Патриция Вентворт
Кольцо вечности

Анонс

«Кольцо вечности» по своему замыслу явно предвосхищает романы конца «Золотого века». Если для американского детектива обнаружение трупа незнакомого человека является самым что ни на есть обыденным, то для англичан подобное событие – дело из ряда вон выходящее За исключением уже поздней Кристи – романа «Часы», также трактующего тему неизвестно откуда появившегося трупа, – примеров подобной темы и не вспомнишь. Англичане явно предпочитали трупы неблаговидных родственников, связь с которыми была утеряна в незапамятные времена.

Образ главной героини, Сисели, является во многом символичным (что очень необычно для детектива!). Русскому читателю она может напомнить Ирэн из знаменитой «Саги о Форсайтах», каждое ее появление на страницах романа отмечено необыкновенной поэтичностью («Эта девушка могла бы танцевать под музыку ветра на опавших листьях, украсив волосы алыми ягодами»). Рядом с ее миром соседствует мир страданий, мир Эллен Каддл, Агнес Рипли, девчушки у телефона, и когда читатель знакомится с предысторией преступления, становится ясно, что это сопоставление не случайно. Сисели приходится не только соприкоснуться с нелицеприятной стороной жизни, но и вступить в борьбу за человека, которого она считает несправедливо подозреваемым, а заодно и переосмыслить свои собственные черты характера.

Сейчас, когда английский детектив стал куда реалистичнее и сменил свою социальную направленность, в нем уже не найдешь определенно аристократической точки зрения на вещи, например, абсолютное недоверие по отношению к легкомысленным девушкам и представителям артистических профессий. Что касается морали, то она носит весьма классовый характер: «Погибшей девушке скучно жилось на ферме, но ее смерть развеяла скуку».

Впервые роман вышел в Англии в 1948 году.

На русский язык переведен И. Топорковой специально для настоящего издания и публикуется впервые.

Глава 1

Мэгги Белл протянула руку и подняла телефонную трубку. Рука была тонкой, костлявой, с узловатыми пальцами, и двигалась рывками. Все движения Мэгги были резкими. Ей уже минуло двадцать девять лет, но она почти не выросла с тех пор, как пережила то, что в семье с оттенком гордости называли «несчастным случаем». Когда Мэгги было двенадцать лет, на деревенской улице ее сбила машина.

Целыми днями Мэгги лежала на кушетке, придвинутой к окну в комнате над бакалеей мистера Биссета. Именно так мистер Биссет предпочитал называть свой магазин, но на самом деле многие товары в нем не относились к бакалейным. Разумеется, бакалеей можно было назвать длинные лакричные полоски – сладость, давно забытую во многих деревнях Англии, приготовленную по семейному рецепту мистера Биссета, но только не мохеровые или кожаные вещи, висящие на крюках по обе стороны от двери магазина. Лук, помидоры, яблоки, груши и орехи по сезону занимали в бакалее законное место, но с ними соседствовали хлопчатобумажные комбинезоны и целые ряды крепких ботинок, мужских и женских, свидетельствуя о том, что Дипинг – всего лишь деревня, а бакалея мистера Биссета – крошечный универсальный магазин.

В хорошую погоду Мэгги выглядывала из окна над входом в магазин и видела почти всех жителей Дипинга. Многие прохожие махали ей рукой или восклицали: «Доброе Утро!» или «Привет, Мэгги!» Миссис Эбботт из Эбботтсли никогда не забывала поздороваться с Мэгги. Она приветственно помахивала рукой и улыбалась, полковник Эбботт поднимал голову и кивал, а мисс Сисели взбегала по лестнице с какой-нибудь книгой или журналом и уходила не сразу. Мэгги много читала. Надо же чем-то заняться, если целыми днями лежишь. Такое оправдание нашла себе Мэгги, выросшая в среде, где чтение означало праздность.

Мисс Сисели приносила Мэгги отличные книги, однако навязывать ей свои вкусы не пыталась. Подобные попытки Мэгги замечала сразу и давно уже научилась пресекать их, прячась в непроницаемых доспехах. Ей нравились истории успеха вековой давности – о босоногом мальчишке, который продавал газеты на улицах, а потом стал миллионером, о незаметной девушке-дурнушке, которая в конце концов превращалась в изумительную красавицу или герцогиню. Мэгги с удовольствием читала и про тщательно продуманные убийства, когда под подозрением по очереди оказываются все враги и друзья покойного. Она любила приключенческие романы, в которых герои перебираются через пропасти по веревочным мостам или бредут по болотам, кишащим змеями, крокодилами, тиграми и львами, каждую минуту рискуя стать жертвами огромных обезьян.

Эбботтсли был настоящей сокровищницей. Миссис Эбботт любила повторять, что владеет самой большой в Англии библиотекой макулатуры – «читать ее так приятно после всех этих книг о войне, не говоря уже о газетах – слишком уж современными они стали, если вы понимаете, что я имею в виду».

Но чтением занятия Мэгги не исчерпывались. В сидячем положении она могла шить, правда недолго. Ее мать была деревенской портнихой, и, разумеется, Мэгги помогала ей чем могла. Пуговицы и петли, крючки и петлицы, а также всевозможная отделка – это была ее доля работы, и она выполняла ее резкими, дергаными движениями, но весьма аккуратно. Миссис Белл умела находить заказы, к ней обращались обитатели всех соседних поместий. Всю войну она перешивала и перелицовывала старье, ветхие вещи, которым полагалось бы покоиться в сундуках. Миссис Белл и Мэгги с гордостью вспоминали тот момент, когда миссис Эбботт принесла им старое свадебное платье леди Эвелин Эбботт и спросила, можно ли перешить его для мисс Сисели. «Таких нарядов теперь не найти, а Сисели обожает это платье. Лично я не хотела бы выйти замуж в свадебном платье бабушки, но сейчас старина в моде, а платье и вправду чудесное».

Пышные складки кремового атласа заполнили всю комнату. Длинный придворный шлейф был расшит жемчужными розетками, но покрой самого платье оказался простым и выгодно подчеркивал красоту брюссельских кружев. Мэгги впервые в жизни увидела такую прелесть – прикосновение к платью вызывало у нее дрожь. Какая жалость, что мисс Сисели – невзрачная смуглая худышка! Странно, что ей досталась такая внешность. Ее отец, полковник, был привлекательным, видным джентльменом, миссис Эбботт никто не назвал бы красавицей, но она полностью соответствовала представлениям миссис Белл о холеной, утонченной женщине, умеющей носить изящную одежду, л маленькую смуглянку мисс Сисели красили только большие глаза, вот и все. И ей досталось такое чудесное свадебное платье из кремового атласа! Впрочем, роскошное платье не принесло ей счастья. Мисс Сисели вернулась в Эбботтсли, а мистер Грант Хатауэй остался в Дипсайде, и в округе поговаривали о разводе. Никто не знал, что произошло между ними – они расстались, прожив вместе всего три месяца. Даже Мэгги не понимала, что происходит, а Мэгги многое знала, потому что когда она не шила и не читала, она слушала телефонные разговоры.

В Дипинге существовал бесценный источник тайной информации – общий телефонный провод. Этой линией сообща пользовались жильцы дюжины домов, где были телефоны. Всякий мог подслушать разговор соседа – достаточно было снять трубку. Жителям Дипинга полагалось бы проявлять особую осторожность, но близкие знакомства порождают равнодушие, если не пренебрежение к таким мелочам. Трудно не стать жертвой иллюзий, когда пользуешься собственным телефоном у себя в комнате. Мэгги знала самые удобные часы для подслушивания и сумела собрать немало сведений о множестве соседей, но так и не выяснила, почему Сисели Хатауэй ушла от мужа. К разгадке этой тайны Мэгги приблизилась однажды вечером, когда сняла трубку и услышала голос Гранта Хатауэя:

– Сисели…

Пауза тянулась так долго, что Мэгги уже решила, что ответа не будет. Но затем тонкий сдержанный голос произнес:

– В чем дело?

Мэгги слушала жадно, стискивая костлявой рукой трубку; кончик ее длинного заостренного носа возбужденно подрагивал. Она услышала, как Грант Хатауэй сказал:

– Так больше продолжаться не может. Я хочу увидеться с тобой.

– Нет.

– Сисели!

– Мне нечего вам сказать. И вам нечего сказать мне.

– Вот тут ты ошибаешься. Я должен многое объяснить тебе.

Последовала очередная томительная пауза. Затем Сисели Хатауэй выпалила:

– Я ничего не желаю слышать.

– Сисели, не глупи!

И тут Сисели Хатауэй произнесла странные слова:

– У глупца деньги не задерживаются. Можешь забирать их.

А потом от грохота брошенной на рычаг трубки содрогнулась вся телефонная линия. Трубку бросил мистер Грант: Мэгги поняла это, когда услышала, как на расстоянии мили, в Эбботтсли, вздохнула мисс Сисели. Затем и она положила трубку.

Похоже, они поссорились из-за денег. Мисс Сисели получила большое наследство от старой леди Эвелин после того, как та порвала со всеми родными. А в карманах мистера Гранта было пусто: все знали, что у него есть только просторный дом и ферма, эксперименты на которой пока не принесли ощутимых плодов. Впрочем, мистер Грант не сомневался, что рано или поздно затраты окупятся.

Мэгги бесстрастно подумала, что мисс Сисели насолила самой себе. Женившись на богатой женщине, любой мужчина вправе распоряжаться ее состоянием, верно? К тому же мистер Грант так хорош собой, что способен вскружить голову любой девушке. Если дурнушка мисс Сисели не образумится, кто-нибудь уведет у нее мужа.

Мэгги снова приложила трубку к уху и услышала женский голос, говорящий с акцентом, который показался ей необычным.

– Мистер Хатауэй? Я хотела бы поговорить с мистером Хатауэем.

Глава 2

На следующее утро, в субботу, Фрэнк Эбботт был приглашен на чай к мисс Алвине Грей. Фрэнк проводил выходные у дяди и тети, к которым был очень привязан. Полковник Эбботт был настолько похож на его отца, что Фрэнку порой казалось, будто он вернулся домой на каникулы, а к добродушной, непоследовательной миссис Эбботт он привык относиться со свойственным ему чувством юмора с Сисели они часто поддразнивали друг друга, пока она не вышла замуж и словно отгородилась стальной решеткой. Никто не знал, почему она рассталась с мужем. Моника Эбботт горько сетовала по этому поводу.

– Казалось бы, матери она должна была рассказать все, но я не услышала ни слова, ни единого словечка. Она просто заявила, что больше не желает его видеть и скоро разведется. А когда мистер Уотерсон объяснил ей, что при отсутствии основания – к примеру, измены мужа и так далее – это невозможно, ей-богу, Фрэнк, я думала, она лишится чувств. Оказалось, это Грант может подать на развод за нарушение супружеских обязанностей, но не раньше чем через три года, а Сисели не вправе развестись с ним, если Грант не дал ей на то оснований. На это Сисели ответила только: «Не дал», – и покинула комнату. Конечно, было бы лучше, если бы она уехала, пожила где-нибудь, пока не утихнет скандал, но она твердит, что не понимает, почему должна покидать дом. В ее возражениях есть смысл, но, дорогой мой Фрэнк, нам так неудобно, тем более что мы успели почти примириться с ним. Грант вообще не бывал в церкви, пока не начал ухаживать за Сисели. Ты ведь знаешь, она играет на органе. Гейнсфорды подарили этот инструмент церкви в память о сыне, погибшем в пятнадцатом году. Орган замечательный, Сисели играет прекрасно. Может, поэтому Грант и приходил в церковь – не знаю, но он по-прежнему не пропускает ни одной воскресной службы, а потом подходит к нам как ни в чем не бывало. Конечно, Сисели рядом нет, она играет подолгу, а он и не ждет – просто подходит к Реджу и ко мне и заговаривает о чем-нибудь, а нам приходится отвечать, и все вокруг глазеют – никакого понятия о манерах у этих людей! – а потом удаляется так, будто на ногах у него сапоги-скороходы. А Сисели играет похоронный марш или еще что-нибудь, опаздывает к ленчу – а ведь она знает, что это один из двух верных способов вывести миссис Мейхью из себя, второй – это отказаться от еды, что миссис Мейхью воспринимает как оскорбление, – и является с таким видом, будто ей только что повстречалось семнадцать привидений! – Миссис Эбботт на миг умолкла, чтобы перевести дыхание, и с новой энергией добавила: – Хотела бы я столкнуть их лбами, чтобы образумить!

