Сергей ШХИЯН
ТУРЕЦКИЙ ЯТАГАН

Тридцатилетний москвич, обычный горожанин Алексей Григорьевич Крылов во время туристической поездки, в заброшенной деревне знакомится с необычной женщиной Марфой Оковной, представительницей побочной ветви человечества, людьми, живущими по несколько сот лет. По ее просьбе, он отправляется на розыски пропавшего во время штурма крепости Измаил жениха Перейдя «реку времени», он оказывается в 1799 году [Подробно об этом можно прочитать в первом романе из серии «Бригадир державы»– «Прыжок в прошлое» – СПб , «Северо-Запад Пресс», 2004. ].

Крылов попадает в имение своего далекого предка. Там он встречает крепостную девушку Алевтину и спасает ее от смерти. Сельская колдунья Ульяна одаряет Алевтину способностью слышать мысли людей, а Алексея – использовать свои врожденные экстрасенсорные способности Он становится популярным целителем.

Праздная жизнь в роли русского барина приводит к тому, что у молодых людей начинается бурный роман, оканчивающийся свадьбой. В самом начале медового месяца его жену по приказу императора арестовывают и увозят в Петербург. Алексей едет следом. Пробраться через половину страны без документов невозможно, и Крылов вынужден неспешно путешествовать вместе со своим предком, поручиком лейб-гвардии [Подробно об этом можно прочитать во втором романе из серии «Бригадир державы» – «Волчья сыть». – СПб, «Северо-Запад Пресс», 2004. ].

Через новых знакомых Крылову удается узнать причину ареста жены. По слухам, дошедшим до императора, ее посчитали внучкой Ивана VI, сына принца Антона Ульриха Брауншвейгского, русского императора, в годовалом возрасте заточенного в Шлиссельбургскую крепость. Опасаясь появления претендентов на престол, император приказал провести расследование и, убедившись в отсутствии у девушки преступных намерений, отправляет ее в монастырь [Подробно об этом можно прочитать в третьем романе из серии «Бригадир державы» – «Кодекс чести» – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005. ].

Крылов, оказавшись в столице, хитростью проникает в Зимний дворец, в котором содержат его жену. После короткой встречи с Алевтиной, он случайно сталкивается с императором и вызывает у того подозрение. Алексея арестовывают, но ему удается бежать из-под стражи. Однако вскоре, совсем по другому поводу, он попадает в каземат Петропавловской крепости и знакомится с сокамерником, человеком явно неземного происхождения. Во время доверительных бесед «инопланетянин» намекает на существование на земле темных и светлых сил, находящихся в постоянной борьбе друг с другом. В этой борьбе, по его словам, принимает участие и Крылов.

Сокамерники помогают друг другу выжить и вместе бегут из заключения. Оказывается, что забрать Алевтину из монастыря слишком рискованно. Такая попытка может стоить ей жизни, и Крылов решает переждать полтора года, до известной ему даты смерти Павла I [Подробно об этом можно прочитать в четвертом романе из серии «Бригадир державы» – «Царская пленница». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005. ].

Оказавшись в знакомых местах, он ищет чем занять досуг и случайно садится на старинную могильную плиту, оказавшуюся «машиной времени». Не понимая, что с ним происходит, он переносится в середину XIX века и оказывается без документов и средств к существованию в 1856 году. Крылов возвращается в город Троицк.

Однако там его ожидает арест и неопределенно долгое заключение в тюрьме по ложному обвинению. Чтобы отделаться от «оборотня» полицейского, он опять использует «машину времени», пытаясь вернуться в свое время [Подробно об этом можно прочитать в пятом романе из серии «Бригадир державы» – «Черный магистр». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005. ], но вместо этого попадает в недавнее прошлое. Там его встречают легендарные герои революции, беззаветно преданные новым идеалам коммунизма. Он борется не только за свою жизнь, ему приходится спасать от гибели целую деревню [Подробно об этом можно прочитать в шестом романе из серии «Бригадир державы» – «Время бесов». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005. ].

Он возвращается в наше время, но и тут вновь для него находится работа. Бандиты, оборотни, торговцы живым товаром, все те, кто мешает жить честным людям, становятся его врагами. И, даже оказавшись победителем, он, спасая свою жизнь, вынужден опять бежать в прошлое [Подробно об этом можно прочитать в седьмом романе из серии «Бригадир державы» – «Противостояние». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005. ].

Алексей Крылов отправляется в 1900 год. Там он встречается с легендарной революционеркой Коллонтай. Она узнает, что Крылов обладает солидным состоянием и требует отдать деньги на борьбу ее партии с царизмом. Он отказывается, и за ним начинается охота [Подробно об этом можно прочитать в восьмом романе из серии «Бригадир державы» – «Ангелы террора». – СПб., «Северо-Запад Пресс», 2005. ]…

Началась она [война] явлением совсем случайным – прекращением династии; в значительной степени поддерживалась вмешательством поляков и шведов, закончилась восстановлением прежних форм государственного и общественного строя и в своих перипетиях представляет массу случайного и труднообъяснимого.

С.Ф. Платонов. «Полный курс лекций по русской истории»

Глава 1

Белый могучий жеребец чистых орловских кровей играючи вез легкие, изящные санки по заснеженным московским улицам. Я смотрел по сторонам, почти не узнавая знакомые места. Москва начала XX века была непривычно низкой, вольно раскинувшейся и религиозной. Это был практически незнакомый мне город, в котором только изредка встречались сохранившиеся до наших дней здания и церкви.

Сто с лишним прошедших лет полностью изменили дух и обличие древней столицы. Пока было непонятно, какой город мне больше нравится: современный, освещенный огнями и рекламой, с бетонными мастодонтами советского зодчества, с летящим по улицам потоком автомобилей или этот самобытный, церковный, с узкими улицами, редкими продуманными архитектурными ансамблями и провинциальным запахом печного дыма.

Мой спутник сидел, откинувшись на мягкую спинку беговых саней, ,не мешая мне крутить головой по сторонам. Сани были хороши и удобны – этакий роскошный лимузин в деревянном исполнении. Тяжелая медвежья полость закрывала седоков почти до груди и, несмотря на снегопад, студеный день и порывистый ветер, мне было не холодно даже в тонком осеннем пальтеце.

Рысак, между тем, поглощал версты и улицы, не сбавляя скорости и не меняя аллюра. Вскоре мы добрались до центра города. Здесь оказалось больше знакомых домов, хотя выглядели они и смотрелись в контрасте с несохранившимися до наших дней строениями по-другому, чем в XXI веке.

Вскоре показался ансамбль Кремля, плохо различимый в тусклом зимнем свете и, вероятно, потому он показался мне чужим и непривычным. Дрожки свернули с набережной и вскоре мы очутились в Замоскворечье. Этот район, почти полностью снесенный и перестроенный в советское время, был мне совсем внове.

– Куда мы едем? – спросил я спутника, когда сани запетляли по узким переулкам и смотреть кроме как на небольшие частные дома и купеческие лабазы, оказалось не на что.

– В старину, – ответил он. – К тому же нам с вами необходимо лучше познакомиться.

Против этого нечего было возразить, действительно, познакомиться нам было нужно…

Наша встреча с этим человеком, случайная для меня, им, судя по всему, была тщательно обдумана и подготовлена. Мой спутник, очень молодой человек, почти юноша, подошел ко мне на набережной Москвы-реки и сделал довольно серьезное предложение, от которого я не решился отказаться.

После переговоров я оказался в его санях и теперь ехал неведомо куда и не до конца понятно зачем. После всех событий последних дней, которые закрутили меня в вихре злоключений, эти минуты были самыми приятными. За несколько последних дней, наполненных сначала неожиданным арестом, а потом и бегством из Бутырской тюрьмы, мордобоем, стрельбой, инцидентом с царской жандармерией, кончившимся тремя трупами, спокойные минуты поездки по вьюжной Москве были единственным позитивным событием за все последнее время.

Началась эта история летом прошлого года, с обычного пикника. Тогда от меня ушла жена, я был в расстроенных чувствах и поехал развеяться на природе. И попал, как теперь многие любят говорить: «в нужное место, в нужное время» (или совсем наоборот, попал туда, куда попадать мне совсем не следовало). Местом этим оказалась заброшенная деревушка, где жила одинокая старушка. Звучит это довольно несерьезно, как начало обычной сказки, да и, по сути, мои приключения совсем не похожи на реалистический рассказ, а больше смахивают на заурядную фантастическую байку. Хотя все, что произошло со мной – одна чистая правда, и вымысла в этом рассказе не больше, чем в любом газетном очерке.

Доказывать, что все случившееся со мной в прошлом имело место быть, я не собираюсь. Сошлюсь на мнение хорошо известного очень узким кругам интеллигенции старинного заграничного драматурга Уильяма Шекспира: «И в небе, и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио».

Короче говоря, я попал в заброшенную деревню, и моя новая знакомая, та самая пожилая женщина, о которой я упоминал выше, оказалась не простой старухой, а необыкновенной, Не то чтобы Бабой-ягой, но персонажем из той же оперы – личностью вполне мифологической – представительницей побочной ветви человечества. Эти существа, вполне похожие на нас, умудряются уже не одно тысячелетие скрытно жить среди людей, почти не привлекая к себе внимания. От нас они отличаются только тем, что живут раз в десять дольше обычного человека. Кстати, после встречи с этой женщиной мне пришлось поверить даже в реальность таких вполне сказочных персонажей, как русалки, черти и лешие.

По просьбе этой древней по возрасту, но не по внешнему виду женщины, я перешел по мосту на другую сторону их местной реки и оказался в самом конце XVIII века. Как это случилось и почему, вопросы не ко мне. На гипотетические теории у меня в тот момент просто не достало времени, пришлось выкручиваться и выживать, а позже я понял, что то, что понятно Юпитеру, вовсе не обязательно должно быть понятно быку. Кого я подразумеваю под быком, думаю, в объяснениях не нуждается,

Теперь представьте самого обычного, даже в чем-то заурядного современного человека в такой пикантной ситуации: 1799 год, крепостное право, полицейское государство Павла I, а у меня ни кола, ни двора, ни документов! Хорошо еще, что я оказался не в чистом поле за тысячи верст от человеческого жилья или в глухой тайге, а в средней полосе России

Побродив несколько дней по тогда еще экологически чистым просторам родины, я наткнулся на работающих в поле крестьян. Они и вывели меня из образовавшегося тупика. Не знаю, как это получилось, по воле случая, или так было задумано таинственными организаторами эксперимента, но попал я не куда-нибудь, а в имение своего далекого предка, гвардейского поручика из новых по тому времени служивых дворян.

Дальше – больше, в барском имении я умудрился влюбиться в дворовую девушку, как впоследствии выяснилось, личность весьма таинственного происхождения. Мы обвенчались, но семейного счастья в сельской идиллии у нас не получилось. Непреодолимые обстоятельства сначала развели нас с любимой, а потом на меня свалилось столько всяческих событий, что до возвращения в свой родной XXI век я только тем и занимался, что влюблялся в прекрасных женщин и в альковах решал демографические проблемы; кроме того, отбивался от разнообразных земных негодяев и потусторонней нечисти.

Однако и дома напасти не оставили меня в покое. Правда, виной тому в этот раз была моя собственная глупость: меня угораздило попасться в поле зрения крутых московских бандитов. А так как у меня оказалось то, что им очень хотелось заполучить, то мне опять пришлось бегать, теперь уже по современной Москве,

Кончилось все тем, что я оказался вынужден бежать из нашего замечательного во всех отношениях времени. Этим радикальным поступком я надеялся оторваться от преследования бандитской группировки и осложнений, возникших с курирующими их блюстителями закона. Проникнуть в начало XX века для меня оказалось совсем просто. Для этого удалось воспользоваться изобретением одного приятеля, гениального ученого, и на его «машине времени» я безо всяких проблем переместился из начала XXI века в начало предыдущего столетия.

Однако вскоре оказалось, что ничего это вынужденное бегство не изменило. Все в моей жизни складывалось по-прежнему слишком запутано и сложно, и попытка укрыться от неприятностей в прошлом оказалась бесполезной. Мои проблемы, как это ни прискорбно, не остались в двадцать первом веке, а последовали за мной в двадцатый. Преследователи от меня не отстали, к тому же добавились новые, уже местные сложности, и как я не бегал от неприятностей, в конце концов, они все-таки загнали меня в тупик.

Всей своей жизнедеятельностью иллюстрируя аксиому, что свинья грязь везде найдет, я попал в крупные переделки и в 1900 году. Однако в тот момент, с которого я начал свой новый рассказ, у меня почти все складывалось почти благополучно.

Из тюрьмы, куда меня посадили неизвестно за что, мне удалось бежать. Главные мои обидчики поплатились за свое коварство и погибли, охотившегося на меня киллера я застрелил, и теперь можно было бы подумать о пристойном отдыхе. Однако не успел я отереть пот со лба после очередного «подвига», как мне свалился на голову этот странный молодой человек, с которым мы теперь ехали по Москве в дорогих санях, запряженных чистопородным орловским рысаком.

– Алексей Григорьевич, как вам нравится старая Москва? – спросил юноша, когда я очередной раз вывернул голову, рассматривая интересное не сохранившееся до нашего времени здание.

– Сложно сказать, – ответил я, – что-то лучше, что-то хуже, чем у нас. Пожалуй, город в наше время стал интересней. За последние годы Москва стала красивой и нарядной.

– Почему только за последние?

– Раньше ее застраивали по так называемому генеральному плану и остаточному финансированию, уродливыми сборными домами-коробками, и только в последние годы начали реставрировать старые здания и строить новые не по типовым, а по индивидуальным проектам…

Говорил я намерено витиевато, но молодого человека это не смутило, и он неожиданно порадовал меня своим жизненным наблюдением:

– Тогда, если бы вы посмотрели ваш город в XXII веке, он бы вам еще больше понравился.

– А вы бывали в XXII веке? – словно невзначай спросил я.

– Я много где бывал, – неопределенно ответил молодой человек. – У меня широкая сфера деятельности.

Вот это-то меня больше всего в нем и интересовало. До сих пор я только вскользь сталкивался с могущественными существами, обладающими нечеловеческими возможностями.

Судя по тому, что сказал и как вел себя новый знакомый, это был первый, так сказать, ответственный представитель тех сил, которые поддерживали меня в самые трудные, критические минуты. Судя по всему, этот таинственный тип знал обо мне очень много, дай бог, если не все. И он точно представлял, чем меня можно заинтересовать, предлагая сотрудничество. Это было предложение помочь отыскать мою жену, с которой мы никак не могли встретить друг друга в одном времени.

– Вы мне сказали, что я смогу найти свою жену? – стараясь говорить ровным, нейтральным голосом, поинтересовался я.

– Это мы обсудим немного позже, – ответил спутник, – сейчас не успеем, мы уже подъезжаем.

Вероятно, почувствовав приближение конюшни, рысак прибавил в беге, и вскоре мы остановились у небольшого особняка, ничем не выделяющегося среди прочих подобных ему домов на захолустной улице. Такое заурядное жилище меня удивило.

О статусе своего спутника я мог судить только по внешнему антуражу: чистокровной лошади, дорогим саням и ливрейному кучеру. Потому думал, что дом у него должен быть иным, чем скучное строение, больше соответствующее средней руки мещанину, чем владельцу такого дорогого выезда.

Молодой человек не разрешил услужливому кучеру помочь нам выгрузиться, сам откинул тяжелую меховую полость и легко соскочил наземь. Я последовал его примеру. Как только мы покинули экипаж, кучер тронул вожжи, и выезд умчался.

Я огляделся. Короткая, слегка изогнутая улочка была пустынна. Ни в одном из соседских домов не светились окна. Мой спутник сам отпер ключом наружную дверь, и мы вошли в холодные сени.

– Проходите, – пригласил он меня, пропуская во внутреннюю часть дома. Там было темно как в шахте.

– Простите, но я ничего не вижу, – пожаловался я. – У вас здесь есть свет?

– Я сейчас вам посвечу, – любезно сказал хозяин и чиркнул спичкой.

Она оказалась дешевой, серной; медленно, шипя, загорелась, и в холодных сенях символически запахло серой. Слабый, колеблющийся огонек осветил голые дощатые стены, дверной проем. Спичка погасла. Я, не раздумывая, вошел внутрь особнячка. Чичероне от меня не отставал и даже поддержал под руку, когда я в потемках споткнулся обо что-то твердое и громоздкое.

