# Эскадрилья ведет бой

Константин Васильевич Сухов

Герой Советского Союза К.В. Сухов впервые отправился на боевое задание рядовым в 1942 г. 30 мая 1943 г. был переведен в 16-й ГИАП. Всего за войну он провел 297 боевых вылетов, в 68 воздушных боях лично сбил 22 самолета противника.

> Город спит одним большим дыханьем.

> Гаснут звезды. Предрассветный час…

> Лишь не спят, не спят воспоминанья

> И летят сквозь годы в мой рассказ.

> Памяти серебряные крылья

> Вновь, под изумленною луной,

> Поднимают к звездам эскадрилью

> В небо, опаленное войной.

> Андрей Ивановский,

> из фронтового блокнота.

## Второе рождение

Апрельская ночь едва начала таять, а летчики уже заняли места в кабинах своих И-16 – «ишачков».

Накануне вечером, ставя боевую задачу, комэск старший лейтенант Николай Хоцкий велел пометить на полетных картах объекты для штурмовки и проложить маршрут.

– Осмотрительность и еще раз осмотрительность, – то и дело напоминал он своим летчикам.

Группа вышла в заданный район. Впереди, прямо по курсу, из предрассветной мглы все отчетливее стала вырисовываться ползущая по разбитой, разъезженной колесами и гусеницами дороге вражеская колонна.

Шестерка ударила с ходу, развернулась. Уже на втором заходе летчики имели возможность видеть результаты первой атаки. Но им некогда: все внимание – выбору новых целей.

И снова неистово ревут моторы, строчат пулеметы. На дороге пылают машины, рвутся боеприпасы.

А самолеты снова заходят на цель. И лишь когда иссяк боекомплект, когда на большаке остались от машин догорающие обломки, шестерка взяла курс на свой аэродром.

…"Ястребки" зарулили на свои стоянки, и сноровистые руки механиков вскоре вновь снарядили крылатых мстителей в очередной вылет.

Тот же курс, та же задача: на участке дороги, ведущей с Тамани через станицу Крымскую на Новороссийск, штурмовать вражеские резервы.

Шестерка появляется над колонной совсем неожиданно. Зашла с тыла, и нарастающий гул гитлеровцев не встревожил; думали, свои летят на фронт. И лишь когда в голове колонны вдруг взблеснуло оранжево-белое пламя и один за другим грохнуло несколько взрывов, фашисты поняли: самолеты – советские! И заметались на земле серо-зеленые фигурки, вздыбились запряженные цугом и тащившие орудия кони.

Выпустив эрэсы, истребители вышли из атаки и, перестроившись в правый пеленг, ударили снова. Каждый выбирал цель, ловя в прицел автофургон, цистерну, тягач. Вдруг с уцелевшей машины к самолетам потянулись жгуты ярких трасс: это бьют «эрликоны» Огоньки пляшут уже рядом с самолетом ведущего…

Подворачиваю, почти навскидку открываю огонь. Очередь вздымает серию фонтанчиков впереди автомашины с установленными на ней «эрликонами». От неожиданности водитель резко выворачивает руль, машина тут же влетает в кювет и опрокидывается.

Движение застопорилось. Машины с ходу нагромождаются друг на друга. Напуганные ревом моторов и стрельбой, лошади ошалело бьются в упряжках, переворачивают повозки.

Еще заход. Полыхает на дороге боевая техника врага, рвутся боеприпасы – те самые, которых фашисты так ждут под Новороссийском.

Ребята спешат нанести как можно больший урон врагу. Вот он – боевой азарт!

Внизу все уже пылает. Летчики обработали колонну «начисто». Но вот в стороне замечаю трактор, тянущий на прицепе цистерну. Горючее!.. Трактор уходит все дальше и дальше от дороги, от огня.

«Не-ет, не выйдет! Не уйдешь!..»

Разворачиваюсь. Это уже шестой заход. Самолет несется на каких-нибудь пяти – семи метрах от земли. Тут бы не столкнуться!..

Нажимаю гашетки. Истребитель вибрирует – это вступило в действие оружие. Трасса ложится все ближе к большущему баку. Замечаю: бьет лишь один пулемет – боеприпасы израсходованы.

И вдруг – вспышка. Проносясь над целью, ощутил, как качнуло самолет. Оглянулся: огромный ярко-красный шар полыхнул над землей.

Выйдя из атаки, через минуту еще раз оглянулся: над тем местом, где была цистерна, висел уже черно-серый дымный «гриб». Самолетов в небе не видно.

И только тут догадался: группа ведь уже ушла! На постановке задачи четко было сказано: произвести пять атак. Увлекшись и выполнив шестой заход, оказался оторванным от товарищей.

Теперь километров двадцать пять придется на форсированном режиме догонять их. Не беда – налегке сделать это несложно. Патронные ящики пусты, эрэсы израсходованы. Даю газ. Настроение хорошее: задание выполнено! Утро светлое, ясное. Солнце бьет прямо в глаза, ласкает теплым прикосновением лучей.

Плексиглас на фонаре пожелтел, потрескался, и это ухудшило его прозрачность, мешает вести наблюдение за воздухом, видеть землю. Как только вспомню слова комэска «Осмотрительность – и еще раз осмотрительность!», вытягиваю шею, слегка даже приподнимаюсь на сиденье, чтобы лучше обозревать пространство. В открытую кабину рвется воздушная струя, забивает дыхание.

Под крыльями мелькают заросшие лесом холмы, озера. Сквозь голубую дымку на юге просматриваются горы. За ними – море. И осажденный нашими войсками Новороссийск. Там идут тяжелые бои. На огненном клочке земли сражаются наши мужественные десантники. Туда, в район Мысхако, ходят истребители других полков нашей дивизии, а летчикам 84-А полка, оснащенного уже устаревшими «ишачками» и «чайками», дают боевые задания, выполнение которых по возможности меньше осложнялось бы ведением воздушного боя. Это и понятно: И-16 и И-153 явно уступают «мессершмитту» по скорости и вооружению, да и летный состав у нас преимущественно молодой, необстрелянный.

…Уже почти догнал своих товарищей. Лечу на бреющем. Щурясь от яркого солнца, собираюсь пристроиться и занять свое «законное» место. Боевой успех располагает к размышлениям. Прикинул: на счету, выходит, имею уже двадцать пять боевых вылетов. В трех воздушных боях участвовал. Хоть и трудные они были, по существу, оборонительные, но «крутился» ведь, стрелял!.. Не обольщаюсь: птенец еще – никакого, честно говоря, боевого опыта нет. Но в драку лезу! Вот только «мессера» как следует увидеть не могу. Замечаю, когда он уже промелькнет рядом, невесть откуда взявшись. Даю ручку, жму педаль – вираж, разворот… А его и след простыл. Ищу, обозреваю полусферы, И вдруг рядом – огненные трассы. Переворот – и ухожу из-под огня. Удивленно смотрю вокруг. А «мессер» опять коршуном сваливается откуда-то сверху.

Одного такого «фокусника» срезал командир звена Виктор Жердев. Ну и хватка! Научиться бы тоже так мгновенно реагировать на уловки противника!.. А ведь он в прошлом «бомбер». Не сам же учился искусству истребителя? А у кого? Пожалуй, у Александра Беркутова, Петра Середы, Александра Клубова, Михаила Саяпина, Николая Хоцкого…

Размечтался!.. Пора осмотреться… Верчу головой, «ощупываю» глазами даль. Как учили: вправо, вниз, вверх, вперед, налево, вниз, назад…

Небо чистое, справа сквозь кисейную дымку Проглядывает синеющая гряда гор. Слева, выше нас, проходят курсом на Крымскую группы самолетов: там идет воздушный бой – издали отчетливо видны оставленные горящими самолетами черные столбы дыма.

Смотрю вправо. В небе – ни пятнышка. Повернул голову снова влево, назад. Что это?..

Две пары «мессершмиттов», патрулировавшие над болотистой равниной, переходящей в предгорье, снова опоздали: русские самолеты, как и вчера, как и сегодня на рассвете, отштурмовали колонну и ушли. Нет, не ушли – уходят на восток: слева внизу в свете встающего солнца взблеснули самолеты. Ведущий четверки «мессеров» на фоне земли уже четко различил строй из пяти тупоносых истребителей. На некотором расстоянии от них тянулся шестой.

Видимо, дымный след, оставляемый обогащенной смесью форсированного мотора «ишачка», ведущим вражеской четверки был воспринят как признак того, что советский истребитель подбит. И предчувствие легкой победы разгорячило гитлеровца.

…В трех-четырех метрах ниже, сзади справа, замечаю вдруг… хвост самолета и половину фюзеляжа с четко выделяющимся на нем черно-белым крестом.

Тотчас же обдало холодным потом, по спине прошли мурашки. Вот так ситуация! Как же можно было так оплошать? Да что корить себя! Мгновения решают судьбу. Противник «сидит» на хвосте, вот-вот даст очередь, а как избежать этого? Вниз не уйдешь – земля рядом… Тяну ручку на себя по диагонали влево, даю правую ногу – пытаюсь скольжением уйти в сторону вверх.

И вдруг в кабине блеснуло пламя. Раздались треск и скрежет. Появился белесый дым, остро запахло гарью. И в ту же секунду ярче солнца сверкнула перед глазами вспышка. Заплясало пламя, больно ужалило в лицо и в руку.

Снаряд или два разорвались на приборной доске, третий, пронизав ее, вошел в бензобак, и горючее хлынуло в кабину. Теперь огонь ярко полыхал, угрожая испепелить и самолет, и летчика.

Нетрудно представить состояние человека, оказавшегося в центре гудящего костра. В запасе секунда-две. Малейшее промедление – смертельно опасно. Одного прикосновения к замку привязного ремня достаточно, чтобы он отстегнулся. В лицо будто впились тысячи тончайших игл. Рывком прикрываюсь левой рукой от огня. Хорошо, что глаза защищены очками, а на руках – краги. Приподнявшись, переваливаюсь через левый борт кабины…

Так четко вспомнилось наставление инструктора из Ейского училища старшего сержанта Александра Шилкова о действиях летчика в подобной ситуации – прыжок из горящего самолета методом срыва. Но тогда это была только теория…

Самолет идет с набором высоты. До земли метров пятьдесят, но парашют все равно не успеет раскрыться. Вот-вот фашист «добавит». Нет, надо бороться!..

Чувствую – парашют уже приподнят из чаши сиденья. Можно «рвать» кольцо! Рванул. «Т-тах» – послышалось позади. Этот звук, ласковый и спасительный, слышу часто и теперь. Какая-то сила потянула меня из кабины. Но, прежде чем повиснуть на стропах парашюта, впереди и выше успеваю увидеть промелькнувший силуэт «мессершмитта» в сиянии огненных трасс. Тут же горячей волной дохнуло снизу и до слуха долетело: «У-ух!..» Это взорвался на земле мой «ишачок»!.,

В небе, оказывается, в действие вступила еще одна боевая машина, невесть откуда взявшаяся (видимо, «охотник»!), молнией пронеслась мимо выходящего из атаки «мессера», ударив из всех точек. От того полетели какие-то куски, он задымил, раз-другой «клюнул», резко взмыл вверх, перевернулся через крыло и, опустив нос, отвесно пошел вниз. И уже два костра чадят невдалеке – один в перелеске, второй – в предгорье.

Несколько секунд меня куда-то несет. И вот слышны протяжный шелест, треск. Удар!.. Наступает поглотившая все тишина.

Сколько времени прошло? Открываю глаза – белое пятно. Постепенно проходит мутная пелена. Да это ведь парашют, зависший на ветвях деревьев!

Скосил глаза. Редколесье, кустарник. Над головой – белый шелк парашюта, выше мечется разноцветная трасса: видно, немецкий пулеметчик бьет с переднего края из крупнокалиберного пулемета, да никак не может взять прицел чуть ниже.

Лежу, прислушиваюсь. Не слышно ни пулеметной трескотни, ни уханья орудий. Только телом чувствую, как дрожит земля. Встать не могу – тело будто налилось свинцом, ноги словно не мои. Подтянуться на стропах не в силах. Даже на колено привстать не в состоянии. Кое-как достал из кобуры пистолет, да напрасно пытаюсь взвести курок. А вдруг фашисты покажутся? За себя постою: девятый патрон – в стволе.

Земля снова дрожит. Бьет артиллерия, рвутся снаряды. Значит, прихожу в себя. Замечаю невдалеке свежевырытую землю. Траншеи! Чьи?

– Лотчик, лотчик! – улавливаю идущий словно из преисподней голос. Настораживает произношение: явный акцент. Неужели, враг?

Поворачиваюсь резко набок, собравшись с силами, взвожу, наконец, курок пистолета. Присматриваюсь. Наподалеку, раздвинув кусты, показался смуглолицый солдат. Позади него – еще один. Такой же загорелый, чуть раскосый. Оба в шапках-ушанках, в шинелях с погонами. У первого краснеет по одной красной полосочке. «Ефрейтор, – мелькнула мысль. – Наши!»

– Ти лотчик?..

Понимаю недоумение ефрейтора: его смущает весьма странная солдатская экипировка – серая шинель, ботинки с обмотками. В его понятии летчик должен быть в реглане или кожаной куртке, в унтах. И вдруг этот образ померк. Странно, конечно, да кто виноват, такое уж время было: в начале войны довелось мне побывать и в кавалерии, ходить по вражеским тылам… Сменить «амуницию» еще не успел. И только увидев парашют, кожаный шлем, очки, правда, уже разбитые, ефрейтор понял, что перед ним действительно летчик.

Подполз солдат ближе, помог приподняться и освободиться от лямок, второй боец стянул с дерева и собрал парашют, положил его в сумку. И теперь вдвоем волоком потянули меня к траншее. Потом метров двести – триста, поддерживая и помогая двигаться, вели по ходам сообщения.

Так оказались в небольшом домике лесника, где разместился передовой медицинский пункт какой-то части. Вокруг – изрытая снарядами земля, поваленные деревья.

Миловидная девушка в белом халате перевязывает раненого.

– Сестричка, мы привели летчика. Помоги ему, пожалуйста.

– Конечно! Летчики нам ведь тоже помогают! – девушка улыбнулась. – Каждый день дерутся над нами с фашистами. Да этот, никак, с упавшего самолета? Живой, значит?

Закончив бинтовать раненого минометчика, сестричка принялась за меня: сделала прежде всего укол – ввела противостолбнячную сыворотку, смазала какой-то фиолетовой жидкостью ожоги на лице, затем, увидев кровь на воротнике, осмотрела шею и голову и обнаружила несколько мелких осколочных ран на затылке. А мне поневоле подумалось: «Метко целил фашист!»…

…Сестричка уже заканчивала бинтовать голову, как послышались близкие взрывы. Через оконные проемы избушки хорошо видны идущие в пикирование «юнкерсы».

Избушка заскрипела, заходила ходуном. Звякнули и посыпались оставшиеся кое-где стекла.

Такого еще не приходилось испытывать, хоть и попадал не под одну бомбежку.

Бомбили лесок, где, как оказалось, находились наши артиллерийские позиции. Взрывы гремели все ближе и ближе. Надо бы в укрытие, да где оно?

Инстинктивно заползаю под нары. Кругом – словно гудит ураган: в окна влетают комья земли, шлепаются на пол.

Вот так сюрприз! Взглянул на сестру – и глазам не верю: как ни в чем не бывало, она продолжает перевязывать раненых. На лице – ни кровинки, губы стиснуты. Какая сила воли!

«Вот это выдержка! Вот это характер!»…

Сестра улыбается:

– Тебе, летчик, подарок на день твоего второго рождения! – и подает осколок, извлеченный из головы.

Здорово подметила Нина: сегодня действительно как бы заново родился! Прикинул: двенадцать летчиков потерял полк до сей поры в подобных ситуациях. Я сбит тринадцатым по счету. И остался жить. Вот тебе и «чертова дюжина»!..

Наконец, бомбежка поутихла. В пустой проем окна мне видно, как в небе завязывается воздушный бой. Низко проходит восьмерка, за ней – шестерка «илов», потом идет группа наших бомбардировщиков под прикрытием истребителей. А выше – «лагги» и «яки» на разных высотах атакуют врага. Стучат, раскатисто гремят близкие и далекие очереди, на низких и высоких нотах поют моторы, то тут, то там в синеве вспыхивают оранжево-красные всплески огня и падают, оставляя черный дымный след, расстрелянные машины. Горит уже несколько «юнкерсов», вспыхнул ЛаГГ-3, за ним задымил второй… С высоты долетели до земли «голоса» пушек и пулеметов.

Оторвавшись на секунду от своего дела и мельком взглянув на меня, обеспокоено наблюдавшего за приземляющимися невдалеке парашютистами, медсестра спокойно сказала:

– У нас часто так. Мы уже привыкли.

Улыбнулась, подошла, посмотрела, хорошо ли держится повязка, помогла сесть на нары.

– Раньше, чем стемнеет, отправить тебя не смогу: видишь, что творится? Рядом наши артиллерийские позиции. Нащупали нас фашисты – вот и бесятся, – она кивнула головой в сторону противника.

– Ты уж потерпи до вечера.

Вскоре в избушку принесли на носилках летчика с «ила», сбитого зениткой, а буквально следом солдат привел еще одного авиатора с обожженным лицом, в обгоревшей гимнастерке, на которой отсвечивали два ордена Красного Знамени; этот, как позже выяснилось, был с «лагга».

– Сейчас, миленькие! – мягко сказала Нина. – Сейчас… Везет мне нынче на авиацию!.. Ничего – чуток потерпите. Все будет хорошо!..

…Когда стало смеркаться, подъехала телега, остановилась у разбитого крыльца. Не заходя в помещение, ездовой спросил:

– Сколько?

Нина, просунув голову в оконце, ответила:

– Пятеро!

И, помолчав немного, сказала:

– Здравствуйте, дядя Карпо! Вы что ж это не в духе нынче? Может, нездоровится?

– Здравствуй, здравствуй, голубушка! Да разве в духе дело-то? Намаялся я надысь. А тут еще обстрел этот.

– Иди, поешь – и в путь!

– Да уж поел – артиллеристы накормили. Вот лошаденке овса немного задам.

Через полчаса попрощался с сестричкой Ниной, от души поблагодарил ее за помощь и за доброту, уселся поудобнее на охапке соломы. И вдруг спохватился:

– Сестричка! Забыл определиться. Ну, где мы находимся?

– А-а! Понимаю: география, так сказать, интересует… Хочешь знать, в каком месте заново народился… Верно?

– Хочу запомнить и эту избушку, и тебя… Может, встретимся когда-нибудь, казачка!

– Угадал: я ведь из Ростова, Нижнегниловскую знаешь?

– А как же! Там аэроклуб закончил, летать начал в твоей станице.

– Земляки, выходит! Ну бывай, выздоравливай! Доброго тебе неба!

Нина звонко засмеялась, подошла и объяснила:

– Запоминай: лицом на север стою, слева станица Крымская, справа – Абинская, южнее два хутора есть: Шибик-один и Шибик-два. А между ними – избушка…

Пройдет время, и фронтовые пути-дороги наши снова накоротке сойдутся: в одной из сестричек, уже далеко на западе, узнаю Нину. Встреча взволнует и обрадует обоих.

Тем временем Карп Кузьмич (так звали ездового) повозился с упряжью, взял под уздцы гнедую кобыленку и повел ее к урочищу, где между деревьями петляла глубокая колея.

Уже за полночь, когда над головой на темном бархате южного неба ярко сияли огромные звезды, очнувшись от полузабытья, в которое повергло пережитое и перенесенное накануне, увидел Карпа Кузьмича сидящим на передке телеги. Он устроился полулежа и, подперев голову рукой, дремал. Гнедая трусцой бежала по ровной, укатанной дороге, торопясь доставить нас в медсанбат. Она хорошо знала и этот путь, обстреливаемый противником, и свои обязанности. Умное и доброе животное – лошадь!..

И враз подумал о своих друзьях-конниках, об оставленной в эскадроне такой же гнедой масти лошади по кличке Валет, понимавшей меня, казалось, с полуслова, особенно в ночных рейдах во вражеском тылу.

