Тани минут десять – ровно столько, сколько нужно Лиле, чтобы дойти до гастронома. Оставалось еще столько же на обратный путь и еще сколько-то на вполне вероятную очередь, Таня взяла второй листочек и прошлась с ним по комнатам, набрасывая план квартиры с пометками – краткой описью наиболее интересных предметов. Помимо листочка в руках у нее была портативная «коника» – подарок Генерала, которую она как раз для такого случая брала с собой в школу, если после уроков планировалось зайти к Лильке. Она раскрывала шкафы, шкатулки, фотографировала содержимое, аккуратно закрывала дверцы и крышки. Останавливаясь у картин и предметов утвари, снова щелкала аппаратом. Потом сбегала на кухню за чистым полотенцем и, обернув им руки, сняла со стены женский портрет. Дверцу сейфа она сфотографировала несколько раз, под разными углами, и отдельно, крупным планом, сняла замок. Затем она опять взяла полотенце, повесила портрет на место, положила аппарат и листочек с планом в портфель и, закурив, села дожидаться Лилю.

Расслабившись, почувствовала, как ноги стали ватными. Голова немного кружилась. Опустив эти подробности при рассказе Генералу, ждала приговора, уверенная, что все провернула идеально. Генерал задумчиво посмотрел на нее, потом на ключ и сказал:

– Штучная работа. Давай бумажки посмотрим. Таня достала из сумочки листки с оттисками ключей, планом квартиры и описью. Сначала Генерал изучил оттиски.

– Пара пустяков, – сказал он, обратился к описи и даже присвистнул:

– Богатенько!

Таня согласилась. Генерал спрятал бумажки, посмотрел на Таню и подлил ей в бокал.

– С фотками как?

– Надо проявить, напечатать. У Сережки сделаю – у него в кладовке фотолаборатория.

– Не надо, – твердо сказал Генерал. – Пленки при тебе? Давай сюда. Таня подумала и отдала.

– Лилька мне хвасталась, что вместо УПК поедет с мамой в июне в Ялту, в какой-то зашибенный дом отдыха. С собой зазывала. Мамаша ее, говорит, может нас обеих от практики отмазать.

– Поезжай, – твердо сказал Генерал.

– Но а как же… дело?

– Запомни, красивая, академики сами на дело не ходят никогда.

– А я у тебя, что ли, академик? – задала Таня риторический вопрос.

– Еще какой! Эйнштейн! – убежденно сказал Генерал.

– В папочку, выходит.

Оба засмеялись. Генерал знал про Танину семью. Иногда это наводило его на противоречивые мысли. Каким же непостижимым образом жизнь свела дочь крупного, пусть и сбрендившего, ученого, умную, как черт, и прекрасную, как ангел, с профессиональным вором, ничего больше не умеющим, с семью классами очень среднего образования? Уже и сейчас, в свои шестнадцать, его красивая образованнее его самого на два с лишним класса, а дальше, если ничего не произойдет, разрыв будет только увеличиваться. Плохо это, очень плохо – но при правильном подходе очень хорошо. Непостижимый дар судьбы в лице Тани надо принять благодарно, вести по жизни – сколько им там еще отпущено вместе? – плавно, аккуратно, ни в коем случае не превращать девочку в заурядную воровскую маруху. При всей гениальности предлагаемых Таней комбинаций Генерал брался за их разработку сам и лишь потому, что прекрасно понимал – в противном случае она пойдет на дело без него. Рано или поздно влетит и его может потянуть… Сам и прокололся.

Отправив Таню на юга пасти подружку с мамой и на всякий случай обеспечивать себе алиби, Генерал еще раз изучил все данные, определил дату и время операции и состав участников. В основную группу входило шесть человек, а другие подключались позже, на стадии сбыта, и о самой операции не должны были знать ничего. В группу входили сам Генерал, слесарь Фима – изготовитель ключей и довольно неплохой медвежатник. Вобла и Фургон для подмоги, еще один фраер набушмаченный, водитель микроавтобуса, в который предполагалось загрузить товар и переправить в один тихий домик под Гатчиной. И Катька… Генерал долго колебался, прежде чем включать в группу Катьку, но все же решился. Квартирка была сугубо бабская, и если на охрану среди ночи позвонит мужик или пацан и брякнет, открыла, дескать, квартиру такую-то Ясногородская (а иначе нельзя – никакого Ясногородского по этому адресу не значится), может подняться шухер. К тому же у Катьки глаз-алмаз, она в две секунды отличит дельный товар от фуфла, на котором можно разве что попухнуть. Особенно по части бабского прикида и цацек.

На операцию Генерал отводил два с половиной часа, с половины третьего до пяти утра. Раньше начинать было нельзя – белыми ночами народ гуляет допоздна.

Заканчивать позже тоже рискованно. Автобус сгружает их у соседнего дома, а сам, объехав квартал, останавливается на другой улице, через двор напротив дома.

Водила вырубает мотор, ложится на сиденье и ждет. Они тихо и быстро идут к парадной. Первой поднимается Катька. Она на всякий случай звонит в дверь, осматривается, поднимается на полэтажа и делает из лестничного окошка ручкой.

Тогда поднимаются все, кроме Фургона, который снизу следит, чтобы никто не появился. Они заходят, Катька звонит в охрану, говорит что надо, они впускают Фургона. Фима идет непосредственно к сейфу, а остальные начинают не спеша, вдумчиво разбираться. На вынос идет только самое ценное, небольшое по объему – деньги, драгоценности, меха, богатые тряпки (ими же прокладываются серебро и особо ценный хрусталь), компактная дорогая аппаратура. Все это укладывается в большие спортивные рюкзаки, а две заранее отобранные картины, в том числе и женский портрет над сейфом, пакуются в специальный чехол от складного столика.

Когда все будет собрано, из квартиры выходит пустая Катька и осматривается. По ее сигналу все тихонько берут товар и спускаются по лестнице. Через двор идут тоже без шума, но особенно не таясь – как бы туристы на утреннюю электричку.

Садятся в автобус, поодиночке выходят, а Генерал с водилой, выждав пару часов в укромном месте, вливаются в утренний поток транспорта и отвозят барахлишко куда надо.

Операция была распланирована тщательно и лопнула из-за ерунды, предвидеть которую не мог никто. Все шло как по маслу. Фима разбомбил сейф минут за пятнадцать. Там оказалось шесть тысяч «картавых» по сотенной, восемьсот американских долларов, толстая пачка облигаций, роскошный ювелирный гарнитур старинной работы и четыре штуки одинаковых современных брошек белого золота с бриллиантами. В ювелирке каждая такая брошечка стоила девять тысяч пятьсот, и брали их нарасхват. В шкатулках тоже нашлось много чего интересного. С тряпками возиться не стали вовсе, запаковав в рюкзак только две шубы – норку и соболя. Из утвари отобрали серебро, на хрусталь и фарфор плюнули. Картины, подумав, прихватили с собой. Управившись к началу пятого, они решили не ждать. Вышли спокойно, прошли через дворик, подошли к автобусу, раскрыли дверку… И тут невесть откуда взявшиеся менты уложили всю компанию на землю, и начались разборки.

Оказалось все просто до идиотизма. Встав на положенное место, водила через полчасика не утерпел и отошел в кустики отлить и заодно покурить. Тем временем к автобусу с открытой дверцей подошли трое любопытствующих ментов – ночной наряд.

Козел водила, увидев их, кинулся бежать. Маявшиеся бездельем менты радостно отловили его и с азартом принялись выяснять. Водила начал лепить горбатого, но как-то неубедительно, и после легкой раскрутки умный сержант догадался, что тут кого-то очень ждут. Он связался с дежурной частью, и Генерал со товарищи вышел прямо на засаду.

Таню этот неприятный инцидент мог бы не коснуться вообще. Ну, нашли на плане квартиры, изъятом у Генерала, чьи-то посторонние пальчики. Так ведь поди узнай, чьи они? Генерал скорее под вышку пойдет. Водила с Фимой вообще о ее существовании не догадывались. Фургон с Воблой понимали, конечно, что к чему, но, молодцы, держались, как два Тельмана. Заложила же Таню Катька. Она с рьяным остервенением выложила мусорам, с чьей подмастырки хавиру поднимали, и про комиссионку, и про тачку милицейскую, вывела их на Машину квартиру, где снятые криминалистами пальчики полностью совпали с найденными на плане Генерала и подтвердили невероятные Катькины слова о малолетней Генераловой маме. Там же, у Маши, в вещах Генерала нашли Танину фотографию, в которой перепуганная и зареванная, но не посвященная в нюансы дела гражданка Краузе, хозяйка квартиры, опознала свою ученицу и подругу Захаржевскую Татьяну Всеволодовну.

В конечном счете в том, что Катька вообще что-то знала о Тане, виноват был Генерал.

За три месяца с того вечера, как Таня принесла Генералу ключ, и до ареста у Генерала произошло с этой старой знакомой значительное сближение.

Эта Катька была питерской марухой старинного Генералова кореша, гастролера-афериста Буша. Она была красива и вальяжна – других Буш не признавал.

В силу кучерявых обстоятельств жизни своего дружка она привыкла приспосабливаться и одинаково уместно смотрелась и в черной «чайке» или шикарном ресторане, вся в мехах и в шелках, и в каком-нибудь заплеванном притоне среди ханыг и бродяг. Она с удовольствием мотала добытые сожителем деньги, но в трудную для того минуту охотно помогала ему, либо прибегая к бессмертному, отточенному веками ремеслу хипеса, либо потихонечку приторговывая собой с ведома и согласия неревнивого Буша. А ревнив тот не был, это точно, и нередко после бутылочки-другой предлагал корешам: «А давайте Катьку в два конца!» Кстати, Генерал именно тем и заинтересовал Катьку, что от «двух концов» постоянно воздерживался.

В тот вечер Генерал ощутил позабытое за последнее время тягучее вожделение, по-быстрому, от греха подальше, выпроводил Таню и стал перебирать варианты.

Тайка устроилась на пароход и плавает теперь далеко. Уличные «съемки» как-то не привлекали, на знакомые хазы тоже не тянуло. А почему бы и не Катька – Буш-то в «командировке», значит, должна быть свободна. Генерал, не мешкая, разыскал Катьку на ее излюбленном блокпосту в «Метрополе». Он подсел к ней, на славу угостил и без труда уговорил на вечерок. Оставался вопрос: куда ехать? К Катьке нельзя было, у нее неприятности с соседями, а через них – с милицией. Генерал, недолго думая, отвез на все согласную Катьку на Машину квартиру…

После легкого обжиманса они приступили к делу. У него все получилось.

Секунд за двадцать.

– Что-то ты скорострельный, как Калашников, – с недовольной миной сказала Катька.

– Зато многозарядный, – усмехнулся он. И доказал свои слова на деле к полному удовлетворению сторон. А в промежутках была водочка, закусочка и разлюли-малина. Потом он лежал расслабленный и совершенно пьяный, а Катька, котеночком свернувшись рядом, принялась вкрадчиво выспрашивать про шикарную Генералову хавиру и про ту клевую шмару, чья фотка украшает его тумбочку.

– Это тебе не шмара, по себе не равняй, – пробормотал Генерал. – Это… это… Да знаешь ли ты, кто это?

И спьяну проболтался ей про дочку академика. Ну как было удержаться? Имени не назвал. Но так он пел про свою красивую, что Катька ее люто возненавидела, но Генералу, естественно, ничего не сказала.

К лету Катька уже все знала, по словечку вытянув из пацанов. Кто такая? Что за Миледи? Как зовут без погонялова? Что вообще за дела такие? Разложила в уме по полочкам, до остального сама доперла. Генерал же все реже встречался с Таней.

Вероятно, если бы все шло своим чередом, их своеобразный роман скоро иссяк бы естественным образом, а сохранились бы деловые отношения – как знать?

Так или иначе, а взятая с поличным Катька сдала Таню со злорадным удовольствием, дабы эта сучка от ответственности не ушла.

Генералу это было впадло. Да и на зоне за такое опетушат в два счета. Взял такую линию: да, богатую квартиру они отследили давно, да, выждали, когда уедут хозяева, и проникли в квартиру с самодельными дубликатами ключей. С чего сделали дубликаты? Так очень просто, гражданин начальник, попасли несколько раз хозяйкину дочку от дома до школы, а как-то утречком лично Генерал под видом папаши прошел в гардероб и вынул из кармана хозяйской дочки ключики, одни срисовал, с других слепочек сделал, а через пару часиков тем же манером положил на место. Номер, местоположение, внешний вид школы? Всегда пожалуйста… Откуда план квартиры? Дык нарисовал, когда вошел…

Когда Генералу предъявили Танину фотографию и ознакомили с показаниями гражданки Краузе и ее соседей по площадке. Генерал заявил, что это его личная жизнь, которая ни малейшего отношения к делу не имеет, и на все дальнейшие вопросы по поводу Тани отвечать отказывается.

Таню без труда отыскали в Ялте – в компании ничего пока не знающих потерпевших! При таком раскладе старший следователь Иванов, ведший дело об ограблении, отменил свое решение о немедленном задержании несовершеннолетней гражданки Захаржевской и решил ни о чем пока что не информировать ни потерпевших, ни, естественно, семью вышеупомянутой гражданки – в интересах следствия. С делом об ограбленной квартире в общем-то все ясно, но нужно еще отработать вполне вероятную связь этого дела с громкими в кругу специалистов зимними еще «глухарями» с комиссионкой и с «волгой» Московского УВД. Пока что эта связь строится только на показаниях арестованной Екатерины Мальцевой, причем совершенно голословных. Рецидивист Генералов упрямо гнул свою линию, которую косвенно и невольно подтвердили оба малолетних сообщника.