Светлая бровь сержанта Фрэнка Эбботта приподнялась.

– Что же вам мешает?

Миссис Эбботт грустно рассмеялась.

– Их не заставишь подойти друг к другу. Однажды я спросила Гранта, что все это значит. Мы встретились на улице, поблизости никого не было, и он ответил: «Разве Сисели вам ничего не говорила?» Я сказала: «Нет». И он объяснил: «Ничего не происходит, мэм», – поцеловал мне руку и добавил: «Теща покидает ринг!» Ну что я могла поделать? Он очень мил, и, по-моему, Сисели сглупила – мне все равно, что он натворил. И я тоже поступила глупо, расплакалась, а он одолжил мне свой платок – мой вечно теряется в самую неподходящую минуту. О, господи, зачем я только завела этот разговор? Как глупо! Ведь я собираюсь на чай. О, дорогой, спасибо!

Фрэнк смотрел, как она промокает слезы его аккуратно сложенным носовым платком. После того как миссис Эбботт пару раз высморкалась, а Фрэнк заверил, что ни нос, ни глаза у нее вовсе не покраснели, она смущенно улыбнулась и перешла к рассказу о мисс Алвине.

– Она дочь покойного священника. Он дожил до девяноста семи лет. Ей принадлежит дом, где раньше жил церковный сторож. Сама Алвина называет дом «Коттедж Пастора» – он стоит за церковью, очень удобно, потому что она разводит цветы. Но лучше бы она нашла себе другое занятие: сажает их где попало и питает пристрастие к бархатцам. Против них я ничего не имею, в отличие от розового душистого горошка, но мисс Винни не поймешь. Она обожает розовый цвет, что само по себе неплохо, если не злоупотреблять им. Посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь ее комнату!

Как только они встали, Сисели вернулась из сада в сопровождении собак – старого пегого спаниеля и черной таксы с трогательными глазами и вкрадчивыми манерами, сидящей на поводке. В этот момент такса представляла собой воплощение добродетели, поскольку была посажена на поводок еще на улице и таким образом избежала привычных попреков за преследование кошки миссис Каддл.

– Пес вечно гоняется за ней, – объяснила Сисели, спуская таксу с поводка. – А ей это не нравится – конечно, миссис Каддл, а не кошке, – поэтому я посадила его на поводок, пока мы проходили мимо Грейнджа. Разумеется, кошка осталась довольна, – Сисели скорчила гримаску, которая получилась бы очаровательной, если бы дополнялась улыбкой. – Кошкам всегда везет, а эта полосатая злюка – настоящая тигрица. Она сидела на заборе и насмехалась над Брамблом, и, конечно, он рассвирепел – На мгновение Сисели обернулась к Фрэнку, блеснув глазами, но тут же потушила блеск, продолжая рассказывать матери: – Когда я вышла, встретила миссис Каддл – она была не в себе.

Моника мгновенно продемонстрировала нравы деревенской жительницы, которая знает все и про всех.

– Сисели, но она всегда возвращается от миссис Винни не раньше пяти. Ты уверена, что это была миссис Каддл?

Сисели издала неприятный смешок. В последнее время все ее жесты стали резкими и грубоватыми.

– Ну разумеется! Сейчас уже стемнело, но не настолько, чтобы не узнать давнюю знакомую, а когда я выходила, было еще совсем светло. Она поднималась вверх по Лейну, а я спускалась. Похоже, она проплакала весь день. Наверное, из-за Альберта. Лучше бы его убили на войне – тогда он не явился бы сюда и не разбил бы бедняжке Эллен сердце, – внезапно вспыхнув, она повернулась к Фрэнку спиной. – В доме бабушки эта милая, домашняя, уютная женщина средних лет была старшей горничной. Она без памяти влюбилась в шофера Харлоу, бывшего десантника, и имела глупость выйти за него замуж. Только богу известно, что творится у них дома, но она выглядит ужасно. Ну, разве женщины не безмозглы?

Топнув ногой, она вдруг выбежала из комнаты. Брамбл неистово залаял и бросился следом, за ними помчался старый спаниель. Сисели ворвалась в свою комнату, захлопнула дверь и заперла ее, но совершенно напрасно: ей тут же пришлось снова открывать дверь избалованному Брамблу, способному выть у порога до тех пор, пока его не впустят. Даже столь краткую разлуку пес счел достойным поводом для того, чтобы с лаем запрыгать вокруг хозяйки и попытаться на свой манер поцеловать ее – лизнуть в лицо. От этих знаков внимания Сисели расплакалась. Ей пришлось опять поспешно запереть дверь, потому что никто, ни один человек не видел ее плачущей с тех пор, как ей минуло пять лет. Никто, кроме Брамбла, который успокоился, вспрыгнул на кровать, свернулся черной улиткой и мгновенно уснул на зеленом стеганом одеяле. Грант таких привилегий не удостаивался.

Только не Грант! Пламя гнева вновь вспыхнуло в душе Сисели и осушило слезы. Он показал ей нечто невообразимо прекрасное – и все погубил. Нет, хуже: она сама обнаружила, что Грант показал ей иллюзию. А ведь она могла сама найти свое прекрасное нечто и при неудачном стечении обстоятельств лишиться его. Сисели день и ночь терзала мысль о том, что у нее никогда и ничего не было.

Она прошлась по комнате. Шторы были задернуты. Включила лампу у кровати. Свет из-под зеленого абажура придал комнате нереальный, подводный вид. Сисели продолжала ходить из угла в угол, ничего не замечая. Она вспоминала как вышла погулять с собаками, прошла вверх по Лейну и остановилась у Грейнджа, чтобы взять Брамбла на поводок.

В это время из калитки вышел Марк Харлоу. Выпрямившись, Сисели увидела, что он стоит недалеко – на расстоянии не больше двух ярдов, – глядя на нее.

– Вышли погулять? Не поздновато ли?

– Мне нравится гулять в сумерках.

– К тому времени, как вы вернетесь, уже совсем стемнеет.

– Мне нравится гулять в темноте.

– А мне это не по душе, – и дождавшись, когда Сисели гордо запрокинет голову, Марк разразился смехом: – Не мое дело? Пожалуй, вы правы!

– Да.

Он подошел так близко, что мог бы коснуться ее плеча. Брамбл заворчал и натянул поводок, не понимая, почему хозяйка стоит на месте, если вывела его на прогулку.

Голос Марка смягчился.

– Маленькая гордячка.

Глаза Сисели потемнели.

– Да.

– Можно составить вам компанию?

– Нет, Марк.

– Почему?

– Вы мне не нужны. Мне никто не нужен.

Он засмеялся и зашел обратно в свою калитку. Сисели снова зашагала по улице.

Через несколько шагов она спустила Брамбла с поводка и побежала вместе с ним. Старый Тамбл плелся за ними. Смотреть на бегущего Брамбла было смешно; его уши развевались, он то и дело высоко подпрыгивал, успевая в прыжке оглядываться по сторонам. Должно быть, он ждал встречи с кроликами, птицами, кошками, с хорьками или горностаями, или даже со своим заклятым врагом – барсуком. Десятки поколений маленьких такс охотились на барсуков, инстинкты взыграли в Брамбле, заставляя его старательно принюхиваться.

Сисели бежала легко и почти так же быстро, как ее пес.

Ее щеки раскраснелись. Она решила не заходить дальше того, места, где шоссе пересекало Лейн между землями Харлоу и Гранта Хатауэя. Собаки были приучены останавливаться на обочине и ждать приказа хозяйки. Лейн поворачивал в другую сторону и тянулся до самого Лентона. Брамбл явно не понимал, почему с недавних пор они перестали переходить через шоссе. Вместе с Тамблом он послушно остановился на обочине, но вскоре понял, что хозяйка намерена повернуть обратно. Какая досада! Но Тамбл не возражал. Он был уже слишком старым и ожиревшим для долгих прогулок. А Брамбл никак не мог нагуляться. Да и Сисели могла подолгу бежать, а затем со смехом упасть в траву, ласково отталкивая прыгающего вокруг пса, который пытался лизнуть ее в лицо.

Но с недавних пор она перестала смеяться и редко заходила дальше развилки. Вот и сегодня всей троице пришлось повернуть к дому. Солнце уже село, холодные сумерки сгустились над полями справа и слева, окутав две высокие живые изгороди, между которыми шла Сисели. Внезапно их догнал Грант Хатауэй на велосипеде. Сисели не услышала, как он приблизился. Проехав мимо, он остановился, спрыгнул с седла, прислонил велосипед к изгороди и направился навстречу добродушно принюхивающемуся Брамблу и нахмуренной Сисели.

Муж и жена остановились, глядя друг на друга и вспоминая все, что было между ними. Молодой широкоплечий мужчина двигался легко, он не был ни смуглым, ни слишком светлокожим – типичный темноволосый англичанин с серовато-голубыми глазами. Он производил впечатление сильного и вспыльчивого человека. Моника однажды назвала его «непростительно красивым»: «Мужчинам незачем быть красавцами – у них в рукаве и без того припрятано слишком много козырей». Грант Хатауэй не испытывал недостатка в козырях, иначе, пожалуй, Сисели было бы легче простить его. Он смотрел на нее и улыбался. Мысль о том, что от улыбки Гранта у нее по-прежнему сжимается сердце, ранила Сисели, как острый нож. Какое же она жалкое и ничтожное существо, если на нее так действует простая улыбка! Даже когда все будет кончено, когда между ними не останется ничего, Грант улыбнется – и ее сердце снова затрепещет, как рыба на крючке.

– Ну, Сисели, как дела?

Она ничего не ответила. Что она могла? Все уже давно сказано. Лейн – слишком узкая улица, и это на руку Гран ту: если он захочет остановить ее, пройти мимо она не сумеет, а если он дотронется, только дотронется до нее…

Надо ответить хоть что-нибудь: если он прикоснется к ней, ответ будет совсем другим. Как ужасно чувствовать, что все ускользает, и ты становишься дикарем, детищем дикой природы, способным царапаться, кусаться, драться руками и ногами. Сисели ледяным голосом произнесла:

– Мне нечего сказать.

– Неудивительно, что я женился на тебе – нечасто встретишь молчаливую женщину!

На этот раз Сисели не смогла промолчать – в запасе у нее осталось одно оружие, которое никогда не подводило.

– Нет, ты женился на мне по совсем другой, более весомой причине.

Он по-прежнему улыбался.

– Какой я глупец! Ведь я женился на тебе из-за денег, правда? Все время забываю об этом. Такое легко забыть, верно?

Грант знал все трещины в ее броне. Оружие подвело Сисели: Грант оказался неуязвим. Он не знал ни стыда, ни совести, и с легкостью забывал обо всем. Понизив голос, Сисели в ярости выпалила:

– Дай мне пройти!

Он засмеялся.

– Я тебя не держу, – и пока она проходила мимо, Грант нагнулся и схватил Брамбла за загривок.

Поспешно, словно Грант задел ее руку, Сисели бросила поводок и прошагала мимо не оглядываясь. Тем временем Грант трепал Брамбла за уши, осыпал его ласковыми прозвищами и наконец спустил на землю со словами: «Ну беги, мышонок!»

Помедлив в нерешительности, Сисели позвала собаку, но не оглянулась. Брамбл бросился за ней, волоча по земле поводок.

Этим и кончилась встреча, однако ее оказалось более чем достаточно. Погруженная в раздумья, Сисели и по комнате продолжала вышагивать.

Глава 3

Моника и Фрэнк неторопливо шли по Лейну. Сумерки быстро сгущались, предвещая кромешную темноту. Спутники повернули направо, миновали ряд коттеджей и при близились к церкви. Коттедж мисс Алвины стоял на самой окраине деревни, за церковью. Дом был старым, закопченые потолочные балки в гостиной возвышались над плитами пола не более чем на шесть футов. Сочтя балки чересчур мрачными, мисс Алвина выкрасила их в ярко-розовый цвет, совершив этот акт вандализма с воодушевлением, стоя на шатком кухонном стуле. Результат полностью соответствовал ее заявлению, что комната стала гораздо уютнее. Подоконник мисс Алвина красить не стала, просто завалила его розовыми подушечками. Крупные, как цветная капуста, розы красовались на обивке дивана и трех стульев, а шторы, износившиеся за время многолетней службы в гостиной, были подшиты и поражали сочетанием вишневых полос и ярко-синего фона. На стенах комнаты не хватило места всем драгоценным картинам, некогда украшавшим более просторный дом, но мисс Алвина приложила старания, чтобы разместить их все. Полочка с выжженным рисунком висела над каминной доской и помогала ей – служила опорой для множества фотографий и безделушек. Шел январь, прекрасные алые герани в розовых и голубых глазированных горшках, оживляющие комнату летом, были заменены пучками оранжевых бессмертников, пышно разросшихся в садике мисс Алвины.

Хозяйка дома нарядилась в розовую блузку, серый жакет и юбку и приколола к лацкану розовые матерчатые цветы, на вид слегка увядшие. Ее непокорные седые волосы торчали во все стороны из-под черной фетровой шляпы, которая, подобно шторам, знала лучшие времена. Никто из жителей Дипинга никогда не видел мисс Алвину в другом головном уборе. Сисели помнила фетровую шляпу с тех пор, как мисс Алвина наклонялась к ней, восьмилетней девчушке, и угощала розовыми леденцами за то, что Сисели хорошо вела себя в церкви. Волосы, которые прикрывала шляпа, бунтовали против нее – как раньше, так и теперь. Они обрамляли лицо с четкими мелкими чертами, блестящими синими глазами и таким крохотным ротиком, что оставалось лишь дивиться тому, как в него помещается ложка.

Все эти подробности Фрэнк заметил еще при обмене Рукопожатиями. Кланяясь, он выпрямился осторожно, чтобы не стукнуться головой о розовую потолочную балку. Наконец не без облегчения опустился на стул, а мисс Алвина сразу завела разговор на тему, к которой Фрэнк уже привык, но тем не менее испытал приступ дикой скуки.

– Как увлекательно думать, что вы служите в Скотленд-Ярде! Мы все должны быть паиньками, иначе вы арестуете нас, – мисс Алвина мелодично засмеялась высоким, птичьим голоском и вдруг осеклась и закашлялась. С Эбботтами она была знакома давно, но их племянник впервые явился к ней на чай и поразил мисс Алвину элегантностью – светлыми, безупречно зачесанными волосами, голубыми глазами и изысканным костюмом. Мисс Алвина умела подмечать детали. От ее внимания не ускользнули носки, галстук, носовой платок, безукоризненный покрой пиджака и великолепные ботинки. Фрэнк ничуть не походил на полицейского. Перед мысленным взором мисс Алвины возникла фигура Джозефа Тернберри, деревенского констебля – в высшей степени достойного молодого человека с приятным баритоном. Мисс Алвина питала глубокое уважение к Джозефу, которого когда-то учила в воскресной школе, но сейчас мысли о нем вызвали у нее легкое замешательство. Зардевшись, она с облегчением повернулась к миссис Эбботт, которая извинялась за мужа с легкостью, порожденной длительной практикой.

– Ему пришлось заняться счетами, мисс Винни, – он опять откладывал их до последней минуты. Уверена, вы меня поймете.

Мисс Алвина все поняла. Весь Дипинг знал, что полковник Эбботт избегает званых чаепитий. «Все это вздор! Вы прекрасно обойдетесь и без меня». Почти все жители деревни слышали эти слова, но продолжали придерживаться формальностей. Полковника неизменно приглашали в гости, и если ему не мешали принять приглашение счета за обмундирование, находилось другое дело – осенняя уборка в саду, зимняя обрезка, весенняя посадка. А еще – прогулки с собаками и множество других удобных поводов отклонить гостеприимство. Миссис Эбботт с присущими ей добродушием и обаянием пользовалась этими предлогами, не забывая чередовать их.

Когда с извинениями за отсутствие полковника Эбботта было покончено, резкое «я никого не желаю видеть» Сисели превратилось в «боюсь, мы и без того доставили вам слишком много хлопот». Выслушав все это, мисс Винни направилась к чайному столу и принялась разливать жидкость соломенного цвета из огромного викторианского чайника в тонкие фарфоровые чашечки без ручек, пить из которых было не так-то просто. Если чай оказывался горячим, гости обжигали пальцы. А если пальцы оставались невредимыми, это означало, что чай достиг той самой температуры, когда он напоминает солому не только по цвету, но и по вкусу. Как и любой гость мужского пола, Фрэнк пребывал в нерешительности: с одной стороны, он боялся прикоснуться к хрупкой чашечке, уверенный, что непременно раздавит или уронит ее, а с другой – изнывал от острого желания случайно выронить чашку и избежать необходимости пробовать ее содержимое.

Мисс Алвина сообщила ему, что этот чайный сервиз привезли из Китая в подарок ее прабабушке: «Только она все равно не вышла за джентльмена, который преподнес ей сервиз, потому что как раз в то время познакомилась с моим прадедушкой на балу охотников. Ровно через месяц они поженились – правда, так спешить не полагалось, но моя прабабушка славилась нетерпеливостью. Они прожили в браке шестьдесят лет, вырастили пятнадцать детей и ни разу не сказали друг другу грубого слова. Их могилы видны из того, дальнего окна – впрочем, сейчас, в темноте, их не разглядеть. Надеюсь, вам нравится сидеть вот так, при свете, не задергивая шторы? Прежде о таких мелочах я не задумывалась, но теперь радуюсь им – ведь война кончилась, затемнения устраивать незачем, и это так приятно! И конечно, поселившись на окраине деревни, я рада тому, что живу далеко от Коммона – это такая пустынная и унылая дорога, особенно в том месте, где она пересекает рощу Мертвеца.

Фрэнк Эбботт с трудом подавил искушение поставить на стол пустую чашку.

– Какого мертвеца? – полюбопытствовал он.

Мисс Алвина подала ему домашнюю булочку и подлила желтоватого чаю. Булочка оказалась нафаршированной тмином и была полита розовой сахарной глазурью.

– О, это страшная история, мистер Фрэнк! Правда, все случилось давным-давно, и все, кто знал об этом, естественно, мертвы. Того человека звали Эдвард Бранд, он состоял в родстве с семьей Томалин, которой принадлежит Дирхерст-парк по другую сторону от Коммона. Все члены семьи Томалин умерли, их склепы находятся в нашей церкви. Они владели всеми землями вдоль Коммона и разрешили Эдварду Бранду поселиться в так называемом «домике лесника», прямо посреди леса. Никто не знал, откуда он взялся и почему ему разрешили жить здесь. Это был очень рослый и худой человек, с длинными, черными как уголь волосами, которые он перевязывал лентой. Дело было в восемнадцатом веке, большинство мужчин носили пудреные парики, но Эдвард Бранд предпочитал отращивать собственные волосы. В доме лесника он жил одиноко, и вскоре уже никто не отваживался приблизиться к этому месту, особенно в темноте. Поговаривали, что Эдвард – колдун. В те времена люди были чрезвычайно суеверны… Дорогая миссис Эбботт, позвольте подлить вам чаю. И непременно попробуйте мой земляничный джем. В этом году Эллен Каддл сварила его по новому рецепту, который оказался на редкость удачным.

Миссис Эбботт поспешно отозвалась:

– Джем восхитителен. По-моему, Эллен – просто волшебница. Мне ни за что не научиться готовить такой вкусный джем… но продолжайте. Расскажите Фрэнку, как Эдвард Бранд стал Мертвецом.

– Ну, если вы считаете эту историю подходящей для чаепития… – засомневалась мисс Алвина и повернулась к Фрэнку: – А дальше было еще хуже. Люди, которым случалось проходить через лес, уверяли, что над ними пролетали летучие мыши, что слышали крики совы, а некоторые – и человеческие голоса, и твердили, что в доме лесника творится что-то зловещее. Потом вся деревня узнала об исчезновении одной девушки – правда, вскоре выяснилось, что она сбежала из дома, потому что никак не могла поладить с мачехой. Все сразу решили, что Эдвард Бранд имеет самое прямое отношение к этому событию. Девушка была еще очень молода, не старше четырнадцати. В страхе за своих детей жители деревни отправились в лес, чтобы сжечь дом лесника. Моему отцу в детстве старый священник как-то рассказал, что его дед был в числе мужчин Дипинга, решивших призвать Эдварда Бранда к ответу. Но дом лесника оказался пуст – там не нашли ни души, все двери и окна были широко распахнуты. В комнатах мужчины увидели множество зеркал. Их разбили, сорвали двери с петель и ушли. Дом лесника стоял в стороне от дороги, к нему вела едва заметная тропа. Возвращаясь в деревню, мужчины вдруг заметили Эдварда Бранда, висящего на длинной прямой ветке. Его зарыли на перекрестке дорог, неподалеку от кладбищенской стены – так в то время было принято хоронить самоубийц. А дом лесника по-прежнему стоит в лесу, только с тех пор там никто никогда не жил и мало кто бывал. А то место, где нашли повесившегося Эдварда Бранда, прозвали рощей Мертвеца.

Внимание Фрэнка Эбботта привлекла не столько история, сколько то, что сама мисс Алвина стушевалась, как бы отступила на второй план. Его не покидало ощущение, что местную легенду он узнает от очевидца. Должно быть, так мисс Алвине рассказывал эту историю ее отец, а тому – старый священник, дед которого своими глазами видел мертвого Эдварда Бранда. Такие предания – обычное явление в деревнях, их передают из уст в уста, хотя и не так усердно, как в былые времена. Подумав, что легенда наверняка заинтересует мисс Силвер, Фрэнк решил поделиться с ней услышанным.

Чаепитие продолжалось, ничем не отличаясь от любого другого званого вечера. Пробило половину шестого, затем без четверти шесть. Монике и мисс Алвине было о чем поговорить. Фрэнк размышлял о словоохотливости жителей деревни, которые рано или поздно узнают обо всем, что происходит в окрестностях, и подвергают каждое событие бурному обсуждению, пока не случается новое. А бывает, они обсуждают то, чего и в помине не было, и тогда сплетни приобретают увлекательный оттенок загадочности и таинственности. Многих жителей Дипинга Фрэнк знал только по именам, и потому не интересовался подробностями их жизни, хотя о некоторых из них ему вскоре пришлось вспомнить. Разговор зашел о Мэгги Белл и о том, что она подслушивает телефонные разговоры.

– Всем известно, чем она занимается! – возмущалась мисс Алвина. – Кому-нибудь давным-давно пора серьезно поговорить с ней или с миссис Белл.

Моника снисходительно отвечала:

– У бедняжки Мэгги так мало радостей в жизни. Если ей нравится слушать, как я заказываю рыбу в Лентоне или записываюсь на прием к дантисту, я не буду лишать ее такого удовольствия.

Мисс Алвина не на шутку разошлась, и, видимо, чтобы сменить тему, Моника Эбботт заговорила о миссис Каддл. Прислушавшись, Фрэнк решил, что речь идет о Эллен, создательнице знаменитого земляничного джема, и вскоре понял, что действительно Эллен Каддл помогает мисс Винни по хозяйству.

– Сегодня днем Сисели встретила ее на Лейне, возвращаясь с прогулки с собаками. Кстати, она гуляла чуть ли не Целый день. Сисели заметила, что Эллен выглядит ужасно – похоже, она долго проплакала. Вы не знаете, что с ней случилось?

Ответом ей было воодушевленное:

– То же самое ей сказала и я, миссис Эбботт! Знаете она приходит к девяти, завтрак я готовлю сама. Едва я увидела ее, я воскликнула: «Эллен, милая, что случилось? Вы будто выплакали себе все глаза!» Так я и сказала, и ничуть не преувеличила. Но она ответила только, что у нее болит голова. Тогда я посоветовала ей вернуться домой и прилечь. Но она решительно отказалась, и я попросила приготовить мне чашку чаю. Однако после ленча ей стало хуже, и я отправила ее домой. И знаете, что бы там она ни говорила про головную боль – а она, похоже, не солгала, ведь от слез действительно болит голова, – я уже не в первый раз вижу ее такой, будто она проплакала всю ночь. Между нами говоря, у нее что-то не ладится дома. Пусть Альберт Каддл и отличный шофер, а это сущая правда, но Эллен сглупила, выйдя за него – ведь он намного моложе, и к тому же чужой в здешних местах. Но не будем сплетничать, ладно? – И мисс Алвина любезно пояснила Фрэнку: – Муж Эллен – шофер мистера Харлоу из Грейнджа, и домой он приходит только к ужину. Точнее, после мобилизации Альберт Каддл нанялся шофером к старому мистеру Харлоу. В прошлом году мистер Харлоу скончался, поместье перешло к его племяннику, Марку. Странно, что мистер Марк не водит машину сам – ведь он еще совсем молод. Вы, случайно, не знаете, в чем дело, миссис Эбботт? Кажется, Марк дружит с Сисели?

Моника Эбботт ощутила резкую вспышку гнева, как бывало всякий раз, когда кто-нибудь осмеливался упомянуть вместе имена Сисели и Марка Харлоу. Но как бы там ни было, выдавать свои чувства Моника не собиралась. Улыбнувшись, она отозвалась самым дружелюбным тоном:

– Понятия не имела, что они друзья. Скорее хорошие знакомые. Он так редко бывает в деревне, что мы почти не видимся. А насчет того, почему он не водит машину, ничего не могу сказать. Почему бы вам не спросить самого Марка?

Церковные часы пробили шесть. Мисс Алвина заметно смутилась.

– О, ни в коем случае! Это было бы так… неучтиво.

– Пожалуй, – кивнула Моника Эбботт.

Мисс Алвина продолжала:

– Однажды я спрашивала об этом у Эллен Каддл. Не подумайте, что она сплетничает о мистере Харлоу – просто я хотела узнать, известно ли ей, что он страдает никталопией[1] – кажется, это так называется. Ведь иногда он сам водит машину днем, а бывает, и ночью. Эллен ответила, что вряд ли что-нибудь мешает ему водить машину, но меня такой ответ не убедил. Старый мистер Толли в темноте всегда сажал жену за руль, а днем прекрасно видел и водил машину сам. А у мистера Харлоу отличное зрение, не правда ли? И такие красивые глаза!

– С ним очень приятно поддерживать знакомство, – решительно заключила миссис Эбботт и вдруг резко вскинула голову: – Что это? Кажется, кто-то бежит.

Фрэнк Эбботт уже целую минуту прислушивался к торопливым гулким шагам. Теперь их услышали все – отчаянные, быстрые, шаги приближались со стороны Коммона. Послышалось хриплое дыхание, лязг захлопнутой калитки. А потом кто-то забарабанил в дверь и раздался высокий женский голос:

– Убивают! Впустите меня!

Глава 4

Два или три дня спустя Фрэнк Эбботт, сменившись с дежурства, уютно устроился в одном из викторианских кресел мисс Мод Силвер – в кресле с ярко-синей обивкой и гнутыми ореховыми ножками. Посмотрев на мисс Мод, сидящую с вязаньем напротив, Фрэнк прервал свой рассказ замечанием:

– Это прямо по вашей части. Жаль, что вас там не было.

Спицы мисс Силвер пощелкивали, детская кофточка подергивалась. Негромко кашлянув, мисс Силвер произнесла:

– Прошу тебя, Фрэнк, продолжай.

Он повиновался, посматривая на нее чуть насмешливо, но не скрывая привязанности и глубокого уважения. От эдвардианской челки, выпущенной из-под сетки для волос, до черных шерстяных чулок и туфелек, украшенных бисером, мисс Силвер была идеальным образцом женщины того типа, который теперь почти вымер. Казалось, она сошла с фотографии из семейного альбома – старая дева со скромными средствами, но неукротимым нравом. Присмотревшись, ее можно было принять за опытную наставницу, подопечные которой на всю жизнь запоминают, чем они ей обязаны.

Но никто не догадался бы, что мисс Мод Силвер, двадцать лет проработав учительницей, оставила этот пост и стала преуспевающим частным детективом. Впрочем, сама она избегала этого слова. Она оставалась порядочной женщиной и находила название своего нынешнего ремесла оскорбительным. На ее визитной карточке значилось:

Мисс Мод Силвер. Монтэгю Меншинс, 15,

а в правом нижнем углу было мелко добавлено:

Частные расследования.

Новая профессия обеспечила мисс Силвер скромный комфорт и великое множество друзей. Их портреты занимали всю каминную доску и пару столиков. Здесь были изображения молодых мужчин и девушек, а также фотографии пухлых младенцев в старомодных серебряных, резных и филигранных рамках.

Окидывая взглядом комнату, мисс Силвер переполнялась благодарностью к провидению, которое не только окружило ее этим комфортом, но и уберегло в ужасные шесть лет войны. Однажды в конце улицы упала бомба. В комнатах мисс Силвер вылетели стекла, в одной из синих плюшевых портьер образовалась неприглядная дыра, но ее быстро починила бесценная Эмма – так, что шов не смогла разглядеть даже сама мисс Силвер. На ковер того же яркого павлиньего оттенка, что и шторы, осела пыль и мусор, но из чистки он вернулся, как новенький. А картины ничуть не пострадали. «Надежда» с завязанными глазами по-прежнему лелеяла некую мечту. «Черный брауншвейгец» навсегда прощался с невестой. Прелестная монахиня Милле все так же молила о «Милосердии» на картине, которую все называли «Гугенотом». «Пузыри» радостно парили в воздухе. Уютно, очень уютно, неизменно заключала мисс Силвер. Все в целости и сохранности.

Она повторила: «Прошу тебя, Фрэнк, продолжай» и обратилась в слух.

– Как я уже сказал, это дело по вашей части. Девушка забарабанила в дверь, закричала об убийстве и упала в обморок, едва переступив порог. Довольно миловидная девушка – и, пожалуй, не робкого десятка. Но в тот вечер она была перепугана до смерти.

– Твоя тетя и мисс Грей узнали ее?

– Конечно. Ее зовут Мэри Стоукс. После демобилизации из армейского полевого госпиталя она помогает дяде работать на ферме. Как я уже сказал, она довольно миловидна. И глуповата. И еще мне показалось, что она подняла крик и упала в обморок умышленно.

– Почему ты так решил?

– Сам не знаю. Она вскоре пришла в себя – а может, Вовсе не теряла сознание. Хотя я мог ошибиться: девушки бывают разными. Но для вас они, конечно, открытая книга. Жаль, что вас там не было. Моника и мисс Грей привели ее в чувство, и постепенно она все объяснила. Ее дяде принадлежит ферма по другую сторону Коммона – ее называют Томлинс-фарм. Все земли до самого Дипинга когда-то были владениями семьи по фамилии Томалин. Их наследники давно умерли, но название фермы сохранилось. Фамилия самого фермера – Стоукс, как и его племянницы. Итак, она шла в Дипинг по тропе, о которой я уже упоминал – той самой, что ведет через рощу Мертвеца.

Мисс Силвер кашлянула.

– И это показалось тебе странным?

Фрэнк слегка приподнял бровь.

– Это кратчайший путь в Дипинг.

– Значит, есть и другой?

– Да, конечно. По шоссе. Он немного длиннее и ведет к противоположной окраине деревни. Ни один человек в здравом уме не решится обгонять на нем другие машины – впрочем, и такое наверняка бывало: мало ли сумасшедших на дорогах! Так или иначе, почему-то я не поверил мисс Мэри Стоукс. Насколько я понимаю, местные жители избегают в темноте ходить через рощу Мертвеца.

Спицы мисс Силвер щелкнули.

– А было уже темно?

Фрэнк слегка пожал плечами.

– Как в преисподней. Еще бы – январь, шесть часов вечера.

– Продолжай, Фрэнк, – попросила она.

– Так вот что она рассказала. Тропа ведет через довольно густую рощу. Мисс Стоукс объяснила, что услышала странные звуки и свернула с тропы в кусты. А когда ее спросили почему, она ответила, что испугалась, но на вопрос, чего именно, не смогла ответить – просто ей что-то послышалось. Так можно ходить кругами, но ни на шаг не приблизиться к цели. Местного констебля она водила вокруг кустов так долго, что мое терпение иссякло и я предложил выяснить, что произошло дальше.

Мисс Силвер не сводила взгляда своих маленьких проницательных глаз с его лица.

– А тебе не показалось, что она пытается выиграть время – собраться с духом или, может быть, придумать, что говорить?

Слабая улыбка тронула его губы.

– Это мне сразу пришло в голову – особенно когда она снова разразилась рыданиями. Когда мы успокоили ее, она сообщила, что опять услышала шум – на этот раз шаги и шорох, как будто по земле что-то тащили. Шаги раздались за ее спиной, двигались в сторону тропы, затем мелькнул свет, и она разглядела мужскую руку и то, что тащил неизвестный. По словам мисс Стоукс, это был труп девушки – и вот тут-то она бросилась бежать куда глаза глядят.

Спицы мисс Силвер замелькали быстрее. Она держала их низко и почти не смотрела на вязанье.

– О, господи!

– Еще как о, господи!

– Фрэнк, дорогой, что за выражение!

– Беру назад. Но мы говорили о трупе. Мэри Стоукс утверждает, что это был труп незнакомой ей молодой светловолосой женщины с ужасной раной на голове. Она уверяла, что с такой раной никто не смог бы выжить. Лица она не разглядела, потому что, по ее словам, волосы упали на лоб незнакомки и полностью его закрыли. Но одежду мисс Стоукс описала подробно: черное пальто, черные перчатки, голова непокрыта. И еще одна подробность, которая заинтриговала всех нас: в ухе незнакомки была сережка, притом необычная.

Мисс Силвер кашлянула.

– Она разглядела немало. Ты говоришь, волосы закрывали лицо жертвы. Странно, что мисс Стоукс вообще увидела сережку.

– И это еще не самое странное! Она уверяет, что незнакомец наклонился над девушкой, чтобы рассмотреть вторую сережку, но в ухе ее не оказалось. Он лихорадочно начал искать пропажу, направлял фонарь в разные стороны, ворошил волосы.

– Какой ужас! – воскликнула мисс Силвер.

– Вот именно. Так ничего и не найдя, он бросил труп и удалился в лес, а Мэри Стоукс выбралась из кустов и помчалась прочь. Мы вызвали местного констебля, славного малого, и отправились на место преступления. Мэри была еще слаба, поэтому я вернулся в Эбботтсли за маши ной. Вот так я и узнал, каково вести машину по этой дороге – я сам совершил такую глупость. Мы доставили Мэри на место, но никакого трупа не обнаружили. Несмотря на свежий ветер, она снова лишилась чувств, а когда ее попросили точно показать место, она не смогла лам помочь. Просто сказала, что вошла в рощу, но не успела зайти далеко, хотя удалилась от опушки, к тому же в темноте она боится ошибиться, и потому нельзя ли отвезти ее домой, к дяде? И так далее, и тому подобное, и снова слезы. Я не отпустил мисс Стоукс домой, и вызванный из Лентона окружной инспектор поддержал меня. Мы обшарили чуть ли не всю рощу, но ни тем вечером, ни на следующий день не нашли никаких следов того, что кто-то протащил через кусты труп. Вдоль тропы тянется канава, на мягких краях и грязном дне которой должны были остаться следы ног. Но мы не обнаружили ничего, кроме следов самой Мэри, ведущих в глубину леса. Никаких улик. Но судя по следам, Мэри выбралась из кустов и бросилась бежать, как она и говорит. Два самых отчетливых отпечатка – следы бегущих ног. Большие пальцы глубоко вдавлены в землю, каблуков почти не видно. Вот единственное подтверждение ее словам. Трупа мы не нашли ни на тропе, ни в лесу, и не уверены, что он там вообще был. В соседних деревнях никто не исчезал. Потерянную сережку мы тоже не нашли.

Мисс Силвер снова кашлянула.

– Вторую из пары? Ту самую, которую ты назвал необычной?

– Да. Знаете украшения, которые называют «кольцами вечности»?

Она улыбнулась.

– Конечно. Это старомодные вещицы – кольца, со всех сторон усыпанные мелкими камешками. Милые, но непрактичные. Обычно камни вскоре выпадают и теряются.

– Я всегда был уверен, что вы знаете все на свете. А вы когда-нибудь видели такие же сережки?

– Нет, ни разу. По-моему, таких вообще не делают. Видишь ли, у серьги должен быть замок, иначе ее не вдеть в ухо.

Фрэнк засмеялся.

– Об этом я не подумал. Но Мэри Стоукс клянется и божится, что она видела в ухе убитой девушки кольцо вечности, усыпанное бриллиантами.

Мисс Силвер продолжала вязать. Ее приятное лицо стало сосредоточенным, глаза – внимательными. После минутного раздумья она произнесла:

– По-моему, ты рассказал мне не все.

Фрэнк кивнул.

– В воскресенье, к моменту моего отъезда, по Дипингу уже разгуливали две основных версии случившегося. Согласно одной, Мэри Стоукс просто хочет прославиться, стать знаменитой. Типичный эксгибиционизм, который в провинции по старинке называют позерством. Весьма разумное предположение, в которое не укладываются только отпечатки бегущих ног. Другой версии придерживается меньшинство. Согласно ей, Мэри говорит правду, разве что слегка преувеличивает. Девушка, которую она сочла убитой, была на самом деле жива. Когда мисс Стоукс с криком убежала прочь, незнакомка преспокойно встала и ушла.

– Продолжай. Что же случилось сегодня днем?

– Примерно в половине пятого мы получили известие из Хэмпстеда. Одна женщина сообщила об исчезновении своей постоялицы, которая ушла в пятницу и не вернулась. Вот описание пропавшей: молодая женщина не старше тридцати лет, светлые волосы до плеч, ореховые глаза, среднего роста, очень хрупкого сложения. Одета в элегантное черное пальто и черный берет. Светлые чулки, черные туфли. И небольшие серьги-обручи, «сплошь усыпанные мелкими бриллиантами, как кольцо вечности».

Глава 5

Наступила пауза, но отнюдь не томительная, а пронизанная сдержанным любопытством мисс Силвер. Когда она заметила: «И вправду, странное совпадение», Фрэнк Эбботт засмеялся.

– Вы считаете, что такие совпадения возможны? Я – нет.

Мисс Силвер невозмутимо продолжала вязать.

– Мне случалось сталкиваться со странными совпадениями.

– Столь же странными, как это?

Мисс Силвер уклонилась от ответа.

– А кто эта пропавшая женщина? Должно быть, хозяйке дома известно не только про ее черное пальто и необычные серьги.

– К сожалению, она почти ничего не смогла сообщить. Я встречался с ней, но напрасно. Пропавшая женщина прожила в том доме недолго – не больше месяца. Ее звали Луиза Роджерз. Она говорила с легким иностранным акцентом. Хозяйке, миссис Хоппер, объяснила, что родилась во Франции, но вышла замуж за англичанина, который уже умер. Миссис Роджерз держалась вежливо, никого не приводила домой и аккуратно вносила плату. Однажды она упомянула, что ее семья была очень богата, но лишилась состояния во время войны. Потом, по словам миссис Хоппер, ее лицо стало таинственным, и она добавила: «А может, мне и удастся кое-что вернуть – кто знает? Вот почему я приехала в Англию. Если вещь украдена, по закону ее обязаны вернуть владельцу. Поэтому я здесь». Миссис Роджерз покинула дом в пятницу утром, когда именно – миссис Хоппер не знает: она уходила за покупками к выходным. А в субботу вечером Мэри Стоукс увидела труп светловолосой женщины с бриллиантовой сережкой в роще Мертвеца. Луиза Роджерз так и не вернулась в Хэмпстед. Я спросил миссис Хоппер, слышала ли она когда-нибудь о Дипинге, и она сказала, что это, кажется, марка продуктов или лака для мебели. – Фрэнк придвинулся к камину и протянул руки к его приветливому теплу. – Знаете, если бы не Мэри Стоукс, все решили бы, что миссис Роджерз уехала на выходные, не удосужившись известить об этом хозяйку.

Мисс Силвер кашлянула.

– Если бы она собиралась уехать надолго, она взяла бы с собой чемодан. Ее вещи остались в доме?

– Да, миссис Хоппер подтвердила это.

Мисс Силвер склонила голову набок.

– Она наверняка хорошо осведомлена. Женщины, пускающие в дом жильцов, обычно бывают наблюдательными и все подмечают. Люди часто увозят вещи незаметно и съезжают с квартиры, не заплатив.

– Но если верить миссис Хоппер, все вещи на месте. По ее же словам, миссис Роджерз ушла из дома с пустыми руками, в своем элегантном черном пальто и берете – в них она выглядела настоящей леди. Вопрос в другом: действительно ли она побывала в Дипинге и предстала перед Мэри Стоукс в образе трупа, и если да, то где она сейчас?

На миг спицы замерли в руках мисс Силвер. Она мрачно произнесла:

– А по-моему, ее вполне могли убить.

– Очень может быть. Завтра я еду в Дипинг, где постараюсь что-нибудь разузнать. Местные меня недолюбливают, но с властями я уже все уладил. Мне поручили это дело как первому, кто выслушал показания Мэри, и так как я знаком со здешними местами. Но если говорить начистоту, мои познания ограниченны. Мой дядя совсем недавно вернулся домой из-за границы. Моника тоже стала мне чужой, в последние десять лет я виделся только с кузиной Сисели. Я часто навещал ее, когда она училась в школе. Моника писала об этом директрисе, возведя меня в ранг брата.

– Кажется, я читала о свадьбе твоей кузины в газетах несколько месяцев назад. Она вышла за мистера Хатауэя?

– Да. Но они расстались, Сисели вернулась домой. Никто не знает, что между ними произошло. Три месяца она была счастлива, а потом однажды явилась домой и с тех пор не желает видеть Гранта. Знаете, ведь она богатая наследница. Моей бабушке досталось состояние от ее отца, судовладельца, и она завещала его Сисели.

– Дорогой мой Фрэнк!

Он засмеялся.

– Мы с дядей Реджем уже оплакали потерю. Бабушка не могла выгнать его из Эбботтсли – нашего родового поместья, – но дядя не получил ни гроша на его содержание. С ним бабушка поссорилась потому, что он отправился служить за границу вместо того, чтобы откупиться от службы. А мой отец не разговаривал с бабушкой несколько лет – она так и не простила ему женитьбу на моей матери. Ему, второму сыну в семье, было предначертано стать мужем богатой наследницы. И, конечно, меня вычеркнули из списка наследников, как только я поступил на службу в полицию.

На минуту поджав губы, мисс Силвер откликнулась:

– А ей не приходило в голову, что она могла бы дать тебе возможность продолжить учебу и стать адвокатом, как хотел твой отец?

В ответ Фрэнк разразился сардоническим смехом.

– Да, она сразу все поняла: пригласила меня и объяснила, каким глупым и недальновидным всегда был мой отец – только поэтому он умер, не успев дать мне образование. Так и вижу, как она сидит и мрачно втолковывает мне, что не намерена потакать глупости и некомпетентности и брать на себя его обязанности.

– Боже мой, Фрэнк!

Он мгновенно смягчился.

– Все, что ни делается – к лучшему. Если бы не бабушка, я никогда не стал бы работать в полиции, не познакомился бы с вами. Да… Ну вот, таким был мой последний визит в Эбботтсли – до того, как вернулся дядя Редж, – он усмехнулся. – В нескольких удачно подобранных выражениях я объяснил бабушке, что я о ней думаю, и удалился. По иронии судьбы, я родился поразительно похожим на нее. Даже я сам это замечаю.

– А твоя кузина тоже похожа на нее?

– О, нет! Сисели худенькая и смуглая.

Собеседники замолчали. После недолгого раздумья мисс Силвер спросила:

– Скажи, зачем ты рассказал мне все это, Фрэнк?

По его лицу скользнула усмешка.

– Понятия не имею, просто рассказал – и все.

Мисс Силвер устремила на него преувеличенно строгий взгляд и процитировала своего излюбленного лорда Теннисона:

– «О, иль совсем не доверяй, иль доверяй во всем».

Он усмехнулся.

– «Ведь, полуправду говоря, мы более чем лжем» – или когда недоговариваем. Ладно, поговорим начистоту. Моника умирает от желания встретиться с вами. Как бы вы отнеслись к предложению побывать в Эбботтсли?

Мисс Силвер пристально на него посмотрела.

– Ты предлагаешь мне работу?

– Пока – нет.

– Тогда что же ты имеешь в виду, Фрэнк?

Он скривил губы.

– Сам не знаю. У меня путаются мысли. Я понимаю только то, что ничего не понимаю. И только вам под силу найти в происходящем скрытый смысл. Все слишком смутно, расплывчато, к тому же Моника и вправду хочет познакомиться с вами… – он осекся и заключил серьезно: – Я хотел бы, чтобы вы встретились с Мэри Стоукс и объяснили мне, лжет ли она. И если да, то в чем. И зачем.

Глава 6

Эбботтсли представлял собой большой обветшалый дом без каких-либо признаков определенного архитектурного стиля. Свое существование он начал в виде коттеджа, который владельцы перестраивали по мере приобретения состояния или увеличения семьи. Эбботт середины викторианской эпохи, отец пятнадцати детей, после визита в Шотландию пристроил к дому безобразное крыло с башнями в стиле Балморала. Во времена леди Эвелин в Эбботтсли царил консерватизм во всех сферах, вплоть до убранства комнат. Ее сноха, которой было нечего тратить, поднялась на чердак и обнаружила там немало мебели из прекрасного старого дуба, а также сундуки великолепных портьер времен Регентства, которыми заменила гобелены и плюш. Постепенно ей удалось облагородить несколько комнат, в том числе свою спальню и спальню Сисели, столовую и очаровательную маленькую гостиную, куда даже в разгар долгой английской зимы заглядывало солнце.

Изменить меблировку большой гостиной хозяйка дома даже не пыталась. В этой комнате полагалось лишь принимать гостей, а не сидеть в семейном кругу. Шторы из тяжелой парчи оттенка старого золота, позолоченные стулья, массивные кресла скорее впечатляли, нежели создавали уют. В гостиной висели многочисленные зеркала в золоченых рамах и ряд фамильных портретов, в том числе и самой леди Эвелин, написанный незадолго до ее замужества. Ни от кого не ускользало сходство леди Эвелин и ее внука, ныне – сержанта Скотленд-Ярда. Тот же нос с горбинкой, те же слишком светлые и холодные для женщины голубые глаза в обрамлении почти бесцветных бровей и ресниц. Волосы, зачесанные вверх от лба по моде восьмидесятых, усиливали и без того поразительное сходство. Всякий раз, оказываясь в гостиной, Моника Эбботт чувствовала себя скованно под пристальным взглядом свекрови. Полковник Эбботт о своих ощущениях умалчивал. Он никак не мог решиться снять со стены портрет матери, но, подобно Монике, предпочитал маленькую гостиную, где висел только один портрет – акварель, запечатлевшая Сисели в детстве.

Мисс Силвер, которую встретили в Лентоне и привезли прямиком к пылающему камину и накрытому столу, уже освоилась в новой обстановке. Полковника Эбботта она сочла видным мужчиной, а миссис Эбботт – дружелюбной и доброй женщиной. И миловидной – с волнистыми темными волосами и большими карими глазами. Миссис Хатауэй унаследовала глаза матери, но в остальном ничем не походила на родителей, разве что волосами, если бы отрастила их. Но она коротко стригла волосы, они покрывали кудряшками всю голову, и глядя на них, а также на миниатюрную фигурку Сисели, никто не догадался бы, что она замужняя женщина. Невольно взглянув на левую руку Сисели Хатауэй, мисс Силвер испытала шок, не увидев на ней кольца. Нынешние девушки слишком пренебрежительно относятся к обручальным кольцам, но мисс Силвер опасалась, что Сисели не носит кольцо умышленно.

Мисс Силвер лакомилась булочками с медом и слушала объяснения Моники Эбботт, что пчел разводит Сисели, проницательно и добродушно посматривая на девушку. Сисели сидела у камина, пила чай одну чашку за другой, но ничего не ела. Фрэнк Эбботт говорил, что она худенькая и смуглая – мисс Силвер поразилась точности этого определения. Действительно, кожа Сисели была смуглой, глаза и волосы – темными, гораздо темнее, чем у матери. На ее лице плясал отблеск огня. Одна щека раскраснелась от жара, и румянец придал Сисели неуловимое обаяние. Эта девушка могла бы танцевать под музыку ветра на опавших листьях, украсив волосы алыми ягодами.

Впрочем, в голову мисс Силвер подобные мысли не приходили. Она просто видела перед собой несчастную, отчаявшуюся и уставшую от страданий девушку. Миссис Эбботт проводила гостью в отведенную ей комнату. Мисс Силвер сочла милой и уютной эту спальню с прочной викторианской мебелью и шторами из малинового репса.

Сняв черное пальто со старомодным меховым воротником и черную фетровую шляпку, уже не новую, но освеженную пучком лиловых анютиных глазок, мисс Силвер привела в порядок прическу, надела расшитые бисером домашние туфли, вымыла руки, разыскала среди вещей яркий ситцевый мешочек с вязаньем и вернулась в маленькую гостиную. На ней было бутылочно-зеленое шерстяное платье, купленное осенью, с сетчатой вставкой у горла, украшенное брошью из мореного дуба в виде розы, с большой ирландской жемчужиной в середине. На тонкой золотой цепочке висело пенсне, с помощью которого мисс Силвер читала мелкий текст при плохом освещении, вторая цепочка была массивной и короткой – на ней висел тяжелый викторианский медальон с выгравированной монограммой А (Альфред) и М (Мария) – память о давно умерших родителях. Когда медальон носила на груди Мария, в нем хранилась прядь волос Альфреда. Теперь к ним добавился мягкий седой локон Марии. Для мисс Силвер Альфред и Мария были «бедным папой» и «мамочкой», а медальон она считала на редкость изысканным.

Устроившись у огня, мисс Силвер вынула из мешочка клубок голубой шерсти и начала набирать петли для кофточки – точной копии той, что она закончила вчера вечером. Чтобы содержать ребенка в тепле и чистоте, таких кофточек необходимо несколько. Очень разумное решение.

Закончив считать петли, мисс Силвер заговорила с хозяйкой и обнаружила, что они остались вдвоем: полковник Эбботт и Сисели удалились, Фрэнк позвонил и сообщил, что вернется поздно.

– Вы не представляете себе, как я рада познакомиться с вами! – призналась Моника. – Фрэнк вас обожает.

– Дорогая моя миссис Эбботт!

– Честное слово, обожает! И слава богу – это ему на пользу. Слишком уж он холоден и насмешлив. Конечно, это напускное, но не совсем. Моя свекровь была жестока с ним. Правда, они виделись редко, потому что она была в ссоре с отцом Фрэнка – вечно она со всеми ссорилась. Но Фрэнк удивительно похож на нее – даже страшно становится, если не знать, что в душе он совсем другой. А как она поступила с ним после смерти отца! Наверное, об этом вы уже знаете. Бедный мальчик, сколько он пережил! А мы были в чужом краю, на другом конце света, и понятия не имели, что отец Фрэнка завещал сыну только долги. Конечно, Фрэнк не стал жаловаться нам, хотя мы вряд ли сумели бы помочь ему. Сисели училась в школе, у Реджа не было ничего, кроме жалованья. Даже Эбботтсли достался леди Эвелин, она держала мужа под каблуком, – Моника дружески улыбнулась мисс Силвер. – Как видите, у меня есть все причины радоваться тому, что Фрэнк обожает вас. Леди Эвелин лишила его не только наследства, а вы возместили эту потерю. Вот почему я давно хотела познакомиться с вами. И по другим причинам тоже. Это убийство, а может, и вовсе не убийство… Фрэнк говорит, что это какая-то бессмыслица. Он прав? Не знаю, только мне почему-то не по себе.

Негромко позвякивая спицами, мисс Силвер переспросила:

– Вот как?

Моника Эбботт слегка покраснела.

– Именно так. Если это убийство, это ужасно. Вот к чему приводят ссоры, ревность, пьянство, беспамятство или жажда денег! Ведь именно по этим причинам совершаются убийства. Но это… мы не только не знаем его причин: нам неизвестно, что вообще произошло. И это страшно, как будто видишь что-то и не знаешь, действительно ли, что-то видишь, и если видишь, то что именно.

Сдержанно, но любезно мисс Силвер процитировала из «Макбета»:

– «Они как воздух…»

Моника Эбботт ответила ей благодарным взглядом.

– Да, да! Именно это я имела в виду. Как вы умны!

Мисс Силвер улыбнулась.

– Расскажите мне об этом происшествии. Похоже, эта девушка, Мэри Стоукс, сыграла в нем не последнюю роль. Так часто бывает, когда речь идет о преступлении: рассказ, который из уст одного человека кажется совершенно невероятным, у другого выглядит естественным. Что за девушка эта Мэри Стоукс?

Моника Эбботт задумчиво ответила:

– Не знаю…

Мисс Силвер негромко кашлянула.

– Вот как?

– Мне и вправду нечего добавить. Мне она не нравится, но это еще ничего не значит, ведь я с ней едва знакома. Могу сказать только то, что вам, должно быть, уже известно. Ей двадцать четыре или двадцать пять лет, но она производит впечатление… опытной особы. В конце войны она служила в армии и в Дипинг вернулась не так давно. Впрочем, мы сами живем здесь всего несколько месяцев. Пока мужа не отправили за границу, мы обменивались краткими визитами с местными жителями, но все-таки чувствовали себя здесь чужими.

– И Мэри Стоукс тоже?

– Пожалуй, нет. Молодые девушки подражают ее манере одеваться и причесываться, но недолюбливают ее, считают, что Мэри важничает.

– А это правда?

– Думаю, да. Впрочем, не уверена: наверное, я к ней несправедлива. Видите ли, она совсем не похожа на деревенских девушек – гораздо сообразительнее и утонченнее. На ферме она появляется, когда у нее нет работы или для разнообразия. Она быстро утомляется. Хозяева добры к ней, но, по-моему, вздыхают с облегчением, когда она уходит. Раньше она служила в одной конторе в Лентоне, но потом заболела и взяла месячный отпуск. Уверена, на ферме она просто подрабатывает и отдыхает.

– А она хорошенькая?

– О да! – с жаром откликнулась Моника Эбботт.

Со спиц уже свисала полоса вязанья шириной полдюйма. Мельком поглядывая на нее, мисс Силвер попросила пояснений. Моника засмеялась.

– Она из тех самых крашеных блондинок, которых предпочитают джентльмены. Нет, пожалуй, я преувеличиваю. Наверное, волосы у нее светлые от природы. У нее голубые глаза и неестественные манеры, – она подкрепила свои слова выразительным жестом. – Нет, не стоит расспрашивать о ней меня: мне она не нравится, и я не могу судить объективно.

Мисс Силвер окинула собеседницу невозмутимым взглядом.

– А почему она вам не нравится?

– Не знаю.

– Но вы ведь объяснили бы, если бы знали?

Последовала минутная пауза.

– В ней есть что-то от змеи, притаившейся в траве, – наконец высказалась Моника Эбботт.

– О, господи!

Мисс Силвер потянула нитку, отмотав пару ярдов пушистой шерсти. Миссис Эбботт она нашла колоритной, очень приятной особой, но гораздо больше ее занимали суждения собеседницы. Хозяйка дома изо всех сил старалась быть беспристрастной, но это еще ничего не значило: у нее могли оказаться свои причины. Мисс Силвер задумалась: неужели Мэри Стоукс имеет какое-то отношение к распаду брака Сисели Хатауэй?

Совершенно непринужденно и естественно мисс Силвер завела разговор о Сисели. Сначала она похвалила уютную обстановку гостиной, расспросила об очаровательной акварели, изображающей Даремский собор, а потом повернулась к портрету над каминной полкой.

– А это, судя по всему, ваша дочь. Какое удивительное сходство!

Моника вздохнула. Счастливые дни детства Сисели остались в далеком прошлом.

– Да, это Сисели в семь лет. К сожалению, теперь она редко улыбается.

– Вот как?

– Она поссорилась с мужем – наверное, об этом Фрэнк уже рассказывал вам. Не знаю, зачем люди обзаводятся детьми, ведь не ради же роста рождаемости! Если бы она только объяснила нам, что произошло, мы постарались бы помочь ей, но она упорно молчит. Больно видеть, как страдает близкое существо, которое ты раньше умывала, одевала, ставила в угол и шлепала за проказы – впрочем, я не сторонница телесных наказаний, они только портят детей, д Сисели всегда была упряма, даже в полугодовалом возрасте. Знаете, бывают такие милые, и в то же время несносные дети.

Мисс Силвер продолжала вязать.

– И вы по-прежнему не знаете, почему они поссорились?

– Ни Сисели, ни ее муж ничего нам не объяснили.

– Но порой причины ссор бывают очевидны. Может быть, тут замешана другая женщина?

– Не знаю… вряд ли. Ну конечно, другая женщина найдется везде, стоит только присмотреться, только не каждый в состоянии позволить себе поиски скелетов в шкафу. И потом, они женаты совсем недавно – не слишком ли рано для измен? Они в браке всего три месяца и были так счастливы! Но если заглянуть в прошлое… – миссис Эбботт подалась вперед и порывисто продолжила: – Беда в том, что я на самом деле ничего не знаю. Сисели избегает меня, мне остается только строить догадки. Но я могла бы с уверенностью утверждать, что другой женщины не было. Скорее, причина ссоры – деньги. Знаете, ведь Сисели богата.

– Да, так сказал Фрэнк.

Глаза Моники блеснули.

– Мать Реджа не оставила ему ни гроша, зато завещала все состояние Сисели. Неслыханно, правда? К сожалению, Сисели провела немало времени с бабушкой. Мы жили за границей, а Сисели на все каникулы приезжала в Эбботтсли, – она помедлила. – Возможно, я ошибаюсь, но порой мне кажется, что, общаясь с бабушкой, Сисели приобрела превратные представления о значении денег. Видите ли, леди Эвелин считала всех окружающих корыстными людьми – такими же, как она сама. И не сомневалась, что все мы охотимся за ее состоянием. Вот и решила в отместку оставить его Сисели. А иногда мне кажется, что она наказала не нас, а Сисели.

Мисс Силвер кашлянула.

– Что вы имеете в виду?

– Сама не знаю, – рассеянно отозвалась Моника Эбботт. – Эти деньги не принесли ей счастья – этого нельзя не заметить. Знаете… – она снова помедлила, – Сисели ничуть не похожа на бабушку внешне, зато ей присуще то же самое холодное упрямство. Господи, мисс Силвер, я так страдаю! Она ничего не ест, не спит, ничего не говорит нам. А ведь она была таким ласковым ребенком, пока вдруг не ожесточилась. Даже здесь она живет не потому, что это ей нравится, а в пику мужу, – достав платок, миссис Эбботт поспешно вытерла глаза. – Прошу, не считайте меня сумасшедшей, не упрекайте за откровенность с вами, почти незнакомым человеком, но в деревне мне совершенно не с кем поговорить. Вы не представляете себе, как я вам благодарна за возможность излить душу!

Глава 7

– Вот оно, это место, – сказал Фрэнк Эбботт.

Мисс Силвер вышла из машины, осмотрелась и первым делом подумала, что «роща Мертвеца» – очень удачное название. Никогда в жизни она не видела более мрачного леса и ухабистой дороги, и потому ничуть не удивилась безлюдности этих мест. Дорога спускалась в лощину, где было темнее, чем в остальном лесу. Деревья росли не очень густо и не поражали размерами – несколько чахлых сосен, заросли остролиста, поваленный вековой дуб, увитый плющом, и спутанный, разросшийся без присмотра подлесок.

Мисс Силвер поинтересовалась, кому принадлежит эта земля.

Фрэнк Эбботт усмехнулся.

– Кажется, дяде Реджу, но я не уверен. До самой тропы простираются владения семьи Томалин. По другую сторону тропы начинаются общинные земли. Последний мужчина в роду Томалин умер более века назад, у него были две дочери. Одна вышла замуж за Эбботта, вторая – за Харлоу. Владения Харлоу граничат с Эбботтсли. Дом Томалинов сгорел, а вместе с ним – и почти все документы. На этот клочок земли никто не претендовал, о нем просто забыли. Неудивительно, что с ним связано какое-то местное поверье, эти места пользуются дурной славой. По словам дяди Реджа, один старик из деревни рассказывал ему, что Мертвец наслал на рощу проклятие. Ни у Харлоу, ни у Эбботтов не нашлось бумаг, подтверждающих право собственности, долгие годы никому не было дела до того, кому принадлежит земля. Потом обнаружился какой-то старый документ, спорный вопрос удалось уладить. Пожалуй, можно сказать, что этим чудесным уголком теперь владеет Эбботт.

Мисс Силвер внимательно выслушала его.

– А дом? Если не ошибаюсь, среди леса стоит дом. Очевидно, он тоже является собственностью владельца земли.

– Дома я не видел, но полагаю, что он давным-давно развалился. Раньше к нему вела тропа – по словам местного констебля, она начиналась где-то здесь, у дуба, но от нее не осталось и следа. Если Мэри Стоукс говорит правду, а я ей не верю, именно здесь она стояла, когда увидела, как незнакомец ищет сережку убитой женщины. Интересно, что же Мэри увидела на самом деле? Если бы не Луиза Роджерз и ее сережки, я решил бы, что Мэри все выдумала. Но Луиза действительно исчезла. Дождя не было с самой субботы: на земле еще видны следы убегавшей Мэри. Носки вдавлены глубоко – она и вправду бежала.

Мисс Силвер ловко и быстро перебралась через канаву, присмотрелась к отпечаткам ног, затем снова огляделась.

– А далеко отсюда дом, о котором ты говорил?

– Согласно плану местности, который показывал мне дядя Редж – примерно четверть или полмили. Все называют это строение домиком лесника. Скорее всего, в былые времена к нему вела тропа. Но теперь ее нет.

Мисс Силвер кашлянула.

– А лес обыскали?

– Отчасти да.

– Фрэнк, дорогой!

– Понимаете, в то время я был просто сторонним наблюдателем, мне приходилось проявлять осторожность. Поисками руководил инспектор из Лентона, и почему-то у меня сложилось убеждение, что, если я рискну высказаться, хоть что-нибудь предложить, меня просто-напросто поднимут на смех, вот я и промолчал. Не знаю, понял ли он, что я из Скотленд-Ярда: в то время я старательно играл роль племянника полковника Эбботта. Поэтому никто не сообщил мне, как проходили поиски, но по-моему, они были весьма поверхностными и беглыми, и все следы теперь безнадежно затоптаны. Местный констебль Джо Тернберри ломился через лес, как паровой каток.

– Очень жаль, – откликнулась мисс Силвер.

Фрэнк кивнул.

– Но насколько я успел заметить, на земле не осталось никаких следов того, что по ней тащили что-то тяжелое.

Ума не приложу, как убийца сумел протащить или пронести труп через эти заросли в темноте и не оставить никаких следов – такого просто не может быть.

– Как далеко в лес вы заходили?

– Не слишком далеко. Как я уже сказал, я старался ни во что не вмешиваться. Но теперь, когда дело поручено мне, я сегодня же вызову из Лентона инспектора Смита, и мы прочешем всю округу. Но на блестящие результаты я не рассчитываю.

– А как насчет дома?

– Домика лесника? До него добрых полмили.

– Его осмотрели?

– Вряд ли. Видите ли, я полностью убежден, что Смит счел всю эту историю выдумкой – еще недавно и я так считал. Рассудим здраво. Девушка якобы видела, как окровавленный труп тащили по лесу. Но мы не нашли ни трупа, ни крови, ни каких-либо следов, что его тащили. К какому выводу придет посторонний человек? Он решит, что девушка солгала, и ни за что не пойдет обыскивать лес.

Выражение лица мисс Силвер не изменилось: оно как было, так и осталось непреклонным.

– Я была бы не прочь увидеть домик лесника.

Фрэнк метнул на нее быстрый взгляд.

– Зачем? Вы надеетесь найти среди руин Луизу Роджерз?

– Не знаю, Фрэнк. Но я хотела бы осмотреть дом.

Он издал странный смешок.

– Вы его увидите. Но во имя здравого смысла, объясните, кому могло понадобиться убивать женщину, предположительно здесь, в лесу, затем выносить труп на дорогу, где его увидела Мэри Стоукс, а потом снова тащить целых полмили по густым зарослям? И каким образом неизвестный ухитрился не оставить никаких следов? Это невозможно!

Мисс Силвер негромко кашлянула.

– Если это невозможно, значит, этого не было.

Фрэнк ответил ей озадаченным взглядом.

– Так чем вы хотите заняться сначала – поговорить с Мэри Стоукс или побродить по лесу?

– Пожалуй, сначала нанесем визит Мэри Стоукс.

На это Фрэнк и рассчитывал. Несмотря на внешнюю непринужденность, он напоминал натянутую струну. Дело представлялось ему донельзя запутанным, он был уверен только в одном: Мэри либо лжет, либо говорит правду. В первом случае можно опровергнуть ее слова. Во втором – обнаружить более убедительные доказательства, нежели об мороки, рыдания и сбивчивый рассказ. А что касается правдивости Мэри, Фрэнк не сомневался, что мисс Силвер сумеет распознать ложь. Но когда они очутились лицом к лицу со свидетельницей в гостиной Томлинс-фарм, Фрэнк засомневался, что им удастся хоть что-нибудь вытянуть из Мэри Стоукс.

Миссис Стоукс открыла им дверь, поприветствовала Фрэнка и рассыпалась в извинениях за то, что камин не затоплен. В домашнем платье с засученными рукавами хозяйка производила впечатление простой и добродушной женщины. Она объяснила, что ее племянницы сейчас нет дома, и предложила гостям подождать. За десять минут они успели подробно рассмотреть обои с рисунком, который в восемнадцатом веке одна дама описала как «крупные, кричаще-яркие цветы», маску лисы в дальнем углу, чучела птиц на трехногом столике под бордовой скатертью, обшитой по краю кружевом, пивную кружку в виде толстяка, очаровательную майолику в угловом шкафу, увеличенные фотографии родителей миссис Стоукс на одной стене и мистера Стоукса – на другой. Оба мужчины на портретах явно чувствовали себя неловко в воскресных костюмах с высокими жесткими воротниками и галстуками, обе женщины держались чопорно до мрачности. Мать миссис Стоукс сфотографировали вскоре после того, как она овдовела, на снимке удачно вышел пышный траурный креп на в высшей степени благопристойном вдовьем чепце.

Мисс Силвер с интересом изучала эти свидетельства чужой жизни. Она обратила внимание на начищенные медные ручки орехового бюро, отполированного до идеального блеска. Нигде не было ни пылинки, несмотря на великое множество безделушек.

Как только Мэри Стоукс вошла в комнату, гостям сразу стало ясно, что этой девушке здесь не место. Она была молода и миловидна, но только на первый взгляд: второй вызывал сомнения в том, действительно ли она настолько молода и хороша собой, как показалось вначале. Она держалась чуть скованно, напряженно, почему-то напомнив мисс Силвер старый детский стишок, в котором детям советуют не гримасничать во время боя часов, иначе их лица останутся искаженными на всю жизнь. Возможно, впечатление создавали искусно подкрашенные волосы и чересчур свежий цвет лица, а может, и прическа – последний крик лондонской моды, неуместный в обстановке провинциальной фермы, – или же темно-синее платье столь же модно го покроя, или брошь с блестящими камнями, очень похожими на настоящие. Скорее всего, общее впечатление создавало сочетание всех этих деталей.

В комнату Мэри Стоукс вошла с надменным видом. Пока она обменивалась рукопожатиями и приветствиями с гостями, ее голос неприятно подрагивал на высоких нотах, а речь была чересчур учтивой.

Фрэнк Эбботт объяснил:

– Я прибыл из Скотленд-Ярда с целью провести расследование. Позвольте представиться: сержант Эбботт. Надеюсь, присутствие мисс Силвер вас не стесняет.

Не будь мисс Стоукс столь утонченной, она вздрогнула бы и вскинула голову. Но она лишь удостоила мисс Силвер кратким взглядом, опустилась на ближайший стул и закинула ногу на ногу, демонстрируя пару хороших шелковых чулок. Поправив синюю юбку, она устремила взгляд блестящих глаз на молодого человека, явившегося допросить ее. Гость оказался привлекательным мужчиной, не похожим на полицейского, и он явно был весьма высокого мнения о себе. Мэри смело встретила его взгляд, а затем опустила глаза так, что ресницы коснулись щек. Она чувствовала, что Фрэнк смотрит на нее, но не понимала, почему ее вид не доставляет ему ни малейшего удовольствия.

Со слабой смущенной улыбкой она откликнулась:

– Разумеется, нет. Для меня это честь.

Фрэнк вынул блокнот и придвинулся к одному из массивных столов-тумб, которые были в большой моде в середине прошлого века. Резная, отполированная до блеска поверхность стола служила опорой для двух толстых семейных альбомов и большой Библии; каждый из предметов покоился на собственной, связанной крючком салфеточке из бордовой шерсти. Освободив на столе место для блокнота, Фрэнк взял карандаш и обратился к мисс Стоукс:

– Я расследую дело о происшествии в роще Мертвеца. Мы установили, что вы действительно перебрались через канаву и пробежали по лесу, но кроме ваших, там не обнаружено никаких следов.

Ресницы дрогнули. Голубые глаза блеснули ярче.

– Если Джо Тернберри и инспектор Смит не оставили следов, не понимаю, почему их должен был оставить кто-то другой.

Похоже, Мэри считала вопрос исчерпанным. Выдержав ее прямой холодный взгляд, Фрэнк поспешил развеять это впечатление.

– Боюсь, это не аргумент. Следы Смита и Тернберри легко обнаружить. Как вы помните, я присутствовал при первом осмотре места происшествия и видел, как велись поиски. Я говорю о другом: там вообще нет никаких следов. Если неизвестный мужчина на самом деле вытащил из зарослей труп женщины, чем вы объясните тот факт, что он не оставил ни отпечатков ног, ни следов трупа, который тащил?

Мэри склонила голову набок.

– Знаете, я не стану ручаться, что неизвестный действительно тащил труп – было так темно! Возможно, убийца просто нес жертву на руках.

– Но в таком случае он должен был оставить более глубокие отпечатки подошв.

Мэри слегка пожала плечами.

– Возможно, вы не нашли то место.

– Ваши следы видны отчетливо – ошибки тут быть не может. Вы стояли лицом к тропе. С какой стороны из лесу вышел тот человек?

Мэри сжала губы и нахмурилась.

– Не знаю.

– Мисс Стоукс, вы шли через рощу Мертвеца, когда услышали шум – вы сами так сказали. Вы так перепугались, что перебрались через канаву, направляясь туда, откуда доносился шум, – Фрэнк вопросительно поднял светлую бровь. – Странный поступок. Не могли бы вы объяснить его?

Мэри холодно ответила:

– Я испугалась, как испугался бы на моем месте всякий.

– И бросились бежать в ту сторону, откуда слышались пугающие звуки?

– Мне было некогда размышлять, я просто побежала – как сделали бы и вы, если бы испугались. Наверное, мне просто хотелось спрятаться.

– Пожалуй, но почему вы не скрылись в кустах по другую сторону дороги? Зачем кинулись навстречу опасности? Ведь вы могли столкнуться с убийцей.

Мисс Стоукс явно начинала терять терпение.

– Говорю вам, я не раздумывала – мне было слишком страшно! Не знаю зачем, но я побежала в лес, туда, откуда слышались звуки.

– Вы в этом уверены?

Мэри вспыхнула.

– Что вы имеете в виду?

– В том направлении мы не нашли ваших следов.

Она вздохнула.

– Ничем не могу вам помочь.

– Странно, не правда ли? Ни ваших следов, направленных в лес, ни следов выходящего из лесу убийцы! Боюсь, мы имеем дело с неким противоречием. Даже перепугавшись, вы едва ли могли углубиться в лес одним прыжком, да еще в темноте.

Все это время мисс Силвер играла роль безмолвной, но внимательной зрительницы. Она выбрала стул, напоминавший ее собственный – со слегка выгнутой обитой спинкой, мягким сиденьем и тонкими резными ореховыми ножками. На таких стульях очень удобно сидеть, занимаясь вязанием или рукоделием: можно опираться на спинку, но свободно двигать руками. В такие минуты мисс Силвер особенно недоставало вязанья, но сейчас она не могла позволить себе отвлечься. Ее руки в теплых черных шерстяных перчатках, подаренных на Рождество ее племянницей Этель, покоились на коленях. Она задумчиво посматривала на Мэри Стоукс. На фоне синего платья ярко выделялось дешевое жемчужное ожерелье девушки. Ее грудь заметно приподнималась от торопливого дыхания, на щеках проступил густой румянец гнева. Мисс Силвер пришла к выводу, что Мэри не только рассержена, но и испугана. Фрэнк умело вел допрос. Он слегка улыбался – холодной, зловещей улыбкой, которая не понравилась бы Монике Эбботт, напомнив ей о свекрови. Именно такой улыбкой леди Эвелин предваряла особенно колкие замечания.

– Итак, что вы скажете, мисс Стоукс?

Собеседница Фрэнка отчасти утратила аристократическую выдержку.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Могу повторить. Будем говорить начистоту: вы не перебирались через канаву в лесу, и я готов поручиться, что вы не перепрыгивали через нее. Так как же вы очутились на другой стороне?

Мэри ответила ему сердитым и взволнованным взглядом.

– Как я оказалась на другой стороне?

– Да, как?

Она попыталась засмеяться.

– Вы действительно хотите узнать это?

Ее голос звучал почти соблазнительно – пока не дрогнул под ледяным взглядом Фрэнка.

– Очень, – подтвердил он и продолжал: – Надеюсь, вы объяснитесь? Так будет лучше для вас. Вопрос очень серьезный. Долг всякого человека, не замешанного в преступлении – оказывать содействие полиции, – он снова улыбнулся, на этот раз чуть добрее.

Мэри Стоукс затеребила свое жемчужное ожерелье, демонстрируя пять кроваво-красных ногтей и кольцо с бирюзой.

– Ну, если вы на самом деле хотите знать это… Я вошла в лес чуть дальше.

– Насколько дальше?

– Не помню.

– И все-таки вам пришлось перебираться через канаву.

– Вовсе нет! Канава становится глубокой только в лощине, а до лощины она совсем мелкая и сухая – следов в ней не остается.

Фрэнк записал эти слова. Мэри внимательно следила за ним. Затем он снова посмотрел ей в лицо.

– Вижу, вы все предусмотрели. Кроме одной неувязки. Вы объяснили, почему в лесу не осталось ваших следов, но не сказали, почему вошли в лес именно в том месте. Дав показания и повторив их сейчас для меня, вы несколько раз упомянули, что побежали в лес от испуга, сами не понимая, что делаете. А испугались потому, что услышали странный шорох, будто что-то тащили по земле. Вы готовы повторить эти слова?

Мэри прижала ладонь к жемчужинам и прерывисто вздохнула.

– Конечно готова!

Фрэнк вскинул брови.

– Я не измерял расстояние от начала лощины до того места, где вы выбежали на тропу, но по-моему, оно превышает добрых двести ярдов. Вы хотите сказать, что так долго бежали по краю леса в сторону звуков, так испугавших вас?

Мисс Силвер заметила, как Мэри судорожно задергала ожерелье.

– Почему бы и нет?

– Это выглядит странно.

Внезапно Мэри вскипела.

– Что же в этом странного? Любой поступок может показаться необычным – стоит только захотеть! А в моем не было никаких странностей! Как я уже сказала, я услышала шум и бросилась с дороги в лес – в том месте, где не было никакой канавы. Затем я остановилась и прислушалась, шум смолк, и я прошла подальше, но на всякий случай спряталась в кустах. Я прекрасно ориентируюсь в темноте. Я подумала, что если это подвыпивший путник, в лесу я легко ускользну от него. Но в лощине я снова услышала тот же шум и застыла на месте.

– Понятно. Значит, вы хорошо ориентируетесь в темноте…

– А что в этом такого?

– Ничего, напротив – весьма полезное свойство. Вы остановились и увидели, как какой-то человек вытащил из леса труп. Если вы так хорошо видите в темноте, вы должны были сразу понять, что он тащит, верно?

– Так я и сказала.

– Помнится, поначалу вы сомневались. Так что вы увидели – как незнакомец тащит труп?

– Звук был именно такой. Я говорила, что, возможно, неизвестный нес труп, а не тащил – такое тоже могло быть.

Фрэнк пристально посмотрел на нее.

– Хорошо. Незнакомец или тащил жертву, или нес ее. С какой стороны от вас он находился – между вами и деревней?

Рассерженная и сконфуженная Мэри долго молчала.

– Я же говорю – там было темно!

– Но вы прекрасно ориентируетесь в темноте – вы только что сами это сказали. Послушайте, мисс Стоукс, вы возвращались с Томлинс-фарм, направляясь к деревне. Вы просто не могли не заметить, где этот неизвестный вышел из кустов – у вас за спиной или перед вами, то есть между вами и фермой или между вами и Дипингом.

– Между мной и деревней. Вы меня совсем запутали.

В голосе Фрэнка зазвучала ирония.

– Весьма сожалею. Но если он вышел из лесу между вами и деревней, ему пришлось перебираться через канаву в лощине, там, где дно канавы сырое. Уверяю вас, перебраться через эту канаву, да еще перетащить или перенести через нее труп и при этом не оставить следов невозможно. Такого просто не может быть.

Пальцы Мэри застыли, сжав жемчужины. Она молчала. Фрэнк продолжал:

– Давая показания полиции, вы сказали, что неизвестный положил труп на тропу, взял фонарь и направил свет на труп.

Мэри передернулась.

– Да, именно так.

– Вы видели, что он нес, или тащил?

Она кивнула. Мисс Силвер заметила, как гнев на лице Мэри сменился выражением муки. И это было не все: пальцу, стиснувшие жемчужины, разжались, рука упала на колени.

Внезапно Мэри Стоукс заговорила. Она часто дышала и тараторила так быстро, словно ей не терпелось высказаться.

– О, это был кошмар! Ее ударили по голове, спутанные светлые волосы были перепачканы кровью, глаза открыты. Так я и поняла, что она мертва. Ее глаза были открыты, неизвестный посветил в них фонарем, и зрачки не дрогнули. И я поняла, что она мертва. А потом в луче фонаря блеснула сережка – кольцо, сплошь усыпанное бриллиантами.

– Какого размера? Постарайтесь поточнее описать ее.

– Размером примерно с обручальное кольцо – полдюйма или три четверти, точно не помню, я его не измеряла, но, кажется, так выглядела эта вещица. И она была только одна, потому что неизвестный перевернул женщину, поискал вторую сережку, а ее не оказалось на месте. Но он не сразу прекратил поиски – он еще долго перебирал пальцами волосы, – она задрожала, как в лихорадке. – Уверяю, я перепугалась до смерти! Я до сих пор вижу это в страшных снах!

Вся утонченность и сдержанность Мэри улетучились без следа. Она превратилась в деревенскую девушку, вспоминающую происшествие, которое заставило ее бегом броситься к дому мисс Алвины и заколотить в дверь. Всхлипнув, она добавила:

– Если бы этот человек заметил меня, сейчас я бы здесь не сидела. Как только он вернулся в лес, я бросилась бежать…

Мисс Силвер негромко кашлянула.

– Какой кошмар! Неудивительно, что воспоминания о нем так мучительны. Но я уверена, вы постараетесь помочь сержанту Эбботту. Человеку, совершившему это злодеяние, не место на свободе. А если он не ограничится одной жертвой? Вы говорите, камни на сережке засверкали в свете фонаря?

Мэри настороженно уставилась на новую собеседницу и наконец ответила утвердительно.

– Значит, вы могли заметить, влажная ли кровь на волосах.

– Нет, этого я не заметила.

Вмешался Фрэнк Эбботт:

– Постарайтесь вспомнить. Это очень важно.

Мэри покачала головой.

– Мне было некогда думать о том, запеклась ли кровь на волосах той женщины: я сразу поняла, что ее убили. И что я могу стать следующей жертвой.

Глава 8

Больше от Мэри ничего не удалось добиться.

На обратном пути мисс Силвер с интересом оглядывалась по сторонам, изучала холмы справа от дороги и поля – слева, под хмурым небом. За последние несколько дней заметно потеплело, воздух стал влажным. Мисс Силвер мельком подумала, что днем может пойти дождь.

Фрэнк Эбботт остановил машину там, где слева от дороги начинался лес.

– Мэри утверждает, что вошла в лес именно здесь. Подтвердить или опровергнуть ее слова невозможно. Как видите, канавы здесь нет, земля совершенно сухая – влагу уносит ветер, дующий с полей.

Мисс Силвер вышла из машины и огляделась. Лес был ничем не огорожен, подлесок – довольно редок. Рассказ Мэри Стоукс выглядел вполне правдоподобно. Она могла без труда войти в лес с дороги. Фрэнк попытался пройти по ее пути, оглядываясь по сторонам.

Вернувшись к мисс Силвер, он коротко заключил:

– Да, здесь она могла войти в лес.

Мисс Силвер задумчиво откликнулась:

– О да. Мне бы хотелось получше познакомиться с этими местами. К примеру, вот эта дорога между полем и краем леса… куда она ведет?

Фрэнк с интересом посмотрел на нее.

– Она переходит в Лейн, который тянется от самой деревни, мимо Эбботтсли и Грейнджа – поместья Харлоу.

– Значит, Лейн проходит между двумя поместьями и лесом?

– Между Эбботтсли и лесом. Земли дяди Реджа заканчиваются на том месте, где мы сейчас стоим. Поля слева от нас принадлежат Харлоу, а Грейндж находится вдалеке, за полями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Никталопия – куриная слепота

Вернуться