Проехали Абинскую, повернули на Краснодар. Впереди, в каком-нибудь километре, заплясали вдруг огни, взметнулось в темноту пламя. Ухнул тяжелый взрыв, за ним другой…

– Бомбит, проклятый! – со вздохом выдавил ездовой. – Все ему мало крови. Бить его надо, да посильней.

Что мог ответить Кузьмичу? Да, трудно. Но еще буду драться! Вот и мне врезал «мессер». Больно не только физически, а и душа от обиды горит. «Почему все же враг сбил меня? – думал всю дорогу, анализировал. – Поздно увидел его! Неправильно внимание распределял – как-то по шаблону, без учета реальных условий полета. Противник хорошо использовал дымчатую синеву гор и рельеф местности. Зная, что на этом фоне сможет скрытно подобраться, искал его повыше, на фоне неба, а он с принижением, буквально следом, как борзая за зайцем, идет и норовит ударить наверняка.

Урок это, хороший урок! Ну, погоди, встретимся еще!»

…В Краснодар добрались только на следующий день к обеду. Гнедая уверенно свернула в улицу, ведущую к госпиталю, и у крыльца приемного покоя остановилась.

– Бывайте, братцы! Поправляйтесь! – сказал Карп Кузьмич на прощанье, когда все пятеро его пассажиров были приняты на попечение медиков.

– Спасибо вам, добрый человек! Привет сестричке передайте, обязательно!

– Это уж непременно! – усмехнулся он в рыжие, прокуренные махоркой усы.

Дежурный врач – это был, как потом выяснилось, Михаил Месхи – осмотрел меня, ощупал, расспросил, записал что-то в историю болезни. Пришли еще несколько врачей. Сосредоточенно слушают сердце, велят дышать, покашлять. А боли адские – невозможно лежать ни на боку, ни на спине. Но не подаю вида, креплюсь. Мысль одна: в полк! Во что бы то ни стало – добраться в родной полк!

Подсел главврач. Расспрашивает, уточняет. Месхи что-то говорит ему. Слышно:

– Не будем в тыл отправлять, пусть отлежится: переломов нет, одни ушибы. Раны не глубокие.

Глаза у доктора добрые, голос мягкий. Чувствуется, человек он отзывчивый, можно довериться.

– Доктор, мне к своим надо. В полку быстрее вылечусь.

– Вам рентген надо сделать, провериться необходимо самым тщательным образом.

Стараюсь объяснить, как тяжко летчику жить без неба, да еще в такую пору, когда враг на пороге…

Врач снимает пенсне, тщательно протирает стекла платочком, щурит усталые глаза…

– Убедил! Согласен с доводами. Но у нас нет ни одной машины.

– Это не беда. Что-нибудь придумаем вместе, – говорит Месхи…

А минут через сорок уже лежу на пахучем сене, под головой парашют, впереди сидит местный казак и понукает свою тощую лошаденку. Михаил Месхи уговорил его доставить раненого в Краснодар: там – аэродром, там – летчики. А они своему товарищу обязательно помогут!..

В пути разговорились.

– Хорошо знаю эти места, – рассказываю казаку. – Отец, правда, с Орловщины. Но в гражданскую здесь воевал, с Ковтюхом эти края прошел, остался на Кубани. Жили родители на хуторе Кеслеровом, он теперь под немцем…

Рассказал и казак кое-что о себе. Глядь – а уже Краснодар! А вон и аэродром – самолеты виднеются. Их уже ждут: оказывается, доктор Месхи звонил сюда, объяснил, что да как. Вот и У-2 уже стоит готовый к взлету.

…Ребята помогли во вторую кабину забраться. Сел, хотел казаку спасибо сказать, хоть рукой помахать, да боль глаза туманит.

Затарахтел мотор, и самолет сразу же пошел на взлет. Промелькнули стоянки боевых машин. Техники, механики, летчики провожали взглядом «кукурузник».

Судьба впоследствии сведет меня с этими ребятами, сроднит на всю жизнь с боевым коллективом. А пока что знакомый до каждого винтика трудяга У-2 несет на своих крыльях туда, откуда взлетел на боевое задание – на аэродром близ станицы Красноармейской.

Там решительно ничего не знают. У-2 заходит на посадку, садится, рулит к командному пункту. Летчик выключает мотор, помогает подняться и выбраться из кабины.

Кое-как выпрямился, пытаюсь гримасу превратить хотя бы в подобие улыбки – впереди вижу ведь своих друзей – летчиков Сергея Никитина, Николая Ходкого, Ивана Руденко, Славу Березкина, Павла Клейменова, Виктора Жердева. Хочу им что-то сказать, да дух перехватило. Подходят командир полка майор Алексей Павликов и начальник штаба майор Иван Гейко. За ними спешит наш полковой доктор военврач третьего ранга Николай Калюжный. Со стоянок бегут девчата-оружейницы и радистки. Все смотрят на меня с недоумением, даже как-то оторопело.

Первым нарушил молчание начальник штаба.

– Посыльный! – повернувшись, крикнул он солдату, стоявшему у входа в землянку. Тот мигом подбежал к майору, внимательно выслушал его, вскинул руку:

– Слушаюсь! – и, крутнувшись, бегом умчался куда-то. Нет, не куда-то, вскоре узнал – на полевую почту.

Оказывается, только-только Иван Никитович Гейко подписал похоронку. Теперь все понял и послал солдата перехватить ее, пока не отправили.

А получилось так. Возвратилась пятерка И-шестнадцатых, ведущий и доложил командиру полка: Сухова, мол, сбили, летчики видели, как горящий самолет упал и взорвался. Парашюта в воздухе никто не заметил. Значит, погиб и «солдат». Тринадцатая потеря…

– Живой!..

Радость на лицах встречающих. Жмут руку командир, начальник штаба, суетится врач, что-то говорит ребятам, бросившимся обнимать товарища. На глазах у меня слезы. Видят – двинуться не могу. Догадались:

– Ничего, дружище, отлежишься, поправишься!

– Что нового? – скорее машинально спрашиваю друзей.

– Да ничего хорошего, Костя! – откровенно отвечает Руденко: парень он прямой, обиняков не любит. – За эти два дня еще троих потеряли в боях – Кальченко, Потеряева, Зюзина… На штурмовки больше не летаем. С сегодняшнего дня нам поставлена задача прикрывать взлет и посадку бомбардировщиков,

– Кстати, женский это полк, – уточнил Иванов и лукаво подмигнул мне.

– Хватит парня мучить! Давайте его сюда, – распорядился военврач, и мы вдвоем направились к домику, у входа в который висит белый флажок с красным крестом в центре.

…Дней пятнадцать пролежал в лазарете, выполнял все назначения врача: только бы хоть немного прийти в себя – и снова в кабину, снова – в бой!

Тем временем полк возвратился в станицу Фастовецкую: получена была новая боевая техника, и личный состав приступил к переучиванию.

Отлежался, подлечился и вот – вернулся в строй. Состояние, как говорится, удовлетворительное. Но боль еще ощущаю. Врачу, конечно, об этом не говорю – пройдет!

…Вторую неделю летчики осваивают новый истребитель. Когда впервые сел после лазарета в кабину, сердце сильно забилось в груди: «Вернулся в строй!..» По сравнению с «ишачком» эта машина сложнее в управлении, пилотировать ее не так-то просто, а ведь еще и стрелять надо, маневрировать!

Новый самолет существенно отличается от тех, на которых приходилось летать прежде, на нем установлено носовое колесо, и потому взлет и посадка имеют свои особенности…

Какое это счастье для летчика – снова держать в руке штурвал!.. Летчики отрабатывают то, что изучено «в классе» – в землянке, где проходят теорию, обстоятельно прорабатывают все, что услышано от старших, что записано в рабочей тетради. Приобретают навыки работы с прицелом, радиоаппаратурой. О, это большое дело – радиосвязь! Улучшится взаимодействие в бою, усовершенствуется управление экипажами. А это значит – крепче будут бить фашиста!

Тренажи, тренажи – и все на самолете. Но потом пошли полеты. Прилетели к нам два летчика из соседнего 45-го авиаполка – старший лейтенант Борис Глинка и младший лейтенант Иван Бабак, выпустили самостоятельно на новых самолетах руководящий состав нашего полка, а затем они начали вводить в строй и остальных летчиков.

Спарок пока нет, и навыки скоростной посадки нам дают на УТИ-4. Замечаю: врач все время держит меня в поле зрения.

– Все нормально! – говорю ему после очередного тренировочного полета. Он в ответ:

– Рад за тебя. Видать, счастливый ты, «солдат Сухов»! – и улыбается. Что у него в мыслях – не знаю. И не хочу знать: мне надо летать, все остальное – побоку!..

## Любой ценой…

6 августа 1942 года один из истребительных авиаполков «раздвоился»: одна часть осталась на месте, а две эскадрильи «отпочковались» и по тревоге в срочном порядке перебазировались на новую географическую точку. Двадцать «чаек» на виду у Казбека перелетели через Кавказский хребет и совершили посадку на удобном для работы, мягком травянистом поле близ Орджоникидзе.

Уже сам по себе перелет был строгим экзаменом для летчиков, проверкой их пилотажного мастерства и штурманской подготовки. От погоды можно было ждать любых сюрпризов: метеобстановка в горах изменчива, коварна. Идти надо было на большой высоте над суровыми заснеженными скалами и глубокими ущельями. Люди знали: на случай вынужденной посадки шансов на удачу нет. Авиаспециалисты тщательно готовили машины к перелету. Летчики еще и еще раз изучали маршрут.

И вот – посадка…

Эти две эскадрильи обрели полную самостоятельность и, получив «статус» новой боевой единицы, сохранили за собой прежний полковой номер, но получили в придачу индекс «А». И отныне эта двухэскадрильная боевая часть именовалась 84-А истребительным авиационным полком. Что-то здесь было теперь от обозначения классов в школе.

Здесь жила добрая и славная традиция: «старички» тепло принимали молодых летчиков, заботились о них, создавали условия для быстрого ввода в боевой строй, помогали, учили, наставляли. Здесь царил особый дух, создававший тот психологический настрой, при котором летчик-истребитель видит главное свое предназначение: помогать другу в бою, уничтожать врага!

С фронтов идут неутешительные вести: четырнадцатый месяц полыхает война, кровопролитная, тяжелая. Враг совсем близко…

Трудное, очень трудное было время. По дороге, пролегающей близ аэродрома, идут в тыл обозы, потом движется вереница за вереницей усталая пехота, громыхая колесами, катит артиллерия, снова пехота, опять пушки – уже на «дутиках», машины. Потные, вконец усталые бредут пехотинцы. Опустив головы, не поднимая глаз, покачиваются в седлах казаки. Измотались в боях и теперь отходят, тоже с боями. Даже кони, и те словно видом своим выражают вину за то, что совершают этот вынужденный марш совсем не в том направлении – на восток.

Суровые, какие-то виноватые лица у солдат и командиров. Но их никто не осуждает: вон какие идут – перебинтованные, огнем опаленные, пороховым дымом закопченные. Видно, дрались стойко. Да слишком уж силы неравны! Отходят, спешат на переформирование эти разрозненные отряды.

Авиаторы молча провожают их взглядом. В глазах – печаль, в душе – сочувствие и боль. Тяжко на сердце, когда видишь такое, да еще где – на родной земле!.. А с высоты ведь еще виднее. Сердце кровью обливается, когда взору предстают отходящие наши войска. Значит, туго дело!..

Трудно сейчас, очень трудно всем – и пехотинцам, и артиллеристам, и авиаторам. И особенно кавалерии. Физически и морально. Не приучены казаки отступать. Их лихие натуры, их горячие кони словно созданы для стремительного, всесокрушающего удара. А тут поди сразись с бронированной силой, подставь себя и коня своего под губительный огонь, сжигающий, сметающий все живое!..

Но ведь надо сражаться. Иного выхода нет. А как будет завтра? Не исключено, что будет еще труднее…

Мы, молодые, готовимся к боям. И наряду со старшими товарищами примем на свои плечи все тяготы и лишения войны, все трудности жестоких боев.

И мысленно каждый из нас задавал себе вопрос: «А могу ли я в трудную минуту поступить так, как Кубати Карданов, Николай Маслов, Виктор Кужелев?» Когда их самолеты были подбиты, они, не раздумывая, как и Николай Гастелло, направили их в гущу скопления вражеской техники…

«Чайки» взлетают, уходят на задание, возвращаются, «заряжаются» – и снова улетают навстречу врагу. Эскадрильям нашего полка поставлена задача прикрывать с воздуха железнодорожные магистрали Гудермес – Прохладная, Моздок – Кизляр – Астрахань и Грозный – Беслан – Орджоникидзе.

«Работа» кажется нам скучной, несерьезной. Многие поговаривают о фронте. Настоящее дело, мол, только там: что ни взлет – то сражение. А тут жди, когда появится вражеский разведчик или бомбардировщик! То, что мы рвались на фронт, это, разумеется, само по себе было хорошо. Но мы были, что называется, молоды-зелены, боевого опыта у нас еще никакого не было. А враг, между тем, имел очень значительное техническое преимущество.

Полк наш истребительный, но оснащен машинами, которые уступают вражеским истребителям и в скорости, и в вооружении. Да и обстановка требует от командования временно «переквалифицировать» полк большей частью на штурмовые действия, тем более, что «штатных» штурмовиков Ил-2 еще очень мало.

А повсюду шныряют «мессеры», набрасываются на наши самолеты, стремительно атакуют, уходят на недосягаемую высоту, снова идут в атаку. Ни догнать их, ни уйти. «Мессершмитт-109» – это скорость порядка 630 километров в час, это мощный двигатель, цельнометаллический корпус, сильное вооружение – 2 пушки и 2 пулемета.

А что такое «чайка»? Биплан, сотворенный из дерева и перкаля. Скорость – 440 километров в час. Вооружение – 4 пулемета калибра 7, 62 мм…

Но летчики не падали духом, жили в ожидании боев. Ночь проводили по-фронтовому, спали под самолетными плоскостями, под копнами невдалеке от аэродрома.

Над головой – звездное небо: хоть астрономию изучай! Легкий шепот трав создает иллюзию мирной тишины. А в полночь послышался нарастающий гул моторов: вражеские самолеты-разведчики прошли в направлении Грозного и Махачкалы. Вскоре тем же курсом проследовало несколько групп бомбардировщиков…

Прибывший в полк невысокий, худощавый бригадный комиссар, изредка подергивавший левым плечом, беседовал с несколькими авиаторами у школьного здания, где теперь разместился штаб полка.

Наш батя, майор Антонов, доложил комиссару, что полк состоит из двух эскадрилий, оснащенных двадцатью самолетами И-153, способными нести по 200 килограммов бомбового груза и по 8 – 10 реактивных снарядов калибра 82 мм, а также вооруженных четырьмя пулеметами. Летчики выпуска 1938 – 1939 годов летают все в любых метеорологических условиях, но боевого опыта еще не имеют…

– Да-а! – раздумчиво произнес Дмитрий Константинович Мачнев, и плечо его дернулось раз-другой. – М-да-а!..

Посмотрел куда-то вдаль, потом, склонив голову, взглянул на носки своих тщательно начищенных сапог, поиграл желваками на скулах и после небольшой паузы, взглянув на часы, сказал:

– В двенадцать сорок всем составом полк должен нанести удар по моторизованной колонне противника, которая, по предварительным расчетам, подойдет к тому времени к Минеральным Водам. После выполнения задания посадку произвести на аэродроме Терский, откуда будут совершаться последующие вылеты. На ночь возвращаться на основной аэродром базирования.

Это был приказ. Комиссар в ту пору обладал равной с командиром властью. Надо было выполнять поставленную боевую задачу.

Майор Гейко прикинул по карте – и закусил губу: запаса горючего на полет до цели и затем на Терский едва хватит. Но приказ не обсуждают – его выполняют!..

Экипажи получили задание. Авиаспециалисты приступили к подвеске бомб и реактивных снарядов. Что же касается пулеметов, то они уже были снаряжены боекомплектом.

Короткий митинг. Призывное слово комиссара полка Василия Барабанова, взволнованные речи коммунистов и комсомольцев, поклявшихся драться не щадя себя. И вот команда:

– По самолетам!..

«Чайки» взлетают, выстраиваются в боевой порядок и берут курс на Минводы. Техники, механики, мотористы долго провожают их взглядом, пока силуэты улетающих на первое боевое задание самолетов не растаяли вдали.

Томительны минуты ожидания. Напряжены предельно все. Насторожен слух. Заострено зрение. И каждый раз уточняется время, и все ведут отсчет истраченных секунд. Механики тревожатся: «Дотянули бы!.. Хватит ли горючего?»

…Пора уже «чайкам» сидеть на своем аэродроме. А их еще и на горизонте не видно. Сотни глаз пристально всматриваются в даль.

И вдруг:

– Идут!..

Радостный возглас подхвачен десятками голосов:

– Вон где! Правее… Точно, идут!..

И те же глаза считают далекие точки, пересчитывают:

– Десять… Только десять! А где же остальные?

Вскоре все выяснилось: половина самолетов не дотянула до своего аэродрома из-за нехватки горючего. Садились истребители на вынужденную километрах в десяти от места базирования. Потом им подбросили горючее, и «чайки» перелетели на новый аэродром.

Если бы они не слишком увлеклись штурмовкой вражеской колонны, затянувшейся почти на полчаса, все обошлось бы нормально… И все же, как бы то ни было, первый боевой вылет полк 84-А совершил, задание выполнил!

А было так. Мотомеханизированная колонна фашистов к 12 часам 40 минутам, как это и определено было штурманскими расчетами, миновав Кумагорскую, подползала к западной окраине Минеральных Вод. Ведущий – командир полка Герой Советского Союза майор Яков Иванович Антонов – уже отчетливо наблюдал длинную серую «змею», от которой протянулось далеко в степь бурое облако пыли.

Майор Антонов качнул свой истребитель на правое крыло: «Приготовиться к атаке!»

Противник не успел еще и развернуть стволы зенитных пушек и пулеметов навстречу внезапно появившимся краснозвездным самолетам, как в голове колонны рванулись первые бомбы. И пошло-поехало!

Отбомбившись, «чайки» угостили фашистов эрэсами, потом принялись поливать колонну свинцовым дождем. Истребители снижались до пяти метров, стремительно проносились почти над самыми вражескими танками, бронемашинами, автомобилями, строча из пулеметов. Пылали грузовики, взрывались, разбрасывая далеко вокруг смерчи огня, бензозаправщики, поджигая танки и бронемашины.

Около пятнадцати штурмовых заходов сделал каждый летчик. Колонна превратилась в груды изуродованного, искореженного металла. Сотни трупов фашистов были разбросаны по земле.

Так состоялось боевое крещение 84-А истребительного авиаполка, вооруженного старенькими «чайками». Но это и приободрило летчиков и техников: значит, и наша «старушка», хоть и не сравнить ее с «яком» или «мигом», но все-таки кое на что еще способна! Особенно на штурмовки вражеской техники.

14 августа наши истребители вновь с успехом штурмовали танковые и моторизованные колонны противника. И на следующий день, и еще несколько дней подряд враг испытал на себе мощь штурмовых ударов легкокрылых «чаек». На всем пути от Минвод до Моздока на многих участках – трупы гитлеровцев, разбитая и сожженная боевая техника. Противник, продвигавшийся вначале со скоростью сорок – пятьдесят километров в сутки, под воздействием наших летчиков снизил темп движения. Изменили фашисты и тактику: отказались от коммуникационных линий и, раздробив войска, стали двигаться по проселочным дорогам.

Конечно, остановить танковые армады врага, нацелившиеся на Моздок, Грозный и Баку, не хватило сил. Фашистское командование, сосредоточив крупные группировки моторизованных войск, 23 августа предприняло наступательную операцию в направлении Майское, стремясь прорвать на этом участке нашу оборону.

«Остановить продвижение танков противника!» – гласил приказ командарма. И летчики 84-А полка успешно выполнили поставленную перед ними задачу. Вместе с другими авиационными полками они помогли нашим наземным войскам остановить противника.