Короче, все зависело от показаний самой Захаржевской. Судя по всему, эта школьница – та еще штучка, и чтобы что-то от нее получить, нужно создать благоприятный психологический фон. Все взвесив, Иванов остановился на таком варианте – дать ей спокойно догулять в Крыму и предельно тихо брать в тот момент, когда она расстанется с Ясногородскими: о ее роли в неудавшемся ограблении квартиры потерпевшие, по замыслу Иванова, должны будут узнать только на очной ставке. Их поведение и ответная реакция Захаржевской могут быть весьма интересны. Обвинение следует предъявить сразу, но от допросов недельку-другую воздержаться, чтобы подозреваемая дозрела в общей камере до нужной кондиции.

Ясногородские довезли Таню до дома, и едва она успела войти и поцеловать Аду, пришли опера в штатском и забрали ее, разрешив взять две смены белья, теплые носки и тапочки. Такого оборота не ожидала. Рванулась, хотела бежать. Все ходы перекрыты. Крепкие дяденьки присматривали за сборами. Один у окна. Другой у двери. Кранты. Собираясь, взяла себя в руки и бледная, с почерневшими кругами под глазами, кинула на прощание остолбеневшей Аде:

– Это все не так! Срочно позвони дяде Коке!

Мозг лихорадочно работал. Она ухватилась за первое, что пришло на ум: надо воспользоваться знакомствами.

Дядя Кока, тот самый Адин друг, был известным ленинградским адвокатом, специалистом по хозяйственным делам, со сложившимися крепкими связями. К счастью, он оказался в городе, выслушал сбивчивый Адин рассказ и немедленно включился в работу.

Уже к вечеру он имел полную информацию, и в целом она его не очень порадовала. С одной стороны, единственная пока улика против Тани – злополучный план, начертанный ее рукой и сохранивший отпечатки ее пальцев. Все остальное – слова, слова… И умственные построения, основанные на цепочке совпадений, истолковать которые можно по-всякому. Как опытный адвокат, дядя Кока почти автоматически отбрасывал все размышления о том, виновен или нет его клиент на самом деле, и сосредотачивался на технических деталях. Но интуиция подсказывала ему, что во всей истории с квартирой Таня сыграла решающую роль. Конечно, если бы дело попало на суд сейчас, оправдательный приговор был бы обеспечен. Однако, судя по всему, за этой феноменальной Адиной дочкой непременно должны быть и другие делишки, до которых дотошный Иванов рано или поздно докопается, уцепившись за показания Мальцевой, которым в глубине души адвокат склонен был верить. В торжестве справедливости дядя Кока не был заинтересован нисколько. Главное – вытащить девчонку и вытащить немедленно, пока Иванов ничего нового не нарыл! На это сил самого дяди Коки было явно недостаточно. Он знал только одного человека, который мог бы это сделать. Важно, чтобы захотел. Дядя Кока нутром чувствовал, что захочет.

Дядя Кока протянул руку к телефону, набрал код Москвы и номер.

– Слушаю, – раздался мелодичный и бесстрастный женский голос.

– Вадима Ахметовича будьте любезны.

– Его нет на месте. Что ему передать?

– Передайте, пожалуйста, что звонил Переяславлев из Ленинграда по особенному делу.

– Будьте добры перезвонить через час, если не затруднит.

– Отнюдь, – сказал дядя Кока. – Перезвоню непременно.

Через пятнадцать минут ему позвонили.

– Кокочка, здравствуй, дорогой, – произнес весьма знакомый голос. – Что за особенное дело?

– Надо помочь одной барышне. Думаю, тебе это будет интересно.

– Вот как? Что ж, помогать барышням в беде – мой рыцарский долг. Мне подъехать?

– Ого! Даже так? Я сам собирался вылететь к тебе, все рассказать, а там бы решили.

– Интересный был бы полет! Через три квартала.

– Так ты в Питере?

– В данный момент. А вообще у себя на ранчо. Мне Джаба сюда позвонил.

– Тогда подскочи, если не трудно.

Прокуренная жердь в бордовом перманенте и сержантских погонах подтолкнула Таню в спину и с лязгом затворила за ней дверь. И тут же на Таню стало на паучьих ножках надвигаться нечто человекообразное с сиротской стрижкой, почти без носа, зато в сплошных прыщах. Следом за существом подгребало еще двое – квадратная во всех измерениях чувырла и смазливая цыгановатая смуглянка, оскалившая кривозубый рот.

– Ой, бля, щас обосрусь, какая куколка к нам на прописочку пришла! – прогундосило человекообразное, шевеля корявыми пальцами. – А скажи-ка нам, принцессочка, будешь со стола мыло кушать или…

Договорить ей не пришлось. Таня, не раздумывая, схватила по счастью нетяжелую табуретку и с маху приложилась по стриженой голове. Человекообразное упало.

А Таня отскочила в угол и пнула ногой закрытую парашу. Содержимое разлилось по полу.

– Кто Прасковью опрокинул, сикорахи?! – звонко крикнула Таня. – Вон девка навернулась, башку расшибла!

Цыганочка хлопнула в ладоши, а квадратная чувырла забарабанила в дверь:

– Эй, дубаки, в сто седьмой авария! Брезгливо обойдя лужу, Таня остановилась возле лежащей в моче уродины, лучезарно улыбнулась и ангельским голосочком произнесла:

– Стол не мыльница, параша не хлебница…

Через четыре часа, когда Таня лежала на нижней шконке у окна и задумчиво водила пальцем по наколкам примостившейся рядом Цыганочки, со скрежетом отворилась дверь, и Захаржевскую кликнули на выход.

В общих чертах Таня представляла себе, что скажет следователю, и догадывалась, что скажет ей он. Однако через пару коридоров и три поста ей приказали встать лицом к стене. Звякнули ключи, заскрипела петлями дверь, и Таню опять легонько подтолкнули в спину. Она вошла и огляделась. Деревянный пол, большое окно с ажурной решеточкой и занавеской, обои в цветочек, полочка с эмалированной кружкой и чайником, чистое белье на кровати типа больничной, столик, покрытый клеенкой, рядом – стул с мягким сиденьем, а на столе – раскрытая книга. Таня присела, стала читать. Пушкин. Через некоторое время щелкнуло, открываясь, окошечко в двери, и Таня приняла сеточку с яблоками, печеньем и даже пачкой «Варны» и коробком спичек. Есть контакт! Дядя Кока запустил свою машину.

Человек в темно-синем прокурорском мундире с большими звездами отодвинул в сторону бумаги и нажал кнопку звонка.

– Пригласите Иванова!

Вошел невысокий круглолицый средних лет гражданин в отутюженном сером костюме с толстой картонной папкой под мышкой.

– Вызывали, Петр Алексеевич?

– Садись, Геннадий Генрихович, в ногах правды нет… Ну, что у тебя по делу Генералова? Принес?

– Так точно! – Иванов положил папку перед человеком в мундире.

– Меня Фомичев с твоим рапортом ознакомил. Молодец, хорошо копаешь.

Интересно, понимаешь, получается, очень интересно. Целый пучок «глухарей» можно одним махом раскрутить. Можешь рассчитывать на полную поддержку. Только, понимаешь, особо не увлекайся, у тебя ж еще четыре дела, не запускай. Как у тебя по ним?

Иванов начал рассказывать, а человек в мундире слушал, изредка вставляя вопросы и замечания, при этом листая папку и пробегая глазами бумаги.

– Значится так, Геннадий Генрихович: это я у тебя до десяти ноль-ноль забираю на ознакомление. И чтобы, понимаешь, ночью не корпел. Теперь слушай приказ – домой, ужинать и спать! И чтобы до десяти ноль-ноль ноги твоей на службе не было! Мне, понимаешь, работники нужны, которые без износу! Понял?

– Так точно!

– Свободен!

Иванов вышел, и тут же из другой двери, расположенной позади начальственного стола, показались двое – седой и импозантный адвокат Николай Николаевич Переяславлев и его московский друг Вадим Ахметович Шеров, поджарый, довольно молодой и по-своему не менее, а то и более импозантный. При взгляде на его лицо сразу вспоминался портрет Юлия Цезаря.

– Ну, ты, Петр Алексеевич, не начальник, а прямо отец родной, – улыбнулся Переяславлев, а Шеров молча сел в хозяйское кресло и перевернул папку на первую страницу.

– Стараемся, понимаешь, проявляем заботу о людях, – сказал человек в мундире. – Вы, значится, располагайтесь, изучайте, а я пока пойду, отпущу Марусю, а кофейком лично займусь. Годится?

– Годится, – сказал Переяславлев.

Шеров тем временем проглядывал страницы и время от времени записывал что-то в свой блокнот. Переяславлев пристроился рядом и стал изучать те листы, с которыми уже ознакомился Шеров. Хозяин большого кабинета принес поднос с двумя кофейными чашечками, поставил и извлек из шкафчика рюмки и початую бутылку армянского коньяку.

– А себе-то что же? – спросил, поднимая глаза, Переяславлев.

– Я, понимаешь, кофе не пью. Сердце. Так что только коньячку за компанию.

– А я – только кофе, – сказал Шеров. И истинное положение дел, и русло, в которое следует направить расследование, было в принципе понятно всем троим.

Оставалось выработать тактику. Хозяин кабинета и адвокат смотрели на московского гостя, ожидая, что предложит он.

– Хороший у вас работник Иванов, – серьезно сказал Шеров, не отрываясь от бумаг. – Надо бы его поощрить. И желательно скорее. У вас, Петр Алексеевич, есть по этому поводу соображения?

– Так, так… – задумчиво произнес Петр Алексеевич, – Что-то такое было…

Он поднялся, вышел в приемную и стал рыться в одном из шкафов. Шеров вновь обратился к папке и принялся с большим вниманием изучать. Что-то Ахметыч там явно высмотрел. Закончив чтение, Шеров впервые за все пребывание здесь улыбнулся, захлопнул папку и с наслаждением потянулся, не вставая с кресла.

Похоже, он нашел то, что искал.

Человек в мундире вернулся из приемной и положил перед Шеровым пожелтевший листок.

– Академия и в столице есть, – сказал Шеров, прочитав листок. – Я из задней комнатки позвоню, если позволите. Городской который?

– Белый, – сказал хозяин кабинета, почему-то вытянувшись во фрунт.

– И неплохо бы еще кофе, – сказал Шеров, закрывая за собою дверь.

Человек в мундире направился в закуток к заграничной кофеварке, а Переяславлев задумчиво налил себе вторую рюмку. Оба прислушивались к чуть слышному голосу из задней комнатки.

– Ого! – сказал Петр Алексеевич.

– Ага! – подтвердил Переяславлев.

– Петр Алексеевич, возьмите там трубочку, – окликнул Шеров. – С вами будут говорить.

Человек в мундире почтительно снял трубку двумя пальцами.

– Повезло Иванову, – с улыбкой прокомментировал Переяславлев.

Дочитать «Онегина» Тане не пришлось. На следующий день около полудня ее отвели куда-то вниз, вернули поясок, ключи и сумочку с кошельком, дали расписаться в какой-то бумажке и препоручили молчаливой Аде и улыбающемуся дяде Коке.

Домой ехали на «жигулях» дяди Коки.

– Ясногородские ничего не знают, – без особого тепла сказала Ада. – В школе, естественно, тоже. Я всем сказала, что ты уехала к Никите в Москву.

– Зачем? – спокойно ответила Таня. – Будет суд, все равно узнают. Дядя Кока, нам надо все заранее обдумать.

– А что обдумывать? – спросил дядя Кока. – Никакого суда не будет. В смысле, для тебя. Таня устала. Мать это понимала. Сегодня девочке надо дать отдохнуть. Такой кошмар пережила. Камера! Притомилась от переживаний и сама. Поправила сбитое одеяло. Дочь не слышала. Спала крепко, но беспокойно. Ада покачала головой и вышла.

А снился Тане кошмар. С глазами Ады. Неотступными, следующими за ней всюду.

Не то чтобы упрек в этом взгляде, а просто слежка какая-то. Прячется Таня в уголок за шкафом, слышит шорох. Глядит в щелку приоткрытой двери. Видит, мать идет. Она навстречу бежит и на ходу соображает – не Адочка это вовсе. Пожилая черноволосая женщина, голова чуть тронута сединой. Патлы кудряво свисают. Нос крючковатый. Губы шепчут что-то, а под седыми бровями пронизывающий взгляд.

Тянет руки, пальцы как шкворни сухие, корявые. В руке свеча, в другой ладанка.

Ужас охватывает Таню. Хочет остановиться, а ноги сами собой бегут. Вдруг падает и просыпается. Это всего только сон, говорит она себе, и кошмар продолжается…

Встала утром как избитая. Вяло пожевала. Мать подкладывала оладьи с вареньем.

– Как же это все? – тревожно спросила Ада.

– Объяснений не будет, – сквозь зубы процедила Таня, будто мать в чем-то была виновата.

Ушла к себе. Покурила и завалилась снова спать. Ничего не хотелось.

В десять ноль-ноль старший следователь Иванов, явившийся к начальству забрать дело Генералова, получил неожиданное предписание в трехдневный срок прибыть в Москву для прохождения обучения на двухгодичных курсах при Генеральной прокуратуре, согласно его же рапорту трехгодичной давности, а текущие дела сдать следователю Никитенко. Ошалевший от радости Иванов зажил совершенно иными мыслями, в которых никаким Генераловым и Захаржевским уже не было места.