– Стойте на месте, я сейчас зажгу свечу, – сказал он и отпустил мою руку.

В помещение было не топлено. Во всяком случае, после холода улицы я не почувствовал домашнего тепла. Пахло кислой капустой и старыми вещами. Я неподвижно стоял на месте, ожидая обещанного света. Мелькнула мысль о засаде, но внутреннего беспокойства, обычно предупреждающего об опасности, не было, и она затихла. Я думал о несоответствии стоимости элитного орловского рысака и явного запаха бедности, который здесь господствовал.

В глубине комнаты, шипя, загорелась очередная серная спичка, и сразу же затрепетал огонек дешевой свечи.

То, что в доме не было электричества, меня не удивило, до Ленинского плана ГОЭЛРО, обещанного коммунизма и полной электрификации всей страны было еще далеко, но вонючая сальная свеча вместо стеариновой или обычной в эту эпоху керосиновой лампы была явным анахронизмом. Я смотрел, как разгорается ее слабый чадящий огонек, постепенно освещается комната, и молча ждал объяснений. Они не последовали. Вместо них молодой человек пригласил:

– Проходите, садитесь.

Я подошел к тяжелому, грубо сколоченному из толстых досок столу и присел на лавку такой же топорной работы. Хозяин вставил свой тусклый, потрескивающий светоч в деревянный подсвечник и поместил его на середину стола. Теперь огонек находился между нами, и мы равно могли видеть друг друга.

– Вас удивляет эта обстановка? – поинтересовался он, оценив, что мой взгляд блуждает по сторонам.

– Да, – ответил я, – здесь у вас словно какое-то средневековье.

– Совершенно справедливо, – подтвердил он. – Мы намеренно, специально для вас попытались создать достоверное жилище XVII века.

Кто это «мы», он не пояснил.

– Вы знаете, как в те времена выглядели жилища обычных горожан? Мне кажется, что точно этого не знает никто, – продемонстрировал я свою достаточно посредственную этнографическую эрудицию. – Я встречал только рассказы о богатых домах.

– Пожалуй, – согласился хозяин, – бытописатели обычно описывали дворцовые покои, а не жилища простолюдинов, но кое-какие сведения все-таки сохранились, как и отдельные образцы мебели того времени.

– Я читал, что для того, чтобы сохранять тепло, входные двери в русских домах делались очень низкими, и комнаты маленькими, а здесь вполне нормальные двери и комната довольно велика, – ехидно заметил я.

– На вас не угодишь, – засмеялся молодой человек, – в таком случае, считайте, что эта светелка всего лишь неудачная стилизация под старину.

– Мне собственно, все равно, какие здесь комнаты, это я так, для порядка, – примирительно сказал я. – Меня больше интересуют, простите за тавтологию, причины вашего интереса ко мне…

– Да, конечно, мне понятно ваше любопытство. Как вы правильно догадались, наша встреча не случайна и, как бы это сказать, произошла неспроста. Только знаете что, давайте отложим серьезные разговоры, пока вы не устроитесь.

Собеседник внезапно замолчал и с отсутствующим видом уставился в стену. Слабый свет мешал рассмотреть выражение его лица. Я ничего не говорил, ожидая продолжения разговора. Разглядеть помещение, куда меня занесла судьба, впотьмах было нереально, и я, вероятно, с таким же, как у хозяина, отсутствующим видом, сидел и ждал развития событий. Молчание длилось минут пять, но ничего не происходило. Он все так же сидел с отсутствующим видом и молчал.

Мне это надоело, и я, решив напомнить о себе, кашлянул и спросил:

– Вы здесь живете?

Молодой человек, как мне показалось, не сразу услышал меня, но потом, словно очнувшись, доброжелательно улыбнулся:

– Извините, я задумался.

– Заметил, – не преминул съязвить я, – вы очень глубоко задумались.

– Доживите до моих лет…

Парень выглядел лет на двадцать с небольшим.

– По виду не скажешь, что вы так стары. Мне кажется, что вы на несколько лет младше меня.

– Это только кажется, – сказал он, – вы, помнится, тоже недавно были подростком.

– Было дело, – согласился я.

Действительно, не без вмешательства все тех же таинственных сил, вернее будет сказать, одного их представителя, необычного человека, с которым я сидел в каземате Петропавловской крепости и на которого, приглашая меня к сотрудничеству, сослался новый знакомый, я на какое-то время превращался в низкорослого татарского парнишку. Как ему удалось это сделать, я не понимаю до сего дня. Тот, кто сотворил эту метаморфозу, не удосужился перед экспериментом даже поставить меня о нем в известность. Все получилось незаметно для меня, как будто само собой, безо всякого насилия или болезненных ощущений. Я спокойно шел по одной из петербургских улиц, и вдруг все переменилось – я превратился в совершенно иного, ничем не похожего на себя человека

– И сколько вам, если не секрет, лет? – спросил я своего визави.

– Не секрет, – ответил он, – около семисот.

– Вы из долгожилых? – поинтересовался я, не очень удивившись очередной встрече с долгожителем.

– В некотором роде. Правда, не из тех, с кем вам доводилось встречаться. Мы с ними из разных племен.

«Долгожилые люди», такие, как моя знакомая крестьянка, втравившая меня в блуждание по эпохам, как я это уяснил для себя, являются представителями отдельной малочисленной ветви человечества, видимо, с иной, чем у нас, нервной системой и более медленным обменом веществ. Только этим я могу объяснить, что они живут на порядок дольше нас.

– Значит, вас таких много? – надеясь выведать что-нибудь полезное для себя, спросил я.

– Нет, не очень, не больше десятка племен, – ответил хорошо сохранившийся старец, – мы никак не связаны друг с другом и стараемся не сталкиваться. К тому же храним свое происхождение в строжайшей тайне.

– А вы земляне или пришельцы из других миров? – помявшись, задал я давно интересовавший меня вопрос.

– А вы? – вопросом на вопрос ответил хозяин,

– В каком смысле «мы»? – не понял я.

– Вы, так называемые «гомо сапиенсы», – земляне или пришельцы?

– Понятия не имею, – признался я. – Раз живем на земле, вероятно, земляне.

– Вот и мы здесь живем

– Да, но по семьсот лег, а не как мы по семьдесят-восемьдесят

– Мы действительно живем немногим дольше, чем вы, но что такое сто лет или тысяча для истории планеты или даже для отдельной популяции? Мизерный временной отрезок

– Значит, вы родились на земле?

– Да, как и все известные мне мои предки. А вот как попали на землю наши, да и ваши праотцы, это неизвестно никому.

– И еще вы, как я понял, запросто путешествуете по времени? – задал я очередной вопрос и тут же его уточнил: – Я имею в виду, по своему желанию, а не как я, в виде багажа.

– Действительно, за свою многотысячелетнюю историю мое племя накопило кое-какие знания и умения, помогающие нам выживать.

– Понятно, что у вас есть тайны. А с нами вы смешиваетесь?

– В каком смысле? Роднимся ли мы с вами?

– Да, я имею в виду смешанные браки.

– Браки, конечно, случаются. Внешними признаками мы похожи, но у нас столь различны генетические коды, что общее потомство невозможна. Будь по-иному, мы давно бы исчезли. Ваша популяция, возможно именно за счет быстрой смены поколений, проявила себя как более динамичная и приспособленная к выживанию и размножению.

– А сколько вас? Я имею в виду, род, к которому вы принадлежите?

– Немного, – неопределенно ответил собеседник.

– Еще один вопрос, я-то вам зачем?

– И вторая часть вопроса, зачем мы вам?

– Да, – не лукавя, согласился я, – как представителю своей ветви людей, зачем мне помогать вам, конкурирующей, так сказать, с нами популяции?

– Начну с последней части вашего вопроса. Мы не конкуренты. Вас слишком много, а нас бесконечно мало. Кроме того, и это главное, мы все плывем в одной лодке, и выплыть сможем только вместе, как и утонуть. Так что когда возникает течь, ее нужно устранять общими усилиями.

Собеседник надолго задумался, и я, не дождавшись, когда он продолжит говорить, спросил:

– Тогда почему вам понадобился именно я? Возможно, уместнее было бы связаться с правительством, Академией наук. Решать эти вопросы, так сказать, профессионально, подготовить специалистов…

– Вы это серьезно? – перебил меня хозяин. – Вы предлагаете задействовать в спасении человечества политиков и чиновников?

– Да, вы правы, – ответил я, представив, во что превратится любое благое дело, попав в кабинеты с письменными столами.

– Не буду скрывать, вы попали в сферу наших общих интересов, – интонацией подчеркнул он, – случайно. Однако кое-что полезное для пользы общего дела, вольно или невольно, вам удалось сделать. Мы посильно помогали вам. Согласитесь, в некоторых ситуациях без нашего участия вам пришлось бы плохо,

– Да, безусловно, но…

– Мы посчитали, – перебил он меня, – что вас можно привлечь к кое-каким, как говорят в вашу эпоху, проектам, имеющим для вас и для нас равный интерес, Тем более что в вас в достатке и любознательности, и авантюризма.

Слово «авантюризм» мне не понравилось, но я не стал возражать против такой оценки своих неоспоримых достоинств.

– Я буду работать под вашим контролем? – задал я на первый взгляд невинный вопрос, но подразумевающий некоторые нюансы, связанные с оплатой труда и свободой действия.

– Нет, – категоричным тоном ответил собеседник, – вы нигде и ни на кого не будете работать, вы будете делать то, что сочтете нужным, и поступать так, как вам заблагорассудится.

Стало понятно, что с зарплатой и командировочными у меня ничего не получается.

– Не понял. Тогда какой вам прок от сотрудничества со мной?

– Дело в том, что мы предполагаем отправить вас в Смутное время…

– Вы уже говорили об этом…

– Да, я помню, в самом начале нашего знакомства. Так вот, по сути, эта страшная для этой страны эпоха почти не поддается координации. Тогда произошла утеря всех векторов, влияющих на развитие общества. Я понятно изъясняюсь?

Изъяснялся он понятно, но у меня сразу же появилось масса сомнений по поводу этичности того, что он предлагает. Человеческий исторический опыт показывает, что любое управление людьми, даже с самыми благими намереньями, обычно приводит к двум похожим результатам: тирании и террору. В лучшем случае, к застою и вырождению.

– Вы хотите сказать, что не смогли управлять историей того периода? Выходит, что вы ей все-таки управляете…

– Мы ничем и никем не управляем, но когда возникает опасность коллапса, антропогенной катастрофы, то по мере возможностей мы стараемся стабилизировать ситуацию. Ваше присутствие в той сложной эпохе и будет одним из таких незначительных, даже микроскопически незначительным, но необходимым стабилизирующим фактором.

– Каким образом? – не совсем довольный минимизированной оценкой своей роли в истории, спросил я.

– Вы, надеюсь, будете совершать правильные поступки и посильно бороться со злом. Злом именно в вашем понимании. Это, по сути, и есть ваша единственная задача, – упрощенно и коротко ответил он.

– Не с конкретным злом, а вообще?

– Именно. Я приведу вам пример. Если у вас будет выбор, на чью сторону встать, кого вы предпочтете поддержать: поляков, казацкую вольницу или Нижегородское ополчение?

– Ополчение Минина и Пожарского? Странный вопрос! Конечно, ополчение.

– Вот на такую правильность вашего выбора мы и рассчитываем.

– А если возникнет третий вариант, мне понравятся государственные идеи какого-нибудь из Лжедмитриев? Например, Гришка Отрепьев. Он был совсем не глупым человеком.

– Ваше право поддержать того, кого сочтете нужным.

– Забавно. А какое отношение ко всему этому имеет моя жена?

– То же, что и вы, она уже попала в эту эпоху и пытается в ней выжить. Причем попала туда по роковой случайности.

– То есть, как это роковой случайности, по ошибке не туда свернула?

– Нет, ее отправили туда наши общие недруги.

– Да! – только и нашел, что сказать я. – А вы знаете, кто они такие?

– Очень приблизительно. В середине XVI века в Европе возникли «братства» гуманитарного толка, или как теперь говорят, благотворительные общества. Позже они появились и в западной Руси, по благословению антиохского патриарха Иоакима. Первое такое братство, получившее историческое значение, образовалось во Львове. Главными его целями были воспитание сирот, призрение убогих, пособия потерпевшим разные несчастья, выкуп пленных, погребение и поминовение умерших, помощь во время общественных бедствий. При братстве была заведена мещанская школа, типография, больница. Уже одно то, что членами братства были люди всех сословий, что они сходились между собой во имя отеческой веры, улучшения нравственности, действовало на поднятие народного духа. Тотчас же, в противовес этим братствам появились другие, их антагонисты с противоположными целями. Зло, как это часто бывает, оказалось более жизнеспособно, и эти антибратства сохранились и до вашего XXI века. Вот с одним из таких агрессивных сообществ вам и довелось столкнуться

Организованы эти секты на манер духовно-рыцарских орденов, только, как говорят математики, с отрицательным знаком. Проникнуть в них крайне сложно, потому ничего конкретного об их деятельности нам неизвестно.

– Интересно. Теперь мне хотя бы понятно, откуда у осла растут уши…

– Я слышал, вам удалось столкнуться с одной из таких групп и остаться живым, это действительно так?

– Ну, если я сижу перед вами, то действительно, – подтвердил я. – Случайно удалось выкрутиться, да еще утянуть у них раритетную, вероятно, ритуальную саблю, за которой они теперь гоняются. Может быть, она обладает какими-нибудь паранормальными свойствами. Я, правда, этого не почувствовал, хотя сабля по-настоящему старинная и очень ценная.

– Вряд ли она такая уж волшебная, думаю, что для них вернуть ее – это просто дело принципа. Хотя, вполне возможно, они охотятся не столько за саблей, сколько за вами. И то, что они не смогли забрать ее у вас, сохранило вам жизнь.

– Не скажите, на меня было несколько покушений, во время которых меня вполне могли убить, – поймав себя на тайной гордости за свою неуязвимость, сказал я.

– Странно, что они не удались. Обычно, – скептически покачал головой хозяин, – им покушения удаются. Я думаю, покушения были не настоящие, вас, скорее всего, просто запугивали.

– Ну, не знаю, по-моему, нормально покушались. Они мне машину взорвали, стреляли. Вот, – я показал шрам на голове, приподняв волосы, – чуть голову не снесли.

– Все возможно, – ушел от спора долгожитель, – однако, я все-таки советую вам беречь эту саблю, возможно, в ней ваша безопасность.

– Естественно, – пообещал я, – она надежно спрятана, и вряд ли до они до нее смогут добраться.

То, что сабля просто стоит засунутой за старыми вещами в обычном платяном шкафу в прихожей моей соседки по лестничной площадке, я, понятное дело, говорить не стал.

– Ладно, бог с ними, с этими сумасшедшими, а для чего вы меня привезли сюда? – продолжил я допрос.

– Если вы согласитесь с нами сотрудничать, прежде чем отправиться в семнадцатый век, вам необходимо будет освоить язык того времени и вжиться в особенности эпохи. Вот здесь эта эпоха и присутствует, – добавил он, указывая на нищенскую обстановку комнаты – Пусть всего лишь в стилизованном виде.

– Вы правы, я как-то не подумал о языке. Действительно, даже в XVII веке на меня уже смотрели как на иностранца. Что, язык с того времени очень сильно изменился?

– Радикально. К тому же вам необходимо научиться носить одежду той эпохи, владеть ее оружием разбираться в политике, социальном устройстве. Иначе вы там не продержитесь и трех дней.

Я задумался. Похоже, что мой искуситель был полностью прав. Четыре века – большой срок, особенно для такого своеобразного государства как Россия

– И кто будет меня всему этому учить?

– Русские люди, – улыбнулся древний юноша. – А это здешняя хозяйка, – добавил он, оглянувшись на скрип открываемой внутренней двери

В комнату вошла и низко поклонилась крупная, костистая женщина лет пятидесяти в теплом синем сарафане и черном головном платке

– Знакомьтесь, это Людмила, – он замялся, видимо, вспоминая отчество женщины, – Людмила Станиславовна, здешняя хозяйка и домоправительница.