На следующий день фашисты попытались с ходу прорваться в Моздок, форсировать Терек, захватить Малгобек, что открывало бы им путь к Грозному. Но и здесь противника постигла неудача.

…Утро 25 августа выдалось ясным, после небольшого ночного дождя природа казалась тщательно умытой, краски как бы усилились, стали сочнее, видимость – прекрасная. Глаз радуют зеленые долины, синие горы с белыми снежными вершинами вдали. Ярко сияет солнце. Но гром артиллерийской канонады, рокот самолетов в небе напоминают: идет война.

Полку поставлена задача нанести бомбоштурмовой удар по вражескому аэродрому Дортуй, который расположен в 120 километрах от нашего аэродрома.

Группу возглавил командир полка Герой Советского Союза майор Яков Антонов.

Восьмерку «чаек» сопровождали девять истребителей И-16 из соседнего, 88-го истребительного авиаполка.

На подходе к объекту краснозвездные машины были атакованы тремя группами «мессершмиттов». Наши летчики стойко отражали яростные атаки двадцати вражеских истребителей и упорно пробивались к вражескому аэродрому.

«Чайки» – на боевом курсе! Ведущий подает сигнал, переходит в пике, бросает бомбы. От других машин тоже отделяется смертоносный груз, падает на вражеские стоянки. Несколько секунд спустя на земле вздымаются огненные всплески взрывов.

Облегчившись, «ишачки» и «чайки» вступают в отчаянную схватку с «мессерами».

Итог боя внушителен: на стоянках уничтожено двенадцать «мессершмиттов», разрушены служебные сооружения, горят склады.

Но и у наших тяжелая потеря: сбит командир – майор Яков Иванович Антонов… Его ведомый лейтенант Павлов отважно дрался, защищая своего командира. Он сбил два «мессера», но враг непрерывно атаковал головную машину и поджег ее. Командир выбросился на парашюте. Гитлеровцы пытались расстрелять его в воздухе, но летчики Павлов, Лавочкин, Гарьков тщательно оберегали командира и, снижаясь, кружились вокруг него до самой земли. Они видели, как он приземлился, но больше ничем помочь ему уж не смогли…

В этом бою отчаянно дрался младший лейтенант Николай Трофимов. Смело сражались и другие ребята. На выходе из атаки был подбит самолет, пилотируемый молодым летчиком комсомольцем младшим лейтенантом Виктором Макутиным. Он сбил «мессера», но и сам оказался в прицеле врага.

…Радость победы! Хваленый «мессершмитт» горит: очередь пришлась по кабине. Молодому летчику трудно удержаться от соблазна взглянуть на дело своих рук. И Виктор, чуть накренив «чайку», провожает взглядом падающий истребитель противника. Непростительная беспечность! Этих секунд было достаточно другому вражескому истребителю. Товарищи видят, как он коршуном падает с высоты. Николай Трофимов даже закричал:

– Витя, отверни!

Да разве услышит Макутин? Было бы радио – предупредили бы. И отсечь огнем невозможно: от «мессера» уже несутся длинные трассы к ястребку Виктора.

Вот она, расплата за неосторожность: истребитель Макутина горит.

Но летчик жив: он вываливается из поврежденного самолета, и вскоре в небе забелел купол раскрывшегося парашюта.

«Чайки» носились вокруг: друзья защищали Виктора от врага. Но самое страшное в ином: внизу территория, занятая противником, и Виктора несет прямо в лапы врагу. К тому же летчик ранен…

И все же Макутину удалось уйти от погони. Он дошел до Терека, сумел переплыть бурную реку, добрался до своей части.

Месяц с лишним лечился летчик в госпитале. Поправившись, вернулся в родную эскадрилью и продолжал громить врага.

Их снова видели вместе – трех очень похожих друг на друга летчиков, неразлучных товарищей – Николая Трофимова, Николая Карпова и Виктора Макутина.

4 сентября противник навел переправу западнее Моздока и предпринял попытку перебросить часть своих сил на удерживаемый нашими войсками южный берег Терека в районе станицы Луковская с целью захватить там плацдарм.

В полк поступил приказ командующего 4-й воздушной армией, требовавший, несмотря на плохие метеоусловия, установить место переправы и сорвать противнику оперативный замысел.

Задание сложное, особенно если учесть исключительно плохие погодные условия. Новоназначенный командир полка, впоследствии Герой Советского Союза, капитан Петр Середа собрал летчиков, коротко объяснил задачу и спросил:

– Добровольцы есть?

Добровольцы были. Но раньше других успели встать лейтенант Гарьков и младший лейтенант Павлов. Несмотря на низкую облачность, они пробились к цели и поразили ее.

Нелегкая судьба выпала молодому летчику Николаю Трофимову. Не оправившись еще от первого ранения, он вылетел снова на боевое задание. На этот раз ему было поручено сфотографировать результаты штурмовых ударов по переправе. Гитлеровцы сосредоточили плотный огонь на одиночном самолете, шедшем, как по ниточке. Зенитный снаряд, пройдя ниже бронеспинки, разорвался в кабине. Летчик почувствовал острую боль. Превозмогая ее, он продолжал следовать избранным курсом на высоте 400 метров со стабильной скоростью и фиксировать на фотопленку разбитую понтонную переправу, горящие танки и автомашины, мечущихся в панике гитлеровцев. Летчик сумел дотянуть домой. Полгода потом лечился в госпитале, а когда «подремонтировался», снова вернулся к своей боевой профессии, чтобы еще сильнее бить врага, драться с ним в воздухе. На груди Николая засиял тогда первый орден Красного Знамени – признание его заслуг перед Родиной. Ходил еще прихрамывая, с палочкой, но это не мешало ему занять свое место в кабине новейшего истребителя.

Авиаторов потрясла в эти дни весть о героическом поступке летчика из соседнего полка, входившего в состав нашей же дивизии, комсомольца сержанта Василия Вазиана, над Малгобеком вступившего в неравный поединок с тремя Me-109. Он сбил одного «мессера», храбро дрался с оставшимися двумя, а когда боекомплект оказался израсходованным, раненый летчик пошел на таран и свалил на землю еще одного фашистского стервятника.

…Месяц спустя, 28 сентября, накопив резервы и обнаружив в нашей обороне слабое место, противник на узком участке фронта силой более чем двухсот танков предпринял попытку опрокинуть боевые порядки советских войск, чтобы, прорвав фронт, создать угрожающее положение на юге.

В полк поступил приказ командарма К. А. Вершинина:

> «Любой ценой остановить танки противника, движущиеся на станицу Вознесенскую».

Командир полка капитан Петр Середа еще и еще раз пробежал глазами текст телеграммы, протянул ее комиссару и вслух раздумчиво произнес два слова: «Любой ценой…»

Батальонный комиссар Василий Степанович Барабанов перехватил взгляд и нервно постучал пальцами по столу. Его можно понять: волнуется – задача очень сложная. И вот – сигнал боевой тревоги.

Через двадцать минут шестнадцать «чаек» уже пикировали на фашистские танки с черно-белыми крестами на бортах.

Летчики еще только возвращались из полета, а в полку уже была получена телеграмма с пометкой «Вручить немедленно и объявить всему летному составу». Вот ее текст: «Атака танков отбита. Военный совет армии объявляет благодарность всему летному составу, принимавшему участие в отражении вражеских атак. В районе развилки дорог, идущих из Псевдаха на Сагопшны „чайками“ уничтожено и подбито 16 фашистских танков».

Слава о героических делах «веселых ребят» разнеслась по всему Тереку. Наземные войска видели в них лучших своих боевых друзей.

Краснозвездные «чайки» наводили на фашистских вояк ужас. И не только на передовой, но и во вражеском тылу, куда они летали для нанесения штурмовых ударов по вражеским аэродромам, складам, скоплениям войск. И каждый вылет обогащал боевую историю 84-А полка примерами мужества и отваги крылатых витязей.

…Весь день 14 декабря летчики полка наносили штурмовые удары по вражеским аэродромам Солдатская, Моздок, Зайцево. Итоги дня оказались внушительными: сбито в воздухе и уничтожено на земле 27 фашистских самолетов!

Разведка донесла: на аэродроме Солдатская базируется 45 самолетов противника. Но штурмовать его сложно из-за мощной системы противовоздушной обороны.

Командир эскадрильи старший лейтенант Иван Федоров изучил эту систему и выбрал наиболее оптимальный вариант удара.

….Восьмерка «чаек», ведомая Федоровым, появилась над аэродромом совсем неожиданно для противника. И все же два «мессершмитта» помчались на взлет. Младший лейтенант Виктор Макутин, сбросив бомбы, стремительно атаковал одного из них и расстрелял фашистского стервятника почти в упор, еще на взлете.

Увидев, что второй «мессер», набирая высоту, быстро сближается с ведущим и уже открыл огонь по самолету Федорова, его ведомый Виктор Макутин, поняв, что не сможет отсечь врага огнем, тут же принял дерзкое решение: резко развернувшись, на встречном курсе ударил «мессершмитта» всей массой своей машины.

В небе раздался грохот. Самолеты в одно мгновение превратились в обломки, которые стали падать на аэродромное поле врага.

Любой ценой, а точнее говоря – ценой собственной жизни герой спас своего командира.

О чем думал Виктор в те минуты? Этого уже никто не узнает. Но известно абсолютно достоверно: он любил жизнь, был молод и весел, верил в свою счастливую звезду… В час суровых испытаний он выдержал с честью экзамен на гражданскую зрелость.

Многие летчики видели эту волнующую картину боя. Она не только потрясла их – она позвала на подвиг.

Когда через несколько дней наши войска освободили станицу Солдатскую, состоялось захоронение останков отважного юноши. Виктор Макутин был погребен в центре станицы, на площади.

Трудящиеся Кабардино-Балкарии в знак признательности и благодарности впоследствии воздвигли в станице Солдатской памятник герою и его боевым друзьям.

Однополчане мстили врагу за Виктора, за других ребят, не вернувшихся из боя, за поруганную землю, за все злодеяния фашистов. К новому, 1943 году полк докладывал в вышестоящий штаб: за четыре с половиной месяца боевых действий, то есть к началу наступательных действий наших войск, летчики полка нанесли противнику значительный урон: подбили и сожгли 319 танков, уничтожили 1087 автомашин с живой силой и грузами, сбили в воздушных боях и уничтожили на земле 112 самолетов, разрушили 24 переправы, подавили 222 зенитных орудия и пулемета.

В этот героический полк вез нас, молодых, не оперившихся еще пилотов, капитан Середа из 6-го УТАПа, куда вернули авиаторов из пехоты, кавалерии, артиллерии и танковых частей.

…Вышли из самолета. Осматриваем аэродром. По целому ряду признаков улавливаем близкое дыхание фронта: невдалеке видны зенитки. У боевых машин в капонирах копошатся механики и мотористы. Видим среди них и девчат: это оружейницы, они снаряжают истребители боекомплектами.

Капитан Середа поправил на себе ремень, фуражку, бодро распорядился:

– Курс – на столовую!

И летчики, оживленно переговариваясь, заторопились вслед за командиром.

Навстречу нам шел невысокого роста худощавый майор – начальник штаба Иван Гейко. Мельком взглянул на нас и с улыбкой заметил:

– Очень уж худые орлята… Ну, ничего: откормим!

Наперебой что-то говорим ему, отшучиваемся. На лице майора сияет добрая улыбка. Он понравился всем, и от его теплых слов, от душевного гостеприимства пропадает дорожная усталость. Сразу почувствовали, что попали в дружный коллектив, в крепко спаянную боевую семью.

А за обеденным столом совсем стало ясно, что боевому пополнению здесь искренне рады. В зале один за другим появляются «старики», только что возвратившиеся с боевого задания. Не без зависти и с восхищением глядим на них.

Нет, они не боги – они обыкновенные люди. Приветливо улыбаются, здороваются кивком головы, некоторые подходят ближе, расспрашивают: откуда кто родом, какое училище закончили, воевали уже или нет, все ли комсомольцы, есть ли среди нас коммунисты. Оказывается, среди тех, с которыми мы ведем диалоги, находятся все три комэска, которых, естественно, интересует многое, и информация, полученная от каждого новичка, обстоятельно учитывается ими. Нет, не из корысти, не из желания тут же отобрать себе лучших. И не из простого любопытства. Новички уже виделись комэскам воздушными бойцами.

Здесь можно было убедиться, какая это дружная семья – авиаторы. Фронтовики быстро сходятся и находят общий язык с новичками, умеют наладить отношения, создать хороший настрой, вселить в молодую душу веру в себя, в боевой успех. Нет, они ничего не скрывают – ни того, что воздушный бой – не прогулка, что противник силен и коварен, что нужно выработать в себе немало качеств, дающих право рассчитывать на успех.

Обед длился дольше обычного. Прикидываем: в какой эскадрилье придется служить? Еще в учебном полку мы с Виктором Жердевым условились: если попадем в одну часть, будем проситься и в одну эскадрилью.

Номер не прошел: меня назначили в первую, Виктора определили во вторую. И объяснили: так надо – Жердев в учебном полку окончил курсы командиров звеньев и теперь сразу пошел «на повышение».

На следующий день всех новоприбывших летчиков собрали в штабе, и командир полка представил каждого командирам эскадрилий.

В строй вводили по специально составленной программе. Изучали матчасть, тактику, район боевых действий. Учебных классов не было, занимались прямо на аэродроме – на самолетных стоянках, в землянке командного пункта

На седьмой день закончили теорию, сдали зачеты и приступили к летной подготовке на И-16. Нужно было налетать 6 – 8 часов по вводной программе, отработать групповую слетанность в составе пары, звена, эскадрильи, затем – воздушный бой одиночно и звеном, облетать район боевых действий и выполнить стрельбы по наземным целям.

Программа ввода в боевой строй весьма обширная, трудная и потребовала затраты времени. Но здесь распоряжалась война – она диктовала свои условия. Особенно тяжело приходилось «старикам». Возвращаются наши наставники из боя и нас обучают, вводят в строй.

Лучше всего заниматься под открытым небом: весна ведь, воздух чистый. В синем небе плывут легкие облака, сияет солнце над головой. Красотища! Порой отвлечешься – и вроде нет войны.

Да вдруг зазвенит, зальется тонкой медью снарядная гильза – команда «Воздух!». Приближается враг. Расчетам занять боевые места, остальным – в укрытия.

А однажды «мессеры» появились над нами совсем неожиданно. Но отпугнула их… «зенитная реактивная установка», сконструированная полковым умельцем инженером по вооружению старшим техником-лейтенантом Бородиным. Изготовил он из сварного металла треногу, укрепил на ней «пусковое устройство» с реактивным снарядом. Шутят ребята:

– «Катюшу» соорудил!

«Конструктор» даже не отшучивался, только улыбался: ладно, мол, смейтесь, издевайтесь…

А тут «мессеры». Хорошо, что заметил их вовремя. Нажал кнопку пуска, щелкнуло что-то, зашипело – и эрэсовский снаряд, оставляя белесый след, рванулся навстречу воздушным пиратам. Снаряд разорвался совсем близко от вражеских самолетов. Фашистские летчики решили не испытывать судьбу, предпочли уйти, пока не поздно.

Инженер ходил в этот день именинником. И командир похвалил его, и комиссар доброе слово сказал. Затем Бородин модернизировал эту установку, улучшил ее, усилил. А потом бригада умельцев – техники эскадрилий по вооружению техники-лейтенанты Царев и Тупицын во главе с Бородиным, проявив настойчивость и изобретательность, изготовили установки для подвески и пуска эрэсов на всех самолетах И-16.

Летчики рады – истребитель хорошо усилен огнем: берет теперь под плоскости по 4 – 8 реактивных снарядов.

…Сидим на низеньких скамеечках, слушаем своего комэска Михаила Саяпина. Еще два-три дня – и на И-16 будем участвовать в боевых вылетах. Как Виктор Жердев. Правда, у него и опыта побольше, и подготовка лучше. А мы с Сережей Никитиным и Иваном Руденко еще «зеленые», как и другие товарищи, которых взял в полк капитан Середа.

О Сергее. Хороший был парень. И летчиком стал хорошим. Да недолго суждено ему было летать и воевать. Он погиб в небе Донбасса. Сгорел в жаркой схватке нашей шестерки с численно превосходящей группой вражеских истребителей.

Собрания личного состава проводились под «небесным шатром». Партийные и комсомольские – тоже. И беседы агитаторов, и короткие – в промежутках между вылетами – политинформации. Как правило, о международном положении, событиях на фронтах, о делах в тылу. А выдастся передышка – тут тебе и концерт полковой самодеятельности. Талантов нашлось немало и среди летчиков, и среди техников – плясуны, певцы, чтецы. Ну а в БАО, где много было девчат, тем более. Как говорится, сам бог велел им быть и плясуньями, и певуньями.

Посидишь, послушаешь песни задушевные, того и гляди, сам еще спляшешь – и словно подзарядили тебя.

…Перед тем, как подписать приказ о вводе в боевой строй молодого пополнения, командир полка лично проверил многих из нас. Мы освоили полеты по кругу, в зону, строем, по маршруту, на учебный воздушный бой, стрельбу по наземным целям и облет района боевых действий. Но времени на все это отводилось чрезвычайно мало – около семи часов.

Со мной в зону полетел капитан Петр Середа.

– Не плохо! – похвалил в конце проверки Петр Селиверстович. Выше оценки у него не было.

О капитане Середе услышали удивительную историю. Это был один из ярких эпизодов. Рассказал его нам комиссар нашей дивизии Дмитрий Константинович Мачнев.

Без точных разведывательных данных командующему фронтом нельзя было разобраться в обстановке, сложившейся к 18 июля 1942 года на одном из важных участков – в районе Белая Калитва, Каменск-Шахтинский. Под сильным натиском превосходящих войск противника наши части отходили. Донесения о передислокации нередко либо запаздывали, либо вовсе не поступали в штаб. И тогда командующий сказал: «Необходимо послать лучшего, наиболее опытного разведчика. Надо определить положение сторон. Кроме того, следует отыскать окруженные противником части Девятой армии и установить с ними связь».

Приказ был передан командиру авиационного полка.

«Да, задание сложное и опасное, – размышлял он, думая о том, кого послать. – А не поручить ли его капитану Середе?»

И капитан полетел. Да не один – повел звено. Перед вылетом летчики изучили маршрут, наметили порядок действий в воздухе на случай изменения обстановки: противник совсем близко, «мессеры» охотятся за легкой добычей. Разыграли несколько вариантов, договорились об условных сигналах.

…Под крылья стремительно бежит земля, набегают терриконы, мелькают речушки, лесопосадки, дороги.

Ведомые строго держат место в боевом порядке, ведут наблюдение за землей, осматривают воздушное пространство. Летят уже пятнадцать минут, двадцать, меняют маршрут, профиль полета.

На дороге, пролегающей по берегу реки, показалась вереница машин. Истребители снизились немного – и вдруг заплясали вокруг самолетов огненные шарики. Ясное дело: зенитки.

Энергичный противозенитный маневр – и звено продолжает выполнять боевую задачу. Летчики действуют, как и оговорено командиром, исходя из конкретно складывающихся условий и обстановки.

Повернули на северо-восток, осмотрели складки местности, рощицы.и пошли на юг.

И вот уже через две-три минуты полета внизу увидели знакомые очертания полуторок. Они только-только прошли по мосту, переброшенному через речку, и теперь неторопливо катили по дороге, почти пополам разделившей зеленое поле.

В соответствии с договоренностью, ведомые повернули домой – сообщить сведения о противнике. А комэск продолжал полет. Его заинтересовали зеленые «полуторки» и идущая по дороге колонна пехоты. Движутся в сторону противника, форма на бойцах – советская… А что, если сесть невдалеке, выйти из самолета, подойти к дороге, расспросить, какой они части?..

Капитан снизился, прошел вдоль дороги, накренил истребитель. Наши! Да что-то никакой реакции. Обычно машут руками, приветствуют. А эти молчат. Видимо, устали, да и настроения нет: вон какая трудная обстановка на фронте!..

Истребитель планирует, садится. Не выключая мотора, а только переведя сектор газа на малые обороты, летчик выбирается из кабины, соскакивает с крыла на землю, спешит к дороге.