Новый следователь повел дело в совершенно новом русле. Начал он с того, что устроил очную ставку Генерала с Катькой. Заперев их в своем кабинете, он спустился вниз за сигаретами, а попутно завернул выпить кружечку кваса. Когда он вернулся, зареванная Катька сделала важное заявление. Она призналась, что дала ложные показания против Татьяны Захаржевской, выгораживая себя, поскольку навела на квартиру и выкрала ключи у Лилии Ясногородской именно она. Саму же Захаржевскую она видела только на фотографии в квартире гражданки Краузе, куда приходила к своему любовнику Генералову, и приняла ее за свою счастливую соперницу – со всеми вытекающими. Что же до комиссионного магазина и истории с милицейской «волгой», то о них говорит весь город, а Катька приплела их сюда для пущей убедительности. Сурово отчитав ее, следователь велел ей подписать протокол и вызвал конвой.

Оставшись с Генералом один на один, Никитенко резко сменил тон, распорядился принести в кабинет чаю с лимоном и вынул из портфеля бутерброды с ветчиной и домашнюю ватрушку, которыми щедро поделился с Генералом. Они быстро пришли к полному взаимопониманию и выработали джентльменское соглашение.

Показания Генералова по самому факту квартирной кражи являются исчерпывающими и чрезвычайно помогли следствию. Это будет учтено на суде. Однако в его показаниях относительно подготовки преступления есть элемент не правды, вызванный, следует заметить, благородным побуждением взять на себя часть вины своей сожительницы Мальцевой, бывшей, как следует из ее же показаний, истинным организатором преступления, в котором всем остальным отводилась роль простых исполнителей. За это выгодное для самого же Генерала изменение показаний следователь изымает из дела все гипотезы своего несколько увлекшегося предшественника, как построенные на заведомо ложных измышлениях гражданки Мальцевой. Далее, ни с какой Татьяной Захаржевской Генералов не знаком, а только видел ее фотографию у гражданки Краузе. Слова «Таня – это мое личное дело» следователь из протокола попросту вычеркнул. Потом они согласовали тексты малявок, которые будут переданы Фиме, водиле, Фургону и Вобле. А потом, на новом листочке, Генерал перерисовал план квартиры Ясногородских по образцу того, что находился в деле, после чего оригинал был изъят, а новый план приобщен к делу. На прощание Генерал, глядя следователю прямо в глаза, спросил:

– А письмо-то прощальное можно написать?

– Кому?

– Ну, как это – кому? Той, кого знаю только по фото.

– До завтра советую воздержаться, – сухо сказал следователь. – Я вызову вас для дачи письменных показаний.

Новый следователь не поленился съездить на Гражданку и душевно поговорить с Марией Францевной Краузе. Сначала Маша перепугалась, потом обрадовалась, что ее Танечка, оказывается, ни в чем не виновата, а лишь была оболгана беспочвенно взревновавшей воровкой. Потом разговор вообще перешел в неслужебное русло, и следователь вместе с протоколом, в котором, в частности, говорилось, что квартира была сдана гражданину Генералову после непродолжительного уличного знакомства, увез с собой записочку с Машиным домашним и служебным телефонами и пометкой «Завтра в шесть у „Баррикады“».

Дело довольно быстро передали в суд. Учитывая чистосердечное признание всех обвиняемых, их активную помощь следствию и отсутствие гражданского иска, суд проявил большую гуманность. Гражданка Мальцева, как организатор преступления, была приговорена к четырем годам лишения свободы. Гражданин Генералов получил три года, увы, строгого режима как рецидивист. Такой же срок схлопотали и прочие исполнители (Фургон с Воблой – условно, как ранее не судимые несовершеннолетние), а водила, которого научили выставить себя полнейшим идиотом, пожелавшим подзаработать на перевозке утренних туристов, и вовсе отделался какими-то исправительными работами с удержанием двадцати процентов.

А вместо Тани в места не столь отдаленные отправилась… мадам Ясногородская. Это был самый гениальный ход следствия. Александра Марковна, то ли по жадности, то ли по глупости, то ли из расстроенных чувств, признала своими все предъявленные ей вещи, включая и валюту. Возник большой конфуз. Презумпция невиновности на данный случай не распространялась, поскольку наличие инвалюты в личной собственности гражданина СССР уже содержит состав преступления. Свыше ста рублей по курсу – срок автоматически. Следователь Никитенко, препроводив потерпевшую в КПЗ, направил несколько орлов в управление торговли – пошуршать бумажками и поговорить с людьми. Сослуживцы, справедливо опасаясь за собственное благополучие, продали мадам Ясногородскую с потрохами, попутно навесив на нее и несколько собственных собак. Обыск, как-то миновавший квартиру Краузе, был с блеском проведен в квартире Ясногородских. При этом было вскрыто еще два тайника с ценностями.

На заседания суда потерпевшую приводили под конвоем, и ничего вразумительного она сказать не могла. Через полтора месяца суд в том же составе заслушал дело Ясногородской и на сей раз проявил принципиальность и строгость.

Александре Марковне влепили двенадцать лет с полной конфискацией имущества.

Отобрали и квартиру. Лиля, не ходившая в школу с начала учебного года, с одним обшарпанным чемоданчиком уехала к тетке на север. Никитенко получил повышение и благодарность с занесением в личное дело.

– Ах, Адочка, вы не меня благодарите, – экспансивно заявил после пятой или шестой, а может быть, и десятой рюмки дядя Кока. – Вы вот его благодарите, он ваш истинный благодетель. Это ж гений, премудрый змий… Ахметыч, улыбнись!

– Не слушайте его, Ариадна Сергеевна, – сказал Шеров, все же улыбнувшись. – Я никакой не змий, а самый обыкновенный советский человек, разве что привык смотреть на вещи трезво.

Они вчетвером сидели за отменно сервированным столом в гостиной Захаржевских. Раскрасневшаяся Ада, ни на полрюмки не отстававшая от дяди Коки, с обожанием смотрела на него блестящими глазами. Таня, перехватившая из ослабевших маминых ручек жезл хозяйки, проворно меняла приборы, уносила опустевшие блюда и бутылки и приносила с кухни новые – салаты, закуски, горячее… В промежутках она садилась и молча слушала, потягивая шампанское.

Шеров вкушал медленно, с достоинством, на виски, коньяк и вино особенно не налегал и в разговор вступал не слишком часто. Тане он показался человеком интересным.

После жаркого Ада поднялась, грациозно покачиваясь, и заявила, что приготовлением кофе займется сама, поскольку только она знает секрет, способный сделать этот напиток совершенно божественным. Дядя Кока немедленно вызвался ей помогать.

Таня осталась с Шеровым один на один. Взгляды их встретились.

– Таня, – сказал Шеров. – У меня для вас есть письмо. От Генералова. Если очень хотите, можете его взять и прочесть.

– Зачем? – сказала Таня. – С этим, скорей всего, покончено.

Шеров одобрительно кивнул.

– Вы, Таня, поразительно умная девушка. Если в юности не научиться сбрасывать с себя груз прошлого, с годами это становится все труднее, поверьте мне.

Он встал и пружинистой походкой подошел к окну.

– Лето проходит, – задумчиво произнес он. – Сейчас, должно быть, очень хорошо где-нибудь на природе…

– Вадим Ахметович, – тихо и твердо сказала Таня. – Я вам обязана очень многим. Переяславлев уверяет Аду, что вы поступили так исключительно из дружеских побуждений и совершенно бескорыстно. Так не бывает. Назовите вашу цену. Я вполне платежеспособна.

Шеров смотрел на нее, не говоря ни слова.

– Десяти тысяч хватит? – настаивала Таня. Он пожал плечами.

– Наверное. И как скоро вы можете со мной… расплатиться?

– Когда вам будет угодно.

– Тогда жду вас завтра в одиннадцать утра на выходе из метро «Парк Победы».

Успеете?

– Да. – Только постарайтесь не опаздывать. У меня много дел… О, вот и кофе.

Какой аромат! Ариадна Сергеевна, вы просто волшебница…

Вечером Таня созвонилась с Машей Краузе, с утречка заехала к ней на Гражданку и забрала кой-какие свои вещички, попросив Машу убрать в кладовку остальное – свое и Генерала. Без одной минуты одиннадцать она сошла с эскалатора на станции «Парк Победы». Шеров стоял у разменных автоматов с журналом в руках.

– Вы точны, – сказал он. – Пойдемте.

– Куда? – спросила Таня.

– В мою машину. Там нам никто не помешает. Надо же… принять сумму. – Он усмехнулся.

Шагах в тридцати от входа стояла голубая «волга» с чуть тонированными стеклами. Когда до нее оставалось шагов десять, из машины вышел огромный, мощный мужчина с нерусским, непроницаемым лицом. Он напомнил Тане Гойко Митича в роли Чингачгука – только постарше и помассивней. Мужчина распахнул перед ними заднюю дверцу, а когда они сели, обошел машину кругом и уселся на водительское место.

– Здесь вообще-то стоять не полагается, – сказал Шеров. – Джабочка, отъедем немножко.

Машина остановилась в тихом переулке. Шеров повернулся к Тане и протянул руку:

– Давайте!

Он вскрыл все четыре пачки и тщательно пересчитал все купюры. Таня с улыбкой следила за ним. Возможно, она в нем ошиблась. Такое крохоборство не вписывалось в ее представления о Шерове.

Тот отсчитал последнюю купюру, аккуратно вложил деньги в надорванные банковские упаковки, достал из кармашка переднего сиденья плотный пластиковый пакет, положил в него деньги… и протянул пакет Тане. Она отвела его руку.

– Это все ваше, – сказала она.

– Мое, – согласился Шеров. – И из своих денег я выплачиваю вам аванс.

– За что?

– За ответственную и перспективную работу, которая, не сомневаюсь, придется вам по вкусу.

– Мне, знаете ли, не хочется повторять прошлых ошибок.

Маленький недоверчивый зверек в ней хотел огрызнуться. Но теперь она была осторожнее. Нельзя кусать спасающую руку. Но бросаться в омут тоже не намерена.

Мало ли чего взамен своей доброты потребует?

Шеров улыбнулся:

– Неужели я похож на Володю Генералова?

– Нет.

– В отличие от гражданина Генералова, я чту уголовный кодекс и того же ожидаю от своих людей.

– Я уже ваш человек?

– Для меня – да… Джабочка, поехали!

– Куда? – спросила Таня. Она его пока изучала.

– Хочу показать вам ваше будущее рабочее место и подробно обсудить с вами наше… трудовое соглашение.

«Волга» покатила на юг, а потом на восток по проспекту Славы.

IV

В десятый класс Таня Захаржевская пришла совсем обновленным человеком. Она вернулась в спортивную школу, стала действительно заниматься с Машей русским языком и литературой, готовиться к вступительным экзаменам. Вспомнила старую затею – записалась в автошколу ДОСААФ и весной получила водительские права. Это обстряпал Шеров. Она еще не совсем для себя понимала, как ему все удается. По документу выходило, что она постарше, чем есть. Медали она не заработала – сказались четверки, полученные за девятый класс. Тем не менее блестяще сдала экзамены в университет и, преодолев конкурс (формально восемь человек на место, реально для слабого пола – сорок восемь), стала студенткой филологического факультета.

Никакой тайной жизни у нее не было – если не считать зимних каникул, которые она провела вовсе не в лыжном лагере, как сказала Аде, а совсем в другом месте, входя в курс новых служебных обязанностей, к которым она должна была приступить в полном объеме осенью.

В конце августа поздравить новоиспеченную студентку и ее маму пришли Переяславлев и Шеров. Они долго беседовали с Адой. При разговоре присутствовала и Таня, которая привела несколько очень уместных аргументов, в конечном счете и убедивших Аду. Таня собрала вещички и уехала вместе с мужчинами.

На картошку с сокурсниками она не поехала – принесла в деканат вполне убедительную медицинскую справку и путевку в санаторий по профилю заболевания.

Ее отпустили. Ни в какой санаторий она, естественно, не поехала.

На дальнем, «дачном» краю симпатичного городка Отрадное Кировского района Ленинградской области километрах в двух от железнодорожной станции Пелла, стоял, несколько на отшибе, очень любопытный домик, скорее даже особнячок из белого кирпича, с красным карнизом по периметру, красной черепичной крышей, с башенками, эркерами и витражами в некоторых окнах. Судя по количеству окон в нем было не меньше двенадцати комнат или, может быть, комнат шесть и огромная бальная зала. Располагался он на пологом склоне, среди редких крупных сосен, на дальнем от дороги конце обширного участка, обнесенного невысоким бетонным забором. Никаких посадок на участке не было, если не считать декоративного кустарника, и большой клумбы непосредственно перед домом. Рядом разместился хозяйственный блок, соединенный с домом коротким переходом, а ближе к дороге, чуть в сторону от ворот, стоял большой гараж, машины на три, с которому вела бетонированная дорожка. Эти сооружения были выполнены в более функциональном стиле, нежели сам дом, но из того же белого кирпича и с такой же черепичной крышей. Получался единый ансамбль.

Надо сказать, что на этом конце Отрадного похожих особнячков белого кирпича с гаражами имеется несколько штук, и этот, хоть и был пошикарнее прочих, совсем уж из ряда не выбивался – не Зимний дворец все же.

Записан дом был на Кугушева Джабраила, инвалида труда, а проживал он там круглый год совместно с женой, бессловесной восточной женщиной, имя которой знали разве что в паспортном столе. Жили Кугушевы уединенно, с соседями не общались. Жена выходила из дома редко и только по магазинам, где она показывала продавщице большой список продуктов, выполненный каллиграфическим почерком, и, получив по этому списку то, что в магазине имелось, без слов расплачивалась и, взвалив на плечи тяжелый мешок, уходила. Сам Джабраил то мотался в город на своей голубой «волге», то занимался работами по дому и по участку. Хозяин он, судя по всему, был отменный. Хотя он в Отрадном почти не показывался и никогда ни с кем не заговаривал, все его знали и уважительно побаивались. Такому отношению способствовала и внешность – он был огромен и могуч, с крупным мясистым лицом кавказского типа (будучи на самом деле касимовским татарином). На этом лице совершенно бесстрастное выражение сочеталось с тяжелым, жутким взглядом. Те немногие из соседей, у которых хватало смелости обратиться к нему с какой-либо хозяйственной просьбой – ну там, насос одолжить или уголька немного, – всякий раз получали искомое, но повторно обращаться не спешили. Как-то раз один отпетый пропойца попробовал выклянчить у Кугушева на водку, но получил в ответ такой взгляд, что чуть не остался заикой навсегда.