Мы с женщиной молча раскланялись. Молодой человек встал, расправил плечи. В этот момент, несмотря на молодое лицо и стройную фигуру, он показался мне очень старым и усталым.

– Мне пора, прощайте, – сказал он, как-то разом теряя интерес и ко мне, и к разговору.

– Прощайте, – ответил я.

Глава 2

Комната, в которой меня поселили, была крохотная, с низким, не выше двух метров потолком и маленьким, почти тюремным окошком. Почти половину ее занимала деревянная кровать, застеленная толстенными и очень мягкими пуховыми перинами. У бревенчатой стены стоял могучий сундук с плоской крышкой, а у окна неудобный стул с высокой прямой спинкой. Этими предметами и ограничивалась меблировка, занимающая все жизненное пространство.

Домоправительница Людмила Станиславовна вела себя со мной отстраненно-насторожено, хотя и любезно улыбалась. Попросить ее поселить меня в более просторное помещение, которое бы не так давило ограниченным объемом, я постеснялся. Мы коротко переговорили о моем будущем распорядке дня, и я остался один в своей «камере». Время было еще не позднее, ложиться спать рано, а заняться совершенно нечем.

Я посидел на стуле, потом полежал на перине, выглянул в окошко-бойницу, через которую разглядел только сугроб снега, прошелся боком по комнатке между постелью и сундуком – три шага туда, три обратно Веселей от этого не стало, и я, вспомнив, «что дело рук утопающих», ну и дальше по тексту, взял с собой тусклую сальную свечу и рискнул отправиться в давешнюю холодную горницу в поисках развлечений.

К жизни в потемках нужно привыкнуть. Вначале отсутствие выключателя на стене очень раздражает. Я, согнувшись, прошел через низкую дверь в общий коридор и не хуже пушкинского графа Нулина начал блуждать по незнакомому дому.

В потемках граф по дому бродит,

Дорогу ощупью находит,

Трепещет, если пол под ним

Вдруг заскрипит.

Несмотря на то, что я бродил по дому со свечой, особого удобства это не доставило. Слабый колеблющийся огонек больше слепил, чем освещал дорогу. Довольно скоро я запутался в поворотах и тупиках, но до горницы так и не добрался. Дом был бревенчатый с такими же, как в моей коморке, низкими потолками. Я тыкался в запертые двери и был уже не рад, что отправился в это бесцельное путешествие. Было впору звать на помощь.

– Никак нужник ищешь, государь-батюшка? – неожиданно окликнул меня из густой тьмы спокойный голос домоправительницы. – Зря беспокоишься, урильник-то твой под постелями.

– Нет, – ответил я, не сразу сообразив, что она подразумевает под словом «урильник», и удивленный таким витиеватым старинным обращением, – просто вышел, хотел дом посмотреть, да вот заблудился.

– Дом у нас знатный, хороший дом, теплый.

– Это само собой, Людмила Станиславовна, – вежливо согласился я, хотя не видел в доме ничего хорошего, если конечно не считать грубо ошкуренных бревенчатых стен, – только одному сидеть в каморке скучно.

– А ты, государь-батюшка, в баньку сходи, грехи смой, потом Богу помолись, вот веселей-то и станет.

Мысль была если и не оригинальная, то хотя бы здравая. Помыться мне очень не мешало, как и помолиться Богу.

– А где у вас банька?

– Пойдем, провожу, – предложила она и вышла на свет моей свечи из темного закутка. Людмила Станиславовна переоделась ко сну в домотканую рубаху до пола, на плечи накинула вязаную шерстяную кофту без рукавов. Она зажгла свой огарок от моей свечи и пошла впереди. Я последовал за ней.

Баня оказалась в пристройке дома, и попали мы в нее, не выходя на улицу. Как и все здесь, была она маленькой, семейной. Мы оба заняли почти весь предбанник. От жара меня сразу прошиб пот.

– Легкого тебе пара, государь-батюшка, – пожелала женщина, исчезая за дверью.

– Извините, Людмила Станиславовна, – остановил я ее, – я дорогу назад не найду.

– Я тебе девку пришлю, она потом, как помоешься, в часовню сведет, – сказала хозяйка, плотно закрывая за собой дверь.

Бане я был рад, правда, не в смысле очищения от грехов, а по более земным причинам. Быстро раздевшись, я запалил несколько смоляных лучин, специально приготовленных для этой цели, и отправился мыться.

Топилась баня по-черному, но дух был в ней легкий. Пахло разнотравьем, мятой, чем-то терпким, вроде полыни. Не хватало только хорошей компании и холодного пива. Вволю потомившись в изнуряющей жаре и смыв с себя все, что только можно, я вернулся в предбанник. Моя одежда и тонкое шелковое белье исчезли, вместо них на лавке лежало исподнее из грубой льняной материи. Замена была неравнозначная, тем более что не оказалось никакого верхнего платья, что само по себе, особенно в чужом доме, всегда не очень удобно. Однако спросить оказалось не с кого, и за неимением других вариантов я переоделся в холщовые штаны и рубаху и выглянул в коридор. Там было темно, аппетитно пахло подсолнухом, и слышался характерный звук лузгаемых семечек.

– Эй, – позвал я, – кто тут?

Лузганье прекратилось. Скорее всего, это была обещанная в поводыри девка.

– Вы где? – опять спросил я.

– Здеся, – ответил певучий голосок, и передо мной возник женский силуэт. – С легким паром, государь-батюшка, тетка Людмила велела тебя в часовню отвести

Обращение «государь-батюшка» мне не нравилось. Государь, куда ни шло, но называть меня еще и батюшкой, было, пожалуй, чересчур. Идти в часовню в одних подштанниках мне было вроде бы незачем, но я не стал отказываться. Торчать одному в каморке скучно, а так какое-никакое, а развлечение. Остался только вопрос, в чем туда идти.

– А куда делась моя одежда?

– Прачке отдали, – ответила «девка».

– А ботинки сапожнику? – иронически спросил я. – Мне что, босиком прикажете ходить?

– Как можно, государь-батюшка, я тебе опорки валенные припасла.

– Ладно, давай их сюда, – согласился я.

Женщина наклонилась и поставила передо мной подшитые кожей валенки без голенищ. Я не без труда втиснул в них распаренные ноги и по холодному коридору последовал за своей провожатой.

Пройдя длинным коридором, мы гуськом добрались до так называемой часовни. Провожатая с поклоном открыла передо мной дверь, истово перекрестилась в сторону освещенных лампадами икон и отступила в сторону. Я вошел в чадное от горящего лампадного масла помещение и прикрыл за собой дверь. Ерничать и демонстративно поклоняться богам, в существовании которых я не до конца уверен, желания не было, как и оскорблять своим поведением религиозные чувства спутницы.

«Часовня» представляла собой молельную комнату без алтаря, увешанную иконами. Перед некоторыми из них теплились огоньки. Характерно пахло деревянным маслом. Я прошел вдоль стены, сколько возможно при слабом освещении рассматривая образцы церковной живописи. Похоже, иконы были старинные, писаные еще не маслом, а, судя по отблеску, левкасом, на основе размельченных минералов, некоторые совсем потемневшие от времени. Впрочем, в полутьме детально разглядеть их было невозможно.

Здесь было не топлено, и меня скоро начал пробирать озноб. Оставив исследование древнерусского искусства на светлое время суток, я вернулся к своей провожатой, и она довела меня до спальной коморки. Только там я смог рассмотреть «девку».

Честно говоря, от такой прелестницы можно было только вздрогнуть.

Я вроде бы невзначай осветил ее лицо свечой: круглолицая, если не сказать толстомордая, «красавица» была неопределяемого возраста, бледна как смерть, с широкими черными бровями и свекольно-красными кажущимися черными щеками.

«Девка» между тем взбила мои перины, подушку и кокетливо подперла бок рукой.

– Ты, государь-батюшка, почивать станешь, или мне остаться, – спросила она.

– Зачем тебе оставаться? – не понял я.

– Ну, вдруг ты девичьей сласти захочешь!

– Спать, конечно, – до неприличия поспешно произнес я, с опаской глядя на прикольную красотку, – иди себе, милая, с Богом.

«Девка», судя по всему, ничуть не расстроилась таким пренебрежительным отношением к своим женским прелестям, забросила в рот очередную семечку, разгрызла, вежливо сплюнула шелуху в кулак и, независимо поведя плечом, удалилась.

Оставшись один, я стремительно забрался между перинами, греться после холодного «моления».

Похоже, мое погружение в стародавнюю эпоху проходило по всем правилам, с баней, молитвами и «дворовыми» утехами. Осталось только наблюдать, чем все это кончится.

Пригревшись между знойными перинами, я неприметно для себя заснул и открыл глаза, только когда на улице было уже светло.

В комнате за ночь выдуло все тепло, и я с опаской высунул нос из теплых пуховых объятий. Одежду мою все еще не вернули. Я еще несколько минут полежал, потом выскочил из постели, сунул ноги в опорки, и, как был в исподнем, отправился искать людей и тепло.

Вчерашний бесконечный коридор оказался слабо освещен двумя маленьким окошками, прорубленными под самым потолком, и я без труда нашел вчерашнюю горницу.

В ней было по-прежнему холодно. Чтобы привлечь к себе внимание, я энергично подвигал по полу тяжеленным стулом. Тут же на грохот в комнату заглянула полная девушка с очень приятным, славянского типа лицом, добрыми синими глазами и спросила знакомым голосом:

– Пробудился, государь-батюшка? Как спалось?

Я замешкался с ответом, соображая, как один голос мог оказаться у вчерашнего страшилища и у этой очень даже милой и женственной особы.

– Спасибо, хорошо, – наконец сказал я. – Это ты меня вчера в часовню водила?

– Я, – ответила девушка, – нешто не узнал неприбранную? Дурной стала?

– Наоборот… – задумчиво сказал я, вспомнив, что как-то таким же образом «прибралась» моя жена. – Тебе, девушка-красавица, неприбранной больше идет.

– Все-то вы, мужи, над нами девками насмешничаете, – хихикнула она, весело блеснув глазами. – Скажешь, тоже, идет неприбранной!

В этом создании явственно присутствовала чувственная грация, ненавязчивая и привлекательная женственность.

– А звать-то тебя как, красавица? – совсем иным, чем раньше тоном, спросил я, инстинктивно вставая в охотничью стойку.

– Наташкой кличут.

– А скажи мне, свет-душа, Наташенька, – заговорил я в былинной манере, – где моя одежда, а то стыдно перед такой красавицей в исподнем гулять.

– А иди к себе, я принесу, – кокетливо ответила девушка, состроив глазки.

Похоже, между нами уже начали завязываться игривые отношения.

Я уже замерз стоять в одном белье и валенных опорках на босу ногу в холодной горнице и быстро вернулся в свою келью под перину. Скоро там появилась и Наташа с моими выстиранными и вычищенными вещами. Она разложила их на сундуке и присела рядышком.

– Мне нужно переодеться, – намекнул я, подозревая, что она и не собирается уходить.

– Так переодевайся, – без тени смущения проговорила девушка, с интересом меня рассматривая.

Смешно об этом говорить, но смутился я.

– А тебе стыдно не будет глядеть? – спросил я, все с большим интересом разглядывая волоокую красавицу.

– Не, – прямо глядя в глаза, спокойно ответила она, – чего же мне, государь-батюшка, стыдиться? Я мужиков всяких видала-перевидала, это наше дело такое женское.

От такой прямоты меня слегка покоробило, чай не в двадцать первом веке живем.

– Ну, смотри, коли интересно, – после небольшого внутреннего сопротивления сказал я и скинул свои посконные одежды. Не знаю, что чувствуют, раздеваясь на публике, стриптизеры, мне стоять под прицелом женских изучающих глаз было неуютно.

– Наташа, – сердито сказал я и добавил в ее же манере, – прекрати на меня таращиться, а то знаешь, чем это кончится?!

– Так при свете такое делать грех, – серьезно ответила она.

– Вечером в баню сходим и грехи смоем, – пошутил я, собираясь одеться.

– Ну, если так, то ладно, давай, – вздохнув, сказала Наташа. – Как будешь, просто или по-собачьи?

– Да ты что, я же пошутил, – начал было говорить я, но кончить фразу не успел. Девушка через голову стянула с себя рубаху и обнаружила такие аппетитные, гармоничные формы, что слова застряли у меня в горле.

– Ложиться или раком встать? – по-прежнему не смущаясь, спросила она.

– Становись! – потеряв разом и голос и моральные принципы, просипел я.

Наташа кивнула и, взобравшись на постель, встала на колени, положила щеку на сведенные руки и прогнула спину.

От такого обилия великолепной женственности у меня перехватило дух. Я не мог сразу вспомнить, у кого из художников видел такую великолепную, розово-белую женскую плоть, точно, что не у Рубенса и Кустодиева. Потом прояснилось, у Ренуара. Наташа, не дождавшись моей активности, посмотрела из под руки:

– Скоро, государь-батюшка?

– Погоди, милая, куда спешить, дай тобой полюбоваться!

Девушка фыркнула со смешком:

– Чем любоваться-то?

– Есть чем, – ответил я и провел рукой по ее великолепной, сметанной белизны, коже, – дай я тебя поцелую что ли…

– А не зазорно тебе, государь-батюшка, кабальную холопку целовать?

– В каком это смысле? – не понял я и поправился: – Что значит кабальная холопка?

– Так за тятины долги меня в кабалу на блядство определили.

Опять все помешалось во времени. Я понял, что имеет в виду девушка: старинный обычай отдавать в рабство на время или навсегда за невозвращенный кредит. Я легко толкнул Наташу в плечо, и она послушно легла на бок. По инерции я еще гладил ее нежную, теплую кожу, но любовный настрой прошел.

– Тебе-то самой это нравится?

– Скажешь, тоже! – сердито ответила девушка. – Кому ж такое понравится!

– Ну, не скажи, – вяло произнес я и начал одеваться, – мне так нравится…

– Ты, государь-батюшка, мужик, а я девка, – нравоучительно сказала Наташа. – Нам такое делать грех и пакость.

– Знаешь что, прекрати меня звать государем-батюшкой, у меня имя есть, – сердито сказал я. – Меня зовут Алексеем!

– Твоя воля, государь-батюшка, Алексий, – покорно сказала девушка и добавила, видя, что я совсем оделся:

– Мне так и лежать или можно встать?

– Вставай, конечно, и узнай, пожалуйста, когда будет завтрак.

Наташа принялась сползать с постели вперед ногами. Это было настолько эротично, что у меня опять застлало глаза сладким туманом, и чтобы отогнать наваждение, я вынужден был отвернуться к окну. Иначе все мои оставшиеся принципы не выдержали бы напора взбунтовавшихся гормонов.

Мы с Наташей дружной парочкой отправились в столовую, в которой я еще не был. Там было протоплено. Завтрак, оказывается, давно ждал на столе. Был он в стиле XVII века – без чая и кофе, из натуральных российских продуктов с учетом постного дня: квас, рыбные и сладкие пироги. Сказать, что такая еда мне понравилась, было бы ложью, сытно, обильно, съедобно, но слишком просто.

Когда я поел, в столовой появилась Людмила Станиславовна и пригласила в холодную горницу. Я спросил, почему в ней не топят. Домоправительница удивленно посмотрела и объяснила, что в Москве дрова слишком дороги, чтобы отапливать весь дом. Это было странно, «организация», содержащая это здание, была, как я догадывался, такой крутой, что лишняя сотня рублей за зиму на отопление вряд ли имела для нее какое-нибудь значение.

В горнице меня ждал мой вчерашний знакомый. Мы дружелюбно поздоровались, и он поинтересовался, как я устроился.

– Спасибо, хорошо, – ответил я, – только комната очень маленькая, не по моим габаритам.

– Придется привыкать, – серьезно сказал он, – вживайтесь в эпоху. Сегодня отдохните, а завтра у вас начнутся занятия, и распорядок дня будет весьма насыщен. Мы организуем вам обучение у лучших специалистов, которых удалось найти и нанять.

– И чему кроме языка мне придется учиться? – спросил я.

– О, да многому, – ответил старый-молодой человек, – истории, приказам, джигитовке, обращению с мечом, саблей, боевым топором, булавой, даже кулачному бою.

– Как это учиться приказам? – не понял я.

– Приказы, это, как сказали бы в вашу эпоху, тогдашние институты управления. У вас есть еще какие-нибудь пожелания?

– Да, если можно, пришлите книги, а то совершенно нечем заняться.

– Книги в семнадцатом веке были непопулярны, за чтение можно было и головы лишиться. Так что от них вам пока придется воздержаться, да и на чтение у вас с завтрашнего дня не останется ни сил, ни времени. А вот что я бы вам посоветовал, так это хорошо напиться. Когда еще представится такая возможность. Как вам, кстати, понравилась ваша горничная?

– Наташа? Понравилась, только что это за дикость с кабальным холопством?

– Обычное дело в те времена, привыкайте…

Мы еще немного поговорили на нейтральные темы, вроде погоды и предстоящих морозов, после чего мой знакомец заторопился. Мы распрощались, и я остался один. До обеда было еще далеко, занять себя совершенно нечем, и я отправился бродить по дому.

Это, как оказалось, внушительное сооружение состояло из множества клетушек, галерей, коридоров, переходов, чуланов, кладовок и прочих подсобных помещений. Срублен дом был, как говорится, тяп-ляп, и видно, что на скорую руку. Никаких привлекательных интерьеров я здесь не нашел. Мебели вообще было мало, как и красивых вещей. Когда мне надоело слоняться без дела, я вышел во внутренний двор. Несмотря на то, что мы находились недалеко от центра Москвы, был он не по-городскому велик, чуть ли не с гектар, и пуст. Только около заборов росли какие-то кустарниковые растения, заваленные расчищенным в центре двора снегом.

Скорее всего, как я догадался, двор предназначался для занятий джигитовкой. В этом искусстве, я был не то, чтобы слаб, скорее не искушен. Держаться в седле умел, махать шашкой тоже, но все это на любительском уровне, Научить человека в моем возрасте настоящей езде на лошади было почти нереально, и я вздохнул, предвидя ожидающие меня испытания.

– Батюшка, Алексий, – раздался со стороны дома Наташин голос, – банька истоплена…

– Так мы же с тобой так и не согрешили, – сказал я ей, возвращаясь к заднему крыльцу. – Чего же смывать грехи, когда их нет!

– Грехи всегда есть, – благоразумно ответила девушка.

– Ты опять накрасилась? – спросил я, разглядывая при дневном свете ее «косметику». – Это что, у вас мода такая лица размалевывать?

Девушка басурманское слово не поняла, но смысл его уловила и согласно кивнула.

– А ты со мной в баню пойдешь, моду смывать? – шутливо спросил я.

– Как скажешь, – покорно ответила холопка.

– А сама-то хочешь помыться?

– Кто ж не хочет…

– Ну тогда веди, – решился я, твердо пообещав себе не приставать с недостойными предложениями к подневольной девушке.

Мы, не откладывая дело в долгий ящик, тут же вернулись к дому.

– А пиво у вас есть? – спросил я, вспомнив предложение хозяина расслабиться.

– Есть, – ответила Наташа. – И медовуха, и вино курное, и сладкое.

– А ты что больше всего любишь?

– Я-то, знамо, сладкое.

– Попроси у Людмилы Станиславовны то, что тебе любо, а мне закажи пиво и водку.

Я подождал на крыльце, покуда Наташа бегала разыскивать домоправительницу. Когда она вернулась, мы отправились в баню.

Натоплена она оказалась ни в пример вчерашнему. У меня уже в предбаннике начали, как говорится, трещать волосы. Я с опаской раздевался, представляя, что делается в парной, и все еще стесняясь девушки, а Наташа делала это, как ни в чем ни бывало.

Дав себе слово оставаться джентльменом, я старался не смотреть в ее сторону и не распалять себя воображением. Как ни странно, это у меня получилось безо всякого напряга.

Мы разделись, и пока я загодя обливался ледяной водой из бочки в моечном отделении, Наташа прямиком направилась в парную. Только когда она прошла мимо меня, и, наклонившись, входила в низенькую дверцу, я не выдержал и оценивающе, с удовольствием посмотрел на нее.

Девушка была чудо как хороша статной фигурой, крутой и круглой, до половины прикрытой распущенными русалочьими волосами, попкой, тонкой для ее комплекции талией, мощными ногами…

Я, чтобы не завестись, опять вспомнил Ренуара и Кустодиева, стараясь перевести оценку из сексуальной в живописную. Впрочем, скоро никаких особых ухищрений, чтобы удержаться от соблазна, не понадобилось. Стоило только войти в парную, как жар вышиб из меня все похотливые мысли, а с потом вышли и остатки греховных желаний.

Сухой, нестерпимый пар прижал меня к земле. Воздух был напоен запахами сладких летних трав и терпкой, горькой полыни. Пока я пытался прийти в себя, Наташа подобно богине вздымалась своими монументальными ногами по деревянным ступеням к низкому широкому алтарю – верхней полке,

– Еще добавить? – спросила сверху девушка и взмахнула березовым веником. Меня обожгло раскаленным воздухом, и я позорно бежал в относительно прохладную моечную. Только вылив на себя несколько ковшей ледяной воды, я начал приходить в себя и, от греха подальше, ретировался в предбанник, где теперь казалось едва ли не холодно.

Пока мы мылись, рачительная Людмила Станиславовна выполнила наш заказ.

На столе возле лавки стоял миниатюрный, литров на пять бочонок пива, глиняный кувшин (я понюхал) с дрянной, сивушной водкой и грубой выделки тусклая стеклянная бутылка с вином. Пить нам все это предстояло из прекрасных, тонкой работы серебряных кубков и маленьких, изящных, тоже серебряных с позолотой и чернением чарочек.

Я выковырял из бочонка пробку и наполнил кубок пивом. Оно оказалось мутноватым, уступало по вкусовым качествам привычным заводским сортам, но было очень холодное, и я, не отрываясь, за один подход выпил не меньше литра

Наташи все это время слышно не было, и я уже начал беспокоиться, не сварилась ли она заживо. Пить подозрительную водку не хотелось, и я вновь налил себе в кубок пива.

Когда я, не торопясь, допивал второй объемистый сосуд, стал слышен плеск воды и живое движение в моечной. Я пошел проведать свою напарницу. Девушка, подняв над собой деревянный ковш, лила на запрокинутое лицо ледяную воду. Вопреки ожиданию, кожа не свисала с нее лоскутами, но была ярко-бордового цвета.

Опорожнив один ковш, Наташа тут же зачерпнула новый и с таким же томным наслаждением пустила тонкую струйку воды в запрокинутое лицо.

Что Мадонны, эти плечи, эти спины – наповал,

Будто доменною печью запрокинутый металл…

Слабовато Ренуару до таких сибирских ню…

– к месту вспомнил я обрывки стихотворения молодого Андрея Вознесенского.

Убедившись, что с девушкой все в порядке, я вернулся к своему пиву. Если по вкусовым качествам она уступало современным сортам, то по градусам явно их превосходило. Я всего с двух кубков приятно поплыл и, когда Наташа присоединилась ко мне, был уже под легким кайфом.

– Что будешь пить, пиво или вино? – спросил я, когда она устроилась возле меня на лавке.

– Я лучше сначала курного винца капельку выпью, – сказала она почему-то виноватым голосом.

– Давай, – согласился я, – и я с тобой за компанию.

Я налил в чарочки водки, и мы чокнулись. Девушка лихо выпила основательный стопарь и даже не покривилась. Я свою чарку пил ни торопясь, дегустируя напиток. Водка, вопреки опасениям, оказалась не креп кой, градусов тридцати, мягкой, настоянной на смородине и еще какой-то траве, и, несмотря на основательное сивушное присутствие, вполне удобоваримой.

Мы голенькими сидели рядышком на одной скамье, безо всяких грешных мыслей с моей стороны. Сбитое Наташино тело приобрело в парной такой не человеческий цвет, что нескромных мыслей не вызывало. Все проходило вполне по товарищески, и «холопка» даже перестала обзывать меня «государем-батюшкой».

Ради интереса я попробовал «сладкого вина». Напиток оказался вполне достойный и напоминал португальский портвейн. В связи с постным днем мясных закусок нам предложено не было, но меня вполне удовлетворили белая рыба и черная икра. Наташа больше налегала на сладкие пироги, что было естественно при ее пышных, сдобных формах.

По мере продвижения по напиткам, а также по прохождении времени, мы остывали, приобретали естественные цвета, нервная система взбадривалась, что не могло не сменить моего индифферентного сексуального настроя. Словно почувствовав, что наши отношения начинают меняться, девушка вновь отправилась париться. Я поскучал несколько минут в одиночестве и пошел следом. То ли прежний первый жар прошел, то ли я акклиматизировался, но второй заход в парную получился удачнее первого, и я даже рискнул подняться к Наташе на полог.

Пар и пот быстро выгнали из организма хмель, и наши отношения вновь приобрели безопасный для нравственности характер. Не успели мы остудиться второй раз, как Людмила Станиславовна без стеснения, не обращая на нашу наготу внимания, вошла в предбанник и позвала обедать.

Ни о каком обеде после всего выпитого под обильную закуску не хотелось даже думать, но Наташа так обрадовалась приглашению, что у меня не хватило духа ее разочаровать. Потому мы быстро ополоснулись, оделись и отправились в столовую.

* * *

Людмила Станиславовна сервировала стол так, как он, возможно, выглядел лет триста назад.

Яства стояли только исконно русские, безо всяких экзотических прелестей вроде картофеля или томатов, посуда была только металлическая и керамическая, а ложки деревянные. Напитки были то ли сделаны по старинным рецептам, то ли удачно стилизованы под старину.

Я помалкивал, не зная истинных возможностей хозяев, и принимал все как само собой разумеющееся, вплоть до «кабальной холопки». Женщины за столом были одеты соответственно интерьеру, в темно-синее и длинное, а тусклые сальные свечи дополняли ощущение дремучего средневековья. Только я в своем партикулярном платье начала XX века дисгармонировал с эпохой.

Столовая обставлена было просто до примитивности, но рационально. Людмила Станиславовна вознамерилась было нам с Наташей прислуживать, но я пошел демократическим путем и уговорил ее сесть за стол. Домоправительница вначале поломалась, но потом охотно присоединилась к нашему странному дуэту.

Судя по разговору, они с Наташей были почти не знакомы, но быстро нашли общий язык. Я, расслабленный после бани и принятых напитков, больше молчал и старался не злоупотреблять едой и спиртным, кстати, не в пример своим сотрапезницам. Женщины напротив, охмелев, оживились и, перебивая друг друга, с чувством рассказывали о своих бедах и тяжкой бабьей доле, а я куда-то поплыл, теряя ощущение реальности.

Замысловатая нить разговора вскоре потерялась, и когда я встряхнулся и заставил себя прислушаться к тому, о чем говорили женщины, то с удивлением понял, что с трудом улавливаю только общий смысл беседы. Раньше вполне понятный язык собеседниц теперь заполняло множество незнакомых слов. Я попытался сосредоточиться, но скоро мне это надоело, и я принялся дегустировать напитки.

– Что же ты, государь-батюшка, ничем не потчуешься? – наконец обратила на меня внимание Людмила Станиславовна, окончив очередной горестный рассказ о каком-то коварном мужчине.

– Спасибо, матушка, я уже по горло сыт, – ответил я.

– А почто Наташкой побрезговал? – строго спросила домоправительница. – Может, другую девку хочешь, потелеснее?

– Я не брезговал, Наташа хорошая девушка, но нельзя же заставлять человека делать такие вещи по принуждению.

– Кто же тебя заставляет? – удивилась женщина.

– Причем здесь я, наше дело такое… это Наташу заставляют…

– Какой же она человек? – совершенно искренне удивилась Людмила Станиславовна. – Она не человек, она девка.

– Он сам меня… не захотел! – испуганно сказала Наташа. – Я в том не виноватая!

– Кончайте говорить глупости! – рассердился я. – Чтобы я таких слов больше не слышал!

– Ну, раз она тебе не люба, так я тебе другую девку пришлю, – догадалась Людмила Станиславовна. – А Наташку пусть посекут, ей, толстозадой, только на пользу.

Такой странный поворот разговора от дружества, которое наметилось между женщинами, до предложения неизвестно за что посечь Наташу, меня совсем обескуражил. Будь я трезвее, то неминуемо разразился бы гневной речью о правах человека, а так только прекратил разговор и застолье, сказав, что иду спать.

– А девку посечь отправить?.. – опять завела свое домоправительница, заставив испуганно съежиться мою банную подругу.

– С собой возьму, – твердо заявил я, – Наташа, пошли!

Девушка тут же вскочила на свои полные, резвые ножки, и мы, оборвав застолье на недопитых чарках, отправились в мою каморку. Несмотря на то, что я старался не злоупотреблять горячительным, разобрало меня порядком, и идти, не задевая плечами стены не получалось.

– А почему нельзя говорить слова? – поинтересовалась из-за плеча Наташа, когда мы подходили к моей коморке.

– Потому, – коротко ответил я, не представляя, как можно объяснить понятие «пошлость» человеку, не представляющему, что это такое.

– А почему ты меня не захотел… – девушка замялась, не находя синонима запретному слову, потом все-таки выкрутилась, – почему я тебе не по нраву?

– По нраву, – успокоил я, – очень даже по нраву, но мне неприятно это делать с человеком, который этого не хочет.

– С каким человеком?

– С тобой, – коротко ответил я и, предупреждая новый вопрос, пояснил. – Ты такой же человек, как и всякий иной.

Однако Наталья задала совершенно неожиданный вопрос:

– А что, есть бабы, которые хотят?

– Есть, и побольше некоторых мужиков. Все люди разные.

Заниматься философствованием на этические и эротические темы в пьяном, расслабленном состоянии было лень, да и дремучая девушка вряд ли смогла бы все это правильно понять. Потому я занялся свечой, которая едва не потухла от сквозняка, когда я отворил дверь в свою комнату. Не в пример стылому утру, она была хорошо проветрена и протоплена.

Вопрос, где кому укладываться спать, не стоял, кровать была одна. Я поставил свечу на стол, быстро разделся и вполз под перину. Наташа, не торопясь, через голову начала снимать сарафан и нижнюю рубашку, а я честно отвернулся, чтобы на нее не смотреть. Девушка довольно долго возилась с одеждой, а я упорно, из последних сил не обращал на нее внимания. Раздевшись, она потопталась возле кровати, не зная, как перебраться через меня к стенке. Я спьяну не понял, что она собирается делать, а Наташа коротко, со всхлипом вздохнула и, приподняв перину, полезла через меня. Ее горячая гладкая кожа обожгла. Я ее инстинктивно обнял, девушка, испугавшись, замерла на месте и осталась лежать на мне, придавив своей восхитительной, нежной живой тяжестью.

Бывают все-таки в жизни высокие минуты, о которых потом не стыдно вспомнить .

Женщина, если вдуматься, самое восхитительное творение Господа. Не один пейзаж не заворожит ценителя прекрасного так, как лицезрение бескрайнего разнообразия этого совершенного существа. Чего только нет у великолепного создания! Какие эстетические вершины и прекрасные, тайные глубины можно обнаружить у любой женщины, даже у молчаливой попутчицы в метро, листающей иллюстрированный журнал, или домохозяйки, продирающейся с тяжелыми сумками сквозь усталую толпу к домашнему очагу. Было бы, как говорится, здоровье…

…А если это не мимолетная случайная встреча, а почти романтическая обстановка древнего жилища, живой, теплый свет свечи, тихая комната, полная таинственных теней, и тьма за окном, и она, познавшая мужа, но не испытавшая любви. Она, девственная и порочная…

На озаренный потолок

Ложились тени,

Скрещенье рук, скрещенье ног,

Судьбы скрещенье

И падали два башмачка

Со стуком на пол,

И воск слезами с ночника

На платье капал.

– Государь мой, – прошептала Наташа и подняла надо мной лицо так, что ее легкие, пушистые волосы, горько пахнущие степью и летом, щекоча, засыпали мои щеки и плечи, – тебе, небось, тяжело, отпусти…

– Хорошо, – ответил я прямо в ее полные, шевелящиеся губы и погрузился взглядом в глубокую синеву прозрачных глаз, – как хочешь…

– Я ведь тебе не мила, – говорила между тем она, не предпринимая ничего, чтобы освободить меня от своей живой тяжести, – тебе, небось, другие милы.

– Я тоже тебе не мил, – ответил я, нежно погладив ладонями потный шелк ее спины и ягодиц.

– Мил, – после долгого молчания ответила Наташа, – ты не охальник…

Между перинами и горячим пульсирующим телом мне стало невыносимо жарко. Я освободил руку, отбросил перину, и она неслышно соскользнула на пол. Лицо девушки, близко нависшее надо мной, слегка приподнятое, как будто готовое запрокинуться, казалось сосредоточенным на новых, незнакомых ощущениях. Оно было почти былинно красиво. Наташа плотно закрыла глаза, и над верхней губой у нее выступили капельки пота. Я потянулся к ее лицу и кончиком языка провел вдоль ее губ. Девушка жалобно застонала и ответила неумелым, сухим поцелуем, начиная инстинктивно прижиматься к моим бедрам низом живота. Она вся стала горячей и влажной от пота.

– Тебе хорошо? – задал я риторический вопрос, ответ на который был очевиден.

– Лепо мне, – ответила девушка срывающимся шепотом. – Зело лепо.

Я с трудом сдерживал себя, изнывая от острого желания, но, боясь потерять предощущение сладости слияния, сколько мог, тянул с проникновением. Продолжая ласкать девушку, я начал касаться легкими, скользящими движениями мягкого пушка в месте, где сходятся ноги. Каждое такое прикосновение заставляло Наташу сильно вздрагивать и сжиматься.

Не будь я пьян, все давно бы кончилось, может быть, и не к чести для меня. Такой долгий, тонко изощренный первый блин, который обычно получается комом, был весьма рискованной затеей. Но алкоголь притупил самые острые всплески эмоций, и мне удавалось отдалять окончательную близость.

Я медленно поднимался все выше, касался кончиками пальцев самых тайных складок податливой кожи. В голове гулко звучал колокол пульса, но я все еще продолжал контролировать ситуацию. Первой не выдержала Наташа. Она вскрикнула, как подстреленная птица, и обмякла, опустив голову на мое плечо.

– Наташа, – позвал я, но она не ответила, тяжело и безжизненно навалилась на меня.

Я повернулся на бок и перекатил ее тело на кровать. Было похоже, что девушка потеряла сознание. Я неподвижно полежал несколько минут, ожидая, когда она придет в себя. Жар желания понемногу утихал, вернее сказать, потерял остроту и стабилизировался.

Я обхватил пальцами ее широкое запястье и проверил пульс. Он был ровным, но редким. Оставалось ждать, пока девушка очнется после обморока. Прошло еще минут пять, обморок все не кончался, и я начал беспокоиться. Я опять прослушал пульс, он уже восстановился. Наконец, так и не открывая глаз, Наташа глубоко вздохнула и начала двигаться на постели, как бы в поисках ненайденного наслаждения. Тогда я лег на нее и сделал то, что хотели мы оба. Я целовал полуоткрытые мягкие, безответные губы и начал легонько двигаться в ней, ожидая, когда девушка окончательно придет в себя.

Все было чудесно. Девушка уже начала подавать отчетливые признаки жизни. Она обняла меня и стала помогать глубже проникнуть в себя и вдруг, кажется, так до конца и не очнувшись, сдавила руками с неженской силой, опоясала талию мощными бедрами и то, что было моего внутри нее, начала принимать так сильно и жадно, что я не выдержал и тридцати секунд, без остатка и воли излился в ее алчущее лоно.

Меня опалило жаром, и я, спасаясь от внезапного горения, скатился на постель с этого пьянящего, пылающего великолепия. Не знаю, что было с ней дальше, я тотчас же погрузился в глубокий сон.

Глава 3

– Вставай, государь, эка ты разоспался, – прозвучал откуда-то сверху смутно знакомый голос. – Вставай, государь, пора, ждут тебя…

Я с трудом оторвал голову от подушки и приоткрыл глаза. В комнате было темно, я понял, что это мне снится, и с облегчением опять начал возвращаться в прерванный сон.

– Вставай, государь, – опять забубнили над ухом.

– Чего надо? – спросил я темноту, с усилием проталкивая слова через сухое распухшее горло.

– Вставать надо, ишь как разоспался. Пора, так всю жизнь проспишь, – сердито сказала какая-то женщина и потрясла меня за плечо.

– Ты кто, тебе чего нужно? – поинтересовался я, стараясь оттянуть пробуждение.

– Не признал? Забыл, с кем вчера гулял?

Я начал вспоминать предыдущий день, но голова так трещала, что в ней не возникло ни одного связного образа. Тогда, отдаваясь на волю победительницы, я признался:

– Извините, но вчера я, кажется, того, немного перебрал…

– С чего это, ты и выпил-то всего ничего, – удивилась невидимая мучительница.

– Ты, что ли, Наташа? – наконец зацепился я мыслью за самую сильную вчерашнюю ассоциацию.

– Твоя Натаха давно ночные грехи замаливает, это я, Станиславовна, – неужто не признал?

– А, тогда другое дело, – с трудом выговорил я шершавыми губами, так до конца и не понимая, о чем она говорит. Потом все-таки вспомнил, где я и что со мной. – Людмила Станиславовна, это вы? Я вас сразу не узнал! Сколько сейчас времени?

– Утро уже, к тебе человек ученый пришел, вставать надобно.

Так до конца и не понимая, кто ко мне пришел и зачем, я с трудом сел и опустил ноги на холодный пол.

– Ты бы хоть свет зажгла, – слабым голосом попросил я. – Что за дрянь мы вчера пили?

– Много чего пили, – порадовала меня женщина, – но все хорошее. А свечу я сейчас запалю, погоди.

Она куда-то ушла, а я, воспользовавшись наступившим покоем, привалился к подушке и попытался поспать хоть несколько минут. Не успел. Вернулась с горящей свечей Людмила Станиславовна. И я разом вспомнил все вчерашние события.

– Кто меня ждет? – поинтересовался я слабым голосом, возвращаясь в суровый, неопохмеленный мир.

– А кто его знает, какой-то старичок, видать из попов. Огуречного рассольчика выпьешь?

– Выпью. А чего от меня этому попу нужно?

– Этого мне не ведомо, – ответила домоправительница и подала кружку с невидимой в полутьме жидкостью.

Я одним махом выпил кисло-соленое пойло. Горло перестало драть, и в желудке стало не так смутно, как раньше. Только теперь я понял, что нахожусь перед женщиной в натуральном виде, одежда разбросана по полу, и прикрыться мне нечем.

– Ты бы вышла, пока я оденусь, – попросил я Людмилу Станиславовну, с интересом меня рассматривающую.

– А ты не стыдись, – посоветовала она, продолжая с интересом глядеть на то, что скромные женщины обычно предпочитают исследовать при помощи осязания, – дело житейское.

– Ну, тебе виднее, – ответил я на ее нескромность своей двусмысленностью и принялся собирать с пола одежду.

– И с чего это Натаха нынче как на крыльях летает, вроде как не с чего… – задумчиво произнесла Людмила Станиславовна, наблюдая за моим торопливым туалетом. Я сделал вид, что не понял, о чем она толкует, и чтобы избежать обсуждения своих мужских достоинств, поинтересовался:

– Что за поп пришел?

– Какой поп? – не поняла она.

– Ну, ты же сама сказала, что меня ждет поп.

– Ничего я не говорила. Если ты о том человеке, что пришел, то он не поп.

– А почему ты сказала, что поп? – начал я ввязываться в глупый спор.

– Говорит больно складно, – поняла, чего я от нее добиваюсь, женщина, – Поди, даже грамоту знает.

– Ладно, пойдем, посмотрим на этого грамотея, – сказал я, унимая дергающуюся в висках боль. – Ты бы мне вместо рассола принесла чего покрепче, здоровье поправить.

Людмила Станиславовна ничего на это пожелание не ответила и повела меня в давешнюю теплую столовую, где на лавке у окна сидел худощавый бородатый человек в сюртуке. При нашем появлении он вежливо встал и привычным жестом поправил пенсне. Мой потрепанный, заспанный вид, скорее всего, произвел на него неприятное впечатление. Он усмехнулся одними губами:

– Позвольте отрекомендоваться, – сухо произнес он отчетливым, лекторским голосом. – Василий Осипович, ваш, господин студент, так сказать, репетитор.

– Очень п-приятно, – ответил я и в свою очередь представился, – Извините, что заставил вас ждать, но меня не предупредили о вашем приходе. В какой области вы будите меня репетиторствовать?

Василий Осипович с удивлением посмотрел, как бы недоумевая, серьезно я это говорю или шучу, и уточнил:

– В отечественной истории…

– Меня предупреждали, – я не придумал, как точно сформулировать задачу предполагаемого обучения, и сказал обтекаемо, – что со мной будут заниматься по разным дисциплинам. История – это очень интересно. Однако позвольте предложить, – по-прежнему путано бормотал я, – вернее сказать, не изволите ли соблаговолить со мной позавтракать?

Василий Осипович, кажется, окончательно уверился, что я обычный великовозрастный лоботряс, и пожал плечами:

– Я уже завтракал, но если это время зачтется как репетиционное, извольте, составлю вам компанию.

Людмила Станиславовна, слышавшая наш разговор, без дополнительной просьбы принялась накрывать на стол. О чем говорить с Василием Осиповичем, я не знал, да и наступившее после рассола временное облегчение прошло, и мое подвешенное состояние не предполагало излишнюю болтливость и любознательность.

– Изволите рюмку водки? – поинтересовался я у репетитора, сам с ужасом глядя на графинчик с ядовитым зельем.

– Пожалуй, одну выпью, за компанию – согласился Василий Осипович.

Памятуя бессмертный опыт опохмелки Венечки Ерофеева, я подошел к вопросу научно и сумел, не опозорившись, элегантно, без кривляния и передергивания, выпить пузатый лафитник омерзительного лекарства.

Как ни странно, сивушный продукт легко лег на душу, и вскоре в голове несколько прояснилась.

– Еще по одной? – риторически поинтересовался я у репетитора.

– Извольте, – легко согласился он, – только эта будет последняя.

Мы чокнулись и выпили. Вторая порция окончательно вернула меня к жизни. Симпатичный историк теперь весело поблескивал стеклами пенсне и казался классным стариканом. Мне стало вполне комфортно, и репетитор перестал выглядеть занудным книжным червем. Полому я и завел с ним светский разговор.

– Изволите преподавать в гимназии?

– Я? – удивился Василий Осипович. – В гимназии?

– Но вы же сами сказали, что преподаете историю?

– Ну, если в таком смысле. Да, преподаю, вернее будет сказать, преподавал, сейчас совмещаю. Гм, гм, да-с. А вас, собственно, что интересует в отечественной истории, и какова цель наших занятий? Вы собираетесь сдавать экстерном за университетский курс?

– Не совсем, – ушел я от прямого ответа и машинально разлил по третьей. – Меня интересует не вся Российская история, а только определенный ее период, конкретно, Смутное время.

Мы, как бы машинально, чокнулись и выпили.

Василий Осипович закусил белой рыбкой, а я просто понюхал черную корочку.

– А позвольте полюбопытствовать, почему вам интересна именно эта эпоха? А не более яркие моменты истории, например, времена правления Петра Великого или Екатерины так же, можно сказать, великой? Тем более, что о Смутном времени нашей науке известно весьма немного. Даже, пожалуй, слишком мало. Очень тёмным было это Смутное время, – шутливо сказал он, наблюдая, как я вновь наполняю рюмки. – Эта, пожалуй, будет лишней, как-то так водку с раннего утра…

– Давайте по последней, за знакомство, – вместо ответа на его нерешительный протест я поднял свой лафитник. – Севрюжку рекомендую, знатная севрюжка!

– Ну, если только за знакомство, – без большой охоты согласился Василий Осипович. – Так вы интересуетесь исключительно Смутным временем? А боярская дума вам не интересна? Мои исследования посвящены по преимуществу разъяснению основных вопросов истории управления и социального строя московского государства XV-XVII веков. А как вам история крепостного права?

– Вообще-то, конечно, все это чрезвычайно интересно. И вообще, я очень уважаю историю и историков. Вы закусывайте, у нас все, как видите, стилизовано под седую старину. Еда тоже. Так сказать, находимся в теме. Грибочки соленые у Станиславовны – супер!

Василий Осипович выслушал мой словесный бред со скептической улыбкой, но с мысли не сбился:

– А что вам еще интересно в российской истории? У вас есть какое-нибудь специальное образование? Впрочем, о чем это я, для этого меня и пригласили. Однако чтобы знать, чему вас учить, мне нужно иметь представление, что вы уже знаете.

Наложившись на вчерашние дрожжи, водка приятно расслабила, и я не очень следил за тем, что говорю:

– Мало что знаю, – честно признался я, – в школе, конечно, историю проходил, но так, с пятого на десятое, а по настоящему ничего не знаю, даже классиков толком не читал. Пробовал, было, Карамзина, но больно он благостен, не столько историк, сколько сказочник. А вот до Соловьева и Ключевского руки не дошли, каюсь.

– Интересно, – задумчиво произнес Василий Осипович, – только почему вы к классикам причислили Ключевского?

– Ну, это же самые наши раскрученные историки. Раскрученные, в смысле известные. Конечно, я не специалист, но и то о них слышал.

– Интересно, – повторил Василий Осипович, – А самого вы его знаете?

– Кого, Ключевского? Нет, Карамзина как-то на улице в Петербурге видел, но подойти познакомиться постеснялся, а с Ключевским не встречался.

– Карамзина вы, значит, видели? – поблескивая стеклами пенсне, переспросил репетитор, – а Ключевского, значит, не встречали?

До меня дошло, что с Карамзиным я перемудрил, но взыграло пьяное упрямство, и я повторил:

– Видел, вот как вас сейчас. Они шли по Невскому с Новиковым. Ну, с тем издателем, которого Екатерина в Шлиссельбургской крепости сгноила.

– Хорошо, хорошо, пусть будет по-вашему, – смешливо ухмыляясь, согласился Василий Осипович. – Теперь я вам могу только пожелать познакомиться и с Ключевским.

– Это как получится, – сердито сказал я. – Я понимаю, то, что я видел на улице человека, умершего три четверти века назад, звучит смешно, но поверьте, на свете есть многое, что и не снилось нашим мудрецам…

– Может быть, может быть, – серьезно произнес репетитор. – Однако не пора ли приступить к занятиям?

– Людмила Станиславовна, можно убирать со стола, – не очень охотно сказал я домоправительнице. – Мы будем заниматься с уважаемым Василием Осиповичем. Водку и закуску оставьте…

– Много вы так назанимаетесь, столько курного вина с утра скушав, – не очень любезно пробурчала себе по нос женщина, видимо, недовольная тем, что ее не пригласили с нами за стол.

– Итак, – начал репетитор, – расскажите, что вам известно о временах Большой Смуты? Мне нужно иметь представление о том, что вы уже знаете.

Я начал вспоминать, и оказалось, что ничего толком не знаю.

– Ну, значит, в Угличе убили сына Ивана Грозного Дмитрия. Через несколько лет в этом обвиняли Бориса Годунова. Из Польши явился самозванец Лжедмитрий, которого называют Гришка Отрепьев, и начались разборки. Борис то ли сам скоропостижно умер, то ли его отравили. Народ поддержал Лжедмитрия, и тот какое-то время правил Москвой, потом и его убили, а в цари выбрали Василия Шуйского. Что с ним случилось, не знаю. Москву начали грабить все кому аи лень: и поляки, и казаки, и свои бояре. Тогда Ми-вин и Пожарский собрали народное ополчение и всех разогнали. Царем выбрали первого Романова, Михаила Федоровича. Вот, наверное, и все.

– Немного. Тогда в начале своего курса я расскажу вам о предпосылках к Смуте.

Василий Осипович заговорил негромким голосом, задумчиво глядя куда-то мимо меня:

– Скрытые причины Смуты открываются при обзоре событий Смутного времени в их последовательном развитии и внутренней связи. Отличительной особенностью Смуты является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества, и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены по своему сравнительному значению в государстве на социальной лестнице чинов. На вершине этой лестницы стояло боярство; оно и начало Смуту…

Я внимательно, не перебивая и не отвлекаясь, слушал рассказ о далеком времени, свидетелем которого собирался стать.

– …люди того времени, – перешел Василий Осипович ко всей палитре общества, – добивались в Смуте не какого-либо нового государственного порядка, а просто выхода из своего тяжелого положения, искали личных льгот, а не сословных обеспечений. Холопы поднимались, чтобы выйти из холопства, стать вольными казаками, крестьяне – чтобы освободиться от обязательств, какие привязывали их к землевладельцам, и от крестьянского тягла, посадские люди – чтобы избавиться от посадского тягла и поступить в служилые или приказные люди.

Мятежник Болотников призывал под свои знамена всех, кто хотел добиться воли, чести и богатства. Настоящим царем этого люда был вор тушинский, олицетворение всякого непорядка и беззакония в глазах благонамеренных граждан…

Читал лекцию Василий Осипович прекрасно, составляя картину времени не как давно минувшего, а научно, широко, рассматривая кризис тогдашнего русского общества в реальных, современных оценках. Водка так и осталась стоять нетронутой на столе, а я с увлечением слушал мутную историю своей отчизны.

– Пожалуй, на сегодня достаточно, – сказал через полтора часа Василий Осипович. – Следующее занятие завтра. Если случайно встретите Ключевского, непременно кланяйтесь.

– Не премину, – пообещал я, провожая его до выхода. – Спасибо за лекцию, мне было очень интересно вас слушать.

– Вот и прекрасно! – с улыбкой ответил он.

Не успел историк проститься, как явился новый преподаватель. Меня еще не перестало мутить от вчерашнего употребления, и встретил я его без большого энтузиазма.

– Позвольте рекомендоваться, – значительно произнес маленького расточка, ладно сложенный человек, по военному щелкая каблуками. – Ефремов, жокей.

– Очень приятно, – ответил я, пытаясь изобразить приветливую улыбку. Жокей, принимая в расчет мое состояние, пришел совсем не вовремя.

– У вас есть опыт верховой езды? – не теряя время на взаимные любезности, спросил Ефремов.

– Небольшой. В седле усижу нормально, но не более того.

– Тогда сразу же и приступим.

Мне осталось только подчиниться. Мы вышли во двор. У заднего крыльца стояла без привязи невысокая гнедая лошадка. При виде Ефремова она махнула черной гривой и начала прясть ушами. Была она конфетно-красивой, с красно-коричневой шерстью, черными хвостом и гривой.

– Ишь ты, прямо-таки вещая каурка, – сказал я, – только очень маленькая…

– Зато удаленькая, – с усмешкой сказал Ефремов и, не касаясь луки, по-цирковому легко вскочил в седло. – Поглядите, чему я вас буду учить.

Он тронул узду, лошадь присела на задние ноги и рванула вперед. Такой артистической езды, да еще ради одного-единственного зрителя, мне видеть не приходилось.

Ефремов пустил лошадь по кругу и принялся выделывать совершенно невероятные трюки. Я во все глаза смотрел, как он нарушает правила земного магнетизма, инерции и других основополагающих законов механики.

Совершив чудеса джигитовки, жокей попросил подать ему прислоненную к крыльцу казачью шашку и начал выделывать сложнейшие трюки теперь уже с оружием. Каурка, несмотря на морозную погоду, вспотела, на губах у нее появилась пена. Я, вытаращив глаза, стоял на своем месте, завидуя необычайной ловкости этого человека.

– Вы служите в цирке? – спросил я Ефремова, когда, вконец измучив лошадь, он легко соскочил с нее рядом со мной.

– Я? – удивленно переспросил он, с интересом глядя на меня. – Я же вам сказал, что моя фамилия Ефремов. Я тот самый Ефремов!

– А, в этом смысле… – примирительно произнес я, поняв, что ляпнул какую-то несуразицу, Видимо, Ефремов в жокейских кругах считается чем-то вроде Фетисова в хоккее. – Меня долго не было в России, – добавил я, чтобы объяснить свою невежливую неосведомленность.

– Сегодня, как я вижу, вы не очень склонны к физическим упражнениям, – констатировал Ефремов, рассматривая мой томный лик. – К тому же Гнедко вспотел, встретимся завтра в это же время.

– Боюсь, что так, как вы, я никогда ездить не сумею, – сказал я, прощаясь.

– Так как я, не умеет никто, – без признаков ложной скромности успокоил меня жокей. – Так джигитую только я один.

– Людмила Станиславовна, а кто такой Ефремов? – спросил я домоправительницу во время обеда.

– По всему видать, человек, – исчерпывающе ответила она, – по имени видать, наш, русский.

Такое разъяснение меня успокоило, видимо, не я один не знал этого выдающегося наездника.

После обеда занятия продолжились. Теперь я погрузился в тайные механизмы эволюции языка. Погружал меня в них старичок по имени Михаил Панфилович. Было ему прилично за семьдесят, но разум у лингвиста оказался остер, а память совершенно безбрежная. Я внимательно слушал его рассказ о законах редукции, изменении звуков в разные эпохи…

В заключение урока мы даже поболтали на старорусском языке. Впрочем, болтал один Михаил Панфилович, а я хлопал глазами, с трудом улавливая смысл того, что он говорит.

Вечером, после праведных трудов опять были вчерашние радости: баня, часовня и Наташа. От возлияний я на этот раз воздержался, хотя, как оказалось, напрасно – полночи, не давая уснуть, меня жрали клопы-кровопийцы. Я опять не успел выспаться, а утром все повторилось, как и в предыдущий день: завтрак, историк, джигитовка, обед и до вечера погружение в язык.

Спустя несколько дней я уяснил две вещи. Первая, истории меня учит никто иной, как сам историк Ключевский. Вторая, Ефремов оказался не просто жокеем, а легендарной личностью. У этого маленького человека, говоря наши языком, чемпиона по основным видам скачек, была самая большая зарплата в России почти в два раза выше, чем у премьер-министра.

Из этого можно сделать вывод, на каком уровне меня пытались подготовить к десанту в семнадцатый век. Увы, боюсь, что мои скромные учебные успехи явно не соответствовали усилиям и гонорарам преподавателей. Более ли менее успешно продвигалось только обучение языку На пятый день я начал вставлять в свою речь архаичные слова и сумел научиться слегка понимать собеседника.

Хуже всего продвигалась джигитовка. На первом же практическом занятии я до кровавых волдырей стер внутреннюю сторону бедер и напрочь отбил ягодицы. После этого неделю ходил макаронной походкой, расставляя ноги циркулем, и на коней и седла смотрел с таким же отвращением, с каким дети смотрят на кресло дантиста. Кроме того, я все время падал с лошадей которых Ефремов менял каждый день, не давая мне приноровиться к какой-нибудь одной. Если бы не снег, то из меня бы давно получился мешок раздробленных костей.

После первого же моего опыта по конному выезду наше общение с Наташей приобрело исключительно платонические формы. В том физическом состоянии в котором я пребывал, ни о каких нежностях не могло быть и речи. Девушка меня по-бабьи жалела, лила слезы над окровавленными чреслами и лечила ушибы примочками и компрессами.

Когда примерно через неделю зажили потертости, и я перестал регулярно вылетать из седла, на меня свалилась новая напасть, явился преподаватель боевых искусств. Не знаю, где мои кураторы откопали этого мастодонта, и где он научился так искусно калечить людей, но получалось у него это великолепно. Конечно, необходимость в таких занятиях была крайняя. Я понимал, что если не научусь защищаться, то доживу только до первого столкновения с тамошними аборигенами. Все навыки фехтования, очень выручившие меня в восемнадцатом веке, оказались совершенно не применимы к бою в тяжелом вооружении. Бои на бердышах, булавах, мечах, топорах требовали принципиально иной техники.

Мы с тренером бились в доспехах и тупым оружием. Опасности для жизни не было никакой, но попадание палицей или топором по шлему или наплечнику вполне достигало своей если не смертельной, то ударной цели. Теперь Наташа целила мои синяки, шишки и ссадины. Пожалуй, если бы не мое самолечение, то никакие компрессы и домашние бальзамы не справились бы с травмами, которыми награждал меня «Мастер». Так велел именовать себя тренер по боевым искусствам.

Мастер, крупный, широкоплечий человек, был на пару пудов тяжелее меня. Отсюда и сила его ударов. Во время тренировочных боев меня выручали только ловкость и большая, чем у него подвижность. Но, все равно, Мастер почти каждый раз брал надо мной верх. Это удручало и заставляло лучше работать головой, и вертеться перед ним, как черту на сковородке. Эти мои качества в свою очередь доставляли большое огорчение учителю и спарринг-партнеру. Зато когда мне удавалось разделать его вчистую, я радовался, как малолеток.

Кроме перечисленных дисциплин, мои мучители придумывали все новые способы выбить из меня дух Я стрелял из неподъемных мушкетов со страшной отдачей, В ствол этих так называемых ружей влезал едва ли не кулак, а их пули больше напоминали пушечные ядра. Кроме того, меня обучали стрельбе из луков, которые я едва мог согнуть, и тетива которых обдирала кожу с пальцев. Между падениями и травмами от тяжелых тупых предметов, я продолжал изучать историю и язык. Вскоре к этим теоретическим дисциплинам прибавились служебные и церковные уставы, генеалогия древних родов и этнография XVII века. Одним из источников достоверной информации об исторических реалиях Ключевский считал жития святых. У него, оказывается, даже была написана научная работа на эту тему: «Древнерусские жития святых как исторический источник».

Казалось, что всем этим занятиям никогда не будет конца. О личной жизни просто не могло быть речи. Меня так измочаливали за день, что не только свирепые клопы, но даже скорбящая от скуки Наташа не могла ночами обратить на себя мое внимание.

После ужина я ковылял в баню, а затем в свою каморку, где падал на постель как сноп и отрубался до утра Такая жизнь продолжалась больше месяца, пока я не втянулся и не начал адекватно реагировать на окружающее. К тому же солнце шло к весне, что всегда пробуждает скрытые жизненные резервы. К концу второго месяца обучения я уже так окреп, что у меня даже достало сил вспомнить о своей внешности.

С тех пор как я поселился в Замоскворечье, я ни разу не видел себя в зеркале. За это время у меня отросла борода, а волосы приходилось стягивать сыромятным ремешком, чтобы они не лезли в лицо.

– Наташа, – как-то вернувшись из бани, спросил я свою альковную подругу, – в доме есть зеркало?

– А зачем? – вопросом на вопрос ответила она.

– Хочу на себя посмотреть.

– Греховное это дело, лик свой видеть, – нравоучительно заметила девушка, но зеркальце принесла.

Я с интересом оглядел свой новый «лик». Был он малознакомый, поросший дикой бородой, с ввалившимися щеками и жесткими складками вокруг губ. Больше всего удивило новое выражение глаз. Оно мне показалось каким-то тоскующим, даже волчьим. Никаких душевных потрясений со мной не произошло, если не считать физического и умственного изнурения и недостатка плотских радостей, однако во внешности появилось что-то диковатое. Теперь я не был похож на вальяжного столичного жителя, уверенного в себе и своих несомненных достоинствах, скорее на провинциала, живущего в современной Москве без милицейской регистрации.

– Наташа, я тебе нравлюсь? – прямо спросил я девушку, с напряженным любопытством наблюдающую за моим зеркальным «грехопадением».

– А то, – ответила она, умильно улыбнувшись. – Ужо, такой мужик стал, сласть! Не то, что ране…

Чем я раньше ей не нравился, она не объяснила. Конечно, о вкусах не спорят, но сам себе я больше нравился в естественном, цивилизованном варианте.

Я призадумался, что так сильно на меня подействовало, что изменилась даже внешность. Пожалуй, это могли быть только мелкие факторы переориентации сознания. Я жил без информации, в двухязыковой среде, постигал и усваивал неприемлемые для себя законы и правила, короче говоря, одичал-с. Вот эта-то дикая, темная средневековая образина и смотрела из зеркала настороженным взглядом.

– Значит, говоришь, нравлюсь? – ревниво спросил я Наташу. – А раньше, выходит, не нравился?

– Раньше ты чужой был, а теперь свой, – неожиданно подвела девушка черту под моей гипотезой духовного перерождения.

Глава 4

Наступил первый весенний месяц. До начала глобального потепления было еще далеко, и в марте в Москве стояли зимние холода, как будто зима и не думала отступать. Морозы были, правда, уже не январские, но и весной еще не пахло. Только что в солнечные дни на южной стороне крыш начинали плакать сосульки.

Занятия мои продолжались, но проходили они без былого напряжения, то ли я уже втянулся, то ли уменьшились нагрузки, Последнее время мне стали давать больше отдыхать, и теперь по воскресным дням я был свободен. Эти выходные дни складывались, как было заведено испокон на Руси. Начинались они с посещения заутреней службы. Возили меня не в один из ближайших храмов, коих в Замоскворечье было множество, а на окраину Москвы в старообрядческую церковь на Рогожском кладбище.

Идея была здравая. Нынешняя формация православия появилась после церковных реформ патриарха Никона во время правления отца Петра I, Алексея Михайловича. Мне же предстояло оказаться на Руси за полвека до раскола церкви, а потому и обряды нужно было изучать старые, которых придерживаются и нынешние староверы.

После возвращения из церкви меня кормили тяжелым, обильным обедом, после которого я часа два отдыхал. Дальше шли ужин, баня и греховные радости с Наташей. Так продолжалось да начала первого весеннего месяца.

Мои занятия кончились совершенно неожиданно. Воскресным вечером 9 марта 1901 года, когда мы с Наташей уже готовились отойти ко сну, без предупреждения приехал мой «моложавый» куратор. Выглядел он расстроенным и нервно теребил лацкан сюртука.

– Что-нибудь случилось? – спросил я, едва мы поздоровались.

– К сожалению, – ответил он, – вам придется срочно отсюда уехать.

– В Смутное время? – предположил я, решив, что мое обучение окончено.

– Пока нет, – торопливо ответил он, – вам туда переправляться рано. Тем более что появились сложности со средствами доставки. Вам нужно будет некоторое время переждать в одном, – он на мгновение замолчал, подбирая подходящее слово, – в одном нашем филиале.

– Хорошо, когда мне нужно ехать? – спросил я, не задав напрашивающийся вопрос, что, собственно говоря, случилось.

– Прямо сейчас, Надеюсь, вас ничего здесь не держит?

– Нет, только прощусь с Наташей и через десять минут буду готов.

– Это лишнее, ни с кем прощаться не нужно, женщин уже нет в доме.

– Да? – удивленно сказал я. – Тогда я только оденусь…

Однако ни переодеться, ни надеть зимнее платье мне не удалось. Во входную дверь начали бить чем-то тяжeлым, и раздалась трель полицейского свистка.

– Скорей! – крикнул куратор и бросился по коридору к двери, выходящей во двор.

Я выскочил вслед за ним наружу. Был поздний вечер, но снег отражал лунный свет, и видимость оказалась предательски хорошей. С улицы слышались гул-кие удары по входной двери дома, скорее всего, в нее били прикладами винтовок; возле ворот свистели сразу два полицейские свистка.

– Отворите! – надрывался низкий и властный мужской голос. – Отворите, именем закона!

– Бежим! – воскликнул куратор и, не ожидая меня, понесся по расчищенному двору к задней стене ограды.

Я на секунду замешкался, не зная, бежать ли мне вслед за ним или к другой части забора, выходившей нe на соседское владение, а в переулок.

Моей задержки куратору хватило, чтобы оказаться на середине двора. Это паренек, несмотря на свои прожитые семьсот лет, оказался довольно резвым и шустрым.

– Стой! – властно крикнул ему со стороны ворот новый участник события. – Стой, стрелять буду!

Древний молодой человек никак не отреагировал на приказ, только от неожиданности вильнул на бегу. Тотчас грохнул гулкий винтовочный выстрел. Куратор прыгнул в сторону и понесся к забору зигзагами. Я остался на месте, пытаясь сориентироваться, что мне делать дальше. Выбегать прямо под обстрел у меня желания не было.

Опять выстрелила винтовка. Куратор споткнулся на бегу и, раскинув руки, упал ничком в снег. Затрещали входные двери.

– По одному, марш, взять их живыми! – крикнул человек, тот, что приказывал открыть дверь именем закона.

У меня, кажется, не осталось другого выхода, как спасаться самому. Вот тут-то мне очень пригодились каждодневные физические упражнения. Я бросился в невидимую со стороны ворот, откуда стреляли в куратора, часть двора и, как на учениях по преодолению полосы препятствий, с хода перескочил нашу трехметровую ограду, за которой был уже соседский участок. На мое счастье снег во дворе был на днях убран иначе я бы непременно застрял в сугробах, и неясно чем бы это бегство кончилось. Скорее всего, тоже лежал бы посреди двора с пулей в спине.

С другой стороны забора снега оказалось много, и я провалился по пояс. Залаяла цепная собака. Опять залились полицейские свистки.

– Держи его, окружай! – надрывался какой-то командир во дворе нашей усадьбы.

Опять выстрелили из винтовки, теперь непонятно в кого и куда. Меня это пока не пугало, главная задача была в преодолении снежного наста. До выхода на соседнюю улицу нужно было пробежать по сопредельному двору метров семьдесят У соседа, купца средней руки, в доме зажгли свет. Надрывался от злобы пес, носясь по проволоке вдоль палисадника. Я пробивался по снегу, прыгая, как лось, за которым гонится стая волков.

Полная луна ярко светила с чистого, безоблачного неба. С одной стороны это помогало, с другой – превращало меня б прекрасную мишень. Возле забора, выходившего на соседнюю улицу, я приостановился послушать, не ждут ли меня на той стороне. Там было тихо, зато владелец усадьбы уже успел выскочить из дома во двор и собирался спустить с цепи своего обезумевшего от ярости пса. Купец что-то грозно кричал в мою сторону и ругался матом.

Мне осталось перелезть через забор, но я увидел, что он сверху весь утыкан какими-то острыми штырями или гвоздями, и удержался от трусливого стихийного порыва любым способом убежать от опасности. Не заметь я вовремя этих штырей, непременно располосовал бы себе живот и грудь.

Лихорадочно соображая, что делать, я от нетерпения даже подскакивал на месте К сожалению, поискать более удобный лаз времени не оставалось: в нашем дворе возле забора, через который я только что перескочил, заливались свистуны, и надрывался от крика полицейский командир, а соседский купчина спустил-таки с цепи своего пса.

Тот, лая и задыхаясь от злобы, как торпеда, бура-вил снег в мою сторону.

Пришлось понадеяться на отечественный авось и личное везение. Я подскочил, уцепился за край забора и подтянулся. Мои валенные опорки скользили по доскам забора, но после нескольких попыток мне все-таки удалось вскарабкаться наверх и, удерживаясь на руках, махом перекинуть тело на другую сторону, не задев ни одного гвоздя Приземление было похоже на соскок со спортивного коня, только высота была совсем иная.

Упал я на полусогнутые ноги, но не устоял и шлепнулся-таки на мостовую. Удара о землю я сгоряча не почувствовал, тут же вскочил и побежал в сторону от опасного места. Однако так просто улизнуть мне не удалось. Выстрелы и полицейские свистки взбудоражили всю округу. Во дворах надрывались собаки, в домах зажигались огни, а один отчаянный дворник в белом фартуке бросил в мою сторону деревянную лопату, выскочил на середину мостовой и, широко расставив руки, попытался меня задержать.

За дурость и излишнее рвение он был тотчас наказан и покатился со свернутой челюстью по мостовой Я же беспрепятственно добежал до первого перекрестка и рванул в боковую улицу. Бежать раздетым, в мягких домашних опорках было легко, а вот останавливаться трудно.

Единственное, что утешало меня в ту минуту, это то, что на встречу с куратором я вышел не по-домашнему, в исподнем, а ради соблюдения приличия надел брюки и сюртук, Правда, прямо на нижнюю рубаху. Хорош бы я теперь был, бегая по зимней Москве в одном нижнем белье!

Отмахав приличное расстояние, так что шум преследования затих вдали, я сменил аллюр и пошел быстрым шагом, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания. Только теперь, когда непосредственная опасность миновала, я понял, в каком отчаянном положении нахожусь! У меня не было ни денег, ни документов, ни зимней одежды!

Что делать в такой ситуации я просто не знал. Между тем морозец начал добираться до вспотевшей спины. Ночь была тихая, безоблачная, но холодная, Время было относительно раннее, около десяти часов вечера. Та часть Замоскворечья, в которой я находился, была застроена в основном небольшими купеческими домами, и рассчитывать перекантоваться в каком-нибудь теплом подвале доходного дома не приходилось.

Наконец я вышел на Татарскую улицу, более цивильную, чем переулки, по которым я пробирался до того. Этот район я плохо знал и в наше время, а теперь и подавно шел, как по незнакомому городу.

Когда меня совсем допек холод, вошел в какую-то небольшую церковь Там было чуть теплее, чем на улице, горели редкие свечи возле закопченных икон, и церковный хор пел стихиры.

Шла вечерня, но прихожан почти не было, только несколько старушек истово замаливали свои несуществующие и придуманные грехи. Старичок-священник входил и выходил из царских ворот, совершал непонятные для меня действия читал молитвы, вторя ему, пел хор, все был благостно, благолепно, но не спасало меня от холода.

Знакомых, у которых можно было найти ночлег и участие, у меня в Москве не было. Единственный человек, который мог бы помочь решить эти проблемы был, к сожалению, убит еще перед Новым годом на Святки. Оставалось целенаправленно искать счастливый случай или рассчитывать на чудо. Сдаваться полиции я не хотел ни под каким видом.

Благочестиво перекрестившись и отдав общий поклон всем святым сразу, я опять вышел на улицу. После холодной церкви мне начало казаться, что на ходу удастся хоть как-то согреться, Между тем, меня уже порядком заклинило, никакие конструктивные мысли в голову не приходили, и я безо всякого смысла торопился неведомо куда по бесконечным московским улицам. Нужно было на что-то решиться, и я вошел в первый попавшийся трактир. В лицо дохнуло спертым воздухом и теплом, Заведение было из самых захудалых, вполне под стать моему платью, Под потолком горело несколько керосиновых ламп, мутно освещая не покрытые скатертями деревянные столы, за которыми пили чай крестьянского обличия люди. Я в своем надетом почти на голое тело сюртуке не совсем вписывался в обстановку, и тотчас обратил на себя внимание.

– Садись, добрый человек, здесь есть место, – неожиданно пригласил меня крестьянин в распахнутом синем армяке и бараньей шапке, лежащей рядом с ним на столе.

Я, стуча зубами от холода, смог только благодарно кивнуть и сел рядом с ним на почерневшей от времени широкой лавке.

– Ты чего это так легко по морозу бегаешь? – спросил он, разглядывая мое посиневшее лицо. – Никак проигрался?

– Почти, – неопределенно ответил я, – считай, что ограбили.

– Ишь ты, – сердобольно сказал мужик. Был он лет сорока с небольшим, с сивой уже бородой и добрыми простецкими глазами. – Чай будешь?

– Буду, но денег у меня нет, – отстучал я зубами.

– Сказал бы, у кого они есть, я бы в ножки тому поклонился. Половой! – позвал он замызганного парня в сером фартуке и с расчесанными на прямой пробор блестящими то ли от лампадного масла, то ли от брильянтина прилизанными волосами, – Подай человеку стакан и чайник принеси.

Официант пренебрежительно нас осмотрел и лениво пошел к стойке,

– Смотрю я на тебя, – обратился ко мне благодетель, – и не пойму, из каковских ты будешь сословий. На благородие не похож, на мастерового тожеть, может, из священных?

– Лекарь я, – не задумываясь, использовал я свою всегдашнюю отговорку. – Людей лечу.

– Это дело хорошее, – похвалил мужик, – а кто же тебя в таком виде на мороз выгнал?

Ответить я не успел, половой принес мутный стеклянный стакан и чайник. Мой спаситель порылся в кармане и расплатился с ним двумя копейками. Я налил в стакан слегка закрашенную чаем горячую воду. Тепло начало делать свое дело, и я почувствовал едва ли не опьянение, тело постепенно отходило, но внутри меня продолжало колотить,

– Куда ж ты теперь? – спросил мужик, забыв свой первый вопрос и с удовольствием мецената наблюдая, как я поглощаю горячую воду.

– Устроюсь как-нибудь, – ответил я, – нам бы ночь простоять, да день продержаться.

«Загадочная» фраза ввела собеседника в задумчивость. Он плеснул себе кипятка из свежего чайника, выпил, мелко отхлебывая, половину стакана, отер пот чистой тряпицей. После чего спросил, внимательно заглядывая в глаза:

– А ты хороший лекарь?

– Хороший, – коротко ответил я,

– А возьмешься полечить мужичка? Наш он, деревенский, тожеть на извозе, ломовик, да вот занедужил, того и глядишь, помрет.

– Возьмусь. А что с ним?

– Так кто ж его знает, болеет, и все. Может, родимчик или еще что.

– Родимчик бывает только у беременных и младенцев.

– Значит, какая другая болесть. Внутренность нам незнакомое. Мы ведь не просто так, а по крестьянской части, а зимой по извозчичьей. Вот спроси ты меня про лошадь или соху, я тебе отвечу, а так, чего у кого внутри, нам неведомо.

– Ладно, давай посмотрим, чем болен ваш крестьянин. Далеко вы живете?

– Мы-то? Да не так чтобы очень, в нумерах на Толмачевке.

– Хорошо, сейчас согреюсь, и можно идти, – сказал я, радуясь, что смогу хотя бы эту ночь провести в тепле. – Тебя как звать?

– Меня-то? Евсеем с утра кликали.

– Вот и хорошо, Евсей, сейчас допьем чай и пойдем.

Однако быстро только сказка сказывается. Евсей сам, намерзшись за целый день на холоде, не мог оторваться от горячего чая. Пили мы его без сахара, как говорится в таких случаях, вприглядку, с одним только удовольствием. Разговаривать нам было, собственно говоря, не о чем, Я перебирал варианты, как выкрутиться из неприятной ситуации, мужик думал свои, судя по выражению лица, безрадостные думы. Наконец налившись горячей водой под завязку, он перевернул стакан донышком вверх, перекрестился на правый угол и надел шапку.

– Пошли, что ли?

– Пошли, – повторил за ним я, и мы вышли в ночной город. Идти до Старого Толмачевского переулка оказалось действительно всего ничего. «Нумера» оказались обычным ночлежным домом со стоимостью места в двугривенный. Нас остановил присматривающий за порядком человек и набросился на моего мужика:

– Ты, дубина стоеросовая, ты того! Ты смотри у меня, если помрет твой земеля, обоих в шею выгоню! Мне только полиции здесь не хватало!

– Так, Иван Иваныч, мы чего, мы завсегда рады и вообще, – привычно склонился перед мелкой начальственной силой Евсей. – Не прикажи казнить! Куда ж я Пантелея хворого? Вот доктура ему привез, да! Ты в нас не сумлевайся!

– «Доктура»! Ишь ты, говорить научился, деревня! А ты кто есть такой? – строго спросил он меня, пытаясь разглядеть в полутьме лицо. – Поди, мазурик какой?

Желания свариться и разбираться с Иваном Ивановичем у меня не было, и я ответил вежливо:

– Студент я медицинский, господин хороший, вот встретил земляка, зашел помочь.

– Ну ладно, коли так, но смотри у меня, не балуй!

К чему это он все говорил, было, по-моему, непонятно и ему самому, не то что нам с Евсеем, но переспрашивать мы не стали, прошли в «спальную».

В комнате с низким потолком стоял тяжелый дух от дыхания многих людей и испарений человеческого, да заодно и лошадиного пота. Спящие люди храпели на разные голоса. Ночевало здесь вповалку одно-временно человек двадцать ломовых извозчиков. Евсей зажег огарок свечи и, переступая через тела, провёл меня в дальний от дверей угол. Там возле самой стены и лежал его больной земляк.

– Пантелей! – позвал он завернутый в какие-то разнородные тряпки тюк с человеческим телом. – Слышь, Пантелей, лекарь до тебя пришел. Ты того, отзовись!

Больной не ответил. Я присел рядом с ним па пол, сунул руку под тряпье туда, где должна была находиться голова. Рука наткнулась на мокрое, пылающее жаром лицо. Возможно, мне показалось с холода, но на ощупь температура у извозчика была запредельная. Пантелей на прикосновение никак не отреагировал, скорее всего, был без сознания. Пришлось его раскутывать и осматривать не столько визуально, сколько на ощупь. Дышал мужик с таким присвистом и клекотом, что ошибиться в диагнозе было невозможно.

– Здесь его оставлять нельзя – сказал я, вставая, – его нужно везти в больницу. У него воспаление легких.

– Эх, батюшка, такая нам больница! – горестно сказал Евсей. – Лечи что ли здесь, а не поможешь, так нечего делать, Бог дал, Бог взял. Это – ясное дело!

– В Москве есть несколько бесплатных больниц, святого Владимира, святого Александра, наконец, Боткинская, – сказал я без большой уверенности в голосе, – может быть, где-нибудь устроим. Я попробую его полечить, но Пантелея все равно отсюда нужно вывезти…

– Лечи, батюшка, что ж не полечить. Может, и пособишь. Все, голубь мой, от Бога!

– Ладно, попробую, – сказал я.

Само лечение проходило как обычно: я «шаманил» над Пантелеем, делал свои обычные пассы руками и скоро сам почти без сил свалился на пол. К сожалению, мужик по-прежнему оставался в критическом состоянии, температура не снижалась, но он стал спокойнее, и хрипы в легких уменьшились.

– Подождем утра, – сказал я, – тогда будем решать, что делать.

– Дай бог, оклемается, – с надеждой сказал свидетель моего нестандартного лечения. – У него баба хворая и пятеро, один другого меньше. Как им без тятьки? По миру пойдут.

«Интересно, – подумал я, – настанет у нас в стране такое время, чтобы простые люди могли здесь достойно жить и достойно умирать?! Чеховские герои все время прогнозировали будущее через двести лет. Первые сто лет уже прошли, но ничего особенно не изменилось».

На этой оптимистической мысли я и задремал прямо на голом полу, сраженный невзгодами и усталостью.

Однако нормально поспать мне не удалось. Лишь только я заснул, как по мне поползло полчище клопов. Жалили так, что тотчас все тело начало свербеть и чесаться. Спастись от этой напасти было невозможно, и я попытался расслабиться, чтобы хоть как-то отдохнуть. Несколько минут я лежал неподвижно, после чего не выдержал и начал яростно чесаться.

Стало немного легче, и я опять начал проваливаться в сон, но проклятые кровопийцы снова меня разбудили. Остальные ночлежники то ли к ним привыкли то ли научились не обращать на них внимания, спали как убитые. Я же то и дело просыпался и драл ногтями горящее тело.

– Фома, ты не боись, Фома! – шептал рядом чей-то горячий, настойчивый шепот. – Я тебя плохому не научу!

– Так боязно, вдруг на каторгу, или Бог накажет! Ведь смертоубийство, это как же так? Это грех – сироту обижать! – отвечал испуганным голосом невидимый Фома.

«Что это еще такое? – подумал я, в очередной раз открывая глаза после новой яростной атаки насекомых. – Кажется они кого-то собираются убить!»

– Не будет в том на тебе греха, я все на себя возьму, ты только молчи и не встревай. А потом, Фома, лошадь себе справную купишь, лаковую коляску, франтом вырядишься, и гуляй на всю Ивановскую! Оженишься, пожалуй!

– Оно конечно фартово, да вдруг что будет?

– Чего будет?! Ничего не будет! Дворник мой кум, он сам и навел. Сирота-то одна-одинешенька, никто ее и не хватится. У ей матка померла и все наследство оставила. Девчонке одной фатеру не оплатить, вот она и съезжает. А деньги у ей есть, нутром чую, много денег! А мы ее в прорубь раков кормить, и все дела. Как лед сойдет, все концы в воду!

Я затаился и повернул голову в ту сторону, откуда слышался этот увлекательный разговор. Шептались два мужика по соседству, накрыв головы одним армяком.

– А дворник чего? – спросил неверующий Фома. – А ежели он кому скажет? Тогда не замай, разом околоточный за шкирняк, и пожалуйте в Сибирь на каторгу. Нет, в Сибирь мы никак не согласные!

– Так мы и дворника в Яузу спустим, и концы в воду. Я б тебя не неволил, но две подводы нужны, чтоб сразу все барахло вывезти. Да ты не сумлевайся, я уж такие дела делал, как вишь жив, здоров и нос в табаке!

– А как тятька заругается, спросит, откуда у тебя, Фома, новая лошадь и коляска? Чем я ему ответ давать буду?

– Придумаем что-нибудь. Ты, главное, меня держись. Я плохому не научу. Сашка дело знает туго! Ты про меня кого хочешь спроси, тебе кажный скажет – Сашка он того! Он о-го-го!

– А коли сирота кричать станет? – продолжил допытываться боязливый мужик.

– Так как же ей кричать? Я ей на шею удавку, и кричи, не кричи! А сколько у ей богатства! Мало не будет! И нам с тобой, и детям нашим хватит!

«Господи, – с тоской подумал я, – этого мне только не хватает!»

– Ты, другая, про то думай, как потом заживешь, пиво будешь пить, деток нянчить.

– Так откуда у меня дети, когда я не женатый? – возразил Фома.

– Будут. Купишь коня, лаковый фаетон, наденешь хромовые сапоги, все девки твои будут! Выберешь самую справную да ласковую!

Видимо предложение было такое заманчивое, что Фома несколько минут молчал, воображая все прелести богатой жизни. Наконец, вздохнув, согласился.

– Ладно, коли так. Только, Сашка, это ты за все перед Богом в ответе. Мое дело сторона. Так и на страшном суде скажу: «Знать ничего не знал, ведать не ведал»!

– Скажешь, милый, скажешь. Ты только меня слушай, и все будет хорошо.

– А сирота-то какова из себя, хороша? Не жалко давить-то будет?

– Чего тебе до нее, барышня, как барышня. Одна видимость, а не девка.

– Ну, тогда что, тогда ладно, тогда я согласный.

– Вот и хорошо, а теперь давай спи, нам рано вставать.

Заговорщики замолчали, а я проснулся окончательно. Долго лежал, ни шевелясь, терпя несносный зуд. Только было собрался почесаться, как Фома опять поднял голову:

– А ты меня, Сашка, не обманешь?

– Вот те крест, не обману, – сонным голосом ответил коварный искуситель, – ты ж мне, Фома, как родный брательник!

Фома наконец унялся и тут же захрапел. Сашка лежал вытянувшись, и чувствовалось, что он еще не спит. Не спал и я, не представляя, что мне делать с этими уродами. В том, что неведомый Сашка непременно наломает дров, можно было не сомневаться. И неведомую сироту задушит, а затем убьет и своих подельщиков.

Я повернулся к своему больному и потрогал его лоб. Он был холодным, а сам Пантелей дышал ровно, без всхлипов.

«Хоть одному сумел помочь», – подумал я и ненадолго задремал. Окончательно я проснулся, когда начали вставать извозчики. Сашку и Фому среди обитателей ночлежки узнал сразу. Первый был невысокий крепыш с растрепанными бакенбардами и до рыжины прокуренными усами, второй – крупный детина с детским глупым лицом.

Мужики готовились к выходу на работу, толклись, мешая друг другу. В комнате сразу сделалось тесно, и повис густой махорочный дым. Мое неожиданное появление привлекло внимание постояльцев. Евсей объяснил товарищам, кто я такой, и те, бросив на новоявленного лекаря несколько любопытных взглядов перестали обращать на меня внимание. Мой больной за ночь настолько оклемался, что тоже попытался было встать. Однако был еще так слаб, что смог только сесть и слабо улыбнуться.

Я наклонился к Евсею и тихо спросил, не сможет ли он раздобыть мне на время верхнее платье и какую-нибудь шапку. Просьба была не самого лучшего тона: лишней одежды у этих бедных людей явно не водилось. Однако мой знакомец только спросил:

– Вечером вернешь?

– Постараюсь, если со мной ничего плохого не случится, то обязательно верну.

Евсей пошептался с земляками, и извозчики в складчину снабдили меня вполне приличным армяком на вате и облезлой бараньей шапкой Моя валенная домашняя обувь вполне подходила к такому наряду, так что теперь я оказался вполне экипирован. Еще мне был очень нужен хотя бы рубль на извозчика, но просить Евсея о такой ссуде я даже не пытался. Такие деньги были дневным заработком у большинства мужиков, и у меня не хватило совести так напрягать своего нового знакомого.

Наконец извозчики начали расходиться. Я подождал, когда подозрительная парочка выйдет из ночлежки, и пошел следом за ней. На выходе меня неожиданно задержал давешний привратник Иван Иванович. Он преградил дорогу и потребовал двугривенный за ночлег.

– Вечером заплачу, – пообещал я.

Маленький начальник ехидно усмехнулся, дохнул в лицо чесночно-водочным перегаром и вцепился в косяк рукой, перекрывая выход:

– Сейчас плати, знаю я таких умников!

Привратник, как мне не без основания показалось, принадлежал к довольно распространенному типу людей: наглому, глупому и донельзя самоуверенному в своем уме, силе и всегдашней правоте. Горе таких людей обычно заключается в том, что кроме них самих в их необычные качества больше никто не верит, что делает этих типов еще и агрессивными и пакостливыми. Навредить окружающим, доказывая свою правоту и превосходство, для них едва ли не единственная в жизни радость.

– Сейчас платить не стану, – жестко сказал я, опасаясь, что пока мы тут будем пререкаться, Сашка с товарищем успеют затеряться в городской сутолоке.

– Не будешь, так и не выйдешь! – радостно сообщил мне Иван Иванович. – Ишь ты хват какой!

– Выйду, – уверено сказал я и, превозмогая отвращение, наклонился к его лицу и в упор посмотрел в глаза. К сожалению, привратник оказался так туп, что ничего не понял. Он вытаращил свои неопределенного цвета буркалы в красных кровяных прожилках и осклабился.

– Дай мне три рубля в долг до вечера, – попросил я.

– Чааво! – оторопел он. – Ты это чааво!

– Таво! – в тон ему ответил я и ударил в солнечное сплетение.

Иван Иванович икнул и медленно согнулся пополам.

– Ты, ты, – хрипел он, задыхаясь, – да я тебя…

Я оттолкнул его с дороги и вышел на улицу. Конечно, моих подопечных там уже не оказалось.

– Где вы держите лошадей и подводы? – спросил я рыжего извозчика из нашей комнаты, который вслед за мной вышел на улицу.

– Ну ты лекарь, того! – с радостным восторгом воскликнул он. – Как звезданул Иваныча-то! Вот это дело, знаешь, сколько он, июда, нашей-то кровушки попил! Тебе денег одолжить?

– Если можешь, дай рубль, я отдам!

– За Иваныча не пожалею! Вот жила-то! А как ты его-то!

Мужик вынул из кармана тряпицу, развязал ее и отсчитал мне пять серебряных двугривенных.

– Я отдам, не сомневайся, – пообещал я, принимая его трудовые копейки.

– Это само собой, а конюшня здеся рядышком, пойдем, покажу.

Мы пошли вместе, и всю дорогу извозчик шумно радовался унижению мелкого тирана.

Конюшня действительно оказалась недалеко. Там в большом открытом дворе, сновало множество народа. Из крытого помещения мужики выводили лошадей, запрягали в подводы и разъезжали по работам. Я встал в стороне и ждал, когда появятся мои подопечные. Первым вывел лошадь Сашка, Он подвел ее к объемной бричке, выкрашенной в синий цвет, и, не торопясь, запрягал, придирчиво рассматривая упряжь. Вскоре появился и Фома. Тот вел под уздцы небольшую мохнатую лошадку. Чувствовалось, что отношения у них самые дружеские. Лошадь послушно шла за ним и, догоняя, тыкалась мордой в плечо, чтобы получить свою порцию ласки.

Я вышел на улицу и ждал, когда там появятся заговорщики. На одолженный рубль я теперь мог нанять извозчика, чтобы не гоняться за подводами пешком. Как не противно мне ввязываться в такую тухлую историю, другого выхода, к сожалению, не было – иначе потом всю жизнь будет мучить совесть, что не предотвратил убийство и не спас «сиротку».

Один за другим из конюшни выезжали ломовые извозчики, а мои убийцы что-то запаздывали. Я уже собрался было вернуться на конюшенный двор, посмотреть, куда они пропали, когда подельники наконец показались в воротах. Первым ехал Сашка и поминутно оглядывался на своего нерешительного товарища. Скорее всего, у Фомы вновь появились сомнения, и заводила не давал им разрастись до неповиновения.

Они ехали не спеша, и я без труда мог следовать за ними пешком. Однако на Пятницкой улице подводы поехали быстрее, и мне пришлось брать-таки извозчика. Я махнул рукой проезжающему «Ваньке», но тот, диковато взглянув на мой армяк, проехал мимо. Я догнал его сани, вскочил в них на ходу и начальственно ткнул «Ваньку» кулаком в спину.

– Поезжай вон за теми подводами, – начальственным голосом приказал я мужику, и тот по вековой привычке русского человека повиноваться каждому уверенному в себе наглецу, послушно поехал за моими ломовиками.

Возчики переехали мост и в районе Солянки свернули в тихий переулок. Мой «Ванька» следовал за подводами метрах в двухстах. Он видимо решил, что я шпик, переодетый крестьянином, и боялся даже обернуться в мою сторону. Когда возчики остановились возле небольшого дома с мезонином, он повернул ко мне голову.

– Стой! – велел я и сунул ему двугривенный.

От такой нежданной щедрости мнимого полицейского извозчик даже икнул, снял шапку и поклонился:

– Благодарствуйте, вашблагородь.

– Езжай с Богом, – небрежно распорядился я, не выходя из роли.

От греха подальше тот торопливо развернулся тут же не улице и подстегнул кнутом своего мерина. Дальше я пошел пешком.

Возле дома с мезонином мои возчики о чем-то оживленно совещались с дворником. Тот был бородатый мрачный мужик в белом фартуке. Возле них стояла худенькая девочка в накинутом на плечи пальтеце. У нее было прозрачное, тонкое личико с растерянным выражением.

Я остановился возле них и сделал вид, что поправляю свои валенные опорки. Меня без интереса осмотрели и не узнали.

– Так говоришь, хозяйка пять целковых посулила? – спросил Сашка дворника, намеренно не глядя на девушку. – А магарыч-то будет? – продолжил он, косясь на сироту.

– Будет, все тебе будет, – ответил за девушку дворник, плутовски подмигивая. – Хозяйка добрая барышня, поди не обидит!

– Я не знаю, как ты, Трофим, скажешь, – попыталась она вмешаться в разговор. – Только вы хорошо везите, не поломайте чего.

– Это само собой, – пообещал Сашка, поворачиваясь к ней. – Далеко везти-то?

– За Калужскую заставу, там у меня крестная живет.

– Какая еще крестная? – вскинулся Сашка, обращаясь непосредственно к дворнику. – О крестной договора не было!

– Крестная-то старая старушка, уже, почитай, не в разуме, – успокоил его тот, не обращая внимания на девочку. – Так, каракатица, еле ползает.

– Почему ты так говоришь, Трофим, – обиделась девочка, – крестная хоть и старенькая, но хорошая.

– Знамо хорошая, – согласился тот, – кто ж говорит, что плохая, только не в разуме.

– Но и что делать, если у меня другой родни нет!

– Вот я и говорю, крестная она того, сидит себе и в окошко смотрит.

Такой расклад Сашку устроил, и он довольно ухмыльнулся:

– Ну, ежели так, то оно того, этого, тогда пущай! Нам это не помеха!

Как всегда бывает, когда обычный человек попадает в зависимость от «профессионалов», он начинает чувствовать свою полную от них зависимость и не понимает половины того, что делается вокруг. Так и девочка тщетно силилась разобраться, о чем говорят мужики, и связать старость своей крестной с извозчиками и переездом.

Я по-прежнему поправлял свои укороченные валенки и идти дальше не спешил, за что удостоился внимания троицы.

– Эй, лапоть, – обратился ко мне Сашка, – ты чего встал как истукан! Давай, проваливай!

Мне такое обращение не понравилось. Я оставил обувь в покое и спросил, «нарываясь» на неприятности:

– А ты кто таков, чтобы мне указывать? У тебя что, мостовая куплена?

Мужики мной заинтересовались и с угрозой разглядывали в упор:

– А я его где-то видел, – вскинулся молчавший до сей поры Фома. – Ты, мужик, случаем, не с Таруского уезда Калужской губернии?

– Ну, – подтвердил я.

– Не с села ли Петровского?

– Ну, с Петровского, – опять подтвердил я.

– Так это же мой земеля, – обрадовался Фома. – А меня не признаешь?

– Обличность вроде знакомая, тебя, случаем, не Фомой кличут? – опознал я простофилю.

– Фомой! – радостно подтвердил тот. – То-то я смотрю, что видал тебя где-то! А ты вон оно что, оказывается с Петровского! А я-то сам с Антоновки!

Тут уже обрадовался я и в подтверждение радости встречи хлопнул Фому по плечу:

– Фома с Антоновки! А я смотрю, обличье вроде знакомое! А ты, выходит, Фома! Вот не ждал, не гадал тебя здеся встренуть!

Судя по Сашкиному выражению лица, наша радостная встреча его совсем не устраивала. Он сплюнул мне под ноги и недовольно сказал:

– Ну, встретились и встретились, теперь иди, парень, своей дорогой.

– Это почему ему идти, – обиделся за земляка Фома. – Ты, Сашка, говори, да не заговаривайся! Может, мы с земелей про свои дела поговорить хочим!

– Мужички, а когда вы мебель перевозить будете? – жалобно спросила сирота. – Мне сегодня из квартиры съехать нужно, а то управляющий заругает!

– И то правда, эй ты, это, как там тебя, – поддержал девушку дворник, – шел бы ты своей дорогой, нам мебли грузить надобно, а то Карл Францыч, он того! Он порядок любит!

У всех здесь были свои интересы, и они явно не совпадали. Я еще не успел придумать, как помешать заговорщикам совершить преступление, и тянул время. Решил попробовать найти повод остаться:

– Так чего мне идти, у меня сейчас делов нет, я вам подмогнуть могу, чай пара рук не помешает! И денег не возьму, а чисто по дружбе!

От такого предложения было сложно отказаться, но Сашка попытался:

– Так и магарыча тебе не будет, ты не думай!

– И не нужно мне магарыча, я так, просто.

– Пусть поможет, – попросила девушка, – мужички, вы только побыстрей грузите, а то крестная волноваться будет.

По-моему, от злобы и разочарования у Сашки и дворника даже заскрежетали зубы. Новый человек мог стать непреодолимой помехой, и они испугались, что добыча выскользнет у них из рук.

Душегубы хмуро переглянулись, и Сашка развел руками:

– Ну, пойдем, коли назвался, – зло сказал он. – Только потом не пожалей!

Я на его угрожающие слова внимания не обратил, и мы вчетвером вошли в комнаты, которые занимала девочка. Не знаю, какие богатства рассчитывали найти здесь бандиты, на мой взгляд, вся обстановка не стоила и ста рублей.

Мы с Фомой подняли деревянную рассохшуюся кровать и понесли к выходу. Дворник и Сашка потащили облезлый комод.

Девочка испуганно металась между нами, умоляя не поцарапать «мебель». Во время второй ходки Сашка оттеснил от меня Фому и приказал подсобить вынести неподъемный дубовый стол. Когда мы оказались вдвоем в сенях, он прошипел:

– Иди отсюда, парень, подобру-поздорову! Смотри, как бы с тобой худого не приключилось!

– Да ладно, что ты все меня пугаешь, – ответил я и без предупреждения, коварно ударил его сначала носком по колену, потом что было сил припечатал углом столешницы к стене.

Извозчик так взвыл, что все прибежали посмотреть, что случилось.

– Ты что, анафема, делаешь! – орал дурным голосом Сашка. – Ты мне все ребра поломал!

– Да ладно уж, так и поломал! – начал оправдываться я. – Ты сам об ступеньку споткнулся, а я виноват!

– Кто споткнулся! Ты меня ногой ударил!

– Не пойму, о чем ты говоришь, зачем мне тебя бить?

– Ой, помогите, вздохнуть не могу! – продолжал кричать душегуб. – Он меня нарочно столом об стену ударил!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.