Подходит еще ближе. Тонко поет мотор берущего небольшой подъем автомобиля, за ним видна колонна. Бойцы идут тяжелым шагом. Устали, видать. Вдруг голос:

– Летчик, уходи!.. Беги отсюда! Немцы!.. Мы – пленные

Тут же рванула воздух автоматная очередь. Жгучей болью свело ногу. Прихрамывая, капитан Середа метнулся к самолету. А за спиной уже трещало и стрекотало, над головой, возле самого уха со свистом проносилось «фыоть», тут и там вырывались из земли черные фонтанчики.

Летчик добежал до тихо рокочущего самолета, прыгнул на крыло, уцепился за борт кабины и, превозмогая боль, в мгновение ока забросил свое натренированное тело на сиденье.

Не успел протянуть руку к приборной доске – ощутил сильнейший, обжигающий удар в лицо и резкую боль. И увидел кровь, сбегающую струйками на рукав.

Но нашел в себе силы дать газ. Новый удар. Будто стрелой пронзило грудь, сперло дыхание. Поплыл перед глазами горизонт, потускнели краски вокруг. Затихли звуки. От дороги что-то кричали, но капитан не мог взять в толк, что именно. У самолета – гитлеровцы, стреляют почти в упор.

А мозг работает. Трезво и расчетливо. Мозг диктует, что надо делать: «газ», «разбег», «ручку на себя»…

Усилием воли он собрался, погасил эту неимоверную боль и дал винту обороты. Мотор ревел, самолет, тронувшись с места, тотчас побежал быстрее и быстрее. Ослабевшей, но еще сильной рукой капитан взял ручку на себя…

Далеко-далеко впереди замаячил знакомый ориентир, и летчик взял на него курс.

Вдогонку взлетевшему самолету фашисты палили из винтовок и автоматов. Да это уже было бессмысленно. Немцы и сами это понимали, но остервенело вели огонь – от злости, от досады, что упустили добычу, которая сама, казалось, шла в их руки.

…Встречный ветер освежил летчика, пригасил боль. Капитан сквозь красноватую пелену, застилавшую глаза, смотрел вниз, вдаль, стараясь поточнее сориентироваться. И вдруг увидел тех, кого искал. Сбросил вымпел и довернул свою машину так, чтобы сесть в Новочеркасске, там штаб дивизии, и добытые сведения он изложит «в первые руки», и немедленно, потому что время не терпит.

Одного только опасался: хватит ли сил. Но он будет бороться, он должен продержаться еще немного. Еще чуть-чуть…

Ах, как трудно, как тяжко даются эволюции!.. Истребитель снижается, заходит на посадку на аэродром Хотунок, осторожно идет над землей, касается ее колесами, делает пробежку и замирает на месте. Мотор выключен. Летчик почему-то остается в кабине.

К истребителю спешит комдив. Рядом с ним бежит комиссар. Летчик – бледный, окровавленный, привстал, доложил командиру, что задание выполнено, и враз обмяк, рухнул без сознания. Друзья бережно уложили раненого на носилки и отправили в госпиталь.

Только через два дня Петр Середа пришел в себя и подробно рассказал о случившемся.

…7 марта 1943 года нас проверял на боевую зрелость сам командир полка капитан Петр Селиверстович Середа. Он повел на боевое задание шестерку, в составе которой было три опытных летчика и три новичка – Виктор Жердев, Сергей Никитин и я.

Итак, первый боевой вылет. Собран «солдат Сухов», сосредоточен. Накануне испытывал некоторое волнение. Сейчас, слушая приказ, ловлю каждое слово командира, запоминаю все элементы боевого задания.

Паша группа должна отштурмовать колонну вражеских войск на марше. Еще на земле мысленно представлялось, как она движется, а в душе уже заранее нарастала ярость: «Ох, и ударю, ох, и задам фашистам перцу!»

…Лечу замыкающим, и потому хорошо видны все наши самолеты. Хоть и «привязан» к хвосту ведущего звена старшины Ивана Похлебаева, а на землю да на карту временами поглядываю да и головой по сторонам ворочаю – осматриваю пространство, Курс: через Старонижнестеблиевскую и Красноармейскую – на Тамань. Вражеские колонны ползут где-то там.

Погода пасмурная, видимость плохая: туманы бродят по низинам, земля какая-то серо-черная. В просветы видны плавни. Прошли дожди, и уровень воды поднялся: то и дело тускло поблескивают зеркальца озер. А дальше – широкий разлив Кубани, вышедшей из берегов. Впечатление такое, будто Азовское море сместилось.

Слева летит младший сержант Сергей Никитин. Высокий, рыжеватый парень. Шинель на нем куцая, на ногах обмотки. Но ничего этого сейчас не видно: сидит в кабине летчик – меховой шлем на голове, квадратные очки на глазах. Тоже вертит головой, временами улыбается мне: доволен!

Виктор Жердев идет в первом звене справа. Он хоть и во второй эскадрилье, но сейчас командир полка взял его с нами для «усиления».

Левее, в командирском звене, идет старший лейтенант Николай Хоцкий. Он в полку – один из «старичков». Провел уже немало воздушных боев и штурмовок. На его счету есть даже сбитые «мессеры». Отлично ориентируется в воздухе, смело дерется, и командир полка не случайно взял его в группу.

Хоцкий на фронте с осени сорок первого года, был сбит, выпрыгнул из горящей машины, подлечил раны – и снова вернулся в эскадрилью. В ноябре 1942 года, имея на своем счету более двухсот боевых вылетов, был награжден орденом Красного Знамени, а теперь вот – и второй получил…

Ребята вернулись из боя хмурые, расстроенные. Слышим, ко-мэск спрашивает кого-то, что, мол, носы повесили.

– Похлебаева сбили.

– Который это? Из тех, что недавно прибыли – высокий такой, поджарый?

Во второй эскадрилье служил парень, скромный с виду, а летал здорово. И вот… Сбили и его. Чуть было не погиб: выбрасываясь из кабины, зацепился за ручку управления, обгорел, но все же сумел быстро сориентироваться – высвободил ногу и отделился от падающего самолета. Парашют раскрылся и невредимым донес его до земли. Вот когда пригодился довоенный опыт инструктора парашютного спорта!..

17 марта пятерка И-16, ведомая штурманом полка капитаном Александром Беркутовым, взлетела с аэродрома близ станицы Днепровской на разведку в район станиц Петровская и Черноерковская. Над Таманью встретились наши истребители с тремя группами «мессеров» общей численностью 14 самолетов и вступили с ними в бой. Ведущий атаковал в лоб «мессершмитта» и сразу же сбил его. Вскоре задымил и стал падать еще один Me-109, сраженный Михаилом Саяпиным. Но четверка «мессеров» стремительно атаковала сверху самолет лейтенанта Потеряева и сбила его…

Это уже был «наш», из тех, кого привез в полк капитан Петр Середа.

Бой длился уже 25 минут. Горючее было на исходе. Боекомплекты тоже почти израсходованы. «Мессеры» подожгли истребитель старшего лейтенанта Михаила Саяпина. Капитан Александр Беркутов через несколько мгновений поймал в прицел серое тело «мессера» и дал короткую очередь, еще один Me-109 будто вздрогнул, крутнулся и вошел в пике.

Два летчика коммуниста не вернулись из этого боя. Горькая, тяжелая это была потеря. Но и враг ощутил силу ударов наших ребят: четыре «мессера» догорали на земле.

Мы, новички, уже обжились в своих эскадрильях. Узнали много интересного из боевой истории полка, перезнакомились, подружились и со «стариками», и с такими же, как сами, молодыми пилотами, да и с техническим составом, хлопотавшим у самолетов и днем, и ночью.

Весь полк очень переживал гибель Михаила Саяпина. Был он веселым, задорным, хорошо пел, плясал. В общем – душа-человек. И хороший командир, отважный боец.

Они дружили давно – Николай Хоцкий и Михаил Саяпин. И вот не стало друга. Впервые вижу, как взрослый, мужественный, не знающий страха в бою летчик рыдает от боли, ударившей в самое сердце. Он лежит на самолетных чехлах в пустом капонире, где стоял истребитель комэска. И не стесняясь слез, плачет навзрыд. Знать, велика его боль, тяжела утрата. Его успокаивают механик и моторист, уже оплакавшие своего командира…

Он не простит врагу, он будет яростно мстить ему и за Михаила, и за других, он увеличит боевой счет на десяток вражеских машин…

Через день лейтенанты Александр Клубов и Юрий Чикин, младший лейтенант Сергей Иванов и старшина Виктор Жердев вылетели четверкой на штурмовку переправы через речку, наведенную противником близ станицы Черноерковской.

Удар был нанесен стремительно и точно. Эрэсы сделали свое дело – переправа перестала существовать. А там, где еще несколько минут тому назад виднелись вереницы боевых машин, пылали костры, тянулись ввысь столбы густого дыма.

Вскоре одиннадцать истребителей, ведомые Александром Клубовым, ушли на очередное задание. На пяти самолетах были подвешены 25-килограммовые бомбы и эрэсы. На шести И-16 – по 8 эрэсов.

Задача – отштурмовать артиллерийские позиция северо-западнее станицы Анастасиевская, с которых фашисты ведут сильный огонь по боевым порядкам наших войск.

– Надо помочь пехоте! – улыбнулся перед вылетом Клубов. Приняв доклад механика старшего сержанта Вадима Адлерберга, он забрался в кабину. «Молодец! – подумал Александр о своем механике. – Очень старательный и добросовестный парень. И дело свое отлично знает. Любит самолеты…» И еще раз улыбнулся товарищу, поднял приветственно руку над головой.

Вадим – высокий, худощавый – выпрямился и, сияя глазами, тоже вскинул вверх руку, желая удачи. Он летал в аэроклубе на У-2, мечтает стать летчиком.

Первым взлетает Александр Клубов. За ним следом выполняют разбег еще десять истребителей. У каждого перед глазами – яркое полыхание Боевого Знамени, что поставлено на старте, у каждого в сердце решимость драться за троих.

…Цель увидели еще издали: внизу, слева по курсу то и дело вспыхивали оранжевые огоньки. По четыре кряду. Поодаль – еще четыре одновременных выброса пламени. Что и гадать: две артиллерийские батареи.

Удар нанесли с пикирования. Вниз полетели бомбы. Лейтенант Юрий Чикин старался поточнее прицелиться, и это ему удалось: прямым попаданием бомбы уничтожено было орудие и его расчет. Еще два орудия подавили Клубов и Жердев.

Разворот… И тут заговорили «эрликоны». К самолетам потянулись дымные шнуры трасс. Вокруг истребителей заплясали огненные шарики разрывов. Вот длинная трасса настигла машину Юрия Чикина. Вспыхнуло пламя. Летчик бросил самолет вниз, попытался эволюциями сбить предательские желто-оранжевые язычки огня. Но они росли на глазах и уже подбирались к кабине.

В лицо ударило горячее дыхание костра, дым, горький и удушливый – мешает смотреть вперед.

Коммунист Юрий Чикин трезво оценивает ситуацию. Отдает себе полный отчет в том, что это – последнее решение, последние минуты жизни.

Покинуть машину – значит, попасть в плен. Нет, он поступит по-иному. Он даже гибелью своей нанесет противнику урон… Последнее, что Юрий вспомнил, слова командира: «Выполнить задание любой ценой!»

Пылающий ястребок, круто снижаясь, вонзается в землю там, где пилот разглядел скрытый камуфляжем большой склад боеприпасов.

И рванул воздух взрыв, эхом отозвавшись в сердцах друзей: «Любой ценой!..»

## Семья родная – полк гвардейский

…30 мая 1943 года в полк прилетел «полномочный представитель» – крепко сбитый, коренастый майор. Собрали молодых летчиков. Он представился: Павел Павлович Крюков. Побеседовал «вообще», а потом стал подробно с каждым толковать, предварительно ознакомившись с личным делом.

Майор Крюков отобрал пятнадцать летчиков – Виктора Жердева, Николая Карпова, Александра Клубова, Николая Трофимова, Вячеслава Березкина, Сергея Иванова, Сергея Никитина, Виктора Примаченко, Павла Клейменова… и сказал:

– Будете продолжать службу в славном Шестнадцатом гвардейском истребительном авиаполку и учиться мастерству у наших асов…

А на следующий день на самолете Ли-2 мы, молодые, двадцатилетние ребята, вместе с «крестным нашим отцом» майором Крюковым улетели навстречу новой своей жизни – новым боям, новым испытаниям.

…И вот представитель 16-го гиап старший группы майор Крюков выстраивает вновь прибывших, докладывает командиру полка подполковнику Николаю Исаеву. Тот поздоровался, сказал несколько слов, но тут же, увидев летчиков, идущих со стоянки после возвращения из боевого вылета, крикнул одному из них:

– Покрышкин! Твоими эти соколята будут. Принимай пополнение, учи!

Покрышкин подошел. На нем – выгоревшая хлопчатобумажная гимнастерка, в руках планшет и перчатки. Остановился, подбоченился, смотрит на каждого.

– Здорово, солдатик! – губы его тронула улыбка. – И ты к нам?

Улыбка вдруг гаснет. В глазах – недоумение: замкомдив при нем отдавал приказ, а тут прежний «маскарад». Больше того, вместо форменных брюк, которые обгорели, когда меня сбил «мессер», на мне теперь широкие коричневые вельветовые шаровары навыпуск, в которые за неимением других нарядил меня комэск «до лучших времен».

– Знание получил? – между тем спрашивает Покрышкин.

– Старший сержант уже!

– Ого! Скоро генералом станешь. А почему без погон?

– Не выдали.

– Ну, ничего, здесь мы тебя переоденем. Главное, чтобы летать умел хорошо и дрался с противником смело!..

Из новичков была укомплектована группа, которую и передали на попечение капитана Покрышкина. Он уже был Героем Советского Союза, но Звезду еще не получил. На его полинявшей гимнастерке сияли ордена Ленина и Красного Знамени – высокие награды за ратные дела. Не знали мы, да и он тоже, что уже майором стал: приказ из Москвы еще не дошел до полка. Вот в капитанских погонах и ходит.

Его уже знали многие, слышали о дерзких и неотразимых атаках, видели его «почерк» в небе, поражались отваге, восхищались находчивостью и инициативой. Он был новатором, он вел поиск, отбрасывал старое, изжившее себя, он мыслил, творил новое в тактике, в искусстве побеждать врага.

Это была в полном смысле «Школа Покрышкина». Даже небо над головой становилось частенько «учебным классом»: противник

в то время блокировал наши аэродромы, и к нам нередко наведывались то «юнкерсы», то «хейнкели», а чаще всего – «мессершмитты». И если навстречу им взлетал «наш капитан», как мы его еще долго называли, все с волнением и восхищением наблюдали бой, результатом которого неизменно становились дымящиеся обломки вражеского стервятника.

Мы впоследствии твердо усвоили покрышкинскую формулу боя: «Высота – скорость – маневр – огонь!»

В полку было заведено, что «старички» обязательно берут с собой на боевое задание молодежь, при этом новичка никогда не ставили замыкающим в группе, а держали в середине строя – учили и в то же время тщательно оберегали от коварных ударов «мессеров».

Ну, а если вдруг группа подвергалась огневому воздействию зениток противника, новичок слышал в наушниках подбадривающий голос:

– Не робеть! Повторяй маневр. Спокойно!..

…Воздушное сражение в небе Кубани, длившееся несколько месяцев, не знает себе равных. Советские летчики развенчивали миф о непобедимости гитлеровских люфтваффе. Но несли большие потери. Авиаторы дрались геройски, самоотверженно, не щадя жизни ради достижения победы над ненавистным врагом. В каждом летчике пылал дух Петра Нестерова. Дух патриота, сына великой Отчизны.

Первый самостоятельный вылет в новом полку на новеньком истребителе и радует, и волнует. С одной стороны, это целый праздник в душе. С другой – крайнее беспокойство: а подчиню ли себе вот эту стремительную, грозную боевую машину, смогу ли слиться с ней воедино в воздушном бою?

Полеты еще в 84-А полку на этом самолете прошли успешно. Машину освоили: летали по кругу, вели радиообмен с руководителями полетов, выполняли их команды. Правильно зашел на посадку и я, хорошо приземлился, возле «Т».

– Нормально! – сказал Покрышкин.

Человек он немногословный, сдержанный. Поругать надо – без особых эмоций, но довольно выразительно одно слово скажет – и провинившемуся все станет ясно. Похвалить кого решил, тоже одним словом обойдется.

Приятно стало на душе: сложная и строгая машина поддается…

Молодежь работает над аэродромом под надежной охраной: в воздухе дежурят «старички», неровен час, «мессеры» нагрянут. На земле, в лесопосадке, тоже пара истребителей замаскирована, может взлететь в любой момент. И зенитчики начеку у своих орудий стоят.

Первый вылет в зону в этот день прошел нормально: все элементы простого пилотажа выполнены хорошо.

…Вечерело. Уставшее за день солнце спешило на покой и, уже прячась за горизонт, окрасило в багровый цвет белесый доселе край огромного темно-серого облака.

– Быть завтра дождю! – без сомнения заключил техник моего самолета старший техник-лейтенант Иван Яковенко.

Примета оправдалась. Как ни крепок предрассветный сон, а до сознания все же дошло: льет за окном дождь. Да еще какой!

А головы не поднять: очень уж спится хорошо под шелест дождя. Шумит за окном, и уже ровным счетом ничего не слышишь – ни торопливой дроби падающих с высоты и разбивающихся о какую-то жестянку струй, ни заунывной песни рассерженного ветра, ни плутающего по станичным околицам грома.

Наконец проснулись. В горницу вошла хозяйка, предложила молоко.

– Спасибо, хозяюшка! Мы лучше вечерком молочка попьем. А сейчас – некогда… Извиняйте!..

На лице Полины Никандровны отразилась искренняя досада…

…Полеты сегодня с утра все-таки «отбили»: низкая облачность, шквалистый ветер, дождь. Аэродром раскис. Но так или иначе, время попусту не пропадает: нельзя летать, можно заниматься, изучать тактику, аэродинамику, матчасть: новый истребитель требует умелых рук и грамотных действий.

Позанимались два часа. Третий час – вроде «обмена мнениями». Точнее говоря, это был час общения ветеранов и молодежи, более полного ознакомления с историей полка, приобщения новичков к сложившимся здесь традициям.

Майора Покрышкина вызвали на командный пункт, и занятия продолжает проводить штурман полка майор Крюков. Жадно ловим каждое слово Пал Палыча, как все тепло зовут его здесь. Сразу заметили: его любят в полку, уважают. Крепко сбитый, коренастый, он словно налит силой. Лицо открытое, приветливое. Говорит скороговоркой, временами чуть-чуть заикается. Глаза добрые, улыбка подкупающая. Когда он вспоминает боевых друзей своих, павших в первых суровых сражениях, глаза его вдруг загораются каким-то особым пламенем, и голос начинает дрожать от волнения. Подбородок бледнеет: следствие полученного в воздушных боях ожога.

Дерется он отчаянно. Да и только ли он? Так дрались и Валентин Фигичев, Кузьма Селиверстов, Николай Искрин…

Кстати, Кузьме Егоровичу Селиверстову первому в 55-м истребительном авиаполку было присвоено звание Героя Советского Союза. Он за короткий срок совершил 150 боевых вылетов, провел 60 воздушных схваток, в которых лично сбил 11 вражеских самолетов.

Известно уже новичкам кое-что и об истории полка. Он именуется 16-м гвардейским, а прежде имел другой номер и именовался 55-м истребительным авиационным. Сформирован осенью 1939 года в Кировограде. Организатором этого полка и первым его командиром был майор Виктор Петрович Иванов. Это был отличный летчик, волевой, прекрасно подготовленный, требовательный к себе и другим командир. В первые же дни войны он яростно сражался с врагом, показывая летчикам образец мужества и боевого мастерства, командирской зрелости. На его личный счет записываются одна за другой победы в воздушных боях. К началу 1942 года на его боевом счету было 6 сбитых вражеских самолетов. Он совершил более 150 боевых вылетов на штурмовку вражеских аэродромов, коммуникаций, переправ, провел два десятка воздушных боев.