И все же жизнь в доме протекала достаточно бурно. Там почти постоянно находился кто-то еще – то один, а то и несколько сразу. Одни приезжали в красивых автомобилях, другие добирались со станции пешком, третьих привозил Кугушев. Кто-то оставался всего на несколько часов, некоторые жили неделями.

Народ к Кугушевым приезжал разный, судя по виду – из всех пятнадцати союзных республик, а бывало и вовсе иностранцы. Генералы и большие начальники, и обыкновенные граждане. То всю ночь напролет горел свет, играла музыка и до соседей доносились отзвуки шумного веселья, то было тихо, как в склепе. Народу какое-то время было любопытно, но стоило лишь взглянуть на Кугушева, и всякое любопытство пропадало. Потом попривыкли, и постепенно любопытствовать перестали.

Живут себе люди – и живут, никого не трогают. И милиция ими не интересуется.

Особенно часто наезжал и дольше всех жил один благообразный товарищ, явно высокопоставленный, хотя не старый еще и не солидный фигурой. Но постоянно в доме обитали одни Кугушевы.

Но вот по осени поселилась там совсем молодая, хотя и заметно самостоятельная краля, яркая, рыжая, приметная. На дочку не похожа – то ли племянница, то ли полюбовница, то ли жена вторая, молодая. Кто их, этих мусульман, разберет, тем более Джабраила? Когда она проходила по Отрадному от станции к дому – а случалось это нечасто, только в ненастье, потому что обычно краля ездила в новеньких желтых «жигулях», – все мужчины от мала до велика смотрели ей вслед, а самые отчаянные пытались даже познакомиться. Но тут все получалось настолько глухо, что забеспокоившиеся было отрадненские женщины не только успокоились, но и несколько обиделись – что ж эта фифа совсем их мужичков не замечает?

Тане было не до них. У нее было много, очень много дел, и если бы не железная самодисциплина, она просто не успевала бы одновременно учиться в университете и работать у Шерова, который ни малейших проколов не потерпел бы.

Недаром же он платил ей отменное жалованье, не считая купленного лично для нее автомобиля, полного пансиона, – и еще какого! – неограниченных сумм на представительские расходы, за которые, правда, приходилось отчитываться, и, говоря в целом, такого качества жизни, о котором какая-нибудь Ясногородская не могла и мечтать в свои самые золотые годы.

Гипотетический некто, знающий о прошлых приключениях и наклонностях Тани, мог бы подумать, что столь щедро оплачиваемая работа заведомо предполагала какой-нибудь жуткий криминал, чреватый и т. д. Такого некто ожидало бы жуткое разочарование. При всей своей специфичности Танина работа и времяпрепровождение в целом ничего преступного в себе не содержали.

Масштабная и разнообразная деятельность Вадима Ахметовича Шерова предполагала постоянные разъезды и многочисленные контакты с самыми разными людьми. Стремясь во всем к максимальному порядку и рациональности, он давно уже определил для себя несколько географических участков, в которых сходились линии его интересов и пересекалось наибольшее число нужных ему контактов. Помимо, естественно, Москвы, это были Узбекистан, Закавказье, Украина, Восточная Сибирь и Ленинград. Проще всего было с Узбекистаном – там в его распоряжении всегда была роскошная правительственная вилла, где он мог совершенно беспрепятственно вести свои дела. В других местах Шеров организовал себе резиденции или, как он сам называл их, ранчо. Кавказские дела он решал на таком ранчо в живописных окрестностях Кутаиси, украинские – в курортной деревеньке под Львовом. Имелось ранчо и в Отрадном, откуда до Ленинграда было всего минут двадцать на автомобиле, а покой и благодать – почти как в глухой деревне. Каждое ранчо обслуживали два специально отобранных человека, на одного из которых оно и было на всякий случай оформлено. В Отрадном это были супруги Кугушевы.

В последнее время интересы Вадима Ахметовича в северной столице, Эстонии и на Кольском полуострове существенно расширились. Появились выходы на Финляндию.

И ранчо в Отрадном следовало активизировать.

Джабраил был идеальным охранником – и дома, и лично хозяина, – шофером, мастером на все руки по части мелких починок и всяких домашних приспособлений.

Его жена, голоса которой никто не слышал, а имени никто не знал – вслед за Джабраилом все называли ее просто Женщина, – стирала, прибирала, готовила со сноровкой и безропотностью автомата. В безграничной преданности обоих Вадим Ахметович не сомневался. И все же этого было мало. Ранчо, при всем его комфорте, не хватало стиля, класса, изыска. Короче, не хватало очаровательной «хозяйки», способной привнести все это с собой. Специфика ранчо требовала от подходящей кандидатуры особого комплекса свойств и талантов. И все это Шеров обнаружил в Тане, когда, повинуясь своему сверхъестественному чутью, взялся за совершенно, казалось бы, неинтересное для него дело о квартирной краже. Особенно сильное впечатление на него произвело то, что Таня, явно будучи с Генералом в самых близких отношениях, умудрилась остаться непорочной, о чем свидетельствовал приобщенный к делу протокол медицинского осмотра. Это, по мнению Шерова, говорило об исключительном хладнокровии. Окончательно же его убедили предложение Тани оплатить его услуги и оперативность. Ей не хватало только одного – профессионального опыта. Но, как и Таня, Шеров умел не спешить. Отвозя ее на ранчо в первый раз, он уже знал, что везет туда будущую «хозяйку». Точно так же и Тане подсказывало внутреннее чутье, что ее ждет новая полоса в жизни, и жадный ум улавливал знамения иных приключений.

Так Таня стала вершиной «отрадненского треугольника» Шерова.

Она быстро приучилась вставать в шесть часов утра, облачаться в спортивный костюм, совершать пробежки по парку и минут тридцать-сорок разминаться с Джабой, обучавшим ее боевым искусствам. Потом Джаба шарковал ее ледяной водой в специально оборудованном подвале. За завтраком – кофе, сок, поджаренный хлебец, а остальное по желанию – они согласовывали планы на день, Таня делала пометки в блокнот. Примерно без десяти восемь она садилась в свои желтые «жигули» и отправлялась в город – на занятия и по текущим делам: забрать из кассы билет для отбывающего гостя, загрузиться продуктами на базе, заказать вечернее платье В ателье. Да мало ли? Вернувшись, она оставляла машину на попечение Джабы, вставала под циркулярный душ, наскоро обедала и садилась за телефон.

При зачислении в штат Шеров выдал ей совершенно поразительный документ – алфавитно-тематическую картотеку. В ней было все, что могло потребоваться «хозяйке»: адреса и телефоны ресторанов, театров, билетных касс, магазинов, оптовых баз, и т.д., вплоть до главврача больницы Свердлова и заместителя начальника управления УВД – на всякий случай. На каждой карточке рядом с названием учреждения стояло два-три телефонных номера, в порядке предпочтения, с фамилией, именем и отчеством соответствующего служащего, а напротив – координаты лица, от имени которого делается звонок, дабы обеспечить неукоснительное и своевременное выполнение просьбы.

Типичный звонок выглядел так:

– Иван Иванович (Софья Полуэктовна)? Здравствуйте, я от Абрам Семеновича (Фаддея Философовича)… Будьте любезны, оставьте два билета на «Красную Стрелу»

(выставку сокровищ Тутанхамона, промышленную ярмарку, посещение спецраспределителя, соколиную охоту) на восемнадцатое… На фамилию Захаржевская (Гусев, Пелтонен, Травоядзе)… Когда подъехать? Завтра в шесть к пятому окошку?

А в четыре нельзя?.. Спасибо вам огромное.

Картотека была уникальной и по своей внутренней структуре. Вадим Ахметович, большой поклонник научной организации труда и лично профессора Гавриила Попова, устроил ее на перфокартах для электронно-вычислительных машин, с перфорацией по верхнему и нижнему краю. Бумажное пространство между каждой дырочкой и краем карты по специальной системе либо вырезалось, либо оставлялось на месте. Это позволяло производить классификацию и отбор по множеству факторов как систематических, так и сопутствующих. Для этого достаточно было лишь проткнуть вязальной спицей кипу карточек сквозь соответствующую дырочку и приподнять спицу. Ненужные карточки оставались на месте, а нужные поднимались вместе со спицей. Шеров, чья собственная картотека хранилась у него в кабинете, доступ куда не разрешался никому, как-то показал ей, что умеет делать с карточками он.

Попросив Таню придумать что-нибудь специфическое, он взял не одну спицу, а три, поднятые карточки отложил в сторону, оставшуюся стопку проткнул уже по нижнему краю – и на столе осталась лежать одна-единственная карточка: салон красоты с сауной и фитобаром, который можно бесплатно посетить в ночное время по звонку из секретариата Союза архитекторов. Именно эту невозможную комбинацию и заказала Таня. До такого высшего пилотажа ей было далеко. Это не с шушерой блатной водиться. Впрочем, связей этих она окончательно не потеряла. Для братвы вроде как затихарилась, но пацаны казались ей сейчас сосунками и заботы их – мелочными.

Основная ее работа только начиналась. Повесив трубку и записав результаты переговоров в свой деловой блокнотик, она делала несколько упражнений на растяжку и дыхание, потом садилась перед большим зеркалом и начинала прихорашиваться, тщательно продумывая туалет, духи, макияж, прическу. Про себя она думала, что знает уже почем фунт лиха, побывав в камере. Больше никого внутренне не винила. Ни Генерала, ни Аду. Мать ее тяготила, поэтому работа у Шерова сначала была отмазкой, чтобы пореже бывать дома. Почуяла она и свою красоту. Вставала, ослепительно улыбалась в зеркало и спускалась к гостю или гостям.

Дальше никакого жесткого ритуала не было. С одним гостем нужно было говорить об искусстве, с другим – о проблемах автомобилизма, с третьим-о здоровье любимой тещи. Одного потчевать коньяком с осетриной, другого – зеленым салатом. Одного держать весь вечер за руку и загадочно улыбаться, с другим – танцевать до упаду. С одним нужно было по пунктам обсудить всю культурную программу, на другого – обрушить ее каскадом как бы нежданных удовольствий.

Когда гостей было несколько, застольное их общение нужно было цементировать собою, придавая отработанной Шеровым деловой связке – гости никогда не оказывались вместе случайно – новое, неформальное качество.

Или же, если это предполагалось культурной программой, Таня забирала гостя (гостей) и везла в город – в ресторан, в театр, на теплоходную прогулку, на экскурсию, на конференцию, на прием.

Когда Шеров останавливался на ранчо, гости бывали почти постоянно. Но он мог и позвонить откуда-нибудь и распорядиться принять такого-то и такого-то так-то и так-то. Инструкции по деловой части каждого визита он оставлял Джабраилу, по культурной – Тане.

Выдавались и такие дни – в среднем неделя в месяц, – когда никаких гостей не было вовсе. Тогда, чтобы избежать досужей скуки, Таня погружалась в учебу, наверстывая упущенное, много читала классики (тем более что и по программе полагалось), отрабатывала с Джабраилом приемчики или играла с ним же в нарды.

Жизнью своей она была совершенно довольна.

Между гостями она не проводила никаких различий, сверх тех, что были оговорены Шеровым заранее. Четкая расстановка придавала уверенности в себе.

Работа есть работа. Однако же гости держались по-разному. Большинство вело себя по-джентльменски, опасаясь чем-либо обидеть Таню – ведь тем самым они как бы наносили обиду и Шерову, а это было бы чрезвычайно неблагоразумно. Иные же – а среди гостей бывала публика самая разная – превратно истолковывали Танино радушие, дружелюбие и шарм и начинали, что называется, клеиться. Иным достаточно было лишь вежливо, но твердо указать на ошибочность их расчетов, другим приходилось намекать на вероятное недовольство Вадима Ахметовича, а один раз пришлось обратиться за помощью к Джабраилу. Тот поговорил с зарвавшимся гостем, и его аргументы оказались, по всей видимости, очень убедительны – гость оставил всяческие поползновения.

Иногда Шеров собирал у себя узкий круг питерских друзей, человек восемь-десять, включая жен и подруг. В частности, неизменно приезжали Переяславлев с Адой. На этих встречах Таня могла присутствовать или нет – по желанию. В рабочем качестве она была здесь не нужна. В других случаях женщин среди гостей почти не было. Три дня прожила одна полная дама с Украины, с которой Тане пришлось целыми днями таскаться по антикварным магазинам и соответствующим законспирированным (естественно, не для Шерова) специалистам-надомникам. Столько же прогостила некая бойкая особа из Сибири – точнее ее чемоданчик, поскольку сама она днем моталась в Питер, появлялась вечером, а на ночь уезжала снова. Остальные гости были исключительно мужчины.

Это порождало некоторые проблемы. Общество блистательной, но принципиально недоступной Тани удовлетворяло многих из них, как говорится, полностью, но не окончательно. Некоторые цепляли себе подружек в ресторане, а то и просто на улице. И тащили на ранчо. Это уже было плохо – один раз гость утром хватился бумажника и часов, да так и не нашел; как-то перепившая дамочка устроила скандал и набила гостю морду; другая в той же кондиции разбила два бокала из богемского хрусталя и заблевала персидский ковер. В хороших домах так не полагается. А что делать? Таня могла повелеть гостям не трогать себя, но не могла приказать им стать монахами…

Особенно ей не понравилось, когда какой-то гость с Севера, выйдя вечером прогуляться, вернулся с девочкой из местной сберкассы. Нет, та не буянила и ничего не стащила, но очень уж внимательно разглядывала интерьеры. Совсем нехорошо.

Самым частым посетителем их ранчо был весьма привлекательный и относительно молодой господин из Латвии. Этого плечистого светлоглазого блондина с аккуратными усиками звали Антон Ольгердович Дубкевич, и являлся он своего рода «полномочным представителем» Вадима Ахметовича по Балтийскому региону. В первые два приезда Дубкевич показался Тане человеком высокомерным и замкнутым: никакой культурной программы не захотел, за ужином не проронил ни слова, а потом и вовсе перестал выходить, будто намеренно избегая Таню.

В третий раз он приехал с земляком, веселым круглолицым толстячком.

Толстячок тут же потребовал, чтобы его называли просто Юликом, и от имени обоих попросил Таню поводить их по городу и отобедать с ними в каком-нибудь хорошем ресторане с варьете. Дубкевич начал было отнекиваться, но толстячок так обиделся, что пришлось ехать и Антону Ольгердовичу. В ресторане Юлик, притомившийся от экскурсии, сквасился и закемарил. Таня, привычная к таким поворотам, вызвала знакомого метрдотеля и попросила перенести обед в «малый банкетный зал». В этом закрытом для простой публики укромном кабинетике на шесть персон Юлик пристроился на диване и тут же захрапел, а раскрасневшийся Дубкевич, приняв еще две рюмочки для храбрости, принялся с нехарактерной страстностью изливать на Таню свои чувства.

– Только не подумайте, что я проявляю какую-то нелояльность по отношению к Вадиму Ахметовичу… – раз в десятый повторил он и замолк.

– Я так и не думаю. Тем более что с Вадимом Ахметовичем у меня отношения сугубо деловые. Контракт.

– О, контракт! – Дубкевич заметно оживился. – Тогда, может быть…

– Нет. Условия контракта как раз исключают всякого рода неслужебные отношения.

– Но если когда-нибудь потом… Я могу надеяться?

Таня повела плечами.

– Надежда умирает последней. Дубкевич взял ее за руку, поднес к губам.

– Спасибо вам, Танечка. Спасибо за надежду… Только пусть этот разговор останется между нами…

– Естественно.

Таня улыбнулась и лукаво подмигнула ему. Боже мой, какой трус, слизняк…

Тут заворочался и встрепенулся толстячок Юлик, и общение приобрело иной характер, веселый и несколько фривольный. Таня заключила с Юликом пари, что в течение часа добудет обоим гостям классный свежачок. Они подъехали к центральному переговорному пункту, что под Аркой, и Таня моментально высмотрела среди многоликой публики двух зареванных цыпочек лет по семнадцать, явно не питерского вида. Она подсела, сочувственно поинтересовалась… Обычная история – у Нади с Галей украли сумочку, а в ней и деньги, и билеты домой. Отдохнули, называется! Таня утешила их, увела из зала… На ранчо девочек славно накормили, еще лучше напоили, а потом Таня, успевшая совершенно очаровать Надю с Галей, увлекла их за собой в страстный танец и первая, подавая пример, сбросила с себя жакет, а за ним и юбку… Потом рижане поливали всю троицу, визжащую от восторга, шампанским, а на все это с отеческой улыбкой поглядывал Вадим Ахметович. Потом кавалеры на руках разнесли обнаженных дам по опочивальням.

Разница заключалась лишь в том, что рижане донесли Надю и Галю непосредственно до постелей, а Шеров сразу за дверью поставил Таню на ноги, и она побежала в душ.

У нее с Папиком был свой интим, особенный… Уезжая через два дня, рижане подарили Тане тысячу рублей, а девочки прожили на ранчо еще неделю, перейдя от рижан к не менее веселым омичам. Когда все же пришел миг расставания, Галя и Надя рыдали, обнимались и целовались с Таней, клялись, что ни за что не останутся жить в ненавистной Полтаве, непременно переберутся в Ленинград и будут часто-часто навещать свою самую дорогую подругу в ее замечательном доме. Утешало их то, что они увозили с собой много дорогих подарков.

Все это было замечательно, но в силу своего неуемно-деятельного характера и пытливого ума Таня не могла выполнять свои функции в режиме ограничения. Она была терпелива, не проявляя инициативы, но в исполнении поручений босса достигла того уровня мастерства, когда можно рвать заведенную рутину обязанностей. Выйдя на новый уровень компетентности, она автоматически выходила и на новый уровень свободы.

V

У Тани давно уже выработался свой подход к решению проблем – не дергаться, не зацикливаться, не хвататься лихорадочно за первые попавшиеся варианты, не суетиться. А определить для себя «веер» самых приемлемых решений, приглядеться, спокойно подождать подходящего случая, – а тогда уже действовать решительно, четко, сочетая импровизацию и сценарные заготовки.

А случай возникнет обязательно – надо только уметь его увидеть.

Летом Таню направили на языковую практику в «Интурист». Выбрала она стандартные двухнедельные туры средней престижности – группы по пятнадцать-двадцать штатников, неделя в Ленинграде, неделя по Руси. В Танины обязанности входили экскурсии по городу и окрестностям, присутствие на всех мероприятиях, улаживание конфликтов, ведение расчетов по туру, светское общение, ответы на вопросы – и плотная слежка за туристами на предмет нелояльного, аморального и просто нестандартного поведения. Все это удивительно напоминало ее работу у Шерова, и Таня справлялась блистательно, вызывая удивление и зависть коллег, профессиональных тур-гидов. Она пасла группу на протяжении тура, встречая ее в Пулкове и провожая там же. После каждой группы Таня сдавала два отчета – финансовый и «политический», получала зарплату и два-три дня отдыха, после чего в назначенный час приходила в центральный офис на Исаакиевской и отправлялась за новой группой.

Селили туристов в «Советской», возле Балтийского вокзала. За Таней и ее сменщицей Людой был на лето закреплен в той же гостинице номер 808, уютный, одноместный.

В первый же день работы Таня обратила внимание на молоденьких, хорошо одетых и довольно симпатичных девочек, которые стайками или поодиночке отирались у входа, курили на лавочках в скверике перед гостиницей. Такие же девочки, только посмазливее и понаряднее, попадались и в холле, и в ресторане, и в кафе на этажах. Таня стала запоминать их повадки и лица, приглядываться. Естественно, она с первой минуты поняла, кто это такие – и У нее начал складываться план. Но прежде надо было кое в чем разобраться и кое-что уточнить.

Как-то, возвращаясь с группой из Павловска, Таня приметила крепких молодых людей, которые подходили к девочкам, перекидывались какими-то фразами, крепко брали их под локоток и уводили внутрь гостиницы. Таня отвела свое стадо в ресторан, но ужинать не осталась, отправилась в кафе на втором этаже. Там она взяла чашку кофе, села за столик у окна, положила перед собой расчетную книжку и листок бумаги и углубилась в бухгалтерию, изредка поглядывая в окно.

Минут через пятнадцать из гостиницы почти одновременно выбежали десятка два девочек, молча и поспешно разбрелись, явно в расстроенных чувствах. Еще через десять минут к входу подъехал автобус без окошек, и те же крепкие молодые люди стали выводить и сажать в него оставшихся девочек. Одни садились понуро и покорно, другие вырывались и что-то доказывали. Автобус отъехал.

От внимания Тани не ускользнуло, что некоторых особенно стильных и приметных девочек в этот вечер у гостиницы не было. Никого из них она не увидела и внутри. Это подтверждало кое-какие Танины предположения.

Другая Танина группа состояла из трех пожилых супружеских пар, одиноких старушек, старичка, двух уродливых перезрелых девиц и Джонни – бородатого разбитного мужичка, коммерсанта из Айовы, который уже в аэропорту начал оказывать Тане усиленные знаки внимания. Таня пошла на контакт, за ужином позволила ему немного порезвиться под столом с ее ножкой и даже кивнула, когда он, склонившись к ее уху, шепотом пригласил ее после ужина в свой номер на рюмочку мартеля.

В его номере Таня не спеша и с удовольствием выпила полбокала мягкого и ароматного коньяку, а потом дружески, но твердо разъяснила Джонни, что входит в ее профессиональные обязанности, а что не входит. На прощание она намекнула ему, что проблема его мужского одиночества при желании вполне разрешима. Расстались они лучшими друзьями.

Вечером, когда группа возвратилась из Кировского театра, Джонни подошел к девушке, курившей у выключенного фонтана, обменялся с ней несколькими фразами и, взяв ее под руку, гордо направился в гостиницу. В холле он встретился с Таней.

Она подбадривающе подмигнула ему. Девушка была из тех, кто в прошлый раз с плачем выбегал из гостиницы.

Джонни был откровенен с Таней, и она посоветовала ему не экономить на интимных услугах во избежание дурной болезни, кражи или неприятностей с гостиничной администрацией. И порекомендовала обратить внимание на холлы, кафе, ресторан. Приведя новую подругу в номер, следует сразу же отправить ее в душ, а самому подальше припрятать кошелек, оставив лишь заранее оговоренную сумму.

Через день, за ужином, Джонни подсел к молоденькой пышной блондинке в роскошном вечернем платье, которая потягивала через соломинку пепси-колу. По пути он оглянулся на Таню. Та еле заметно кивнула – эту блондинку она давно заприметила и даже знала, что ее зовут Анджела.

Джонни вступил с Анджелой в разговор. Минуты через три она встала и плавной походкой покинула ресторан. Джонни допил коктейль, принял от невозмутимого бармена нераспечатанную бутылку «Мартини», расплатился и вышел.

Таня встала. Пора действовать.

Она вышла в холл гостиницы, миновала стойку администрации, улыбнувшись знакомой дежурной, и направилась в дальний конец к телефонам-автоматам.

Порылась в сумочке, нашла монетку, опустила, набрала номер.

На стойке администрации оглушительно зазвонил телефон. Дежурная сняла трубку.

– Старшую, – сухим, начальственным голосом сказала Таня. – Кто у вас там сегодня, Зуева?

– Д-да, – сказала дежурная. Таня краем глаза увидела, как она, прикрыв ладонью трубку, крикнула:

– Наталья Семеновна, вас! Возьмите трубочку.

– Слушаю, – раздалось в трубке через несколько секунд.

– Северо-западное управление, капитан Медникова, – безапелляционно произнесла Таня. – В двадцать один ноль-ноль силами городского УВД и нашего управления в вашем учреждении проводится оперативное мероприятие. Прошу оповестить персонал, сохранять полное спокойствие и оказывать всяческое содействие…

– Какое, простите, мероприятие? – спросили на том конце.

Таня ждала этого вопроса. Она моментально сменила чеканный бюрократический тон на бабски-раздражительный:

– До чего вы, женщина, непонятливые! Русским языком вам говорят – на блядей облава!

– Так ведь была уже…

– То было профилактическое мероприятие Ленинского райотдела, – с прежним металлом в голосе проговорила Таня.

– А т-теперь? – голос в трубка дрогнул.

– Полномасштабная операция, – сказала Таня и незаметно нажала не рычаг телефона. Продолжая что-то говорить в трубку, она покосилась в направлении администраторской. Из двери позади стойки вышла представительная, похожая на народного депутата женщина и что-то взволнованно и тихо стала говорить дежурной.

Этот ход Таня рассчитала во всех подробностях. В сущности, неважно, примут ее звонок за чистую монету или нет. Она внутренне ликовала в предощущении глупых физиономий, когда сообразят, как их провели… Ну, не поверят, начнут выяснять про Северо-западное управление и капитана Медникову – вечер, никого на месте нет… А вдруг правда?

А вдруг, сохраняя инкогнито, позвонил и предупредил «наш человек в Гаване», в существовании которого Таня нисколько не сомневалась? Даже если тот, а скорее всего та, на кого в конечном счете и был рассчитан звонок, решит, что это провокация, она обязательно известит своих девочек – как говорится, лучше перебдеть, чем недобдеть.

Таня взглянула на часы. Три минуты девятого… Звонки по номерам начнутся скорее всего через полчаса, чтобы красотки, которые уже при деле, успели хоть что-нибудь заработать… А теперь ей самой надо бы поспешить.

Подойдя к дверям комнаты Джонни, Таня прислушалась. Шум воды. Это хорошо.

– Кто? – крикнул по-английски раздраженный голос.

– Джонни, это Таня! Срочно! Чрезвычайное происшествие! – крикнула она в ответ.

– Иду!

В дверях появился сердитый Джонни, еще в брюках.

– Какого черта… – начал он.

Таня вытащила его в коридор и зашептала:

– Облава! В гостинице полиция и КГБ! Твою девочку посадят в тюрьму, а тебя вышвырнут из страны и сообщат в госдеп!

– Что-о?! – заревел Джонни.

Таня поспешно зажала ему рот рукой.

– Тише! Доверься мне. Возьми пиджак и деньги, спускайся в бар и посиди там.

Я останусь с девочкой, а когда они придут, скажу, что это моя кузина, или еще что-нибудь. Мне они поверят…

– Но я… я заплатил вперед…

– Не беспокойся. Через полчасика позвонишь снизу в номер, и я скажу, были они или нет. Если все будет нормально, ты поднимешься. Я уйду, а ты получишь свое. Во второй раз они не заглядывают.

Джонни облегченно выдохнул:

– Таня я твой должник. Ты только скажи…

– Потом сочтемся. Поспеши!

Через две минуты из ванной вышла распаренная, благоухающая Анджела, обернутая в белое махровое полотенце.

– Джоонни, – промурлыкала она, обернулась – и застыла в полном изумлении.

На кровати вместо Джонни она увидела совершенно голую рыжеволосую красотку со смутно знакомым лицом. Та нежно ей улыбалась и шептала:

– Ну, иди же ко мне, моя сладенькая! Таню заносило черт знает куда. Она это понимала, но как хотелось приколоть дуреху!

– А… а Джонни?

– Он скоро придет. Мы с Джоником взяли тебя на пару. Сначала я, потом он…

Господи, что она несет?!

– Я коблих не обслуживаю. – Анджела глянула волчицей.

Тут Таня побледнела. Знакомое чувство обожгло, как пощечина. Змеиным шепотом она произнесла:

– Не груби, солнышко. Три счетчика. Джоника на пятнашку зарядила?

– На двадцатку…

– Грины по три сдаешь? – решила поломать ее Таня.

– По четыре…

– Ой, врешь, сладенькая… Но на первый раз прощаю – такая ты пампушечка!

Смотри сюда.

Рыжая потянулась, достала со столика сумочку и извлекла оттуда четыре хрустящие новенькие пятидесятки.

– Хороша икебана? Твоя будет – и Джоник добавит, само собой… Теперь иди ко мне, моя богинечка…

В раже своем готовая на все, пошла ва-банк, забыв про омерзение, которое только что испытывала к этой шлюшке.

– Я… я не умею…

– А тут и уметь ничего не надо. Брось полотенчико, ложись сюда и прикрой глазоньки… Я покажу тебе кусочек рая…

Телефонный звонок был громким и противным.

– М-ням, – сказала Анджела, не выпуская из пухлых губ Танину грудь, и махнула свободной рукой – мол, ну его!

– Возьми трубку, сладенькая, – сказала Таня, чуть отодвигаясь, – наверное, что-нибудь важное. Или Джоник.

Анджела выпустила Танину грудь, поцеловала ее в губы и, присев на кровати, взяла трубку.

– Хэлло! – сказала она. Лицо ее тут же изменило выражение. Она слушала внимательно, испуганно, изредка вставляя:

– Да… да… поняла.

Бросив трубку, она молча кинулась одеваться.

– Что случилось, кисонька? – лениво спросила Таня.

– Одевайся скорее, – взволнованно проговорила Анджела, безуспешно пытаясь натянуть трусики – обе ноги она просунула в одну, как бы это сказать… штанину, и теперь трусики упорно не лезли выше колен.

– Эй, порвешь, – предупредила Таня. – В чем дело-то?

– Менты идут по всем номерам… Большая облава!

– Ну и что?

Анджела изумленно взглянула на безмятежную Таню.

– Чего ты испугалась, глупенькая? Мы сейчас спокойненько оденемся, сядем за столик, выпьем вина, поболтаем. А шмон придет – так что с того? Имею я право после трудового дня посидеть с подружкой в собственном номере?

– Но номер-то не твой!

– И что? Мы пиджачок Джоника в шкаф повесим, а если спросят, я скажу, что поменялась номерами с туристом – на уличный шум жаловался.

Видя, что Анджела смотрит по-прежнему встре-воженно и удивленно, Таня пояснила:

– Я ведь здесь на совершенно законном основании. Работаю в «Интуристе», живу здесь с группой… Ну, наливай, что ли, подруженька, если оделась уже. Или нет, причешись сначала.

И Таня не спеша стала одеваться.

Уже сидя за столом и разглядывая на свет бокал с темно-красным «мартини», Таня спросила:

– Кто звонил-то?

– Мадам, – сказала Анджела и тут же раскашлялась, поперхнувшись.

– Кто такая, как зовут?

Таня уже стряхнула с себя наваждение. Голос стал жестким и требовательным.

Анджела посмотрела на нее с невыразимой мукой.

– Так ты легавая?

– Неужели похожа? – Таня улыбнулась и поняла, что дамочка сломалась.

– Нет.

Анджела решительно тряхнула головой. Испугалась. Таня заметила страх, промелькнувший в глазах девушки.

– Ну вот видишь. А мадам мне нужна по делу. Интересному делу.

Она играла с Анджелой, как кошка с мышонком. Розовым мышонком…

– Ой, расскажи!

– Попозже. Сначала про мадам.

– Зовут ее Алевтина Сергеевна. Она в верхнем ресторане работает, метрдотелем. Строгая такая, партийная, ни за что не скажешь…

– И у нее все девочки под началом?

– Ты что, только самые клевые! – Анджела самодовольно улыбнулась. – Пятерых я знаю, а других только так – по лицам. Многие по вызову приезжают…

– Она сейчас работает?

– Каждый вечер. А что?

– В общем, я останусь тут Джоника караулить, а ты допивай, сходи к своей Алевтине Сергеевне и скажи ей, что я жду ее ровно в одиннадцать в дальнем правом холле второго этажа? Там, где большой аквариум, знаешь?

– Знаю. А если она не захочет?

– Тогда скажи ей, что всю телегу насчет облавы пустила я.

Анджела посмотрела на Таню с каким-то даже благоговением.

– Ну, ты даешь!

– Не даю, а беру, – уточнила Таня. – Все, что мне надо. Ну, иди, только обязательно потом возвращайся, а то Джоник расстроится. И денежки не забудь…

Анджела встала, протянула было руку к лежащим на углу столика деньгам, но на полпути отвела ее.

– Не возьму, – тихо и хрипловато сказала она. Таня поднялась, подошла к Анджеле, прижала к себе и поцеловала. Языком она раздвинула ей губы и просунула язык глубже в рот. Анджела ответила тем же. Поцелуй получился страстным, но недолгим. Таня разжала объятия и отошла на полшага. Неожиданно для себя, девица отъехала умом. Это было видно по растерянному виду и блаженным глазкам. Как в народе говорят, попробуешь пальчика – не захочешь мальчика. Взяв со стола салфетку, Таня кинула ее Анджеле.

– Губки оботри, солнышко.

Пока Анджела вытирала губы и заслезившиеся глаза, Таня вынула из сумочки еще шесть пятидесяток и добавила их к четырем.

– Посмотри на меня, – сказала она Анджеле. Та посмотрела.

– Здесь пять сотен, – продолжила Таня. – Они твои. Купи себе что-нибудь хорошее – от меня. Если не возьмешь, я обижусь. Это не плата за услугу.

Анджела кинулась к Тане с объятиями. Та мягко, но решительно отстранила ее:

– Иди. И сделай все, как я просила. Ради меня. Анджела пошла к дверям. На пороге она остановилась, раскрыла сумочку, достала из нее двадцатидолларовую бумажку и положила на резную консоль.

– Я не приду, – сказала она. – Не могу сегодня…

– Понимаю, – сказала Таня. – Ступай. Я навру ему что-нибудь.

Она не стала дожидаться Джонни. Раз до сих пор не позвонил, значит, нашел другое развлечение. А если даже и нет – утром можно объясниться.

Таня вышла из номера и захлопнула дверь. В коридоре, по пути в свой номер, она столкнулась с Джонни. Он шел в обнимку с двумя пьяными финнами, размахивая ключами. Из кармана у него торчала непочатая литровка «Столичной». Финны тоже были не пустые.

Джонни тупо уставился на нее, но тут же расплылся в улыбке.

– О, мисс Танья! – радушно проревел он. – Это мои друзья! Мир-дружба!

Пойдемте с нами, а?

– В другой раз, Джонни!

Джонни посмотрел на нее с пьяной обидой, но, моментально забыв о ней, подхватил новых друзей, и все трое, гогоча, двинулись к нему в номер продолжать веселье.

Таня вошла к себе, захлопнула дверь, направилась в ванну и вымыла лицо теплой водой с мылом. Потом посмотрелась в зеркало.

– Партийная, говоришь? – пробормотала она. Она не стала подкрашивать губы.

Раскрыв стенной шкаф, она сняла с вешалки строгий серый пиджак и юбку к нему.

Одевшись, она положила в карман ключ, зажигалку и пачку сигарет, взяла со стола недочитанный английский детектив и, захлопнув дверь, направилась к лифту.

Таня села на диванчик в холле с аквариумом, раскрыла книжку и стала читать.

– Таня?

Таня подняла глаза. Перед ней стояла подтянутая женщина средних лет в строгой гостиничной униформе. Бесцветные волосы уложены в высокую прическу.

Узкие, поджатые губы. И ледяные глаза.

– Да, это я.

Обе одновременно достали из карманов одинаковые сигареты – длинноствольный «Уинстон», – одновременно протянули друг другу, посмотрели на пачки и одновременно расхохотались.

Алевтина Сергеевна плюхнулась на диван рядом с Таней.

– Ну, рассказывай, темнилка рыжая!

После нескольких удачных проб деловое сотрудничество стало регулярным.

Анджела, ставшая кем-то вроде связной между Таней и Алевтиной Сергеевной, привезла заграничную папку с твердыми пластмассовыми корочками. В этой папке было в алфавитном порядке подколото тридцать шесть тонких прозрачных папочек со своего рода «личными делами»: имя или псевдоним, возраст, основные антропометрические характеристики (рост, вес, объем груди, талии, бедер, длина ноги в шаге, размер одежды и обуви), главные ролевые характеристики («гаврош», «тургеневская девушка», «поэтесса-интеллектуалка», «генеральская жена», «африканская страсть», «невеста-девственница», «вокзальная», «пастушка», «эсерка Каплан», «Снежная Королева», . «партайгеноссе» и так далее, включая даже «мясника»), любимые позы и виды соитий, индивидуальный прейскурант на основные и дополнительные услуги и телефон диспетчера Оксаны Сергеевны. Это была родная сестра Алевтины, жившая на алименты от мужа – полковника милиции. Таня эту сестру не видела ни разу, хотя по телефону общалась регулярно. В некоторых делах имелись особые отметки типа «храпит», «спиртного не давать!», «забывшись, кусается», «ценности прятать от греха!».

К каждому делу прилагался стандартный набор цветных фотографий: лицо крупным планом и пять в полный рост – одна в одежде и четыре без оной – вид спереди, вид сзади и две произвольные, наиболее эффектно подчеркивающие искусство фотографа и прелести модели. Потом, когда некоторые фотографии изрядно затрепывались, Таня придумала делать новые прямо на ранчо. Джабраил, мастер на все руки, наловчился щелкать девочек не хуже анонимного фотографа Алевтины.

Этот бесценный альбом Алевтина составила специально для Тани, почувствовав, видимо, что с появлением «темнилки» ее собственный бизнес выходит на качественно иной уровень.

Изучив папку, Таня вынула из нее одно дело – Анджелы, «начинающей актрисы».

Его она не станет показывать никаким гостям, а прибережет для личного пользования. Летом, в гостинице, начав с большой неохотой, Таня была вынуждена признаться себе, что это дело оказалось несравненно приятнее и волнительнее, чем стриптизы перед Генералом или игры с Папиком.

Папка лежала прямо в гостиной, и Таня охотно показывала ее всем гостям. Они смотрели, как правило, делали свой выбор, вместе с Таней составляли график и приблизительную смету. Потом Таня звонила диспетчеру, оставляла заказ и согласовывала технические детали. Иногда требовалось внести изменения. Скажем, кто-то мог заболеть, влипнуть в неприятность с милицией – такое изредка случалось – или отправиться с надежным клиентом в путешествие. Тогда Таня обсуждала изменения с гостем и только после этого делала повторный звонок.

Девочки добирались автобусом, электричкой или приезжали на такси. Иногда их привозил на «волге» Джабраил. Сначала безмолвная Женщина отводила их в Танин кабинет, где Таня проводила с ними предварительную беседу о нюансах предстоящей работы и давала на подпись заранее составленный счет в двух экземплярах. Этот счет Таня всегда составляла с десятипроцентным люфтом, чтобы сразу пресечь всякие споры и разногласия. И только потом девочки вместе с Таней шли к гостям.

Покидая ранчо наутро, а то и через день-два, они забирали с собой один экземпляр счета, который затем передавался Алевтине, а второй Таня складывала в особую коробочку – Папику к оплате.

Девочкам гости не платили ничего. Выпрашивать у них что-либо запрещалось категорически под угрозой колоссального штрафа или увольнения – здесь вам не гостиница. Таня об этом даже не напоминала, уповая на доходчивость наставлений Алевтины. И действительно, ни одного такого случая замечено не было. Очень часто гости делали девочкам подарки по собственной инициативе. Это не возбранялось.

Собственно оплата услуг Таню не касалась совершенно. Некоторые гости оставляли деньги Папику или, в его отсутствие, Джабраилу. В других случаях Папик брал все расходы на себя. Раз в месяц Таня суммировала накопившиеся счета, заносила итог в специальную графу домашнего гроссбуха и показывала Папику или Джабраилу. Джаба приносил соответствующую сумму денег, складывал в портфель и ехал в город, на квартиру диспетчера. Там его ждала Алевтина. Она пересчитывала деньги, сверяла сумму по тем счетам, которые хранились у нее, и забирала деньги, выдавая Джабраилу расписку, которую Джабраил привозил и отдавал Папику. Девочки получали зарплату непосредственно у Алевтины. И никто, кроме Тани и Алевтины, не знал, что пять процентов комиссионных со всей суммы откладывались на счет Тани, и она могла получить их у Алевтины по первому требованию и без всякой расписки.

Эта схема начала работать в сентябре. Папик узнал о ней в начале августа, когда Таня привезла очередную группу в Москву и в свободный вечер, предварительно созвонившись, приехала к нему на квартиру. Тогда он отмолчался, но судя по тому, что уже в сентябре удвоил ей жалованье, а с октября накинул еще, Танину инициативу оценил очень положительно.