Уже 5 ноября 1941 года майору В. П. Иванову вручают высокую правительственную награду – орден Ленина.

Авторитет и уважение снискал у авиаторов и назначенный начальником штаба полка майор Александр Никандрович Матвеев. Комиссаром был вначале старший политрук Григорий Ефимович Чупаков, а затем батальонный комиссар Михаил Акимович Погребной. Парторгом полка был избран старший политрук Ногинский. Сколотилась и хорошая, деятельная комсомольская организация.

Ребята держат равнение на Федора Атрашкевича, на Семена Хархалупа. Все они люди скромные, но уже в боях прославившиеся отвагой и мастерством. Уже заявили о себе и новички, недавно пришедшие в полк после окончания военного училища, – Валентин Фигичев, Викентий Карпович, Константин Миронов, Кузьма Селиверстов, Леонид Дьяченко…

Незадолго до начала войны полк перевооружается на новую технику: получает первоклассные по тому времени истребители МиГ-3. Застигнутые врасплох, эскадрильи все же сумели дать достойный отпор врагу. Но силы и боевые возможности были далеко не равны. Сразу же дала себя знать недооценка, а точнее сказать, несерьезное отношение наших летчиков к радиосвязи. Какие огромные, широкие возможности обеспечила бы радиосвязь! Ан нет – «мелочь», считают пилоты и «сигналят» по старинке – условным покачиванием машины с крыла на крыло…

Начальник связи капитан Григорий Тимофеевич Масленников нервничает: сколько убеждал, сколько учил, напоминал, показывал!

Лытаев кипятится:

– Да что бы ни говорили, не так это: не мешать, а помогать нам радио предназначено!..

Не прошло и нескольких дней, как многие летчики убедились в его правоте. После того, как кто-то поплатился. Сбили только потому, что, сняв в полете шлемофон с головы (неудобно, мол, мешает, да и жарко в нем), летчик не мог услышать предупреждения наземной станции, что на него заходят в атаку «мессеры». Другой просто-напросто не включил приемник. Даже сам Пал Палыч – опытный, испытанный воздушный боец – тоже махнул рукой на радио: обойдусь, мол, и без этой диковины.

Позднее он признал ошибочность своих прежних взглядов на радиосвязь и откровенно рассказал нам, что из этого получилось. А получилось то, что его… сбили. И напарника – тоже.

…Пал Палыч вспомнил, как он в первый день войны, выполняя со своими ведомыми разведывательный полет на полный радиус, должен был, используя установленную на самолете радиостанцию, сообщать данные о воздушной и наземной обстановке на аэродром Семеновка. Однако он так ни разу и не воспользовался радио связью. Можно себе представить, как на земле беспокоились, гадая о возможных причинах молчания разведчиков.

Тем временем звено Крюкова вело за линией фронта воздушный бой с большой группой вражеских истребителей. Трудный бой…

В разговор включается капитан Григорий Масленников:

– Не забуду, как мы вызывали вас, как ждали от вас хоть двух-трех фраз. Командир полка то и дело спрашивал меня: «Молчит?» А что сказать в ответ? Эфир полон шорохов, тресков, иногда и чужая речь слышна, а голоса Пал Палыча так и не услышали.

– Да-а! – виновато тряхнул головой Пал Палыч. – Было дело!.. Вот и хочу сегодня наказать ребятам, чтобы так не поступали. На ошибках, особенно на собственных, быстро учатся!..

Как же было потом? Пал Палыч изложил все подробно. Выйдя из боя, он не смог восстановить ориентировку и посадил поврежденный истребитель на другом аэродроме, А ведь и подкрепление вызвать, бесспорно, помогла бы радиостанция. Немцы так и делали. Однако он тогда рацию даже не включил.

…Враг наседал. Полк вел трудные оборонительные бои. Летчики выполняли различные боевые задания – дрались с воздушным противником, наносили штурмовые удары по живой силе и технике фашистов, а особенно по переправам.

За смелость и отвагу, за мужество и героизм Виктор Иванов, Валентин Фигичев, Николай Лукашевич, Александр Покрышкин, Викентий Карпович награждены были орденом Ленина, Павел Крюков – орденом Кроеного Знамени. Орденами и медалями награждена была большая группа авиаспециалистов.

8 марта 1942 года «за проявленные отвагу в боях за Родину с немецко-фашистскими захватчиками, стойкость и мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава» 55-й авиаполк преобразован в !6-й гвардейский истребительный авиационный полк.

В конце июня 1942 года 16-й гвардейский авиаполк вводится в состав создаваемой 2!6-й истребительной авиадивизии, командиром которой назначается Герой Советского Союза генерал-майор авиации Владимир Илларионович Шевченхо, а комиссаром – бригадный комиссар Дмитрий Константинович Мачнев.

В списках 16-го гвардейского – 28 летчиков. Они стали своего рода цементирующим ядром новой боевой части.

Слава полка жила не только в донесениях, а и в рассказах, становившихся легендами. Пропаганде боевых традиций большое внимание уделял комиссар майор Михаил Акимович Погребной. Партийные и комсомольские собрания, нередко проходившие накоротке, перед вылетом на боевые задания или в перерывах между боями, звали на подвиг, без страха и сомнения вели крылатых витязей в бой.

В армейской и фронтовой печати, в «Красной звезде», в «Комсомольской правде», «Известиях» то и дело мелькали знакомые имена.

И порой казалось, что новички тоже действовали вместе со старшими товарищами с блокированного врагом аэродрома близ «Ростсельмаша», и с аэродрома батайской авиашколы, и с Хотунка…

Были бои на Украине, на Дону, на Кубани, Ставрополье, Северном Кавказе. Были героические подвиги не ради славы – ради жизни на земле.

Осенью 1942 года после горячих сражений полк был отведен на отдых и переучивание на новую боевую технику – самолеты типа «Аэрокобра».

8 апреля 1943 года как авангард переученного и заново укомплектованного личным составом и новой материальной частью полка на краснодарском аэродроме совершила посадку первая эскадрилья, возглавляемая капитаном Александром Покрышкиным.

Начиналась особая страница в боевой истории 16-го гвардейского истребительного авиаполка, ибо весной 1943 года в небе Кубани сошлись в суровом поединке воздушные силы противоборствующих сторон. Здесь решался вопрос, кто кого победит.

…С первых же дней этого сражения летчики 16-го гвардейского смело, отчаянно-дерзко вступили в бой с хвалеными асами отборных эскадр Геринга. В район Кубани с обеих сторон было стянуто огромное количество боевых самолетов. Некогда тихий, безмятежный небесный простор превратился в своего рода «воздушный Сталинград» – в небывалую битву в воздухе.

Завязались упорные воздушные бои, которые перерастали в величайшие воздушные сражения.

Уже 11 апреля в районе Краснодара было зарегистрировано 854 самолето-пролета противника, из них 681 зарегистрирован с пометкой «бомбардировщик». На следующий день враг бросил сюда такое же количество своих самолетов. Три десятка стервятников было сбито.

В этот день штурман полка майор Павел Крюков вступил над Абинской в единоборство с четырьмя «мессершмиттами». Последовали молниеносная атака и меткий огонь – и один за другим запылали три «мессера». Четвертый, осиротев, задал стрекача.

Об этом уникальном бое узнали мы от ветеранов. Конечно, рассказано было в общих чертах. А как хотелось узнать подробности! Пал Палыч сам все изложил:

– А что, собственно, рассказывать? Ну, пошел на задание, увидел «мессеров», атаковал и сбил одного, второго… Умолк: все, кажется, рассказал.

– А третьего как?

Нам подробности нужны, а для него они уже в тумане, ему они теперь и ни к чему: дело ведь сделано – сбил тройку «мессов». Четвертый удрал, а то бы и его прикончил.

– Очень уж рассердился, – пояснил Пал Палыч.

Родился он в 1906 году. В партию вступил в 1932 году. Тогда же и служить начал. Участвовал в боях на Халхин-Голе. Воевать на советско-германском фронте начал с первого же дня войны – с 22 июня… Награжден тремя орденами Красного Знамени. С одним приехал он с Халхин-Гола. Вторым наградили его в декабре сорок первого года. Третий получил за тот бой, в котором трех «мессеров» кряду вогнал в землю… И все-таки некоторое время спустя Пал Палыч рассказал подробности того незабываемого боя. А дело было так.

Истребители прикрывали наши войска в районе станицы Абинская. Находясь на высоте 2500 – 3000 метров, майор Крюков получил по радио предупреждение «Тигра» – станции наведения:

– «Кобры»! Справа – «мессы»!..

Оглянувшись, Крюков увидел четыре Me-109, с дымом шедших ему наперерез. Он резко развернулся вправо и пошел в лобовую атаку…

Огонь майор открыл метров со ста – ста пятидесяти по ведущему второй пары «мессеров» и сразу же сбил его. Снова резкий, но теперь боевой разворот с набором высоты – и сверху сзади атакован «мессер» разбитой пары, но ему удается увернуться.

Затем – энергичная атака по ведомому первой пары. Зашел сзади и с дистанции 30 – 50 метров поджег его. Беспорядочно падая, тот вскоре достиг земли и взорвался.

Майор Крюков продолжает вести бой, преследует оставшегося «мессера» и в районе Крымской настигает его. Там Me-109 и упал, сраженный пушечно-пулеметной очередью. По смельчаку ударили зенитки, вокруг истребителя стали рваться снаряды. Выполнив противозенитный маневр, Пал Палыч покинул опасную зону. Возвратился в район Абинской, к своей группе, и продолжал выполнять задание.

Со станции наведения, где находился командующий ВВС Южного фронта генерал К. А. Вершинин, на командный пункт дивизии полетела радиограмма:

«Один наш истребитель вел воздушный бой с четырьмя „Мессершмиттами-109“, сбил три, которые горящими упали северо-восточнее станицы Крымская, а четвертый бежал… Земля восхищена. Бойцы просят сообщить фамилию летчика…»

На следующий день на Краснодар нацелилось несколько групп вражеских бомбардировщиков. В наушниках прозвучал голос «Тигра»:

– Всем-всем, кто находится в воздухе, идти в район Краснодара!.. Всем-всем…

Взволнованный голос генерала Бормана услышал и Покрышкин. Он в это время, возглавляя восьмерку, прикрывал наземные войска в районе Крымская, Троицкая.

– Прикройте город! – звучал в наушниках голос комдива. Покрышкин тут же включился в радиообмен и коротко произнес:

– Вас понял!..

И повел свою группу на юго-восток.

Восьмерка истребителей, построенная «этажеркой», состоит из двух четверок – ударной и прикрывающей, идущей с превышением на 600-800 метров. Ее возглавляет младший лейтенант Николай Науменко. Пара идет над парой уступом от солнца с превышением одна над другой на 200 – 300 метров. Вдали сквозь дымку показалась станица Крымская.

Ударная четверка идет на высоте 4 тысячи метров.

Развернувшись, Покрышкин замечает вдруг впереди шесть быстро увеличивающихся точек. «Мессеры»! Несутся навстречу. Значит – лобовая атака, противник стал применять ее в последнее время. Что ж – вызов принят!..

Небольшой доворот – и четверка устремляется навстречу врагу.

Дистанция быстро сокращается – скорость сближения огромная. Некоторые гитлеровские летчики издалека открывают огонь.

«Сдают нервишки!» – подумал Покрышкин, отсчитывая мгновения.

Силуэт выбранного для атаки «мессершмитта» надвигается. Видны летящие от него огоньки, и трассы проносятся совсем рядом.

«Пора!» – И все семь огневых точек выбрасывают вперед затаившийся в истребителе заряд.

Серая масса «мессера» метеором проносится над самой кабиной, и снова становится светло, снова небесный простор перед глазами – ясный, сияющий, необозримый.

– Разворот! – летит в эфир команда ведущего. Это – своей четверке. А той, что наверху, особо:

– Науменко, атакуй «худых» сверху!

Николай все видел, видит он и «мессеров», которых осталось пять: один уже кувыркается, объятый пламенем.

Сейчас он выполнит команду – ударит сверху. Но что .это? Из-за облаков вываливается еще одна группа «мессеров». Туг же в эфир летит предупреждение:

– Командир, выше – четверка!..

– Вижу… Прикрывай!

Науменко знает: если Покрышкин произнес «прикрывай», значит, фашисту, которого он атакует, отмерены лишь секунды! Как хочется взглянуть туда, где идет бой, увидеть своими глазами неотразимый удар комэска, но делать этого ни в коем случае нельзя: у него, Николая Науменко, своя задача, его долг – прикрывать атаку, зорко следить за наседающим сверху врагом.

Тем временем ударная четверка настигает «мессеров». Мелькают огоньки, мечутся в небе трассы. Покрышкин убежден: Науменко сорвет атаку верхних Me-109, не пустит их сюда, в зону боя.

В эфире шорох, потрескивание, напряженная тишина. И вдруг восхищенный возглас младшего лейтенанта Ивана Савина:

– Горит!..

Радуется парень успеху своего товарища – Николая Науменко.

А вот и он сам получил возможность отличиться: взял упреждение, как учил командир, дал очередь с короткой дистанции, чтобы наверняка! – и «месс» вспыхнул.

Тут и Сутырин в радиообмен вклинился:

– Есть еще один!..

Оставляя дымный след, подбитый им «мессершмитт» стал выходить из боя.

В считанные минуты потеряв четыре машины, противник предпочел убраться восвояси.

Тем временем наша восьмерка вновь занимает прежний боевой порядок. С «Тигра» летит в эфир подбадривающая, поднимающая дух благодарность за быстрые, решительные действия. А как ликует пехота! Жаль, не видят этого летчики, не слышат тех добрых, похвальных слов, которые летят с земли вдогонку быстрокрылым краснозвездным машинам.

На подходе к Абинской Покрышкин замечает: идет воздушный бой. А тут и «Тигр» информирует:

– На полутора тысячах восьмерка «мессершмиттов» гоняет четверку наших «лаггов».

– Вижу!

Внезапная атака сверху – и два «мессера» почти одновременно выбрасывают в небо все разгорающееся пламя. Валится один, за ним, словно стремясь опередить его, закручивая дымную спираль, понесся к земле второй.

Ведущие наших четверок еще увеличили свой боевой счет. Уже шесть сбитых в одном вылете!

Враг в замешательстве! Но Покрышкин сбивает еще одного «худого».

Утратив инициативу, противник теряет организованность, и один за другим «мессеры» спешат уйти. Этим воспользовался Михаил Сутырин и на догоне достает очередью еще одного «худого».

Итак, в одном вылете – два воздушных боя и восемь побед! Три из них – на счету комэска Александра Покрышкина.

Восемь – ноль! До этого такого результата в небе Кубани еще никто не добивался!

Но самое главное состоит в том, что это был не частный эпизод. Это было начало перелома в ходе боев полка – – боев наступательных, тактически более совершенных, неотразимых.

Бой, проведенный 12 апреля 1943 года, показал, что врага можно бить с минимальными потерями. Эта схватка учила многому, вселяла дух уверенности в сознание и сердца наших воздушных бойцов.

Личная храбрость, героизм – это качества, конечно, хорошие. И мастерство, умноженное на внезапность, похвально. В данном случае «автору» трех побед явно сопутствовала удача. Кто знает, быть может, «мессами» управляли не очень опытные летчики…

Два других боя рисуют совсем иную картину. В основе успеха здесь – трезвый расчет, творческое прочтение обстановки, гибкая тактика, уверенный удар. Здесь фактически групповой бой, а не поединок одного только вожака, восьмерка в одном вылете провела схватки с двумя группами вражеских самолетов численностью по десять – двенадцать истребителей. Тактическое и огневое мастерство, взаимодействие, слаженность, четкое выполнение команд, взаимовыручка, молниеносная реакция на изменившуюся ситуацию. Все это и обеспечило успех.

В тот же день в районе станицы Ахтырской упал еще один вражеский истребитель. Сбил его лейтенант Андрей Труд, ведомый комэска-три Вадима Фадеева. Фашистский летчик выбросился с парашютом из горящего «мессера» и приземлился невдалеке от передовой, где его и пленили наши пехотинцы.

Активно действовали и летчики братского – «дзусовского» – 45-го истребительного авиаполка, базирующегося на том же, что и мы, аэродроме. Полк этот находится здесь уже несколько месяцев, при этом ведет довольно упорные бои с противником.

…Они вели бой над станицами Крымская и Абинская, где прикрывали наземные войска. Шестерка «аэрокобр» смело вступила в схватку с 27 бомбардировщиками Ю-88 и Хе-111, прикрываемыми пятнадцатью «мессершмиттами».

Таким образом у врага было семикратное превосходство! Пехотинцы с тревогой наблюдали за происходящим.

Шестерка стремительно атаковала головную группу бомбардировщиков, внесла замешательство в их боевой порядок. А когда загорелся один, а за ним и второй «юнкерс», когда шлейф дыма потянулся за падающим «мессершмиттом», враг и вовсе дрогнул. Вторая и третья девятки «хейнкелей» и «юнкерсов» стали облегчаться – скорее освобождать бомболкжи, разворачиваться и со снижением уходить на северо-запад. А шестерка уже крутила «карусель» с «мессершмиттами», и за несколько минут враг лишился еще трех своих истребителей.

– Молодцы! – звучит в наушниках довольный голос командира дивизии. И тут же следует короткое, как приказ, слово:

– Время!..

Летчики знают: пора домой – горючее в баках на исходе.

Пара за парой шестерка приземляется. В Поповической уже знают об успехе: «Тигр» не замедлил передать приятное сообщение.

Вечером, во время ужина, как-то исподволь началось и переросло в бурное обсуждение нынешнее событие. Оживленно было за столом, где сидели «именинники» – лейтенант Борис Глинка и младший лейтенант Николай Кудря. В порядке признания их боевого успеха им помимо «наркомовских» ста граммов подобревший, улыбающийся командир БАО преподнес «от себя и своих подчиненных».

Ребята разгорячились – и теперь ведут откровенную дискуссию, доказывая друг другу и своим оппонентам достоинства и преимущества тех тактических приемов, которые они сегодня применили.

Кудря накануне тоже завалил «мессера» – четвертого по счету, и теперь у него числится их уже пять, а помимо того – еще и сбитый Юнкерс-88: Парень считает себя уже вполне зрелым бойцом.

Но старшие товарищи превосходно знают: опыта у Николая еще маловато. А вот у Бориса Глинки – другое дело: боевого опыта ему не занимать! А ведь оба – молодые бойцы. Правда, Борис возрастом постарше, ему под тридцать, а Кудре пошел двадцать второй.

Обычно спокойный, уравновешенный, «ББ», как в шутку стали называть друзья старшего Глинку в отличие от «ДБ» – младшего из братьев, Дмитрия, не в меру разошелся, горячится, доказывая собеседнику, что в бою ни в коем разе нельзя… кипятиться.

Стало шумно. В разговор включились и другие «именинники» – степенные, опаленные схватками, видавшие виды пилоты.

– Да уймитесь же, ребята! – с улыбкой говорит им комэск капитан Михаил Петров. – Лучше на занятиях по тактике докажите друг другу, кто из вас прав…

Спорщики… соглашаются.

– Ладно, пошли! – говорит Дмитрий. – Айда на танцы. Какие там красивые казачки ждут нас! – таинственно улыбнулся он и, задорно подмигнув брату, выбил чечетку. Столовая опустела в одну минуту.

Аэродром у нас один. И танцплощадка одна. Оттуда доносится музыка. Не грех сегодня повеселиться, разрядиться. Завтра – снова в бой!..

17 апреля после мощной артиллерийской и авиационной подготовки гитлеровцы силами боевой группы «Ветцель» в составе двух пехотных, одной горнострелковой дивизий и ряда других частей перешли Б наступление с целью сбросить наших десантников с Мысхако в море. В этот день наши посты ВНОС зарегистрировали из 1650 самолето-пролетов противника 1500 только в районе Мысхако, Новороссийск. Самолеты шли группами по тридцать – сорок Ю-88, Хе-111 и Ю-87 под сильным прикрытием истребителей. Колонны порой состояли из ста и более боевых машин.

Нетрудно представить напряженность воздушных боев, перераставших в воздушные сражения, длившиеся по нескольку часов подряд. В этот и последующие дни было зафиксировано по сорок – пятьдесят групповых воздушных боев.

Вражеская авиация обладала преимуществом в базировании. В частности, истребительные авиаэскадры противника «сидели» на аэродромах, находившихся в каких-нибудь двадцати километрах от линии фронта, в то время как наши аэродромы располагались далеко от передовой, порой за сто и более километров.

Трудно было десантникам: авиация противника, используя благоприятно сложившиеся для нее обстоятельства, группами по тридцать – сорок самолетов бомбила боевые порядки наших войск и причалы в районе плацдарма. Наши летчики наносили вражеской авиации значительные потери, снижая эффективность ее действий, но из-за недостатка сил еще не могли предотвратить ее удары.

Каждый понимает: надо помочь десантникам, их надо во что бы то ни стало прикрыть с воздуха, защитить от массированных ударов «юнкерсов» и «хейнкелей».

И над маленьким клочком героической земли, над зарывшимся в скальный грунт десантом разыгрываются жестокие воздушные сражения.

«Тем, кто видел их, кто в них участвовал, тем они запомнятся на всю жизнь!» – так сказал однажды младший лейтенант Федор Кутищев, пришедший в полк осенью 1944 года. А тогда, в 1943 году, он был на Мысхако, сражался в составе отважного десанта и, оставаясь душой и сердцем летчиком, из узкого каменистого окопа с восхищением наблюдал за действиями своих крылатых братьев. Он верил, что победит, верил, что вернется в небо, что продолжит борьбу с врагом там, в вышине…

…В полдень 17 апреля уже в третий раз с аэродрома стартовала восьмерка истребителей – ударная группа. Повел ее тогда в район Мысхако комэск гвардии старший лейтенант Вадим Фадеев. Группу прикрытия из четырех самолетов возглавил старший лейтенант Григорий Речкалов.

Чтобы выйти в район прикрытия, надо было пройти над отрогами Главного Кавказского хребта, местами затянутого облачностью, затем развернуться над морем.

Горная гряда позади. Ведомый Фадеева лейтенант Андрей Труд увидел впереди голубеющий простор. С восторгом подумал: «Море! Красотища-то какая!»

Правило быть осмотрительным становится у летчика привычкой. Сейчас Андрей скорее интуитивно почувствовал, что враг где-то совсем близко. Оглянулся – и сразу же увидел, как на траверсе Анапы, с моря, со стороны солнца несколькими волнами курсом на Новороссийск тяжело плыли в воздухе пикирующие бомбардировщики Ю-87, а над ними извивались «мессершмитты» – истребители прикрытия.

Андрей бросил взгляд вверх: там шла четверка прикрытия Николая Искрина.

Слева, с Анапского аэродрома, вздымая за собой ленты желтоватой пыли, взлетали вражеские истребители.

«Спешат сюда. Быть бою над морем! А вода в апреле холодноватая!» – невесело улыбнулся Андрей своим мыслям: кому, мол, сегодня уготована купель?

Он всегда шутил – такой уж у него характер. Оптимист по натуре, он обладал здоровым чувством юмора.

Посмотрел вправо. Поодаль внизу проплывал окутанный дымом Новороссийск. А еще больше дыма, частых багровых вспышек увидел на небольшом пятачке – полуострове Мысхако. Именно этот участок необходимо прикрыть от ударов вражеских бомбардировщиков. Там, зарывшись в каменистую землю, насмерть стоят отважные десантники – моряки, сошедшие на сухопутье, чтобы продолжать борьбу с врагом любыми доступными средствами, пехотинцы, минометчики, артиллеристы. Они буквально вгрызлись в скальный грунт и прочно удерживают плацдарм. Малыми силами, но несгибаемым духом своим, полные отваги и мужества, они упорно противостоят вражеским полкам и дивизиям. Противник пытается сбросить их в море. Наседает с трех сторон на смельчаков. Но те стойко обороняются, стоят насмерть. Здесь проверяется огнем характер, здесь кровью пишется история.

Впоследствии этот клочок героической, непобежденной территории под названием Малая земля станет символом героизма, отваги, несгибаемого мужества…

…Вначале в район Мысхако подошла дюжина Ю-87 и девятка «мессеров». Ведущий – старший лейтенант Фадеев – передал:

– Речкалов, атакуй «худых»! – а сам ринулся в атаку на бомбардировщики…

Веселый и жизнерадостный, Вадим, любимец полка, в бою преображался. Он пылал ненавистью к врагу, рвался в бой и дрался отчаянно, забывая порой о грозящей ему опасности. Фадеев увлекался боем, искал противника. А найдя его, по сторонам, а тем более назад уже не оглядывался. Он надеялся на щит, прикрывавший его, на своего напарника Андрея Труда, на летчиков группы. Вадим спешил сразить врага. Он словно сливался воедино со своим истребителем, и огонь пушки и пулеметов был испепеляющим огнем его сердца, измученного болью за страдания наших людей, которым подверг их враг.

И вовсе не удивительно, что за сравнительно короткий срок – за три недели – Фадеев успел сразить около двух десятков вражеских самолетов и был первым из летчиков 4-й воздушной армии, дравшихся на Кубани, представлен к званию Героя Советского Союза.

Итак, Фадеев атакует противника. А тем временем группа Речкалова уже «сняла» двух «мессеров», которые, пылая, почти отвесно падают в море.

Фашистские летчики уже вызвали подкрепление, и в район боя спешат еще двенадцать Me-109 и четыре «Фокке-Вульфа-190» – только недавно появившаяся в кубанском небе новинка гитлеровских люфтваффе: истребитель очень маневренный, имеет мощное вооружение – четыре 20-миллиметровые пушки. Летают на нем лучшие асы…

Бой длится уже двадцать минут. Трудный и жаркий бой! Вадим Фадеев уже отправил на землю три вражеских самолета – два истребителя и один бомбардировщик. Иван Савин «разделался» с двумя «мессершмиттами». По одному сбили Владимир Бережной и Григорий Речкалов. Удача сопутствовала и Михаилу Сутырину. Он улыбался, радовался. Еще бы! Сошелся с хваленым «фоккером» – и вогнал его в землю. Значит, и вражескую новинку можно превращать в металлолом!..

Радость победы омрачила нелепая, трагически окончившаяся случайность. Из боя не вернулся младший лейтенант Владимир Бережной. В пылу сражения он столкнулся со своим ведомым…

А несколько времени спустя командир полка соберет летный состав. За грубый, нетесаный стол сядут и комиссар, и лучшие летчики. Это будет своеобразное занятие, которое в отчетах назовут летно-тактической конференцией. Собственно, это будет тот же разбор боевых вылетов, но более подробный, обстоятельный, с выводами и рекомендациями.

Командир полка скажет:

– Враг обладал тройным численным превосходством, имел он и качественное преимущество. Но мы дрались лучше. Однако успех омрачен нелепой случайностью…

Встал Покрышкин, задумчивый, сосредоточенный.

– Не согласен. Бережной погиб не случайно. Причина – неслетанность. Нельзя комплектовать пары, а тем более группу летчиками из разных эскадрилий. Мы доходим до того, что в одну группу вводим звенья из различных эскадрилий. Вчера же послали группу во главе с Фадеевым, в ее состав включили звено Речкалова из первой эскадрильи и четверку Искрина – из второй. Они не слетаны. Больше того, у Бережного ведомым был летчик из другого звена, ни разу с ним не летавший. Как результат – трагедия.

Пора добиться стабильности пар и не нарушать приказ командующего. А то на бумаге у нас одно, а на деле – другое.

Нельзя также ходить мелкими группами. Противник действует группами по десять – двенадцать истребителей, посылает одновременно по нескольку таких групп на разных высотах.

И еще одно: считаю недопустимым включать в одну группу двух комэсков. Это ведет к нарушению дисциплины боя.

Покрышкин говорил истину. Жаль, однако, что к нему прислушались не сразу. Быть может, обстановка вынуждала комплектовать смешанные группы. Но воздушные бои подтвердили его правоту. И то, чего он добивался, все же сделали, хотя и после того, как «грянул гром» – погиб Вадим Фадеев.

На конференции были проанализированы итоги первых воздушных боев на новой технике и результаты применения новой тактики, разработаны отдельные рекомендации.

Как ни прискорбно было говорить о потерях, пришлось констатировать: не вернулся с боевого задания старшина Александр Голубев, сбиты командир звена младший лейтенант Николай Науменко и летчик младший лейтенант Павел Горохов. Несколько выступавших подчеркнули, что причина случившегося – косность, сила привычки, приверженность к шаблону. И в самом деле: кое-кто из летчиков, несмотря на то, что стал обладателем современной, хорошо вооруженной, скоростной боевой машины, продолжает цепко держаться старых приемов, не использует имеющиеся возможности своего самолета, робко переходит на вертикальный бой, редко использует радио, опасается нового боевого порядка, предпочитая ему старый – «плоский», скученный, пренебрегает осмотрительностью, не соблюдает дисциплину боя, не учитывает применяемых противником разнообразных тактических приемов по той простой причине, что… не изучает их. В результате – снижается боевая активность и, как правило, бой становится оборонительным.

Статистика, однако, показала, что враг несет довольно ощутимый урон в тех случаях, когда наши летчики навязывают ему бои на вертикалях. Можно, оказывается, бить хваленых «королей воздуха», да еще как бить!..

Только смелее надо внедрять новые элементы тактики воздушного боя, увереннее использовать возможности своего самолета.

Сама жизнь на конкретных, весьма убедительных фактах утверждала: надо избавляться от старого, от схоластики, от косности, надо повернуться лицом к истине, признать ее, осмыслить происходящее, искать новые формы борьбы…

Один из опытных, бывалых командиров-авиаторов – наш комдив, человек творческой мысли, генерал-майор авиации Александр Владимирович Борман, длительное время находившийся на главной радиостанции наведения, наблюдавший не один десяток воздушных боев, тщательно проанализировавший их и сделавший определенные выводы, решил письменно изложить свою точку зрения и отправил на имя своего непосредственного начальника – командующего 4-й воздушной армией письмо следующего содержания:

«Я пришел к выводу, что надо в корне менять психологию летчика, которая крепко в него вклинилась – это метод оборонительных боев первых дней войны, где преобладает локтевая связь или зрительная, где товарищи как будто подбадривают друг друга. Для сегодняшнего дня это большое зло. Надо дать летчикам почувствовать свободу маневра, чтобы они больше не ходили роем и не жужжали, как пчелы. Надо дать летчикам почувствовать их силу в паре.

Ликвидировать мнимую боязнь – потеряться в воздушном пространстве.

Нужен решительный перелом. Нужно влить уверенность в летчиков, и это надо начинать в первую очередь с командиров полков, которые, опасаясь потерь, посылают на задание во всех случаях группу в четыре – восемь – двенадцать самолетов и не дают инициативы ведущим пар. Командиры групп, в свою очередь, боясь потерять из поля зрения всю группу, водят ее в скученных боевых порядках, связывая этим свободу маневра, и не управляют ею творчески, занимаясь простой опекой.

Как правило, в бою парой легче драться, маневрировать и при необходимости выходить из боя».

Генерал Борман остро, принципиально поставил вопрос о необходимости менять тактику ведения воздушного боя, по-новому строить боевые порядки, считать боевой единицей пару истребителей, перестраивать психологию летчика, учить его действовать творчески, активно, вселить в него наступательный дух.

В частях началась перестройка.

А вскоре наступил перелом не только в настроениях, но и в самом ходе всей битвы в воздухе.

Важную роль в достижении нашими летчиками успехов Сыграла радиосвязь, с помощью которой стали вести управление боем, осуществлять взаимодействие групп, согласовывать маневры пар непосредственно в ходе схватки. Летчики упорно изучали установленную уже не на отдельных, а на всех истребителях радиостанцию.

Порой учила летчиков и жизнь.

Однажды группа Вадима Фадеева возвращалась на свой аэродром. Ведущий дал своим ведомым команду садиться, а сам, кружась над аэродромом, стал вдруг выражать вслух свое настроение, распевая арии из какой-то оперы, заодно докладывая и об успешном выполнении задания, и конечно же забыл об осмотрительности.

На КП всполошились: в воздухе появились два «мессера», надо срочно предупредить об этом Фадеева. Но как это сделать, если канал занят «исполнителем»?

И Вадим, самодовольный и беспечный, оказался объектом атаки. Он обнаружил незваных гостей в момент, когда уже трассы вонзились в его самолет…

С трудом посадил подбитый истребитель, вышел расстроенный, огорченный неожиданным финалом своей «оперы».

На разборе крепко досталось и ему, и другим летчикам, допускавшим нарушения радиодисциплины. Фадеев и сам сильно переживал случившееся. И он, и его товарищи хорошо понимали, что могло быть и хуже…

Тогда ему повезло. Но вскоре любимец полка, отважный воздушный боец, отличный товарищ Герой Советского Союза Вадим Иванович Фадеев погиб.

Крупный, ширококостный, с окладистой бородой, почти двухметрового роста волжанин, он как бы олицетворял собой черты и характер своего великого народа. Его любили друзья и боялись враги. И позывной у него был необычный – «Борода».

Ровесник Октября, он вырос патриотом своей Отчизны.

Через много лет после окончания войны вышла книга В. И. Погребного «Человек из легенды». На обложке очень выразительный рисунок: бородатый летчик-богатырь, заслонив ладонью глаза от слепящего солнца, улыбается, всматриваясь в небесную синь. На голове у него шлем и очки, в петлицах гимнастерки – три «кубаря». На плечах – парашютные лямки. Позади виднеется кок истребителя и трехлопастный винт…

Таким его запечатлел однополчанин Евгений Новицкий.

16-й гвардейский авиаполк подарил молодым летчикам много новых друзей. Вот капитан Валентин Фигичев. Поджарый, подвижный, он ни на секунду не мог оставаться спокойным. В бою становился безудержно смелым, отчаянным. Был командиром звена. Отличная техника пилотирования, быстрая реакция, четкая логика мышления открыли перед ним большие перспективы. В суждениях был прям, не выносил фальши, «рубил сплеча» правду. В коллективе его уважали, любили.

Один из первых в полку Валентин Алексеевич Фигичев в 1942 году был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Образец мужества, верности долгу показал Викентий Павлович Карпович, тоже ставший Героем Советского Союза. Свято следовал воинской клятве старший лейтенант Николай Искрин.

В июле 1940 года он закончил учебу в Батайском авиационном училище вместе с Алексеем Маресьевым, который был старшиной отряда его 3-й эскадрильи, Анатолием Кожевниковым, выросшим до генерала, Харитоновым, одним из первых в Великую Отечественную совершившим таран, с Тотминым, прославившимся мужеством и отвагой. Все они впоследствии станут Героями Советского Союза.

И вот 7 августа 1941 года, выполняя перелет с тылового аэродрома на фронтовой, звено три И-16, в составе которого был и Николай Искрин, встретило два вражеских бомбардировщика Ю-88. Командир звена покачиванием крыльев подал знак ведомым:

– Атакуем!

И звено с набором высоты пошло на сближение с «юнкерсами». Неожиданно они разделились: один полез вверх, а второй резким снижением пошел к земле.

Разделилось и звено истребителей: правый ведомый погнался за уходящим на высоту «юнкерсом», а Николай Искрин, прикрывая командира звена Татаринцева, догонял второго «юнкерса». Вот они его настигли. Высота – 700 метров. Ведущий открыл огонь по левой плоскости стервятника. Искрин, заметив, что задний стрелок открыл огонь по командирской машине, ударил по турельной установке. Вражеский пулемет замолчал. Теперь можно перенести огонь – и Искрин бьет по правому мотору. Левый мотор уже горит. «Юнкерс» облегчается – сбрасывает бомбовый груз, но продолжает лететь на запад.

Николай видит, что командир звена резко вырывается вперед и пытается развернуться «юнкерсу» в лоб. Но в этот момент трасса штурманских пулеметов накрывает истребитель. Высота небольшая. И-16 вспыхнул, от него что-то отделилось. Но парашюта Искрин не увидел.

Он дает длинную очередь. Горит уже и правый мотор. «Юнкерс» падает. На окраину села Михайловки бегут люди…

Это был первый боевой трофей молодого летчика-истребителя.

Но на фронтовой аэродром прилетели только двое: он и второй ведомый. Жаль было командира!..

В феврале 1942 года лейтенант Искрин был переведен в наш полк. Собственно, вся вторая эскадрилья представляла тогда группу летчиков-новичков, прибывших вместе со «своим» комэском – старшим лейтенантом Анатолием Комосой. Был там и лейтенант Аркадий Федоров. Оба тоже стали Героями Советского Союза.

Дрался Николай Искрин в небе Украины, защищал Донбасс, прикрывал крыльями и сердцем своим Красный Луч и Ровеньки, Ворошиловград и Чистяково. Штурмовал наступающие войска противника, вел разведку вдоль реки Миус, где проходила линия фронта, участвовал в яростных воздушных боях.

Первую награду ему вручал сам командующий Военно-Воздушными Силами фронта генерал К. А. Вершинин. Это было 25 мая 1942 года. Потом он удостоился еще одного ордена Красного Знамени и ордена Отечественной войны 1 степени. 1 июля 1943 года командующий 4-й воздушной армией и командующий Северо-Кавказским фронтом подпишут представление на присвоение заместителю командира эскадрильи старшему лейтенанту Николаю Михайловичу Искрину высшего в стране отличия – звания Героя Советского Союза «за исключительное мужество и героизм, проявленные в боях с фашистскими захватчиками, за лично сбитые десять самолетов противника», – как сказано было в этом документе.

21 апреля 1943 года он в составе восьмерки вылетал несколько раз. В первом вылете сопровождали 18 Ил-2, наносивших удары по артиллерийским позициям противника на высотах юго-западнее станицы Крымская. Группу вел майор Павел Крюков. Николай Искрин возглавил ударную четверку.

Идя выше штурмовиков и четверки истреби гелей непосредственного сопровождения, Искрин сквозь тонкую пелену облаков увидел в стороне и немного выше три силуэта. Вот они скрылись в облаке, потом вынырнули один за другим. И сразу ринулись вниз. «Охотники!» – понял Искрин. «Неужели не видят нас?..»

«Предупреждать своих поздно. Надо действовать», – и сразу же полупереворотом переходит в атаку. Ведомые за ним.

Пытается догнать ведущего «мессера», но перед ним вдруг возникает другой истребитель противника. Огонь ведет «навскидку». Трасса достигает цели – «мессер» вспыхнул, падает. Ведущий «месс», увидев трассу, резко уходит влево вверх и ныряет в облако.

«Где же третий?»

А тут в наушниках голос ведомого Николая Старчикова слышится:

– Атакую!

И через мгновение справа, чуть ли не у самой плоскости «кобры» Искрина, вверх с дымом к облакам несется «мессер», а за ним метрах в пятидесяти – истребитель Старчикова.

«Почему не стреляет? Давно пора!» – встревожен Искрин.

Ответом слышится в эфире раздосадованный голос Старчикова:

– Растуды твою… Забыл оружие включить!.. Уходит, гад!..

Но штурмовики спасены. Они могут уверенно работать по целям. Искрин видит, как «илы» обрабатывают высоты.

«Тигр» подтверждает падение «мессера», сраженного Искриным. И передает:

– В воздухе спокойно. Противника нет.

Наши истребители встречным крутом под самой кромкой облаков проходят над целью, которую обработали штурмовики. С других высот, с разных сторон по самолетам бьют зенитки.

Истребитель Искрина вздрагивает от близких разрывов. Летчик разворачивает свою четверку вдогон уходящим «илам». Когда приземлились, вызывают на командный пункт.

На пороге – начальник связи капитан Григорий Масленников, в руках бумажка.

– Здорово вы поработали! Вот радиограмма. Командующий фронтом генерал Петров благодарность объявляет за хорошую боевую работу штурмовиков и истребителей…

Приятно, конечно, радостно. Но радоваться некогда: паре Искрина дают новое задание. Теперь она пойдет в составе восьмерки, собранной из летчиков всех трех эскадрилий.