Раз в месяц к Тане приезжала Анджела, но ее визиты на ранчо были преимущественно деловые. Она привозила от Алевтины новые «личные дела», изымала дела уволившихся по состоянию здоровья, семейным обстоятельствам (т. е. удачному выходу замуж, как правило, за иностранца) или, наоборот, в связи с переходом на другую работу (в большинстве случаев принудительную). Они ужинали с Джабраилом или с гостями, которым Таня представляла Анджелу как свою подругу. Потом, по указанию Тани, Женщина стелила Анджеле постель на диванчике прямо в Таниной спальне. Естественно, как только Женщина закрывала за собой дверь, Анджела перепрыгивала в Танину широкую кровать. Ночь принадлежала только им. Утром Таня подвозила Анджелу до метро, а сама ехала дальше, в университет.

VI

Проводив глазами Павла, оттаскивающего на перрон последнюю коробку, Таня села в машину и завела мотор. Надо было спешить. Папик особо подчеркнул, чтобы сегодня к ужину не опаздывала – можно подумать, у нее есть обыкновение опаздывать! А по дороге надо забрать билеты для Розенкранца, засвидетельствовать почтение Терентию Ермолаевичу из Охотничьего треста, договориться с ним насчет вертолета для большого волчьего поля, уточнить день, потом забросить Аде голландский стиральный порошок…

Таня ехала по заснеженному городу, и мысль ее непрестанно возвращалась к Павлу. Поди же ты – заскочила случайно в факультетский буфетик, увидела его, и чуть ноги не подкосились. Причудилось, будто это Генерал. Со спины та же фигура, только чуть повыше, а когда он начал разворачиваться и показал свой профиль, сходство сделалось совсем полным. Однако анфас это был совсем другой человек, с близкими к Генералу чертами, но несхожий формой лица и особенно выражением. И все-таки где-то она видела это лицо, определенно видела. И только когда подошел Ванечка Ларин, сначала к ней, а потом и к тому парню, Таня определенно вспомнила: Павлик Чернов, Поль, брат Никиткиной одноклассницы Леночки Черновой, которую все звали Елкой, признанный предводитель «мушкетеров» – тех же Никитки, Ванечки, Елки и примкнувшего к ним Леньки Рафаловича, Елкиного Ромео… Надо же, какой стал – вылитый Марлон Брандо в молодости, брутальный персонаж. Наверное, девочки направо и налево падают…

В свою компанию Никита ее не приглашал. Своего интереса к «мушкетерам» Таня брату не показывала никогда. Но тянулась всей душой в их благородный круг.

Однако Никита был ревнив, и Таня понимала, что ее туда он не допустит.

Павел же всегда был особенный. Наслышанная о нем еще в школе, она в его присутствии приосанивалась, повышала голос, чтобы заметил. Потом, из-за Генерала, и думать забыла. И вот надо же, встретились.

Очень хорошо, что рядом с ними тогда оказался Ванечка, собрат-филолог. Таня была, пожалуй, единственной из признанных факультетских красавиц, которая не только не убегала, завидев Ларина, но и вполне дружески с ним общалась.

Объяснение тому было простое: любовью к ней Ванечка переболел еще в школе и теперь держался с ней настолько спокойно, будто она в его глазах утратила не только красоту, но и половые признаки вообще. Для него она была «сестренка настоящая», поскольку всегда одалживала на бутылочку-другую, а долга никогда не спрашивала.

Как-то раз, уже изрядно под газом, он выцыганил у нее целый червонец и в приливе чувств назвал ее «братком». Таня притворно нахмурилась и отвела руку с червонцем в сторону.

– Да ты, Ларин, уже назюзюканный сверх меры. Какая я тебе «браток»?!

– Настоящий! Сестренка-то, даже самая клевая, больше трехи не даст.

Таня рассмеялась и подарила Ванечке второй червонец, призовой.

И вот теперь это чудо в перьях женится, а Павел специально заехал за ним на факультет, чтобы отовариться к свадьбе в обкомовском распределителе и отвезти продукты на черновскую дачу, где, собственно, и будет гулянка. Не ее, конечно, дело, но лично она таким, как этот Ванечка, вообще запретила бы жениться. Ох, и нахлебается с ним его будущая жена, как ее… Татьяна. Тезка.

Иное дело Павел… Хоть времени у нее было впритирку, неожиданно для самой себя предложила подбросить их до распределителя, а потом и до Финляндского.

Хотелось еще хоть полчасика побыть с ним рядом… Теперь она с ним на равных. Не сомневалась, что сейчас-то уж он ее заметил. Волнение накатило легко и приятно.

«Чистый он, как прозрачный», – подумала Таня. Захотелось умыться самой, вывернуть себя наизнанку, ополоснуть в прохладных струях дождя и ни о чем не помнить, не думать. Все забыть. Что было и что будет. Сейчас, через час, к вечерочку, поздней ночкой…

Поставив машину в гараж, Таня побежала в подвал под циркулярный душ. В шкафчике, где она держала шапочку и полотенце, ее ждала записка. «22.30. № З».

Таня прочла, вздохнула и встала под душ. Сегодня Папику хочется любви…

Ужин она организовала так, чтобы сытые и умиротворенные гости начали часам к десяти позевывать и искать повода удалиться на покой. Что ж, покой так покой.

Не считаться с волей гостя – не в правилах этого дома. Пожелав всем спокойной ночи, Таня зашла к себе, переоделась в халат и тихо спустилась в подвальный этаж, где были оборудованы душевая и сауна. В предбаннике она сразу же подошла к особому вишневого дерева шкафчику, в котором находились наряды весьма своеобычные. Таня отобрала из них те, которые соответствовали «номеру три»…

Посреди выложенной голубой кафельной плиткой комнаты на биде восседал Шеров в разодранной телогрейке и немереных линялых ситцевых трусах, спущенных на колени. Под белой задницей журчала вода. Таня подошла к нему, уперла руки в бока и заорала благим голосом:

– Ты че расселся, дармоед!

– Ну шо ты, любонька, хай подымаешь? – Изо рта разило крутым перегаром.

– Нажрался, кобелина!

Ей хотелось расхохотаться, но это не входило в условия. Попервой, едва захихикав, она получила такую отповедь, что помнила каждое его слово. Хоть и казался тогда пьяным, на деле было все не так. Науку эту усвоила, но и обиды своей не забыла.

– Лапушка… – осоловело заплетался языков босс. – Иди что покажу… Она подошла ближе.

– Че ты показать-то можешь?

– А ты?

Руки его развязали штрипки на байковом халате больничного покроя. Халатик распахнулся, открыв глухой блекло-розовый бюстгальтер, прячущий Танину грудь.

Застежки из белых пуговиц. Простеган белой суровой ниткой. Длинные салатного цвета панталоны были ей совсем не по размеру. Болтались чуть не до колен. В таком обличье можно увидеть старую торговку на одесском пляже, которая одновременно работает и загорает. Белье фирмы «Сто лет Коминтерну».

Шерова же это чрезвычайно возбудило.

– У-у, кобель!.. – сокрушенно покачала головой на это зрелище Таня и, нагнувшись пониже, медленно закрутила кран биде. Босс с размаху, по-хозяйски, шлепнул ее по заду.

– Тьфу ты, лошак скаженный! – сплюнула она и, прихватив шланг, тонкой струйкой воды остудила его плоть.

Папик затрясся, сполз на пол. Взяв шефа под мышки, Таня поволокла его на выход.

Через минут двадцать, совершенно трезвый, он варил ей кофе, как истый дамский угодник после интимной близости.

– Папик, я замуж хочу, – неожиданно для себя сказала Таня.

Шеров выпрямился и вопросительно посмотрел на нее.

– Замуж вообще или замуж конкретно?

– Замуж конкретно.

– М-да, – сказал он. – Не ожидал, хотя ситуация классическая. Что ж, отвечу тоже по классике: «Когда бы жизнь семейным кругом я ограничить захотел…»

Таня с улыбкой поцеловала Шерова в лоб. Ну и самоуверенность!

– Папик, милый, ты-то тут при чем?

– Тогда кто же?

Она рассказала ему все то немногое, что знала про Павла.

– Да, – сказал он, немного подумав. – Неожиданно, но очень перспективно. Сын того самого Чернова, обкомовского? Ты уверена?

– Господи, да я ж у них в доме бывала. Давно, правда.

– А осилишь?

– Или! – Таня весело подмигнула.

– Чем, говоришь, он занимается?

– Павел? Камнями какими-то. Геолог. Могу разузнать поточнее.

– Разузнай, пожалуйста… А вообще так у нас с тобой получается: замысел твой я одобряю, но отпустить тебя в ближайший год-два не могу. Ты мне здесь нужнее.

– Возьми замену.

– Кого?

– Анджелу, например. Шеров поморщился.

– Это после тебя-то?.. Хотя некоторые задатки в ней есть… Что ж, начинай потихонечку вводить в курс дела. Я через годик проэкзаменую, и если справится – отпущу тебя.

– А если его за этот год у меня уведут?

– Это уже твои проблемы. Постараешься – не уведут.

Таня старалась по мере сил. Но своим обществом Павла не баловала. Как говаривал дядя Кока, клиент должен созреть. С другой стороны, совсем не напоминать о себе было бы неосмотрительно – какое бы сильное впечатление она ни произвела на него при первой встрече (а впечатление, как догадывалась Таня, было неслабое), все имеет тенденцию забываться. Тут очень подстатилась случайная встреча. Таня была «при исполнении»: ублажала в «Садко» на пару с Анджелкой одного киевского козла, и как раз появился Павел с каким-то нахряпистым парнишей в легком подпитии. Лучшей обстановки для углубления знакомства и представить было невозможно. Инстинкт подсказывал ей, как лучше действовать… Иногда она готова была сорваться. Когда внутри особенно сильно бурлило, Таня решительно уходила в сторону, подсознательно пугаясь этой стихии, боялась, что почва снова уйдет из-под ног – и тогда она потеряет и его, и себя перед ним…

Новая фаза началась десятого апреля, когда Павел пригласил ее на день рождения. Без толку просидев дома почти до вечера, она уже подумывала позвонить, ему как бы случайно. Но тут как раз позвонил он сам. Обрадовался, что застал дома (еще бы не застал, она специально взяла у Шерова отгул!), извинялся, что не пригласил заблаговременно. Оказывается, начисто забыл о собственном двадцатипятилетии. Что поделать, люди науки славятся рассеянностью – судя по этом показателю, ученый он выдающийся. Свой выход к Черновым она продумала тщательно и вроде не прокололась ни в чем. Очаровала мамашу, особу, судя по всему, изрядно «сучковатую»; вроде бы глянулась самому Дормидонтычу, потенциальному тестюшке; похоже, закрепилась и в сердце Павла. Женщина в ней говорила, что не сегодня-завтра он откроет свои чувства. Подарил ей чудной алмаз – крупный, с мизинный ноготь величиной, мутноватый и почему-то голубой. Видимо, этот алмаз представлял для него какую-то особую ценность. Он даже сказал, что в этом камешке вся его жизнь. И она подолгу держала алмаз в ладошке, разглядывала на просвет, словно тайну Павла разгадывала.

Потом показала камешек Шерову. Он долго изучал кристалл через лупу и попросил на недельку одолжить ему. В Москве он связался с ювелиром, который лишь подтвердил выводы, сделанные Вадимом Ахметовичем: крупный промышленный алмаз, не имеющий практической ювелирной ценности, со множеством трещин и графитовых включений. Голубой цвет камня говорит, с вероятностью до 98%, о родезийском происхождении. За величину и цвет какой-нибудь любитель экзотики мог бы дать тысячи полторы, но такого любителя надо еще поискать. Шеров вернул Тане камень без комментариев. Да и не надо ей комментариев. Ей уже просто не хватало рядом самого камня, как талисмана.

На ранчо все шло тихо-мирно, своим чередом. Но в конце апреля появился гость, которому суждено было стать последним для Тани.

Это был высокий, толстый, седой и очень вальяжный грузин лет шестидесяти.

Он прибыл в отсутствие Шерова, которого на ранчо ожидали со дня на день. Получив предварительные указания от хозяина, Джабраил распорядился принять гостя по высшему разряду.

Гость привез с собой бочонок великолепного полусладкого вина и несколько бутылок коньяка с рельефным позолоченным профилем Шота Руставели. Этот двадцатипятилетней выдержки коньяк прославился тем, что никто и никогда не видел его на прилавках какого бы то ни было советского магазина.

Тане он велел называть его «дядей Афто», от похода в Эрмитаж и театры отказался, альбом с девочками просмотрел с интересом, но от их услуг тоже отказался, зато с удовольствием прогулялся с Таней по островам, подернутым первой нежной зеленью. Обедал и ужинал он на ранчо.

На второй вечер, когда они остались в гостиной одни, он накрыл руку Тани своей большой волосатой ладонью и выразительно посмотрел в глаза. Таня приготовилась дать вежливый отпор, но по интонациям дяди Афто поняла, что дело тут совсем в другом.

– Знаешь, дэвочка, – сказал он. – Моя дочь Нино вышла замуж за мингрела, рыжего, как пламя, и подарила мне внучку Кэтэван, по-русски Катя. Ты, дэвочка, очень похожа на мою Катю. Когда я тебя увидел здесь, мое старое сердце заныло. Я не понимаю, объясни мне, ты – жена Вадима?

– Нет.

– Ты любишь его?

– Нет. Я у него работаю.

– Извини, но разве это работа для хорошей девушки? Тебе нужно найти порядочного, надежного человека, выйти за него замуж и подарить ему много красивых и умных детей…

В голосе дяди Афто была какая-то магическая сила, которой Таня не могла противостоять; у нее язык не поворачивался сказать этому старому прохвосту, что это не его ума дело.

– У меня есть жених, – тихо сказала она. – Это очень хороший человек.

– Если он хороший человек, зачем он мирится, что ты здесь? Зачем не заберет тебя? – Он не знает, что я здесь работаю. И вообще, дядя Афто, я не понимаю, чем так плоха моя работа. Я то же самое делала на каникулах в «Интуристе», а когда получу диплом, наверное, уйду туда совсем. Уверяю вас, я не ложусь под гостей – это в мои обязанности не входит…

– Мне жалко тебя, дэвочка.

Таня обозлилась – как смеет этот жирный ворюга жалеть ее! – но виду не подала. Дядя Афто с грустью посмотрел на нее и переменил тему разговора. Он так интересно рассказывал про старый Тбилиси, что Таня уже через две минуты совершенно забыла про свою злость.

Утром, когда дядя Афто еще спал, Джабраил задал Тане особенно крепкий душ Шарко и уже на самом исходе процедуры сказал:

– Сегодня в город не едешь. Хозяин звонил – он ждет вас с Афто на пикник, часам к двенадцати. Повезешь его к озеру, сразу за озером свернешь налево, на проселок, проедешь километра два. Я буду ждать.

– Почему не едешь с нами?

– Я пораньше поеду. Шашлык готовить надо.

Утро было теплое, ясное, с обещанием погожего, почти летнего дня. Таня с удовольствием попила кофейку и позволила себе побездельничать в ожидании пробуждения дяди Афто. Шеров время от времени устраивал такие «завтраки на траве», подбирая какое-нибудь живописное местечко. Там всегда бывало весело, а шашлыков, равных тем, которые на таких пикниках мастерил Джабраил, вероятно, не существовало в природе.

Дядя Афто проснулся не в очень хорошем настроении – ломила спина, давала о себе знать много испытавшая печень. Но, глядя на розовое, оживленное лицо Тани, слушая ее веселый голос, рассказывающий об ожидающих их умопомрачительных шашлыках на лоне весенней природы, и сам постепенно приободрился, помолодел и принялся рассказывать о традициях шашлычного стола. Он продолжал рассказ и сидя рядом с Таней в желтых «жигулях».

Промчавшись по шоссе, они сразу за озером свернули на глухой проселок.

Проехав по ухабам километра три, Таня с облегчением увидела на обочине темную фигуру Джабраила.

– Вот и Джаба, – сказала она дяде Афто. – Дальше, наверное, пойдем пешком.

Она притормозила возле неподвижного Джабраила. Дядя Афто не по годам проворно выбрался из машины, обошел ее спереди и, повернувшись к Джабраилу спиной, галантно нагнулся перед Таниной дверцей, намереваясь распахнуть. Она не успела даже взяться за ручку – в секунду лицо дяди Афто страшно перекосилось, побагровело, руки его стремительно взметнулись к горлу, он выгнулся, отпустив дверцу и отступив на шаг от машины.

Этот стоп-кадр будет стоять перед глазами Тани до конца дней. Дядя Афто, в последнюю секунду спинным мозгом почувствовавший опасность и успевший таки просунуть пальцы под велосипедную цепь, которую накинул ему на шею Джабраил.

Сведенное судорогой предельного усилия лицо Джабраила… Мужчины стояли совершенно неподвижно, вжимаясь в землю ногами, чтобы не потерять равновесия.

Вся сила рук Джабраила шла на то, чтобы сжимать цепь, а Афто не мог вытащить из-под цепи свои руки, иначе тут же был бы задушен. Глаза обоих выкатывались из орбит.

Слабо понимая происходящее, она дернула за ручку, чтобы бежать от этих застывших лиц. Потыкала, всхлипывая, открыть не сумела. Обмякла и в полной безысходности от того, что деваться некуда, нашарила под водительским сиденьем монтировку, на ватных ногах переползла к незащелкнутой правой дверце, обреченно, словно себя гнала на казнь, по следам дяди Афто обошла капот и обрушила монтировку на голову старика. Гори все синим пламенем.

Он рухнул, словно подкошенный. Джабраил на мгновение выпустил цепь, чтобы не упасть рядом с Афто, пошевелил занемевшими пальцами, наклонился и уже беспрепятственно сдавил цепью шею Афто. Тот дернулся и замер. Лицо его мгновенно почернело, изо рта вывалился толстый язык.

Джабраил отпустил цепь, выпрямился, посмотрел на лежащего Афто, снова нагнулся и, ухватив труп под плечи, стащил с проселка.

– За ноги бери, – прохрипел он, обращаясь к Тане, которая замерла с монтировкой в руках. – Яма близко.

Таня, двигаясь как робот, подошла и взялась за лодыжки Афто.

Вдвоем они оттащили покойника метров на пятнадцать в лес, к свежевыкопанной яме, у края которой торчали из кучи земли две короткие саперные лопатки. Они сбросили Афто в эту яму.

– Помогай, – сказал Джабраил, взявшись за лопатку. – Быстро надо.

Но она не могла. Едва успев добежать до кустов, она грохнулась на колени, зажимая рот от подступившей рвоты. Когда вернулась, вскопанный участок ничем не отличался от окружающей земли, не успевшей просохнуть после зимы. Танины джинсы и высокие замшевые ботинки пришли в жуткое состояние. Лицо и руки были перепачканы землей и блевотиной.

– Иди, – сказал Джабраил. – Оботрись какой-нибудь тряпочкой в машине и поезжай. Я следы уберу.

Таня безмолвно пошла к проселку, села в машину и поехала на ранчо. Оставив машину возле ворот, она ворвалась в дом, чуть не сбив с ног открывшую ей дверь Женщину, взлетела по лестнице к себе в спальню и, как была, рухнула поперек кровати, перепачкав белоснежное покрывало.

Тело ее несколько раз дернулось в рыданиях, а потом она то ли потеряла сознание, то ли заснула.

Она не знала, сколько времени провела в забытьи. За окном был еще день – теплый, почти летний. Она с омерзением скинула с себя грязные ботинки, джинсы, свитерок и в одном белье устремилась в душ. По дороге ей никто не встретился.

Отмывалась она долго, тщательно, горячей водой и мылом. Когда наконец вышла и стала вытираться, сообразила, что переодеться ей не во что. Она распахнула особый шкафчик, после некоторого раздумья остановилась на богато расшитом халате турецкого султана. Закрывая дверцу, она отчетливо поняла, что больше никогда не раскроет этот шкафчик.

Сегодня перевернута еще одна страница жизни.

Поднявшись на второй этаж, она услышала приглушенные голоса, доносящиеся из-за чуть приоткрытой двери в конце коридора. Из кабинета Шерова.

Таня влетела в кабинет мимо стоящего Джабраила прямо к письменному столу, перегнулась через стол и влепила Шерову оглушительную пощечину.

Голова его дернулась, но он тут же вернул ее в исходное положение и, скорбно улыбнувшись, подставил Тане другую щеку.

– Бей, – сказал он. – Ты имеешь право. Занесенная рука Тани остановилась на полпути.

– Джабочка, – сказал Шеров. – Придержи-ка ее. Только нежненько.

Джабраил подошел к Тане сзади и заключил ее в железные объятия.

– Выслушай меня, – сказал Шеров. – Так было надо. Получилось так, что или он – или я. Пришлось идти на крайние меры. Ты не представляешь, кто такой оказался этот Афто…

– Да насрать мне на вашего Афто! – взорвалась Таня. – Делайте с ним что хотите! Зачем вы меня-то за болвана в эти игры посадили?!

Шеров переглянулся с Джабраилом.

– Понимаешь, так тоже было надо, – сказал Шеров. – Если бы мы тебе рассказали, Афто определенно заподозрил бы неладное. Нюх у него был собачий. А ты молодец! Ах, какой молодец!

– А вы – два козла вонючих! – с жаром сказала Таня.

– Очень может быть… А вот тебе надо отдохнуть. Хорошо отдохнуть…

Джабочка, открой-ка ей ручку до локтя.

Шеров встал, подошел к тумбочке, достал оттуда железную коробку и извлек из нее полиэтиленовый шприц и ампулу с темно-красной жидкостью. Таня забилась в руках Джабраила, но тот держал крепко. Пальцы Шерова нащупали вену на локтевом изгибе и ловко ввели шприц. Таня перестала сопротивляться.

– Это… это яд? – упавшим голосом спросила она, к Шеров улыбнулся.

– Танечка, ты нас за каких-то негодяев держишь. Ты погоди, сейчас тебе будет так хорошо…

И действительно, секунд через десять комната наклонилась и нежно-нежно отплыла куда-то вдаль.

К Тане приблизился висящий над столом Шерова пейзаж с лесной дорогой. Она воспарила над своим телом и плавно опустилась на теплую, мягкую дорогу. Над ней шумели вековые дубы, играя тенями листьев на ее прохладной коже. Она сделала один легкий шаг, другой, потом обернулась и посмотрела вверх. Половину неба занимало колеблющееся в дымке лицо Шерова.

– Папик! – блаженно простонала она. – Я тебя люблю! Ты убил меня…

Джабраил растерянно сжимал в руках обмякшее тело Тани.

– Джабочка, отнеси ее, пожалуйста, на кроватку, – сказал Шеров. – Пусть девочка отдохнет хорошенько. Я с ней потом поговорю.

Таня проспала двое суток. Когда она открыла глаза, у изголовья сидел Шеров и нежно держал ее за руку.

– Проснулась, хорошая моя? – спросил он. – На-ка.

Он поднес к ее губам стакан с какой-то мутной жидкостью.

– Не очень вкусно, но надо выпить, – сказал он. Таня послушно выпила горьковатую, но не такую уж противную жидкость. Почти мгновенно с глаз ее сошла пелена, сознание сделалось ясным и чрезвычайно активным. Она приподнялась и села.

– Ты сделала для меня больше, чем можешь представить себе, – сказал Шеров.

– Я твой должник. Как минимум, ты заслужила хорошую премию и длинный отпуск.

Вот, – сказал он, протягивая ей конверт.

Таня раскрыла конверт. В нем лежала нераспечатанная пачка денег, заграничный паспорт на ее имя, билет на самолет до Одессы и путевка в круиз «Одесса-Ленинград» вокруг Европы.

– Теплоход отходит двадцать восьмого мая, – сказал Шеров. – Варна-Стамбул-Афины-Неаполь-Рим-Мальта-Марсель-Барселона-Лиссабон-Гавр-Париж-Гавр-Лондон-Копенгаген-Гамбург-Стокгольм-Хельсинки-Ленинград.

Всего двадцать четыре дня. Придется тебе сдавать сессию досрочно. Впрочем, у тебя почти месяц на подготовку. Потом можешь отдыхать на свое усмотрение. Раньше пятнадцатого августа я тебя не жду. А это твои отпускные.

Он протянул ей еще одну пачку.

Таня положила деньги и все остальное на подушку, выпрыгнула из постели и закружилась по комнате, увлекая за собой Шерова.

– Папик, хочу шампанского! – смеясь, заявила она.

– Что ж, прошу в гостиную. Потом переодевайся, собирай вещички, и Джаба отвезет тебя к матери. Поживешь пока дома.

– Так надо?

– Так надо. Пошли пить шампанское.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Пробоина
(1995)

I

– Спасибо, Таня, – со вздохом проговорил Иван, перебросив через руку плащ.

– Пора мне. Спасибо за все. Будьте счастливы и нас не забывайте.

– И тебе всяческого счастья, – сказала Таня и подставила щеку для поцелуя.

Иван приложился сухими губами, тут же отвел побитую сединой голову.

– Лучше пожелай мне покоя и довольства, – еле слышно пробормотал он. – А счастье свое я упустил. Давно уже.

– Ну что ты! – поспешно возразила Таня, но при этом совсем непроизвольно кивнула головой: упустил, годы протранжирил.

Он отвернулся, сгорбился, вышел, не оглядываясь. А Таня воротилась в гостиную. Павел сидел у окна и курил. Она подошла, опустилась в соседнее кресло.

Павел поднял голову.

– Ну что?

– Устала… Ты оказался прав. Ни к чему все это было затевать. Такие все чужие, и нам, и друг другу. А уж как старались, себе и другим внушали, будто по-настоящему рады встрече. Даже когда тебя увидели, живого и здорового, обалдели, конечно, но так ли уж обрадовались?.. Знаешь, такое чувство, будто захотела второй раз войти в ту же реку, а реки уже нет, одна старица застойная.

Окунулась – и вся в грязи, в ряске, не отмоешься…

– Ты действительно устала. Слишком много впечатлений навалилось разом, а теперь отхлынуло. Я бы на твоем месте прилег немного.

– А ты?

– Не хочется.

– Думы одолели?

– Одолели. Не помню, рассказывал тебе или нет, только в этот самый день ровно двадцать четыре года назад мы начало новой жизни отмечали.

– Как это – новой жизни?

– Окончание школы. Их класс только-только выпускные сдал.

– Их класс? – недоуменно переспросила Таня.

– Ну да. Они ведь все в одном классе учились – и Ванька, и Леня, и Ник… и Елка тоже… Таким составом на озера и рванули, на велосипедах. Молодые были, у каждого все впереди. А теперь вот встретились… те же, но без Елки…

– Прости, я не знала…

– Не извиняйся. Ты правильно поступила. Нужно было взглянуть в глаза друг другу еще раз – наверное, последний. Я за сегодня много пережил и, кажется, многое понял.

– Что ты понял?

– Пока не знаю. Точнее, знаю, только в слова не ложится. Что ничего не бывает случайно, что ли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.