Станция наведения «Тигр» передала:

– Всем, кто в воздухе, идти на Мысхако…

Идет туда восьмерка. Высота – пять тысяч метров.

Искрин видит, как над морем, разворачиваясь огромной дугой, звено за звеном становятся на боевой курс Ю-88 – бомбить отважных десантников.

Навстречу восьмерке метнулось несколько пар «мессершмиттов». Поздно! Ударная четверка Фадеева уже атакует в лоб бомберов, и в небе вспыхивает сразу два факела.

Четверка Искрина «вяжет» истребителей. И еще два задымили; падают, скрываются под водой в Цемесской бухте.

Строй бомбардировщиков нарушен. Бомбы сброшены на воду, лишь отдельным самолетам удается прорваться к Мысхако, и они спешно уходят на запад, под прикрытие своих зениток.

Бой затих. Восьмерка собралась и взяла курс домой. Ведущий доложил командиру полка:

– Бой длился двенадцать минут. Рассеяна группа бомбардировщиков, сбито пять. По одному «мессеру» сбили Труд, Ершов и Искрин. Мы с Табаченко – по «юнкерсу»…

А вскоре был последний бой Искрина. 16 мая 1943 года в полдень мы были на аэродроме и вдруг увидели взлетающие поперек посадочной полосы «яки» соседнего истребительного авиаполка. Они спешили, очень спешили.

Глянули вверх: «мессы»! С бреющего боевым разворотом уходят на высоту. Одна пара, вторая. Еще три самолета поодаль. Семь!..

До слуха доносятся звуки стрельбы. Что это – бой или штурмовка?

От самолетов из капониров высыпали авиаторы и, задрав головы вверх, смотрят в небо. И вдруг над аэродромом с юго-востока появляется какой-то самолет. Идет низко – не выше ста метров от земли. Маневрирует, но очень уж вяло, видимо, летчик ранен.

А за ним, буквально на хвосте, повторяя его маневры, висит «мессершмитт». Не иначе – ловит в прицел.

Летчики забеспокоились, зашумели наперебой:

– Почему зенитки молчат?

– Близко очень, можно и по своему ведь ненароком ударить!

– А «яки» что не видели?..

Кто за кобуру хватается, кто за винтовкой метнулся.

А самолеты уже над головой. Раздался перестук очереди, от «мессершмитта» потянулись короткие дымные шнуры. ЛаГГ-3 качнулся и, наклонив нос, пошел вниз и ткнулся в землю возле землянки командного пункта. Раздался взрыв, брызнул огонь.

«Мессер» спокойно развернулся, нагло покачал крыльями несколько раз, вот, мол, я – над аэродромом, ничего не боюсь, и с небольшим снижением стал уходить на юго-запад.

И тут ударили зенитки – и навстречу ему, и вдогон. Шапки разрывов вздувались вокруг «мессера», сопровождали его. Один снаряд все же настиг фашиста, видимо, прямым попаданием отбило почти половину крыла, и тот как-то странно крутнулся, а несколько секунд спустя за капонирами, за станичными хатами поднялся столб воды и дыма и донесся глуховатый, как стон, звук.

– Хана! В озеро плюхнулся! – прокомментировал сцену рядом стоявший техник. Вверх полетели шапки, пилотки, кто-то кричал «ура», кто-то в сердцах матерился:

– Будешь знать, где раки зимуют!..

И инстинктивно люди бросились туда, где упали самолеты: одни в сторону озера, другие за КП, где дымилась в мягкой земле воронка – все, что осталось от «лагга».

Это произошло в считанные минуты, и у каждого в душе творилось невообразимое. Ругали фашиста, в то же время и в адрес нашего самолета сыпались нелестные слова: неуклюжий, мол, тяжелый, сколько же он жизней унес!..

Вдруг снова послышался гул, на его фоне четко прозвучали отрывистые очереди. С юго-запада, со стороны станицы, к аэродрому подтягивался бой. Кто с кем дерется? «Яки», которые только что взлетели?

Присматриваюсь: нет, не «яки», а «кобры» это. Четверка, еще, кажется, пара. А вон и «мессеры». Горит уже кто-то…

Звуки воздушного боя становятся глуше: он снова стал оттягиваться на юг, к станице Славянской.

Вскоре на стоянке заговорили о том, что якобы привезли сбитого летчика.

– Кого?

– Фамилию не знаю, но он из братского полка, что на «кобрах» летает.

– Так их ведь не один в нашей дивизии! Из Сорок пятого или из Шестнадцатого гвардейского?

– Не знаю этого…

Вечером в столовой вижу, наш врач идет с каким-то майором, тоже медиком, ужинать садятся. Мы к ним с расспросами: кто да что, жив летчик, не сильно ли ранен?

Майор, оказывается, – полковой врач из шестнадцатого гвардейского авиаполка. Часа два тому назад прилетел на УТ-2. Уже в госпитале побывал, подробности узнал. Скучный сидит, сокрушается: хороший летчик, замкомэск, летать уже вряд ли будет, раненую ногу, видимо, ампутируют.

– Кто же это? Фамилия как?

– Старший лейтенант Искрин.

– Николай Михайлович? – уточняет один из наших летчиков.

– Он самый. А вы знаете его?

– Как же, вместе летали, не один бой провели!..

Майор Головкин тяжело вздохнул: врач, он по опыту знает, что ампутации не избежать. И человека жаль, и летчика отважного полк теряет…

…Прошло полгода. По пути на Кавказ, куда летчики направлялись за новыми самолетами, решили всей компанией завернуть в Ессентуки и проведать Николая Искрина. Идею эту подал его ведомый, уже старший лейтенант, Николай Старчиков. Горячо поддержал ее боевой друг Искрина, летавший с ним с первых дней войны, старший лейтенант Аркадий Федоров.

Очень хотелось и нам, молодым пилотам, поближе познакомиться с. прославившимся боевым мастерством однополчанином: мы ведь в это время уже тоже были в Шестнадцатом! К тому же много слышали об Искрине и от Крюкова, и от Покрышкина, и от комиссара нашего Погребного.

Виктор Жердев, Александр Клубов, Иван Руденко, Саша Ивашко, Иван Олефиренко в один голос:

– Поехали!

Ночью сошли в Минеральных Водах со своего «пятьсот-веселого» и, уговорив водителя старенькой полуторки «подбросить» нас до Ессентуков, побросали в кузов свои парашюты, мигом перемахнули через борт – и поехали. Место в кабине занял «житель сиих мест» лейтенант Виктор Жердев: ему не терпелось домой, очень хотелось скорей повидать родителей, жену.

На рассвете веселой гурьбой, неся на плечах огромные свои темно-зеленые сумки, ввалились в еще затянутый туманом госпитальный двор. Дежурный врач всполошился, выбежал навстречу.

– Тише, товарищи! Раненые еще спят…

– На ходу! Вон уже гуляют по аллеям, – показывает Иван Руденко в сторону, где виднеются фигурки в халатах, бушлатах.

Действительно, кое-кто уже встал, вышел на прогулку, учится ходить на костылях или опираясь на палку.

– Мыкола! – закричал вдруг Николай Старчиков. – Мыкола! – и бросился к одной из скамеек, стоявших невдалеке.

Человек, сидевший на ней в задумчивом одиночестве, поднял голову, настороженно смотрит в нашу сторону.

– Хлопцы!.. Аркаша, Николай! – отозвался хриплым, взволнованным голосом. – Откуда вы? Как сюда попали?..

Искрин пытается привстать, но костыли соскальзывают со скамейки, и он тяжело опускается на нее.

Николай Старчиков уже обнимает его. Подбегают Федоров, Труд. Наклоняются, тоже целуются с другом боевым. Подходим и мы, здороваемся, включаемся в разговор…

Незаметно стало рассветать, а задушевной беседе нет конца. Вот уж и солнышко взошло, туман рассеялся. Парк, сплошь усыпанный уже опавшими листьями, не утратил своей величественной красоты. Бодрящий воздух, как бальзам, очищает легкие, Хочется дышать глубоко, полной грудью. Поднимается настроение, Андрей Труд так и сыплет остротами, его поддерживает «на виражах» Виктор Жердев, раздается смех, оживляется и

За разговорами незаметно бежит время. Подходит дежурный врач, приглашает всех на завтрак:

– Распорядок дня нельзя нарушать, пора подкрепиться…

– Спасибо, доктор, у нас все есть! – отозвался Жердев.

– Надо обязательно есть горячую пищу!. Федоров тут же нашелся:

– Так у нас и «горячее» есть! – и потянулся к своей парашютной сумке.

И все же гостеприимные медики уговорили нас посидеть по-домашнему и даже настояли, чтобы мы шли в столовую. В уютном, уже опустевшем обеденном зале у окна за крайним столом завтракали две женщины в капитанских погонах и майор, оказавшийся заместителем начальника госпиталя. Они оживились, завидев нас, стали звать за свой стол – благо был он довольно длинный.

– В тесноте, да не в обиде! – сказал, здороваясь, Андрей Труд и, выхватив у Старчикова его красивую бутылку, поставил цимлянское поближе к дамам.

За столом пошел мужской разговор. Искри на интересовало, как дела в полку, как ребята, что нового. Называл фамилии, уточнял, что да как, внимательно слушал своих собеседников. Временами взгляд его становился задумчивым: знать, уходил невеселыми своими мыслями далеко-далеко…

Тут же Андрей Труд, или Николай Старчиков, или кто-то другой старались отвлечь его от невеселых дум, успокоить. Но Иван Руденко вдруг напрямую спросил:

– Как же все случилось?

Аркадий Федоров зацыкал на него, стал строить гримасы и глазами, жестами показывать, что же ты, мол, делаешь?!.

У Ивана под горящим, укоризненным взглядом Федорова, сидевшего как раз напротив, голова как-то сразу вдавилась в плечи, лицо покрылось красными пятнами.

– Не надо, Аркаша! – мягко сказал Искрин. – Я расскажу, пусть наука будет молодежи, пусть ошибок не делают.

Он помолчал немного, словно собираясь с мыслями и с сила ми, и тихо начал:

– Ты ведь, Андрей, и ты, Николай, – оба вы, конечно, помните тот злополучный день шестнадцатое мая. Ты со мной, Коля, тогда в паре летел. А ты, Андрей, с Речкаловым шел. Так? Прикрывали нас… Вели мы разведку, искали вражеские танки у линии фронта близ станицы Неберджаевская. Снизились парой, и я увидел штук двадцать «коробочек», если не больше.

Встретили нас здесь довольно негостеприимно – сильным зенитным огнем.

– Да, «шарлышки» «эрликонов» полнеба закрыли, – подтвердил Андрей Труд.

– Рванул я машину, на восток развернулся. Высота – полторы тысячи. А сзади, вижу, с дымом пара нас догоняет. Думал, ты, Андрей, с Речкаловым. Глядь – а уже шнуры ко мне тянутся,

И завертелся я. А выше – еще пара «мессеров»…

– Да, туговато нам пришлось тогда! – говорит Старчиков. – Здорово ты вертелся, тезка!.. От того «худого», ведущего ихнего, который никак от тебя отстать не хотел. Стрелял он, стрелял, а трасса вокруг да около твоего самолета ходит… И я свою «старушку» кручу-кручу, да никак упреждение взять не могу. Ты, помню, все кричал: «Гришка, спускайся! Гришка, снижайся!..» А его – ни слуху, ни духу… Потом вижу: ты закувыркался. Думаю, конец тебе!.. И «худые» шарахнулись в стороны. А мимо меня вдруг трасса пронеслась. Я переворотом под нее шмыгнул. Смотрю, ты у земли «кобру» выравниваешь. Осмотрелся – «худых» нигде нет…

Искрин к Андрею:

– А вы с Речкаловым куда подевались? Я вас не видел уже тогда, когда снизился и танки считал…

– Я ведь за Речкаловым смотрел. Потерял вас из виду на фоне камышей, а тут еще заметил выше нас «худых» – идут встречным курсом. Гришка и полез к ним. Я, естественно, следом. Слышал, как вы кричали, звали. Но потом все утихло… До «худых» мы не дотянулись, да и они, видимо, нас не заметили – почесали на Крымскую. Прилетаем домой, а вас еще нет…

– Ясно! – сказал Искрин. А что ему было ясно, знал только он один.

– Так вот, доложив после посадки о результатах разведки и проведенного в том вылете боя, имел я неприятный разговор и с командиром полка, и с Речкаловым, которому чуть было в ухо не врезал. Расстроился: могли ведь сбить нас, Николай, обоих: мы ведь на них… (кивнул в сторону Андрея) надеялись. Тоже мне «прикрытие»!.. Плохой осадок на душе остался, пошел в землянку, лег на нары, а перед глазами «худой» на хвосте, огоньки разбрасывает… Лежу, задумался. Вдруг звонок. Дневальный трубку взял, слушает – и сразу как закричит: «Все – бегом на ка-пэ! Командир полка вызывает».

На командный пункт прибежал, когда там уже было несколько летчиков из других эскадрилий. Раздается приказ:

«Группа бомбардировщиков в сопровождении истребителей идет на Красноармейскую. Всем – в воздух!»

Восьмерка получилась сборная, «укомплектовалась» буквально на ходу, из тех, кто ближе к командному пункту в ту минуту находился. Возглавил ее капитан Покрышкин. Как сейчас помню, в шестнадцать десять взлетели. Со мной, как это часто бывало, Старчиков в паре пошел. К Красноармейской подошли на высоте около четырех тысяч метров. Увидели группу вражеских истребителей. Идут прямо навстречу. Слышу команду Покрышкина: «Атакуем с ходу!»

Вижу, чуть ниже, прямо на меня в лоб прет «худой». Слегка наклонив самолет, успеваю дать очередь из пушки и пулеметов. От «мессера» что-то полетело, он уже горит, но упорно продолжает идти на меня и стреляет. Видать, настырный фашист попался! Едва не столкнулись. Проношусь над «мессершмиттом», оглядываюсь. А он по инерции вверх ползет, от пылающей правой плоскости отваливаются куски, и самолет, кувыркаясь, начинает падать. Глянул вверх. Еще один «мессер», очевидно, ведомый сбитого мною фрица, под небольшим утлом атакует меня спереди. Скорость у меня приличная, выхватил резко машину вверх и сам пошел ему в лоб. Он проскакивает и переворотом уходит вниз. Я за ним. Осмотрелся, нет моего ведомого. Ты, Коля, оторвался, видимо. А может, я сам резко сманеврировал? В общем, не вижу тебя.

– Так я ведь сзади был, когда горящий «худой» крутился. Но в это время «мессер» сверху по мне врезал. Правда, не попал, но пришлось мне почти до самой земли кувыркаться!.. А когда вывел самолет, никого не увидел. Набрал высоту, стал запрашивать, никто не ответил. А бой, слышу, идет, кто-то кричит:

– «Худой» на хвосте!.. Искал тебя на высоте над Красноармейской, а ты, оказывается, был внизу…

Искрин сидит, барабанит пальцами по столу:

– Догнал все же я «худого», атаковал. Видно, в мотор попал: вначале задымил он. Смотрю, «мессер» стал скользить. Даю еще очередь. Мимо! Проскакиваю, а у него винт еле вращается. Развернулся, ищу глазами, где же «мой» фриц. А он уже на земле, на брюхе лежит возле Славянской. Уже и люди бегут к нему. Летчик от самолета отскочил. Да куда он побежит?.. Думать-гадать некогда было. Пошел с набором в район Красноармейской к своей группе. Ищу наших. Вдруг замечаю: два Ме-109-Г сверху сзади – со стороны солнца – атакуют меня. Дистанция метров двести. А высота у меня небольшая – метров восемьсот. Резко, с набором разворачиваюсь на них: тут «стесняться» нечего! В это мгновение ведущий «мессер» и дал очередь. Слышу, по хвосту ударило. Истребитель мой бросило, крутануло с крыла на крыло. Хоть и привязан был, а головой о борт в кабине несколько раз «приложился». Чувствую: падаю! Убрал газ, попытался выровнять машину, но она словно взбесилась, никак не слушается. Дал полный газ – мотор взревел, самолет рванулся вперед, задрал нос, но тут же вошел в левый плоский штопор. Быстро стала надвигаться земля. Рванул аварийный рычаг сброса дверцы. Меня потянуло из кабины, но что-то удерживает: не отстегнул привязные ремни!.. Только замок разомкнул – меня сразу и вытянуло из кабины. И тут же сильный удар по ноге ощутил. Да, думаю, советы позабыл. Надо было ноги подобрать, как бы в комок собраться!.. Учили ведь: чтобы стабилизатором не зацепило… Да что теперь-то? Боль – адская, в глазах потемнело. Сознание помутилось, но все помню. Инстинктивно рука потянулась к груди, рванула кольцо. Послышался хлопок – парашют раскрылся. Меня тут же подбросило, несколько раз качнуло. Вскоре ощутил удар: земля! Сильный ветер свалил меня, вздувшийся белый купол потянул за собой. В горячке, не чувствуя боли, поднялся, подтянул стропы и погасил парашют, пробежал три-четыре шага, но резкая боль в ноге вынудила упасть. Лег набок, отстегнул лямки, чего-то жду. Подскакал верхом на лошади солдат. «Ну что, жив, летчик?» – спрашивает. – «Что-то с ногой неладно, сильно болит», – отвечаю ему. – «Потерпите. Сейчас должна подойти за вами машина»…

Подошла полуторка. Меня усадили в кузов. …За поворотом, перед въездом в станицу Красноармейскую, увидел у самого проселка сидящий на брюхе обгоревший самолет, возле которого суетились три солдата с лопатами в руках, забрасывая землей уже ослабевшие язычки пламени. Это был мой истребитель. Смотрел на него с болью и тоской и мысленно прощался, как с живым существом. Предчувствие подсказывало, что вряд ли придется снова сесть в кабину боевой машины.

…Когда и как доставили меня в госпиталь, не знаю: в пути потерял сознание. Очнулся поздно вечером. Чувствую – лежу на чем-то очень жестком. Оказывается, на операционном столе. Пожилой врач с бородкой клинышком ощупывает ногу, пальцы, стопу, пристально осматривает, снова щупает. Глянул и я краем глаза – она какая-то синяя. «Больно?» – спрашивает. – «Очень, доктор. Не могу терпеть!..»

Подошла операционная сестра, положила мне что-то холодное на лицо. В нос ударил резкий запах…

Пришел в себя лишь на следующее утро. Лежу на кровати. Нога болит, пальцы вроде бы шевелятся. Откинул край одеяла – и обмер: ноги-то нет! До колена отхватили. Как же теперь жить буду! Что ждет меня? Расстроился очень. Мысли мрачные в голову лезут. Смотрю – подсел ко мне наш полковой врач майор Василий Сергеевич Головкин. Успокаивает. А на следующий день проведал меня комиссар нашей второй эскадрильи капитан Барышев, который потом и доставил меня сюда, в Ессентуки на санитарном «кукурузнике»… Вот и вся моя одиссея…

…Друзья пилота сидели притихшие, взволнованные. Внимательно слушали однополчанина, сочувствовали, думали, как помочь парню, как убедить, что не все потеряно. Подбадривали, как могли.

– Протез хороший сделают, еще и летать будешь!..

– В полку тебя ждут, дело по душе подберут…

– Поправляйся, сил набирайся, а там все хорошо будет!.. На бледном лице старшего лейтенанта Искрина появилась добродушная улыбка.

– Спасибо, ребята! За все вам – превеликое спасибо!.. Слышал, слышал: деретесь здорово, молодежь хорошая. Рад за вас!

…Всю дорогу мысли там, в полку, где ребята остались, и в только что покинутом госпитале, где долго еще будет долечиваться Николай Искрин. В полк, может, он и вернется, в порядке, так сказать, исключения. Но в небо путь ему уже заказан! А жаль – хороший человек, отменный вояка! Кто заменит его в боевом строю? Лукьянов, Федоров, Старчиков, Труд, Клубов?.. Петр Табаченко, Николай Чистов, Николай Трофимов, Вениамин Цветков, Николай Карпов? «Заявки» дают серьезные, дерутся неплохо. А может, Виктор Жердев, Саша Ивашко, Жора Голубев, Иван Руденко, Александр Торбеев?..

Поезд набирает скорость, полотно гнет дуги в межгорьях. За окном – ночь. Тускло мерцает лампочка над дверью. Нет-нет да и заглянет в окно полная луна. Давно затих вагон. Мерно стучат колеса, подрагивает, поскрипывает на поворотах вагон. За лесом полыхают зарницы.

Спешит и наш поезд туда – в тревожную даль. Туда, где не вешние громы будят тишину.

## Академия… в землянке

В кабине пахнущего заводской краской новенького истребителя просторно, удобно, даже уютно. Много приборов, лампочек, тумблеров. На ручке управления – кнопка и гашетка, есть из чего ударить по врагу: семь огневых точек, в числе которых есть и пушка, гарантируют успех в бою, конечно, при непременном условии, что летчик хорошо владеет машиной, обладает молниеносной реакцией, способен действовать тактически грамотно, смело, решительно.

Невдалеке от взлетной полосы, спиной к невысокой, густой стене зеленого кустарника, за столом, на котором возвышается прямоугольник рации с тонкой, стрельчатой антенной с крестообразными «усиками» наверху да стоят два или три телефона, сняв летную куртку и жмурясь от яркого солнца, сидит майор Покрышкин и пристально всматривается в каждый выруливающий к линии старта самолет и что-то говорит, поднося к губам грушу микрофона.

Слева от руководителя полетов надежно обосновался лейтенант Андрей Труд. На правах дежурного по полетам он сосредоточенно смотрит то на старт, то куда-то вдаль, где над линией горизонта вот-вот должна появиться точка – заходящий на посадку самолет. Нет-нет да и обведет натренированным взглядом синий купол над головой, обшарит каждое облачко, комком белой ваты брошенное на иссиня-голубой небосвод.

Рядом – группа молодых летчиков, собравшихся не из простого любопытства: они и здесь учатся.

– Заходит! – громче обычного, чтобы через прижатые к ушам телефоны, через шорох и голоса, которыми полон эфир, мог услышать его доклад Покрышкин, Андрей Труд коротко, лаконично извещает руководителя полетов о появлении очередного самолета, идущего на посадку.

Майор Покрышкин, не прекращая радиообмена, согласно кивает головой и, скосив взгляд, посматривает влево, отдает кому-то невидимому приказание, провожает взглядом садящийся истребитель и снова подымает к губам микрофон:

– Пятидесятый, взлет разрешаю!..

Это – мне. Долго ждал этой команды. Но, услышав ее, даже вздрогнул, торопливо хватаюсь за сектор газа, отпускаю тормоза. Двигатель, получив обогащенную смесь, сразу же переходит с малых оборотов чуть ли не на максимальные, винт бешено завертелся, потянул машину вперед.

«Ты только двигатель, смотри, не форсируй, Костя. Машина совсем новая!» – тут же воспроизвела память строгое предупреждение техника звена техника-лейтенанта Григория Клименко.

Верно, самолет доверили, как говорится, с иголочки. Новый-новехонький, все в кабине блестит, все надписи четко выделяются, нигде ни пятнышка, ни царапинки, да и откуда им взяться – всего лишь пять часов налета имеет истребитель!

Перед тем, как сесть в машину, еще раз спросил техника, какой режим держать на заданной мне высоте. Дело в том, что, согласно плановой таблице, надлежало выполнить два полета. Первый считался «ознакомительным»: человек я в 16-м гвардейском авиаполку новый, только-только прибыл с пополнением. Правда, со мной уже подробно беседовали, установили уровень летной подготовки, степень боевой выучки.

Самолет – тоже новый. Если тип этого истребителя уже известен и на нем немного летал еще в 84-А полку, то предоставленный в мое распоряжение экземпляр не был еще как следует облетан, его только пригнали и лишь опробовали, сделав несколько полетов, и передали в строй.

Потому техник и напоминал не раз:

– Не перегружай машину, не форсируй двигатель!..

Как не понять его? Во-первых, кто же из авиаспециалистов не стал бы беречь самолет? Во-вторых, каждая боевая машина в прямом и переносном значении – на вес золота: цени его хоть как боевую единицу, хоть как вещь, приобретенную на народные средства.

Все идет нормально. Докладываю на землю: зону и эшелон занял. …Работа идет почти над самым аэродромом. Здесь – зона, отведенная молодым летчикам. И сделано это предусмотрительно: вражеские истребители блокировали почти все наши аэродромы на Кубани. Наш – не исключение, частенько наведываются «мессеры» и в район Поповической. Штурмуют, атакуют заходящие на посадку самолеты. А уж о неосмотрительных, увлеченных пилотированием новичках, да еще на новой для них, малознакомой, неосвоенной машине и говорить не приходится. Какой же фашист не клюнет на легкую добычу!

Вот и выбрали для молодых зону на виду. В стороне барражирует пара. Это опытные воздушные бойцы майор Павел Крюков и младший лейтенант Николай Чистов нас охраняют.

Набрав высоту, приступаю к отработке упражнения. Это фактически простой пилотаж. Но смысл его – восстановить навыки, развить и закрепить их, чтобы затем совершить переход от простого к сложному. И второе. Командир мой, наблюдая за полетами, должен определить степень подготовленности каждого новичка: спарок ведь не было… Вот и осваиваем «аэрокобру» после И-16, что называется, «на ощупь»…

Выполнил данное мне задание. Доложил об этом. И услышал:

– Тридцать три…

Это – домой!

Осталось рассчитать посадку с учетом сноса – сильный боковой ветер осложнял экзамен, затем произвести приземление в границах посадочных знаков.

Разумеется, самое главное сейчас не дать «козла», аккуратно «притереть» машину у полотнища, выложенного в виде буквы «Т».

Истребитель послушен. Земля надвигается довольно стремительно.

Легкий толчок – шасси «нащупали» землю и теперь катят по полю немного задравшую нос машину. Это – тоже новый элемент, и он не похож на укоренившийся на прежних типах машин навык посадки самолета.

Скорость падает, носовое колесо опускается – и самолет уверенно совершает пробег. Вроде бы все верно: сел, как полагается. А как со стороны «смотрелся» самолет – это скажет майор Покрышкин.

Покрышкин сказал:

– Все нормально. Готовься ко второму вылету. Выполнишь сложный пилотаж. Не забудь ранверсман – поворот на «горке»! Особенность помнишь?

– Так точно!

– Ну, давай, готовься!..

Все знали, что Покрышкин на похвалу скуп, словами не разбрасывается. Если говорит, все по делу, ничего лишнего. Фразы У него короткие, будто рубленые. Улыбается редко. Но характером Добр, сердцем отзывчив.

Накануне Александр Иванович занимался с новичками. Собственно, занятия он проводил со всеми летчиками полка, но особое внимание уделял группе новичков – молодым пилотам, пополнившим 16-й гвардейский авиаполк. Как раз в эти дни майора Покрышкина назначили на должность заместителя командира полка по воздушно-стрелковой службе.

Характерно, что вначале в других полках не очень-то большое значение придавали этой службе и порой доверяли ее технику, в лучшем случае – инженеру по вооружению. Сказывались недооценка ее, недопонимание роли и значения. И тут вдруг ее возглавил летчик, Герой Советского Союза, человек уже известный, в боях прославленный.

С первого же дня, как только Александр Иванович принял пополнение под свое командование, молодые летчики почувствовали его опеку.

Покрышкин знал цену неудач. Полк только весной 1943 года в боях на Кубани понес тяжелые потери – погибло 25 пилотов! Он не только переживал, он анализировал причины, повлекшие эти потери. Их было немало – и объективных, и случайных. Нельзя было оставаться безучастным наблюдателем происходящего. Надо было действовать!..

У майора Покрышкина были хорошие, надежные помощники – майор Павел Крюков, капитан Сергей Лукьянов, лейтенант Андрей Труд, младший лейтенант Николай Чистов… Проводя занятия, особенно по тактике воздушного боя, он нередко ссылался на них, на их «практику»: вот, мол, как в той или иной ситуации действовал конкретный, сидящий здесь же, рядом с нами, пилот. Мы поворачивались, обращая на счастливчиков восхищенные взоры. Но Покрышкин был прям и откровенен и не только воздавал похвалу. Нередко он анализировал чьи-то ошибки, обстоятельно раскладывал промашки, но, щадя порой самолюбие их «автора», предпочитал оставить его анонимом: он верил в каждого, он знал, что на ошибках тоже учатся, особенно молодые ребята. Много внимания акцентировалось на разборке тактических приемов противника, изучении применяемых гитлеровскими летчиками уловок, маневров, действий. Учитывался даже немецкий педантизм и конструктивные особенности той или другой вражеской машины. И много иных факторов, порой совсем неожиданных.

Он учил осмысленным атакам, уверенным, четко отработанным маневрам, стремительным, неотвратимым ударам – так, чтобы поразить врага наверняка, обязательно – победить!..

– Представьте себе, что вы едете на велосипеде или на мотоцикле, – обращается к нам Александр Иванович.

Мы тут же «представляем». Кое-кто даже руки перед собой держит на воображаемом руле.

– Хорошо, хорошо! – улыбается майор. – Поле ровное или Дорога широкая. Надо развернуться. В какую сторону скорее всего повернете руль?

Реакция быстрая и движения одинаковы: правая рука уходит рывком вперед, левая, естественно, назад.

– Влево! – отвечает Николай Карпов.

– Влево, влево, – утверждают Жердев и Голубев.

– А почему это – влево? – возражает вдруг Сергей Никитин.

– Захочу – и вправо поверну.

– Правильно: если захочу! А если инстинктивно, так сказать, подсознательно? Я ведь как задал вопрос: куда скорее всего повернете?

– А-а! – тянет Никитин. – Тогда, конечно, влево.

– Почему?

– В силу привычки, да и удобнее как-то, – размышляет вслух Сережа Иванов.

– Так, так!.. Почти убедительно, – майор усмехнулся. – Для того чтобы ответить на этот, казалось бы, простой вопрос, надо «заглянуть» и в физиологию, и в психологию… Человек устроен несимметрично. Поворот, как правило, он сделает в сторону слабой руки, как бы защищая наиболее важный орган – сердце. Теперь представьте, что вы оказались в экстремальных условиях – за вами гонится «мессершмитт» в левом развороте. Земля близко – уйти вниз, «нырнуть» под врага невозможно. Нельзя уйти и вверх – там, за облаками, ходят «фоккеры». А враг уже взял упреждение – вот-вот ударит. Ваши действия?

Будто обожгло: «моя» ситуация! О, теперь знаю, как и что надо делать: горьким опытом научен! Поднимаю руку.

– Давай, Сухов, излагай!

– Значит, оглядываюсь и вижу: «мессер» свое брюхо показал. Тут мешкать нельзя: фриц упреждение вынес, вот-вот ударит. Сам уже в облаке. «Месс», возможно, тоже войдет в него, а скорее, будет ждать меня на выходе. Ладно, пусть! Он наверняка убежден, что я буду продолжать левый вираж. Но я хитрее – делаю в облаке правый разворот. И пока он меня искать станет, в хвост ему зайду – и сам ударю!

– А ведь и впрямь – попадется фашист! – восклицает вдруг Николай Карпов. Он сидит рядом, все время внимательно слушает Александра Ивановича, весь в каком-то восторженном оцепенении. И вот прорвалась в нем накопившаяся энергия.

Разговор продолжается. Тактика в соединении с психологией увлекла ребят. Невдалеке сидят и другие «слушатели» – старшина Виктор Жердев и младший сержант Сергей Никитин. Поодаль – Александр Клубов. Этот уже многое испытал и повидал, многому обучен. Но не скрывает глубокого интереса к разговору и принимает в нем активное участие. Лицо у него рыжевато-красное – следы еще незажившего ожога. Ресницы еще тоненькие, коротенькие, белесые, еще отрастают взамен тех, что слизало пламя, когда летчик горел на подбитой в бою «чайке». Глаза у парня сверкают каким-то внутренним огнем: торопится Саша, рвется в новые бои. Угадываю его мысли: ему скорее хочется проверить в схватке только что услышанные «секреты».

Впереди сидят два лейтенанта – Виктор Примаченко и Вениамин Цветков. Этим тоже не терпится скрестить с противником огненные трассы.

Сержант Виктор Никитин что-то говорит своему соседу младшему сержанту Сергею Никитину. Тот усмехается.

Тихо перешептываются старший лейтенант Николай Ершов и щупленький сержант Вячеслав Березкин:

– Ты сегодня летишь?

– Запланировали…

– Тогда порядок! – Ершов доволен за младшего товарища.

Покрышкин обводит взглядом пилотов. О чем думает он в эти мгновения, что на душе у майора? Увидел новые лица и вспомнил, возможно, тех, других, с которыми летал крыло в крыло и которых унесла война? Старается предугадать боевую судьбу сидящих перед ним совсем еще юнцов? Или видит их, окрепших, возмужавших, слетанных, настоящими асами, бьющими хваленых гитлеровских вояк, которым небо пол-Европы служило полигоном? Там набрались они боевого опыта, там взращивали свою амбицию. «И вот этим юнцам, наверное, – думал Александр Иванович, – суждено добивать тех вояк, окончательно развенчать миф о непобедимости „ангелов смерти“ люфтваффе».

К весне сюда, на Кубань, слетелась целая стая хищников. Геринг послал свои лучшие кадры спасать репутацию «непобедимых воздушных сил» – 3-ю истребительную эскадру «Удет», 51-ю «Мельдерс», 54-ю «Зеленое сердце», а затем и «Бриллиантовую эскадру», эту особую группу асов, летавших на лучших истребителях Германии – «Фокке-Вульф-190»… В документах на сбитых вражеских летчиков значилось о принадлежности их к эскадре «Ас-пик». Падали на землю асы, неделю тому назад снятые с противовоздушной обороны Берлина, мастера авиационного спорта, пересевшие на истребитель…

Война в воздухе в апреле – мае достигла своего апогея. Нелегко давались нам победы. Многих крылатых бойцов недосчитался полк. Но ребята дерутся, как львы. Скоро – и молодых черед.

…Занятия ведутся регулярно. Теоретическая часть подкрепляется, развивается, усиливается практической. В свою очередь, разборы полетов – тоже отличная учеба.

…И вот лечу на сложный пилотаж в зону. Помню наказ майора Покрышкина сделать ранверсман – поворот на горке. Привязался только поясным ремнем. Плечевые ремни решил не надевать совсем: они мешают вести круговой обзор. Вон вдали, на синеватом фоне протянулись две тоненькие ниточки инверсии: вражеские «охотники»! Высматривают добычу. Невдалеке, стремительно набирая высоту, ушла на перехват дежурная пара наших истребителей. С высоты хорошо просматривается даль. Внизу, в кудрявой зелени садов станица Поповическая. К северной ее околице прижалось огромное поле нашего аэродрома.

Настроение прекрасное, на душе легко: стал ведь уже «настоящим» истребителем!.. Рядом надежные товарищи. Да и сам не промах: веду круговой обзор, набрался храбрости, ищу противника. Самолет полностью снаряжен боекомплектом. Чуть что, могу сразиться с врагом. Семь огневых точек – сила!

Зона. Одна за другой выполняются все горизонтальные фигуры, начинается комплекс вертикальных. Закончив его, самолет некоторое время идет со снижением, потом осторожно подбирается ручка – больше, больше. Линия горизонта убегает, а сверху наползает синева, мелькают белесые тонкослойные облака. Вот-вот самолет, описав по вертикали полукруг, выйдет в верхнюю точку, ляжет на крыло и, опустив нос, перейдет в пикирование.

Все идет своим чередом. Но что это? Истребитель, словно бы отяжелев, теряет скорость. Дать газ? Но техник ведь предупреждал: ни в коем случае не форсировать мотор!

Пока размышляю, самолет лег на спину и… сразу же перешел в перевернутый штопор.

Этого еще не хватало! Обычный штопор не так уж и давно тревожил летчиков, пугал их. И хоть в далеком 1916 году знаменитый русский летчик Константин Арцеулов, проявив новаторство, разгадал причину этого «грозного» явления и победил дракона, унесшего не одну жизнь, на мгновение вдруг ощутил себя на месте Арцеулова, пытающимся разгадать причину перевернутого штопора и найти способ обуздать его. Но как мало времени, какие слабые возможности! Неведомая сила отрывает от сиденья. Ноги сошли с педалей, и вот уже болтаюсь из стороны в сторону в просторной кабине. Пытаюсь за что-нибудь ухватиться – уж очень неловко и неудобно чувствовать себя в состоянии невесомости. А тут еще ремень слабо затянут, к тому же на педалях не оказалось контрящих ремешков.

Положение странное: земля оказалась над головой. Значит, повис «вверх колесами». Ручка вибрирует, никак ее не захватить, бросает из стороны в сторону. Убран газ, дан снова, но ничего не получается: педали не достать, руль поворота бездействует. Мало того, фишка рассоединилась, и радиосвязь прервалась.

Виток за витком, к земле. Машина неуправляема. Высота три тысячи метров, две с половиной, полторы… Земля мелькает где-то рядом. Ах, Арцеулов, победивший штопор! Отважный и решительный сокол, подскажи, что должен делать пилот в подобной ситуации на истребителе типа «аэрокобра»?

Мысль работает быстро, четко. Под комбинезон холодными мурашками заползает страх: еще два-три витка и, как говорят пилоты, «полон рот земли». Мозг в какие-то мгновения успевает перебрать советы, инструкции, рекомендации, читанные в приказах, слышанные от бывалых «пилотяг». Нет, ничего дельного так и не вспомнилось. Да и некогда вспоминать. Выход один…

Рывком хватаю справа красную ручку – и дверца кабины в мгновение, ока отваливается. В кабину гудя врывается тугая струя воздуха. Миг – и замок привязных ремней открыт. Какая-то сила выхватывает меня из кабины.

Собравшись в комок, выкатываюсь на правую плоскость и соскальзываю с нее в бездну. И тут вижу, как самолет из перевернутого перешел в обычный штопор…

Над головой вспухает белый купол. Скорость падения уменьшилась, упругая сила начинает медленно раскачивать, как на качелях.

Где же самолет? Не видно. Земля приближается. Хорошо различаются зеленые и желтые прямоугольники огородов, серая лента проселочной дороги и сбегающие с пригорка к небольшой речушке квадратики домов. И вдруг замечаю свой истребитель. Он неслышно, осенним листом, плавно снижаясь, идет к земле. Летит так, будто управляет им искусный пилот. И так же плавно, осторожно отвернув от домов, плюхается на чей-то огород.

Из ближайших хат стали выскакивать люди, к самолету что есть мочи спешит детвора, от детишек стараются не отстать женщины, спотыкаясь, бегут за ними и старики.

Земля рядом. Подтягиваю стропы… Удар. Парашют плавно накрывает подсолнухи.

За частоколом подсолнухов виднеются ровные ряды зеленых кустиков – помидоры. С другой стороны растет картофель. Быстренько собираю парашют и спешу к самолету: до него рукой подать – метров пятьдесят. Он лежит цел-целехонький, как ни в чем не бывало. Только крылья опущены будто у подстреленного орла. Жаль стало: как же, загубил такую машину!

Взваливаю парашют на согнутую от горя спину, выхожу по тропинке на улицу. На душе кошки скребут. Голову опустил: что же будет теперь? Не иначе, судить станут. Не оправдаться…

До крайних домов станицы еще не дошел, а уж навстречу пылит полуторка, притормозила. Из кабины выскакивает Григорий Клименко.

– Ты куда это собрался?

– В тюрьму, куда ж еще! – отвечаю, а у самого к горлу подкатывается ком.

– Ладно тебе, садись, горемыка!..

Забрался я в кузов, сел на парашют. Как доложить начальству, что сказать?

И тут же собственный ответ готов: «Правду скажи! Подробно объясни, как все произошло».

…Машина подкатила прямо на старт, к командному пункту. Командир полка здесь же. Только вскинул руку к виску и начал Докладывать, Исаев жестом остановил меня:

– Иди к Покрышкину. Пускай он решение принимает! Подошел к майору, доложил.

– Ну что? Иди, продумай свой полет, хорошенько проанализируй, а на разборе доложишь. Там и разберемся.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru