# Жажда всевластия

Станислав Синицын

2024 год. Мир Гонки компьютерных технологий. Мир Сетевого прогресса и безостановочных попыток создать ИИ – идеальный искусственный интеллект.

Одна из таких попыток, похоже, увенчалась успехом... на беду создателям. «Бог из машины», нелегально созданный в подпольной лаборатории, совершает нелепое убийство – и ставит под угрозу системы информационной безопасности обеих сверхдержав нашей планеты.

В ответ запускаются еще не опробованные до конца «легальные» ИИ. «Сетевая война» приближается с бешеной скоростью...

> Когда ты идешь к власти, под твоими ногами должны скрипеть не судьбы растоптанных тобой людей, а рассыпаться в прах собственные иллюзии.

## Глава 1. Обыденные стороны подвига

25 мая 2024 года

> Вот старый паровозный шатун.

> О нем можно сказать, что весь срок своей

> службы он вертелся как белка в колесе,

> а можно сказать, что он повидал мир.

> Какой из ответов будет правдой?

> Из современной философии

Комнату осторожно наполнил звон хрустальных колокольчиков. Я раскрыл глаза: раздвигались шторы, и желто-зеленые, чуть янтарные сумерки ночника медленно уступали место рассвету. На потолке вырисовывались лиственные узоры.

Доброе утро. Сейчас 7: 01 утра.

Подъем – это всегда чуточку поступок, чуточку рывок вперед, даже если это привычка. Надо выбираться из-под теплого одеяла, начинать всю дневную круговерть. Надо выпадать из нирваны полусонных размышлений и идти вперед.

Утренняя хандра. Забыть. Туалет, душ, бритье, завтрак.

Сегодня бутерброды с копченым сыром, чай и коржики – голос домового, как всегда, предупредителен.

Сводку новостей по семи каналам.

По количеству упоминаний – массовая смена во втором эшелоне китайского руководства, – на экране кому-то заворачивают руки за спину, кто-то убегает от камер, – восемь арестов по обвинению в коррупции, пятнадцать отставок, шестерых не могут найти, три самоубийства.

Неслабо. Черт! В чьих группах состояли?

Гуанчжоуская группировка и Нанкинский клан. Говорят о размене фигур, начале конфронтации.

Стоп, остальное вечером. Дальше.

Две авиакатастрофы, Австрия и Индия, – горящие обломки на полутемных полях, вокруг них суетятся люди, льется пена, вспыхивают прожектора.

Дальше.

Продолжается блокада дорог в Италии. Сегодня будут разгонять персонал придорожных кафе – картинка баррикад и пустых дорог. Баррикады сложены из пластиковых столиков и стульев, обвязаны какими-то веревками и почти безлюдны. Персонал явно пользовался подручным материалом и спокойно отправился спать, выставив часовых. Взять бы их сейчас, но сверхурочные карабинерам встанут дороже.

Вечером и посмотрим.

Успешное начало разведения шерстистого носорога.

Ладно, рядом нет ничего чрезвычайного?

Нет.

Отбой. Карету к подъезду.

Одежда, лестница, гараж. Это все настолько обыденно, настолько привычно, что потом с трудом вспоминаешь цвет стенок гаража. По-настоящему просыпаешься только в машине. На выезде из поселка тебя проверяют камеры охраны, их безразличные объективы на гибких стеблях манипуляторов заглядывают в салон, даря тебе отражения собственных глаз. На улицах, в потоках таких же, как твой, полуразумных автомобилей, видны медленно просыпающиеся лица. А вокруг – прозрачное, свежее майское утро, радостное и счастливое. Свет становится все ярче, насыщаются краски. Заторможенность уходит окончательно, мелькающий пейзаж вымывает ее из головы, мозг превращается в челюсти, готовые разжевать любую задачу. Мышление поднимается до рабочего уровня: окружающие предметы превращаются в пучки идей и причинно-следственных связей, лишь слегка прикрытых материей.

Место работы – мечта многих, предмет зависти и громадных неудобств. Географически все прекрасно: Зеленоград, как был, так и остается немножко силиконовой долиной. Москва под боком, фактически мы в городской черте. Здесь, в бесконечном круговороте жизни, можно купить любой нужный товар и отыскать любые развлечения. Вот только работа не дает развлекаться. С такой работой лучше жить в герметично закупоренном городке где-нибудь на Урале. Чтоб три ряда колючей проволоки вокруг и свобода маневра внутри. Поближе к очагам цивилизации нас держит прогресс. С ним надо идти вровень, в крайнем случае отставая на полголовы. Для этого самые неожиданные товары за несколько часов должны быть выдернуты, добыты, доставлены – как из цилиндра фокусника, будто по мановению волшебной палочки. Готовый продукт надо тоже отдавать быстро, к нему слетаются десятки заказчиков, которым недосуг путешествовать. Иногда надо лицом к лицу переговорить с самыми неожиданными людьми, и не все они согласятся ехать куда-нибудь в тайгу.

С другой стороны, подспудно меня давит секретность – понемногу привыкаешь проходить через ежедневные обыски, просвечивания и простукивания, как работник монетного двора или государственного казначейства. Косвенные проверки всех твоих знакомых, невозможность записывать хоть что-то на рабочие темы вне изгороди, почти забытый стыд – все по отдельности стало привычно, но иногда мешает думать, мысли будто запутываются в липкой паутине.

Машина подъехала к зданию. Они хорошо смотрятся на фоне друг друга: металл балок вороненых оттенков и пластик окон иссиня-черного цвета против темно-зеленого, насыщенного цвета капота. У обоих очертания тающих льдин. Да... Миг романтики перед работой: машина протискивается в темный зев проходной. На въезде никаких проверок документов, обыска и тому подобного – прогресс все-таки. Просвечивают все, и хорошо, что не рентгеном. Теперь ее надо провести вдоль светящейся полосы к своему боксу. Эта проводка – чистая фикция, управление перехватывается системами здания, но психологи считают, что это вырабатывает чувство ответственности, внимательности и чего-то еще. Вообще эти психологи, сросшиеся с управлением охраны, порой слишком напоминают то ли Торквемаду нашего времени, то ли Орвелла, начавшего искренне работать на коммунизм.

Гаражный бокс – самый обычный, выкрашенный серой краской, немножко пыльный. Когда выбираешься из машины, выходишь через дверь в его задней стенке и попадаешь в эдакий индивидуальный предбанник, выделанный желтоватым пластиком. А потом повторяешь процедуру, что принята на монетном дворе и любом уважающем себя алмазном прииске: оставляешь один комплект одежды в первой кабинке, а второй надеваешь в следующей, уже после контрольной рамки. Подобные проверки имели смысл лет пять назад, но сейчас толку в этом нет почти никакого. Если кто-то пронесет с собой биологический «жучок», наличие или отсутствие на нем одежды при контроле никакой роли не играет – все равно его обнаружат по другим признакам. Наномеханизмы, эти умные комки атомов, отловить еще труднее, и как этим занимается охрана, я вообще представляю с трудом. Тогда зачем так делается? По-моему – только из экономии средств и бюрократической лени. То есть психологи наверняка заготовили мегабайты убедительных объяснений, что это тоже нужно, что это тоже вырабатывает подсознательную уверенность в постоянной слежке, а значит, такой же подсознательный страх предать, и вообще от этого много пользы. Просто ремонт влетит в такую копеечку и истреплет столько нервов начальству, что с этой процедурой мирятся, как с мелким неудобством. Второй комплект одежды, впрочем, свой, и менять его можно почти каждый день, так что вся женская половина персонала успевает гоняться за модой.

Из второго предбанника после писка контрольной аппаратуры и вежливого жеста возникшей голограммы надо выйти в общий коридор к лифтам. Голограмма, кстати, достойна отдельных слов – из стены высовывается лицо какого-то бесполого существа, снабженное вымученной улыбкой, и рука, одетая в смесь военного мундира и больничной пижамы. Всем этим добром можно безотказно пугать детей.

У лифтов всегда очередь – два-три человека будут стоять у створок даже в полночь. Иногда за кем-то андроид несет приборы, иногда катиться тележка, загруженная инструментарием. Но подолгу у лифтов тоже никто не стоит – полминуты ожидания, и его прозрачные двери распахиваются. Трудно решить, это очередная выходка психологов или просто такая программа оптимизации работы машин. Институт никогда не спит, и бессонница организации рождает причуды в ее работе.

– Доброе утро! Ты чего, вах, такой грустный? – Давид, технарь-узловик, пытается выгнуть брови так, чтобы они могли соперничать с кривизной его носа. Национальный колорит как дежурная шутка.

– Нормально. – Я и правда мрачновато смотрюсь перед работой. – Как наши, проиграли, выиграли?

А шут с ними, результат без игры знать не хочу, досмотрю вечером.

Лифт глотает нас и поочередно выплевывает – каждого на своем этаже. Перед входом в отдел архитектоники – последняя проверка: надо просто приложить руку к панели.

Архитектоника компьютеров в институте – эта моя сфера. Где-нибудь на фирме или в концерне всегда есть отдел дизайна и эргономики. Ведь компьютеры должны продаваться и быть красивыми и удобными. Есть в корпорациях и отделы архитектуры компьютеров – ведь все эти новые процессоры, дисководы и тому подобные вещи надо как-то уместить в одном ящике, и чтоб этот ящик не был слишком большим. Отделы архитектуры никогда не живут в мире с дизайнерами: идет вечный конфликт продавца и технаря – первый хочет чего-нибудь модного, необычного, дешевого, а второй – сложного и дорогого. Грызут они друг друга по этому поводу нещадно: вечно между ними подковерные интриги, громкие скандалы и слухи о сокращениях. Вплоть до членовредительства и убийства.

Но все эти разборки – удел фирм, так там борются с бюрократией и экономят средства. У нас главное – производительность. Наш товар и так покупают: военные, академики, те же фирмачи. Он не нуждается в обычной рекламе, как удав кролика, приманивающей человека к прилавку. К нам идут те, кому надо в вычислениях быть чуть быстрее и мощнее своих конкурентов, те, которым это необходимо срочно, немедленно. Приходят как заговорщики к оружейнику, первому склепавшему очередную убийственную игрушку. Быть может, завтра такие игрушки появятся на каждом углу, тогда вспомнят и про дизайн, и про скидки, но здесь, сегодня и сейчас их можно достать только в одном месте. Единственное, что иногда делает институт, – напоминает чиновникам и промышленникам, что в первую очередь подобные нужды надо ликвидировать у своих специалистов, и лучше им работать на нашей технике. Импортные глаза все-таки чужие, могут увидеть лишнее. Поэтому за внешний вид и за компоновку машин отвечает один отдел – архитектоники. Мой отдел. Четыре этажа в левой башне, сорок два человека персонала, сотни компьютеров, десятки разновидностей автоматов. Самый маленький отдел института.

Собственный кабинет – хорошая вещь, такая индивидуальная ячейка на втором уровне отдела, в середине башни. Хорошая не столько иллюзией тишины и одиночества – ни того, ни другого почти не бывает, – сколько тем подсознательным ощущением, что тебя никто не хлопнет по плечу, никто не будет стоять у тебя над душой, когда ты принимаешь решение, а ты в это время на экранах видишь всех или почти всех сотрудников. Есть в этом привкус шапки-невидимки, центра паутины и командного бункера одновременно – место власти, делающее тебя незримым. В остальном это средних размеров комната в салатовых тонах, умеренно заставленная оборудованием, так же умеренно увешанная картинами и деревянными масками. Какую-то часть из них нарисовал и вырезал в свое время я сам. Странный предмет для гордости.

Наконец подхожу к рабочему месту, любимому анатомическому креслу. Несколько секунд расслабления, когда ткань облегает тебя, создает иллюзию невесомости, и ты паришь наедине со своими мыслями. Часы на стене показывают без десяти восемь. Пора. Леплю на левый глаз «монокль». Протягиваю руки над панелью, смотрю, как она загорается огоньками систем, обретает объем, глубину, насыщается изображениями, и впускаю в себя этот поток информации.

Мои руки «расплетают» модель, видно, как красно-оранжево-синие потоки воздуха обтекают плату и как отдают свой жар процессоры.

Ясно, на оперативке.

Конструкция совмещения и эргономика блока 14/3 «Ухо тушканчика». Их параметры... серия вспышек цифр. Повертел возникшую картинку модели. Складная штучка. Есть в ней толика несовершенства, показной изящности. Точно, слишком вычурна. Но параметры в норме, не буду придираться.

Утверждаю на воплощение – взмах руки и палец на панели.

Разногласия и нечетко поставленная задача в вопросе модели 2341а, – картинка, исчерканная красным, список каких-то претензий. Вечно Кириллыч не хочет ни за что отвечать. Ладно.

На оперативке...

И так полчаса, не больше минуты на ответ. Надо разгрести все то добро, что наваяла ночная смена: понять, что сделали хорошо, а что провалили, разобраться, поставить новые задачи, наградить непричастных и наказать невиновных.

– Внимание, общий сбор руководства к часу дня, – голос секретаря предупредителен, вежлив. Руки на секунду замирают над панелью. Это предвещает серьезное дело – не обычный селектор. Личное присутствие необходимо или для какого-то выговора, или для объявления чего-то секретного.

Оперативка. Большой экран пульта распахивается будто окно, вижу второй эшелон – шесть лиц начальников «конторок», как шутим мы между собой. Будто в черной бархатной пустоте кто-то выложил ожившие фотографии. Змеиный клубок, если подумать честно. И меня, как одного из бывших «змеенышей», оказавшегося более удачливым, более зубастым и пройдошливым, не любят больше всего. Мне улыбаются, иногда льстят и делают комплименты, но никогда нельзя забывать об осторожности. Это не вендетта, сейчас никто не позволит себе саботажа, откровенных интриг, просто если меня вдруг не окажется на месте, если я зазеваюсь или оступлюсь – подчиненные немедленно пройдут по моей голове вверх по карьерной лестнице.

Может быть, это и не способствует идеальному психологическому климату, зато очень помогает при работе – отставать, лодырничать, перекладывать свои обязанности на подчиненных, наконец, просто засидеться на своем месте почти невозможно. Сожрут мгновенно.

– Доброе утро, коллеги, – киваю в темноту и получаю ответные кивки с портретов.

Приступим. Отдел математиков вчера дал вводную – им необходимо пиковое быстродействие машин следующего уровня... На экран послушно выпрыгивает цифра, но ее я и так помню, – узловой отдел сообщил о наличии у них подходящих процессоров. Придется делать новую архитектуру, но математикам готовая машина нужна уже через неделю, – почти то же самое я говорил им вчера. Тогда же они получили техническую информацию, сегодня надо ждать предложений.

– Ольга Карловна, прошу вас. – Начинаем всегда с общеконструкционного бюро.

– Новые решения – в пределах допустимых вариаций... – Вообще-то эта старая мегера с лицом удачно замаскировавшегося под человека скорпиона свое дело знает, – так что можно воспользоваться проектом 12уар6 без особых изменений.

В темноте возникает очередная модель – она рябится сечениями, цифрами размеров и перекрестными ссылками.

– У других есть возражения, дополнения? – вполне дельную мысль подала.

– А периферии новой к процессору заявлено не было? Могли бы лишний раз не возиться. – Скрипчакову, дизайнеру, всегда лень работать, в чем-то он прав, и если напрячься, из дирекции можно выбить и весь остальной объем посылки, но что мы тогда тут делаем? Солитер раскладываем?

Нет, мы и так по лимиту сходства у края ходим, кстати, во многом по вашей милости. Предсказуемо мыслить стали! Думаете, перекрасили корпус, финтифлюшек понавешали, и никто не узнает? А там докопались, и наше счастье, что доказать ничего не получилось!

– Ну кто знал, что и там сюжетами Возрождения увлекутся? На естественную эстетику потянет? – Дизайнер начинает входить в раж спора.

– Это уже обсуждалось! И вообще халтурим много. Пора прикрутить гайки... Утверждаю общее направление работ по предложению Помеженцевой. Следующий вопрос – нейрошунт с недоработанной конструкцией. Пятый день возимся, в чем дело?

– Павел Иванович, электромагнитные поля – в полной петрушке. – И слова Зубченко, отвечающего за этот участок работ, подкрепляются картинкой: будто переплетение теней закрывает очередную модель. – Узлы вместе работать не будут: резонанс к чертовой матери сигналы сдвигает.

– Каждый по отдельности узел резонансов не дает?

– Нет, дело в кучности. – Стоило на картинке разлететься в разные стороны деталям модели, как переплетение теней рассеялось, испарилось.

– Защиту усиливали? – пытаюсь разобраться в картине процесса, свести детали появления теней. Это как собрать кубик Рубика из блоков разной величины. Начинаю ощущать несовместимость, вот-вот она выльется в цифры расхождений.

– Да, Павел Иванович, помогает плохо. Просто эта петрушка несовместима.

На экране – формулы и расчеты, диаграммы и выкладки. Зарываюсь в них.

– Если посмотреть... Есть резон. Я подам заявку узловикам. А ты пытайся, новый материал задействуй, подумай. В крайнем случае – поделим корпуса.

Вопрос идет за вопросом, пока все наиболее срочные не разрешаются или не отодвигаются на неопределенный срок. Всплывают, как мусор в речке, новые проблемы.

Время после оперативки не слишком отличается по темпу работы. Просто дается отбой обязательному присутствию, и дальше проблемы обсуждаются с глазу на глаз. Но работа не состоит из общения с сотрудниками только своего отдела. По большому счету, я не могу вникнуть во все технические проблемы, и часто мои решения основываются на общей логике. Моя основная задача – организация работы. Кроме поддержания дисциплины внутри него, необходимо работать локтями в толпе других отделов.

Положение наше среди этих гигантов незавидное. Математики занимают всю северную башню, прилегающие галереи, и в штате у них три сотни человек. Нейрофизиологи оккупировали подвалы, что при их численности элементарно. Безопасники вообще смогли позволить себе получить фасад. Не говоря уже о вотчине Торговца. Но разве дело в занимаемой площади?

Деньги и ресурсы, вот основная наша беда. Узловики, отвечающие за производство отдельных важнейших деталей, могут в любой момент позволить себе выкинуть полсотни тысяч долларов на проверку очередной теории. Когда у них плохо заводился новый процессор, умудрились в Дубне у ядерщиков пузырьковую камеру выбить. Во временное пользование. Они вообще основные клиенты безопасников и отдела внешних сношений – все время чего-то требуют. Нейрофизиологи, как жадные языческие боги, хотят человеческих тканей или натурных экспериментов, и хоть делается все почти легальным путем – стоит это тоже порядочно.

Мы – конечное звено этой цепочки. Истинность каждой отдельной теории до нас многократно проверяется, нам остается только собрать их в едином ящике, особо не заботясь о его внешнем виде. В общественном мнении наша работа не сложнее игры с детским конструктором, и сколько бы мы ни сказали слов в его опровержение, этого всегда будет мало. Нас постоянно хотят сожрать те же узловики, где-то всегда висит план нашей реорганизации, подчинения другому отделу.

С другой стороны – такие планы есть в отношении каждого отдела, даже безопасников. Мы достаточно уникальная структура, чтобы держать нас в виде отдельного подразделения. Но мы – самые маленькие, и я могу идти на конфликт с другими отделами только когда абсолютно уверен, что прав. А сейчас надо ругаться с финансистом всея института, Абаковым, которого за глаза никто кроме как Абакой и не называет.

Человечек этот не то чтобы мерзостный или подлый, просто до ужаса скупой. Даже его внешность иссушенной селедки, которая почему-то начала источать жир и масло, сморчка, буквально истекающего потом, не создала ему такой плохой репутации, как его скаредность. Это, наверное, свойственно всем финансистам – воспринимать выдачу денег из кассы, как жертву части собственного сердца, но Абака довел ее до карикатуры на самого себя. Причем он умудряется не перегибать палку: отказывай он всем или устраивай слишком большие скандалы при обсуждении финансирования, его бы попросили с должности. А этот скряга, стеная, охая и причитая, внимательно выслушивает ваши аргументы, и если они будут достаточно серьезны, деньги и ресурсы вы получите. Все-таки он остается главбухом высокого класса, да и в наших делах за столько лет понимать начал. Разумней всего было бы пропускать его завывания мимо ушей, но в Абаке, наверное, погиб великий трагический актер, он так эффективно бьет по мозгам своей мимикой, жестами и словами, что каждый разговор с ним считался подвигом.

Наши психопатологические безопасники только радовались такому обороту дел – сотрудники значительно экономнее расходовали фонды, которые давались им такими нервами. Для них прелесть ситуации состояла еще и в том, что Абака умел чутко улавливать настроение начальства, и когда оно сдвигало брови – безропотно открывал сокровищницу.

Масса недругов хотела бы записать его в ряды национальности, прославившейся своим ростовщичеством, но никакого однозначного результата – этнического или морального – получено не было.

Против обыкновения связаться с ним оказалось непросто.

– Игорь Евграфьевич, ругаться будем или по-доброму разойдемся? У меня истощаются средства на материализацию и вообще...

– Давай после часа, а? Я сейчас занят. – Почему-то он не стал ввязываться в спор, а тихо исчез с экрана.

После часа, так после часа, кто бы возражал? Только почему наш отдел узнает институтские новости последним? Я под деловыми предлогами обзваниваю полдесятка адресатов из соседних отделов, но ничего похожего на тревогу или панику не вижу. Потом наваливается еще тысяча и одно дело, из-под вороха которых выбираюсь только к обеду.

Прием пищи – дело обязательное, даже если ты совершаешь подвиг. Многие так не думают и строят из себя героев, работая без перерывов и выходных. Эти бегуны на короткую дистанцию скоро сходят с дорожки, потрепав нервы окружающим. Что ни говори, а правильная еда – основа. И к полудню работа людей по институту замирает.

По зданиям есть полдесятка маленьких уютных столовых, но они почти всегда пустуют. Есть некое место для общего обеда в каждом отделе, и чтобы не отрываться от коллектива, начальству рекомендуют перерывы проводить именно там. Коллектив, однако, испытывает мало радости от непосредственного общения с вышестоящими личностями, и все предпочитают сдвигать свой перерыв или заказывать еду на рабочие места. Психологи здесь бессильны – стать ближе к народу через совместное принятие пищи почему-то никак не получается.

В результате я спускаюсь на этаж ниже и обедаю в гордом одиночестве, ловя свое отражение в зеркальных колоннах. Рядом сиротливо стоит сервировочная тележка и тихо звучит Моцарт. Порой это слишком похоже на быт готического замка, не хватает только закопченного потолка (здесь он белый) и развешенного по каменным стенам оружия. Изредка со мной обедает заместитель, и дни рождения начальников бюро мы обязаны отмечать вместе. Обычно же стук моей ложки – единственное, что прерывает музыку.

Скука? Как можно так вообще работать? А между тем мы занимаемся одной из самых интересных, сложных и опасных работ на свете. Просто мы во второй шеренге, на запасном аэродроме, в тыловых частях наступающей армии. Хотя это, наверное, уже нуждается в пояснениях.

## Глава 2. Дом родной, ты кто такой?

25 мая 2024 года

> Господи, помоги мне переварить все то, чем я так славно угостился!

> Классическая фраза духовного лица

Информация распространяется между людьми, повинуясь тем же законам, что и электрические разряды. Чем более явно ее наличие в одном месте и чем сильнее ее хотят заполучить в другом, тем больше вероятность, что она пройдет через любую изоляцию. Главная проблема в бесконечной гонке за ее получением – это темп. Высокотехнологическая новинка, которая хоть пять лет не была никем украдена, по сути своей уже мало кому интересна, как неинтересна вчерашняя заря летучим мышам. Это пройденный уровень техники, и такие экспонаты ставят на полку рядом с фотоаппаратами Джеймса Бонда из серий восьмидесятых годов прошлого века.

Хорошо украденная разработка это та, которую автор не Успел донести до патентного бюро, которая свежа настолько, что еще грамотно не защищена, не заявлена разработчиком как своя. Увы, чтобы получить деньги, банды высоколобых вымогателей заявляют о своих успехах и перспективах еще до того, как окончательно представили сами себе, что, собственно, они намерены сотворить. Из-за этого хронического анонсирования открытий информацию надо взять не только горячей, но и поместить ее в не менее теплое место. Количество таких мест весьма ограничено, патентное право не дремлет, поэтому первый выход нашли в «фальшбортах».

В самых общих формах это выглядит так: в любой мало-мальски серьезной конторе, занимающейся ИИ[1], например, в нашей, присутствует целая россыпь микроскопических бюро, которые интересуются всем на свете – от астрологии до получения чистой глюонной плазмы. Если откуда-то выпадает свежая, «ничейная» разработка, которую срочно необходимо сделать своей, одно из таких бюро имитирует ее создание. Задним числом возникает документация, планы отчетов, выговоры за медленное продвижение темы. Три-пять человек, как правило, молодых специалистов, вдохновенно учат материал. Спустя несколько дней экспроприированное добро можно легализовывать без всяких опасений, и тогда обокраденным доказать свой приоритет не проще, чем вплавь пересечь океан. Так были переварены груды мелких изобретений. Бюро получает щедрую премию, но люди карьеры на этом не делают. Их могут использовать еще раз, и даже неоднократно, однако никуда не продвинут. К тому же «фальшборт» применяют далеко не всегда. Чем сложнее и дороже открытие, тем больше должно быть число «разработчиков» и тем больше шансов вскрытия этой нехитрой комбинации.

Спрашивается, почему бы просто не купить? Очень, очень дорого, как и всякие сведения по ИИ. Ожидаемое всеми бессмертие – дорогая вещь. Потенциальное, но достижимое бессмертие как конечный плод нашей работы вообще бесценно. А ИИ – это автоген для сейфа, это шаг к вечности, это первая ступень ракеты. Естественно, ни один дурак не будет продавать открытия этого профиля по цене очередной игрушки. Приходится красть, изобретательно и разнообразно делать чужое своим, хоть это и становится все сложнее.

Не одни мы такие умные: «фальшборт» применяют почти все, и многие уже научились с этим бороться. Кого-нибудь из новоявленных «гениев» начинают усиленно приглашать на семинары и симпозиумы, иногда так зазывают все бюро. Бесконечно прятать людей в шарашках невозможно, не то время, рано или поздно кто-то из «фальшбортников» оказывается на виду. Там его по всем канонам детективного жанра пытаются раскрутить, вызвать на откровенность, уличить в плагиате. Хотя молчать как рыба в прямых интересах «изобретателя», за всеми не уследишь – что-то время от времени всплывает. Слава и лесть губительно действуют на молодые умы. Так мы чуть не потеряли «лабораторию» Ежилецкого. Пока скандалы удается душить в зародыше, но сейчас все больше вырабатывается привычка применять «фальшборты» против программистов-одиночек и изобретателей-энтузиастов. Эти по крайней мере не могут даже затеять длинного и дорогого судебного процесса, если только не успеют продать свои находки другому центру.

Второй метод, значительно более старый и почтенный: переманивание на свою сторону отдельных «светлых голов». Увы, тоже показал себя малоэффективным. Это все равно что воровать шестеренки из хронометра или колеса у велосипеда. Даже если украсть корпус часов, но забыть об их содержимом, время он показывать не будет, а на одном колесе, пусть и с педалями, далеко не уедешь. На свою сторону надо переманивать целые команды, по возможности с оборудованием. Так переманили группу сингапурцев, соблазнив их поместьями в десятки гектаров. Что самое смешное – в этих поместьях они почти и не бывают, сидят за работой.

Дело это до крайности хлопотное, сложное, дорогое, может не дать немедленных результатов. Как дрожжи могут не поднять плохое тесто, так даже целая команда иногда оказывается выведенной из русла технического процесса и превращается в дорогостоящее украшение: как наши же эмигранты, к тому времени натурализовавшиеся англичане, выкупленные обратно за чудовищные деньги, побарахтавшись без особого успеха два года, вернулись на Туманный Альбион. Не нищими, но большую часть миллионов у них отобрали. Да и вообще иностранные специалисты это почти всегда пятое колесо в телеге – устойчивость есть, скорости нет. Так было и с наемными офицерами в армии при Петре, и с заезжими авиаконструкторами при нэпе.

Другое дело, когда идет гонка «ноздря в ноздрю», когда к украденной информации другая команда все равно придет, через неделю или через месяц. Тогда доказать, что открытие «чье-то», нереально даже теоретически, в ход идет все содержимое арсеналов, забывают об этике и морали и очень мало смотрят на закон. Но такие ситуации не то чтобы редки, а очень быстротечны. Недели, иногда дни, еще реже месяцы – и одна из групп либо отстает, либо информация обнародуется, и появляется ее владелец. Тогда ее надо либо покупать, либо использовать нелегально, а после того, как за подобные авантюры Южная Корея поплатилась информационными санкциями и десятой частью своего годового дохода, всякое государство и любые легальные организации с такими вещами чрезвычайно осторожны.

В итоге единственный способ нелегальную информацию использовать массово и при этом не наживать проблем, это иметь собственные мощные институты, которые как жернова переработают любую попавшую к ним идею до полной неузнаваемости.

Опять-таки содержать такие учреждения не так просто. Если жить на одном ворованном, это вылезет наружу меньше чем через год: когда одни и те же люди осваивают украденные знания и «двигают» вперед отрасль, это неизбежно. Законы Паркинсона неумолимы: кто-то чуть-чуть поленится, кто-то недосмотрит, кто-то заболеет. Дело может дойти до того, что будут забывать стирать клейма с процессоров и вымарывать авторские коды из программ. Сколько после этого по судам ни говори, что находка твоя, тебе уже не поверят. Страна-напарница Южной Кореи, та самая, что увлекается идеями чучхе, тому подтверждение: ну изобрел Чо Со Пин, твердый коммунист, новую компоновку процессоров, ну украл сеульский «Квантиниум» эту радость, дальше-то что? Подавать в суд оказалось бесполезно – все равно проиграешь. Слишком много воровать – плохо для репутации: тебя не признают автором твоей же идеи.

Если головной институт выдает на-гора исключительно свои разработки, а экспроприированное переваривает подчиненная ему структура, также неизбежно отставание от прогресса и выпадение из общего потока. Начальство только-только разбирается с одной моделью, едва успевает освоиться с новой скоростью вычислений, как ребята из подчиненного отдела уже склепали что-то более скоростное, более функциональное. Выходит, свои разработки надо на свалку? Премия мимо носа и выговор в личное дело. Да кто на это согласится? Дураков нет. И хорошо, если работу подчиненных на второстепенном участке в дело пустят или в угол задвинут, а могут и в музей поставить, слишком прыткий отдел вообще разогнать. Прецедентов навалом. Так года три назад рухнул Минский институт, а еще за год до этого – Пражский, их начальство изображало слишком большую честность, пыталось доказать чуть ли не национальную самобытность в конструкции машин. Итог: вульгарное банкротство, и это при мощнейшей поддержке государства! Тамошним властям пришлось разгонять учреждения, выжигать под корень всю документацию, дезинфицировать помещения и начинать все по-новой. Грустно.

Поэтому параллельно работают три, а то и четыре независимые структуры (смотря по средствам). И только одна из них перерабатывает то, что удастся извлечь у конкурентов, попутно пытаясь срастить получившиеся конструкции с результатами работы других.

Самым пикантным во всей этой конструкции есть то, что почти все институты, академии, университеты, колледжи, лаборатории мира, которые работают над переводом сознания человека в машину, считаются заключившими Братиславский пакт о ненападении и внешне придерживаются правил дипломатической благопристойности. Есть и организация ОРКСО ОРКСО – Организация по Рассмотрению Коллективного Судопроизводства Объединенная (каждый институт дает собственные расшифровки аббревиатуры, но ее первое значение уже никого не интересует, все привыкли).], вроде МАГАТЭ, которая должна решать споры, улаживать затруднения, оформлять свидетельства в судах, дела с санкциями разбирать. Но слишком велика ставка: это все равно что во времена холодной войны учредить организацию, ведающую распределением патентов на изготовление водородной бомбы, – будет много энтузиазма, но мало пользы. Поэтому организации хватают друг у друга информацию, как голодные птенцы корм в гнезде орла. И до смертоубийства не доходит только потому, что орлица-мамочка, эта самая ОРКСО, самых горластых и клювастых от слабых оттаскивает. Помогает мало – те все равно из гнезда выпадают.

Такая незатейливая работа по перевариванию экспроприированного знания и есть наше основное занятие. Тысячи абсолютно легальных, сотни полулегальных и десятки явно незаконных сообщений перелицовываются в чреве института до полной неузнаваемости. В основном мы пробиваемся рационализацией, мелкими усовершенствованиями и доработками, но можем и чисто свои разработки гнать – иногда, если уж очень прижмут, это приходится делать. На-гора выдаются конструкции компьютеров все более мощных и совершенных, но еще не могущих приютить человеческий разум.

Компьютеры, к сожалению, еще полбеды. В успешном исходе мероприятия с этой точки зрения ни у кого вопросов нет: мощность исправно повышается, быстродействие постоянно нарастает, надежность неизменно увеличивается. Все прекрасно, перспективы здесь могут быть только самые радужные. На программное обеспечение тоже нельзя пожаловаться – математики не могут собой налюбоваться, каждую минуту создается что-то новое, и посторонние уже сколько лет не могут ничего там понять, а только от удивления рты расстегивают. Тысячи программ готовы описать поведение человека в целом и каждого его нейрона в частности.

Нейробиология и психология – дело другое. Если информацию удается извлечь из мозга, с ее использованием проблем не возникает, но вот само извлечение – проблема из проблем. Вариантов программ и конструкций может быть сколько угодно, но разум, душа у каждого человека уникальны, неудачи при переносе быть не должно.

А мы до сих пор до конца не разобрались с человеческим мышлением. С мартышками уже получается, а вот по шимпанзе дело темное – что-то не выходит. Физическое бессмертие вещь хорошая, но никому не хочется превращаться в сложную компьютерную игрушку. Надо оставаться личностью, а не стать марионеткой.

Совсем хорошо знать, что процесс перенесения не будет уникальным, а еще лучше, если он будет обратимым. Если случится что с машиной – неплохо было бы стать человеком обратно. То есть мозги в процессе сканирования желательно не поджаривать коротковолновым излучением и не разрезать на кусочки. Все это требует тонкой, адовой работы, любая проблема тянет за собой сотни открытий. Одно умение снять эмоциональную картинку с нервной системы и не покалечить ее при этом потянуло на два десятка премий самой разнообразной величины. К полному снятию информации тоже идут, но так медленно, что их хочется подталкивать уколами ножа в спину. Отдел «душеведения» у нас сравнительно маленький, позаимствовать удается не так много, основные работы по внешним данным ведут институты в Москве, хотя у них хватает собственных выдумок, хороших проектов и запатентованных изобретений.

Таков причинный каркас нашего заведения, те желания и требования, что движут нами. Внешне институт тоже весьма интересное зрелище. Мы непрерывно строимся: постоянно пробиваются дополнительные тоннели, углубляются подвалы, пристраиваются корпуса. Но также неумолимо, как идет стройка, большой ремонт обходит уже построенное стороной. Когда поставят строительных роботов, защищенных от шпионажа, как уже поставили уборщиков, все будет отремонтировано, а пока на центральных корпусах, несмотря на весь наведенный глянец, лежит тень легкого увядания.

Институтское хозяйство довольно обширно. Поселок, в котором живет дирекция и основные специалисты, – самый отдаленный из его объектов. Полторы сотни двух-, иногда трехэтажных домиков утопают в садах и довольно комфортно умещаются внутри периметра ограды. Там же имеется магазинчик, какое-то подобие клуба, маленькая школа и универсальный храм. И клуб, и храм – выдумки психологов. Место отдыха у нас шикарное, с росписью и мозаиками, отличной мебелью и первосортным набором выпивки. Основной зал полуподвальный – там обычно пристойно отмечают маленькие компании по своим частным поводам и почти все верхнее звено по случаю больших общих успехов. На втором этаже – кабинеты поменьше, для всенощных гулянок тех же маленьких компаний. Универсальный храм – штучка еще позабористей. У нас сложные, тяжелые отношения с церковью. Трудно быть верующим человеком, если ты пытаешься создать душу в переплетении схем, лишить бога монополии на определение твоей загробной судьбы и вообще лезешь в новые творцы мироздания. Смирения при этом как-то убавляется, и вообще почтения к традициям у нас очень мало. Но совсем без религии не получается – у многих по домам целые иконостасы и золотообрезные Библии. У других – такие же Кораны, Веды и прочие сочинения. Никто этому не мешает, не поощряет. Чтобы никакая отдельная компания служителей культа не приобрела влияния большего, чем остальные, чтоб, не дай бог, не начала совать, куда не просят, пахнущие ладаном персты, храм сделали наподобие переходящего знамени – каждая конфессия по своим праздникам там шаманила, потом звучал сигнал очистить помещение, и храм освящался товарищами в других костюмах. Как ни странно, этого оказалось достаточно – традиционные церкви не слишком любят виртуальность, потому крестный ход или религиозный диспут по ту сторону дисплея невозможны, а от сект безопасники всегда могут избавиться.

В остальном у нас обычный закрытый поселок умеренной комфортности. А что далековато – так ближе к институту выкупать такую площадь земли не могли позволить себе даже мы.

Зато наскребли денег на выкуп нескольких девятнадцатиэтажек – в одной из них я когда-то обретался, – стоят они в трех шагах от основных корпусов, и сейчас там живут почти все остальные работники заведения. Замкнутый квадрат зданий зеленовато-белого цвета, километр в поперечнике, с похожим набором учреждений внутри. Школа только побольше, кабак и церковь присутствуют в нескольких вариантах, горсть магазинчиков, лавочек и даже маленький стадион. Эдакий микрорайончик, вроде бы и не окруженный колючей проволокой, а только хилым на вид заборчиком, но попасть туда – не слишком простая задача. Пропускного режима, как в поселке, нет, вот только гостей приводить к себе не рекомендуется. Если же все-таки приглашают (совсем изолировать почти три тысячи человек посреди города невозможно), на глаза им никто лезть не будет, но без лишнего привлечения внимания их прощупают и просветят лучше всякого рентгена. Плюс к этому, как влажная уборка на заводах, непрерывно идет поиск шпионских сюрпризов, патрулирование нашими маленькими ползучими и летающими роботами. В итоге получилось что-то вроде пограничной территории – мы там все охраняем, но маленькие секреты иногда воруют.

Сами корпуса тоже занятны. Десяток не слишком высоких, остроконечных башен в точеном высокотехнологичном стиле кольцом окружают три сероватых, еще советских здания первой застройки, как молодые и гордые часовые несут вахту около престарелых, не слишком опасных, но известных заключенных. Впечатление усиливается прозрачными галереями и причудливыми флигелями, которые будто цепкие сильные руки опоясывают институт и не дают пройти к центральным корпусам. Стекло, пластик, металл, бетон. Строгая и со вкусом выполненная постройка в темных тонах. Вокруг – небольшой полусквер-полупарк в хвойных зарослях, имитирующий то ли северную тайгу, то ли крымские леса, с настоящими маренами, привезенными сюда черт знает на какие деньги, и кипарисами, которые приходится закорачивать в пленку каждую осень. Подъездная дорожка через него в одном месте, что иногда доставляет неудобства, хотя наверняка найдутся и подземные переходы, и перелазы, и вертолетная площадка на крыше никуда не денется.

Есть у нас еще периферия – сколько-то объектов, точек, заимок и ухоронок. Горстка подшефных производств и мастерских, в основном заготовки под. «фальшборты», которые любят показывать проверяющим. Есть даже база отдыха у Черного моря и, по слухам, охотничьи домики в тайге. Проверяющие наверняка не обходят стороной и эти места.

По самой известной байке, устроили очередному ревизору охоту на кабанов. А вместо загонщиков поставили киноидных роботов с гудками. Только аккумуляторы подзарядить им забыли. И вот когда хромированные псины уже почти выгнали несколько семей парнокопытных на номера, когда щетинистые спины уже проглядывали сквозь заросли – звук лая куда-то делся. Кабаны хоть и звери, соображать могут и на ружья идут только от страха. Естественно, они повернулись к охотникам окороками и рассеялись в подлеске, помахивая хвостиками. Так ревизор от злобы взял ружьишко наперевес, не поленился пройтись и лично расстрелял всех киноидных роботов, половину патронташа извел. После чего велел все мясные запасы, что в кладовке лесничества найдутся, жарить на их простреленных корпусах. Долго потом хвастался, что дичи по весу на той охоте он добыл больше всех, и гроздь объективов с их голов над своим камином повесил. Что тут правда – неизвестно.

Но в основном непрофильное хозяйство принадлежит безопасникам, а они на свою территорию мало кого пускают. К тому же раз мы имеем отношение к государству, чем Дальше от головной конторы, тем неопределенней имущественные права. Сегодня мы этим объектом владеем, а завтpa, из-за нашей нерентабельности, его другому институту отдадут. Бывает, пограничное состояние месяцами тянется, и кто тем домом отдыха или мастерской распоряжается, сам черт не ведает. Другая популярная история, более достоверная, поскольку я отдаленно принимал в ней участие, гласит, что особо не повезло маленькому цеху в Сергиевом Посаде. Его передали в такое двойное подчинение одновременно нам и Колледжу Специализированной Автоматики. Одновременно пришли большие задания на исполнение одного и того же товара, каких-то пластиковых корпусов. Ужасная глупость были эти корпуса мониторов, кажется, кто-то в Малайзии не успел их запатентовать, и «фальшборты» перехватывали разработку. По этой причине характеристики у них были как у двух банкнот – различались почитай только номера.

Каждая сторона исправно поставляла материал, давала деньги и присылала транспорт за готовым продуктом, попутно запрещая работать на заказ конкурента. Директор цеха, не будь дураком, стриг двойные комиссионные, изображая подчинение и тем, и другим. Только перевел коллектив на двухсменный график. Непонятно, на что он надеялся, наверное, на взятки, но вывели его на чистую воду спустя неделю. Обиделись, на этой почве слегка помирились между собой, договорились. А потом, как раз после окончания исполнения заказа, был совместный аккуратный рейд двух заинтересованных сторон на этот мини-заводик. Для того чтобы не вводить друг друга во искушение, мы и Колледж растащили основные фонды по другим точкам, ни одного станка не пропустили, всю проводку из стен повыковыривали. На месте остался только фундамент, каркас цеха и уволенный коллектив. Директор ко времени окончания раскулачивания своего предприятия парился в местах не столь отдаленных. Так что периферия – дело темное и запутанное.

Вот так и работаем. Каждое утро через проходные пропускают тысячи людей – ночная смена, девная смена. Их всех обрабатывают на предмет соблюдения секретности, они исполняют свои обязанности и возвращаются домой. Это почти термитник, непрерывно растущий по периметру и почти не обновляемый в центре, жужжащее и пульсирующее сердце. Это масса человеческого труда, старания и надежды, воплощенная в казенном учреждении.

## Глава 3. Гадость, о приближении которой нам столь долго говорили...

25 мая 2024 года

> Сколько ни называй головастика рыбой, он все равно станет лягушкой.

> Японская пословица

Пора к шефу. Личный разговор с начальством почти никогда не бывает приятен. Или от тебя что-то требуют, или ты чего-нибудь просишь. В такой ситуации начальство всегда найдет способ показать свое служебное превосходство. По отвлеченным вопросам оно с подчиненными не контактирует.

Когда ты пешком идешь по коридорам, галереям, переходам – неизбежно думаешь о быстротечности жизни, ведь так недавно все начиналось, мы шли вперед с таким энтузиазмом и в каком болоте отсиживаемся сейчас, потеряли темп. Как нас захлестывает рутина. Но так же неизбежно мысли выезжают на очередную встречу. Умение отчитаться за каждый бит в своем хозяйстве – вещь полезная, и коленки не дрожат, когда к этому нет повода. Наверное, все-таки будет очередная выдумка начальства, директор нас очередной раз чем-то загрузит.

Кто такой технический директор, Главный? Кутайцев Аристарх Осипович. Мастодонт. Грузноватый, высокий, сутулый и длиннорукий человек с ежиком седых волос. Один из основателей нашего маленького заведения. Живое доказательство того, что даже патриарх на седьмом десятке лет может жонглировать тысячами имен и вести интриги в старовизантийском стиле. В стране, а может, и в Европе он один из самых верных кандидатов на иное состояние духа в случае успеха нашего предприятия.

Его нельзя назвать ни слишком жестким, ни слишком прямолинейным, ни слишком хитрым. Он просто делает все, чтобы знать ситуацию на два шага вперед, а если кто-то ухитряется повторить этот трюк, он уже знает будущее на три шага. В принципе ему тяжелее, чем всем нам: приходится держать оборону не только снизу, но и сверху – от излишне нервных политиков и чересчур жадных чиновников. А бюрократия плоха тем, что иногда в упор не видит самых лучших достижений, играть с ней надо немного по другим правилам.

Он пережил на своем месте две радикальные кадровые перетасовки, когда трясло всю отрасль добычи бессмертия – в 18-м и 22-м. Первый раз всплыло какое-то воровство, крупное и широко организованное. Такое всплывало регулярно и в других местах, но тогда политикам потребовалось продемонстрировать свою власть. Самое для многих обидное, это была даже не предвыборная кампания, а какая-то ссора между силовыми министерствами, когда каждое из них старалось доказать, что из-под носа соперника смогли украсть больше. Тогда полетел наш министр Авдеев, который и начал Гонку в России, десятки людей вышибли в отставку, сотням пришлось уходить самим. Аристарх остался, удачно прикинувшись бессребреником, фанатиком науки, начисто забывшим о собственных финансах. Где-то он был прав, семьи у него нет, о вилле в тропиках тоже слухов не ходит, но только кто занимается таким делом без финансового жирового запаса?

В 22-м были первые серьезные конфликты с гуманистической партией. Эти ребята долго и безуспешно раскачивали общественное мнение, но в те месяцы у них получилось – только прошли увольнения брокеров, были серьезные проблемы с дворниками и художниками. Выборы тогда опять случились совсем некстати: эти крикуны в хорошо пошитых костюмах запричитали о вытеснении человека со своих рабочих мест, заохали и заголосили, что хорошо бы понизить темпы прогресса и вообще прикрутить у компьютеров мощность. Под эти разговоры провели пару законов, замахнулись на финансирование и безналоговое существование наших компаний. Потом, конечно, всплыли уши забугорных конкурентов, которые хотели иметь больше экологически чистых потребителей для сбыта своих товаров, но тогда что-то сделать было очень трудно. Самая поганая ситуация: когда противникам удается превратить людей в послушную толпу – на такую не действуют твои рациональные аргументы, и она не понимает рассуждений. Главный опять извернулся – умудрился заклинить часть шестеренок бюрократического механизма, и нашего института это дело практически не коснулось. Наверное, дал взятку, сотворил маленькую интригу. Не менее искусно прикинулся замаскированным зеленым, сочувствующим гуманистам, на каком-то митинге даже каялся, топтал последнюю модель процессора и прилюдно бил себя в грудь. Потом пропагандистский туман гуманистов слегка рассеялся, умные люди качнули маятник общественного настроения в другую сторону, прошли выборы, и все успокоились.

В остальном – обычный начальствующий субъект, с которым при хорошей работе вполне можно ужиться.

Прохожу в центральные корпуса, здесь всегда ставят лучшую технику, но плохо ремонтируют стены в коридорах. Местопребывание начальства – дело другое. Оно мало чем отличается от бункера: метрах в десяти книзу от уровня земли выстроены роскошные трехуровневые апартаменты. Не знаю, можно ли в них пережить ядерную войну, но террористам и шпионам добраться сюда будет чрезвычайно трудно.

Контрольный пост в кабинете директора оформлен в виде сказочного металлического дерева, оплетающего ветвями лутку. Ветви почти не шевелятся, но по тревоге могут спеленать входящего или качественно перегородить выход.

– А... Круглый, проходи, садись. – Среди редких недостатков Главного числится привычка именовать всех кличками, реже именами и не подавать руки абсолютно никому.

Кабинет у него, подлеца, шикарный! Без особой толкотни здесь разместятся полсотни человек. Пол залит полупрозрачным черным пластиком, так что кажется, будто идешь по черному туману. По стенам – аквариумы в рост человека. Их тогда оторвали, или обменяли, или купили по бартеру у космонавтов – идеально сбалансированная экология. Рыбки жрут водоросли, исправно размножаются и умирают. Водоросли растут ровно в том количестве, что им позволяют рыбки и освещение. Породы рыбок – самые разнообразные, есть даже разъевшийся почти до невероятных размеров карась. Все прекрасно и замечательно, вот только в одном аквариуме год назад что-то нарушилось, и сейчас там лунный ландшафт. Аристарх велел все оставить как есть: держать перед глазами напоминание о бренности мира и близости неудачи полезно для любого начальства.

Потолок – звездное небо, которое вертится раза в три быстрее, чем настоящее. Вдобавок звезды не соблюдают стройного порядка созвездий, а собираются посплетничать то в одном, то в другом углу. Бывает, что выстраиваются в шуточную фразу, один раз даже образовался анекдот. Но нам особо некогда разглядывать этот аттракцион.

Большой стол тоже весьма примечателен: эдакий спрут, голова которого – обычный письменный деревянный предмет мебели, классика канцелярии под зеленой лампой. Щупальца спрута – три нитки маленьких столиков, напичканных электроникой. Столики легковесные, пластиковые, со стеклянистым отливом, постоянно сдвигаются, и порой непонятно кто где должен сидеть. Я навечно забил за собой крайний левый столик с тусклой синей подсветкой.

Только успеваю на него приземлиться – начинают входить остальные. Безопасник всегда входит без стука и располагается сзади. С ним мало кто говорит, и обращаются не по имени, а в третьем лице.

– Охрана! – Директор почти выкрикивает это слово, остальные говорят глухо. Этого достаточно. Он услышит, поймет и не обидится. Незаметный человек на важной работе, но хочется всем, чтобы был он еще незаметней: вообще о нем бы не говорили, в глаза б его не смотрели. Не получается.

Он смог удержаться на этом посту почти так же долго, как и Главный, а это достаточная характеристика.

Сразу за ним залетает группа узловиков: Плата-Татьяна, Процессор-Алан и Провод-Андрей. Узловики самые шумные люди в институте. Они чаще всего хлопают в ладоши, вскакивают с мест, кричат «Йес!!!», хоть за это на них косо смотрят, и в припадке радости обстукивают соседские спины. Они всегда одеты по самой бесшабашной моде, в их костюмах что-то пиликает, загорается, ткань меняет цвет и покрой, из карманов выползают электронные змеюки, богомолы и твари, которых еще не успела создать природа. Охрана вечно наезжает на них по поводу увода информации из охраняемой зоны в носимых компьютерах, а они оправдываются тем, что были немного под хмельком. Узловики кажутся осколком той радостной, хакерско-романтической эпохи, еще до Гонки, когда компьютеры казались навечно обреченными быть глупее человека.

Их можно понять: если брать по количеству открытий и изобретений – они абсолютные чемпионы по институту. Они чаще всего что-то рационализируют, патентуют, кричат о своих достижениях. Они, конечно, много переваривают и осваивают, но сами не отстают от других; много просто врут публике – но эту дезу всегда одобряет Главный.

Сейчас у них за главную высокая и худая, как подиумная модель, Татьяна, но еще месяц назад главным был Алан, а год назад таковым числился Андрей. Это последствия постоянных смен декораций: неудачи сменяются головокружительными успехами, успехи трещат под угрозой разоблачения, потом опять следуют новые успехи, и такой калейдоскоп продолжается уже несколько лет. Привели такие перманентные карьерные потрясения к странным последствиям: в отделе установились очень теплые отношения, все знают, что в любой момент можно будет подняться по служебной лестнице – и это зависит только от результатов твоей работы. Дескать, к чему жалеть о проигранном, если сейчас сам будешь тасовать колоду? Иногда я им немного завидую.

Потом заходит группа нейробиологов: Симченко, Оковцев-Скрижаль и Петя Лукченко, самый молодой из высшего звена. Вообще-то они, кроме человеческих мозгов, еще занимаются психологией, и на этой почве у них развилась необыкновенная мрачность. Они первые, кто испытывает новые программы, первые, кто делает следующий шаг к окончательному пониманию наших серых клеточек, они – зрачки человечества, смотрящегося в зеркало. А когда больше других знаешь о природе разума – немудрено стать ипохондриком или мизантропом.

Оковцев заработал свою кличку за один из первых натурных экспериментов отдела. Пришла к ним какая-то молоденькая стажерка, студентка-дипломница. Эта теплая компания прогнала ее через все имевшиеся тесты, анализы, слабые еще процедуры сканирования и тому подобные штучки. Составили приблизительную модель ее личности. Под видом какого-то архиважного исследования стакнулись с безопасниками и установили за ней слежку по институту. После чего весь отдел предсказывал ее поведение в самых разнообразных ситуациях, которые немедленно ей и устраивались. Сообщат, к примеру, ей о служебном несоответствии, а потом угадывают, сразу она заплачет или через три минуты? И платочек носовой подают именно тогда, когда надо. Потом, правда, извиняются и говорят, что ошибка вышла. Стакан с соком на юбочку уронят, а вежливые слова, которыми она мужиков косоруких крыть будет, уже на бумажечке записаны. И бумажечку ей тут же показывают. Как бы невзначай. Процент предсказаний у них был достаточно высокий, так что денька через три стажерка не знала, читают ли ее мысли или она просто сошла с ума.

Естественно, это всплыло, но так как эксперимент-то блестяще удался, принес пользу, Оковцева не выперли, а всего лишь пропесочили. Он же, отдуваясь перед Главным, в ответ возьми да и ляпни:

– Если я пишу скрижали – имею право записать туда все что угодно.

За эту фразу он лишился части зарплаты, были у него какие-то мелкие кадровые неприятности, но иначе как Скрижалью его за глаза теперь никто не зовет.

Группа внешних контактов входит молчаливо, солидно, даже как-то хмуро. Торговец, Шпион, Снабженец. Клички в этой группе устоялись еще покрепче, чем псевдонимы Римских Пап. Имя должности подавляет имя человека. И кто бы ни занял место шпиона – его почти всегда будут звать Шпионом. Почти как Охрану, только без тихого зубовного скрежета. Специфика работы, так сказать. Конспирация от коллег у них поставлена хорошо – о делах Шпиона и Снабженца рассказывают не меньше баек, чем об узловиках, но нет почти никакой возможности понять, что там ложь, а что правда.

Математический отдел, софтовский, вваливается предпоследним. На оперативке их тоже трое, и они самые склочные здесь люди. Они единственные, кто позволяет себе перебранки прямо в директорском кабинете. Особо заметен Подсиженцев, ему никто не присваивает клички, фамилия говорящая. Этот обтянутый кожей скелет, увенчанный абсолютно лысым черепом, таит в себе неисчерпаемые запасы черной желчи и может изливать их на окружающих не хуже пожарной машины. Степченко, их начальник, и Наташа Спиридонова – первый зам, не просто не любят друг друга, а ненавидят на пределе возможного. То есть если бы ненавидели больше, то они просто дрались бы на заседаниях, и их попросили бы с рабочих мест за малую производительность труда.

Последним, через другую дверь, заходит Абака, будто пересчитывает всех долгим тягучим взглядом, после чего усаживается по правую руку от Главного.

– Господа, я вижу, все в сборе? – Пальцы директора выбили дробь на полировке стола. – У меня для вас давно ожидаемое, но все равно чрезвычайно мерзкое известие. Сработали детекторы косвенных признаков искусственного интеллекта... Интеллект самосовершенствующийся... Это точно не утка, по вопросу провокаций вы можете быть спокойны. – Он тяжело ухмыляется, я ловлю растерянный взгляд Наташи Свиридовой, а потом на глаза накатывает тьма.

Если ты мошенник и когда-нибудь «вычислишь» день апокалипсиса, изрядно наживешься на своей афере, то тебе будет особенно обидно, если именно в этот день начнется конец света. Если ты велосипедист и готов выиграть величайшую гонку в своей жизни, а за три сотни метров до финиша кто-то вгонит тебе арбалетную стрелу в спицы колеса, тоже будет очень обидно. Но мы ведь не в салочки играем! Не деньги зарабатываем! Слово «Гонка» мы произносим только с большой буквы, и тут выясняется, что ты уже не фаворит, и обходят тебя не коллеги, пусть даже чернокожие или узкоглазые, а вперед вырвался какой-то чужак. Этот чужак быстрее, сильнее, почти наверняка хитрее и изворотливее или станет таким через несколько недель. Искусственный интеллект – ИИ. Вообще-то мы должны радоваться его появлению, но он – как атомная бомба: плохо, когда она есть только у твоих врагов и ее нет у тебя, но еще хуже, когда она есть у всех. А так будет.

Это еще не крах, это всего лишь предвестник поражения, ведь фотофиниш еще не сработал, но победа становится почти недостижимой – у тебя будто ноги отрублены.

– Это проявилось как улучшение качества спекуляций на Нью-йоркской фондовой бирже. – Голос директора понемногу начал снова проникать в мозг. Плохо, что я отключился, надо осторожней. – Группа игроков смогла резко увеличить свои доходы. Всего за несколько дней. Причем не все вместе, а по цепочке – сначала один богател, потом другой. Вначале меры по конспирации были примитивны, но то, как они улучшались, и было основным признаком появления ИИ. У них там есть отдел собственной безопасности, предосторожности против жуликов, инсайдерство там всякое и другие подобные штучки. Я в этом не силен. – Аристарх прищурился на вымерший аквариум, и несколько секунд молча шевелил губами. – Факт тот, что они заподозрили какую-то гадость и потянули за ниточку. Ничего не нашли, а практика таких игр на бирже продолжилась. Весь фокус был в том, как анализировалась ситуация. Простую раскладку машины делают уже не один год – и брокеры на бирже больше для мебели, они только иногда кнопки нажимают, а по-моему, им и для этого уже реакции не хватает... Так вот кто-то умудрился засунуть в машину и стратегический прогноз. Причем не классический, вероятностный, а одну из новых методик. Они предсказывали будущее. Без дураков. Это все равно что играть одними джокерами, никогда не проиграешь.

На столиках загорелись экраны, в центре комнаты вспыхнул куб объемной голограммы, пока пустой.

– Вдобавок скорость самосовершенствования! Штатники провели анализ, – куб наполняется графиками и формулами, – новые приемы усваивались игроками за несколько минут, после чего использовались с такой легкостью, будто они с ними всю жизнь дело имели! – Главный начинал горячиться.

Один игрок действовал несколько часов, не больше, потом исчезал или становился патентованным недоумком. При ближайшем рассмотрении все они – новорожденные юридические лица с идеально оформленными документами, но без людей. С каждой новой сменой приемы игры оттачивались, и смены эти никак не были связаны торговыми сессиями биржи!

Да, серьезные дела закручиваются. Это все равно если бы в эстафете бегунам надо было бы не палочки нести, а на свирели играть, причем передавать ее, не обрывая мелодии. Сможем ли мы при нужде провернуть подобную операцию? Это несколько месяцев подготовки как минимум. И на успех шансов маловато. В голове у меня вдруг вывелся рой скрипящих голосов, каждый из которых повторял на свой лад только одну фразу: «Проигрался, браток». Я будто погружался в водоворот, тонул все быстрее и быстрее – будущее оборачивалось кошмаром.

– Словом, поймать этих ребят они не поймали, а цепочку игроков выстроили этой ночью. Так сказать, ухватили хвост метеора. Сейчас у них там полная запарка, тревога, аврал и тому подобное. Они выдали сообщение по ОРКСО, причем требуют секретности в самых истеричных выражениях. Я во многом не согласен с ними, но в этом вопросе они стопроцентно правы! Если хоть что-то из этого пакета просочится к гуманистам, нас могут сожрать даже не с потрохами, а с ногтями и одеждой! – Его зубы щелкнули наподобие кастаньет.

Что правда, то правда, это может обернуться волнениями еще похлеще 22-го года.

– Секретность не удержать больше двух-трех недель, а если вмешательства продолжатся, всплытие проблемы ожидается на пятый день.

Директор почти успокоился, вытер пот со лба и улыбнулся нам отрешенной улыбкой камикадзе, выжившего после удачного тарана.

– Пиарщики сейчас начнут расслаблять общественность, чтобы она не корячилась при этой новости, а получала удовольствие. Но тут они не могут дать никакой гарантии – сроки слишком коротки. Так что возможны разные милые шуточки типа нападения на институт, будьте готовы. – Аристарх навис над столом. – Что, голубчики, испугались? Напрасно. Все самое интересное только начинается!

Он вскочил и начал прохаживаться вдоль аквариумов, постукивая пальцами по стеклу, заглядывая рыбам в глаза. Те почти не реагировали, лениво отплывая в сторону.

– Плохо не то, милые мои, что ИИ вообще появился, это было неизбежно. Его склепали какие-то подпольщики. Ну какого черта было пускаться на эту авантюру и зарабатывать деньги так быстро и так заметно? Значит, средства им были нужны срочно. Значит, они или любители, или какая-то узкая группа профессионалов, и скорее всего они смогли довести до ума краденую разработку. Значит, ИИ скоро разойдется большим тиражом. Самое поганое то, разлюбезные мои, что у нас нет такой разработки! – Он резко поворачивается к нам лицом. – У кого-то есть почти законченная модель ИИ, какие-то партизаны сшибают бабки с ее помощью, а мы зависаем?! Что делаем мы? Молчите?! – Его можно понять, для него это не только человеческий, это карьерный проигрыш. Ему что-то надо делать.

– Все-таки, Аристарх Осипович, это не может быть провокацией? В стиле продажи воздуха? Может, штатники идут ва-банк? Решились на грандиозное облегчение карманов остальных конкурентов? – Степченко осторожничает, хотя, по-моему, это ошибка – директор убедил себя в сути происшедшего.

Главный покачивается с пяток на носки, против ожидания не злится, а всего лишь печально усмехается:

– Нет, математик, провокация такого уровня – это потеря авторитета. Этого им просто не простят. Что-то очень серьезное там случилось. Паника самая натуральная – подделать ее сложнее всего. И вообще не отвлекайся, работать надо.

Факт тот, что сегодняшним утром меня, Кузьмича, Федоровича и других вызывали на ковер. Нам подкинут немножко наличности, снимут некоторые ограничения по конспирации и тому подобное. А что от нас потребуют, как по-вашему? Правильно, повторение результатов.

Следующие полчаса вмещают в себя многочисленные указания, распоряжения и приказы. Что кому делать, какие темы отложить в сторону, кому перейти на усиленный режим работы и тому подобное.

Скрип и шорохи у меня в ушах то набегают, то отступают. Но соображение потихоньку восстанавливается. Осторожно рассматриваю других. Абака и Охрана и так знали – лица не изменились, на них только следы подавленного беспокойства. Шпион, Торговец и Снабженец получили данные еще ночью и уже совершенно успокоились. Те, кто узнал только что, медленно отходят от шока. Нейробиологи и так выглядят мрачнее тучи, сейчас эта туча перед самой грозой – когда на почти черном фоне сверкают редкие вспышки молний.

Узловики, эта компания волнистых попугайчиков, тревожно нахохлились, но они просто не умеют долго предаваться унынию. Под грустными глазами уже расползаются их обычные улыбки. Скоро они начнут хохмить и прикалываться друг над другом, в крайнем случае перейдут на черный юмор.

Математикам, похоже, пришлось хуже всего. Узловикам или мне это почти ничем не грозит, носители программ сейчас у нас в общем-то как у всех, по мощности и частоте мы идем на уровне, а вот математики опростоволосились серьезно. Они лучше других понимают, что за сюрпризец проморгали, и что этот сюрприз за собой потянет. На них же сыплется куча требований. С них же теперь будут три шкуры драть!

Все не так плохо: каждый из нас обдумал, что он будет делать после прихода ИИ. К этому готовились – системы контроля смогли засечь его через несколько суток работы. Стараемся. Нас вряд ли завтра попросят за ворота, да и, это самое главное, заменить нас некем – еще есть надежда.

– С разрешения Аристарха Осиповича я хотел бы вмешаться.

Охрана ловит передышку в словесном потоке директора и под общие удивленные взгляды начинает речь.

– Подобное развитие ситуации учитывалось. Мы исходим из того, что ИИ сможет быстро обходить программную защиту. Если мы не являемся объектом разработки сейчас, то станем им в ближайшее время. До тех пор, пока наши сотрудники, – тут он выдал одну из своих редких бесцветных и отстраненных улыбок, – не обеспечат аналогичный потенциал аналитических мощностей, мы должны будем перейти на запасной вариант соблюдения безопасности. Я закончил.

– Эй-эй, к нам персональных охранников приставлять не будут? – забеспокоилась Плата.

Охрана молча передернул плечами и указал на центральную голограмму, где всплывал бесконечный перечень параграфов.

– Каждый из вас сможет просмотреть копию на рабочем месте. – Любое разъяснение своих действий было ему явно поперек горла.

– Если у вас все, продолжим. – Директор пыхтел еще около получаса. Речи его не блистали оригинальностью или остроумием. Производственный митинг-накачка вообще скучнейшая вещь. Разбивает это однообразное вкручивание мозгов Свиридова.

– Какие последствия от этого грозят нам? Институту в целом, я имею в виду. И что вообще ожидать от будущего? – Ее упрямый изгиб губ подчеркивал, что с нравоучительной частью надо заканчивать. Указания все получили, выволочки тоже, и надо бы просто обмозговать положение без экивоков и лишних нервов. По столикам разносится согласное гудение.

Аристарх крутит головой, переминается с ноги на ногу. Подходит к столу и опирается о столешницу.

– Будущее плохо ровно настолько, насколько мы ленимся сделать его хорошим. По счастью, к нему ведут много путей. Если твой отдел, Наташа, не сдюжит, а это весьма возможно, хоть и будет для вас очень печально, нам придется откровенно красть все что сможем и временно наплевать на юридические последствия. Во что это может вылиться? Нас могут ликвидировать как юридическое лицо. Это будет чисто косметическая операция, смена таблички при входе, но готовиться к такому повороту событий надо уже сейчас – этим займутся Торговец и Снабженец. Активы надобно частично укрыть по норам и пещерам, особый упор на те же патенты. – Главный опустился в свое кресло.

– Вообще-то будет такая заваруха, что даже этой косметики может не понадобиться. К штатникам за копией ИИ ринутся все, кто ходит или хотя бы шевелится. Будут требовать продать или попытаются украсть. Если те немедленно не объявят условий, не подпишут контрактов – у кого-то обязательно не выдержат нервы и он сольет информацию в прессу. – Директор подпер сцепленными руками свой суховатый подбородок и посмотрел на нас с доброй улыбкой бронтозавра. – Еще вопросы будут?

– Да. – И ко мне, будто к мишени в тире, притягиваются взгляды. Ну что за черти вечно дергают меня за язык? Наверное, это мой собственный страх показаться ненужным. – Я понял, что этот ИИ лучше нас работает. Он усваивает знания и может их мгновенно использовать. Но вот как он решает проблемы? Он изобретал новые механизмы выкачивания денег или, может, пользовался заготовками человека-брокера? Можно ли понять это уже сейчас?

По столикам разливается мертвая тишина. У всех еще есть надежда, что это очередной полуфабрикат, что мы не отстаем, что у нейробиологов еще есть время. И директор смотрит на меня усталыми глазами.

– Умеешь ты, Круглый, в душу залезть. Это именно то, чего мы все так боялись, – полная технология изобретательских решений. Двенадцать новых финансовых приемов, четыре принципиально новых инструмента выкачивания денег, и с одной гадостью они не могут разобраться до сих пор. До них просто не доходят принципы ее работы. Это один из основных критериев, по которому его засекли: он создавал очередной прием, исходя из ситуации на бирже, и каждый раз решение было уникальным. Все равно если бы тебе в школе подсовывали соответствующие задачки, а ты для их решения, сидя за партой, изобретал дифференциальное исчисление. Или интегралы с факториалами. – Усталое движение его кожистых век будто отсекает все радужные иллюзии. – Ладно. Материалы у вас есть, пора закругляться на сегодня. Попрошу к рабочим местам.

На выходе легкая толкучка – ветви дерева оставляют слишком узкий проход для одновременного выхода полутора десятков человек. В этой минутной толпе я сталкиваюсь с Наташей, хвостик на ее затылке подпрыгивает в такт ударам каблучка, и косметика не может скрыть того потрясения, что она сейчас пережила.

– Круглый, тебе не страшно задавать такие вопросы?

– Почему страшно? Если мы летим в пропасть, то интересно знать, о какой камень сломаем себе шею. – Я подмигиваю ей. – Да и кто бы говорил: перебивать Аристарха – -по что, легкая забава?

– А! Ничего ты не понимаешь. – Она раздраженно машет рукой, проскальзывает мимо вольфрамовых сучьев и растворяется в сумерках приемной.

Пожимаю плечами и иду вслед. Надо думать, что сказать своим. В принципе дословный пересказ оперативки в своем отделе не поощряется. Скрывать от сотрудников важнейшие события просто глупо, это попахивает прошлым веком, но самое важное всегда кроется в деталях, которые подчиненным знать совсем не обязательно. Охрана уже почти наверняка заготовила эдакий наполеоновский бюллетень, в котором события будут поданы в оптимистически-ударных расцветках. Но с людьми нельзя общаться только посредством казенных бумажек, они перестанут тебе не только верить, но и вообще заподозрят в начальстве всего лишь изощренную программу в процессоре очередного андроида. Надо сказать самое важное: что на кону их работа, свобода и жизнь, и теперь придется драться не за премии и выполнение планов, а за возможность самому принимать элементарные решения. А мысли, мысли рвались в прошлое, хотелось вспомнить, как все это начиналось. С чего начинался я сам, как росли мои мечты и в какой отчаянный клубок все это сплелось.

## Глава 4. Докомпьютерная эра

1990-2001 гг.

> От своей тени можно убежать только в темноту.

> Слова неизвестного мудреца

В старых мемуарах принято перед воспоминаниями своей судьбы описать историю своего рода. Генеалогическое древо меня никогда особенно не интересовало, и я с трудом вспоминаю имя хоть одного своего прадеда. Незадолго до моего рождения, кроме родителей, в семье были два деда и бабка по материнской линии. Дальние родственники отдалились настолько, что о них почти ничего не было слышно.

Чем занималась семья? Наукой. Университеты, институты и академии столицы были исхожены ими вдоль и поперек, масса друзей и знакомых заседала в деканатах, ректоратах и секретариатах. Коренная московская техническая интеллигенция, почти что династия. Родители занимались кристаллографией, учились на одном курсе, и их встречи окончились обычным студенческим браком. Оба без лишних нервов поступили в аспирантуру, хотя чересчур блестящей карьеры им не пророчили. Как я сейчас понимаю, по тем меркам жили весьма неплохо, в своих квартирах, на всю родню приходилось две машины, одна из которых, правда, была настолько старой, что почти никогда не покидала гаража, и ее починка была постоянным увлечением деда.

Все так бы и продолжалось, и родиться мне в обычной семье советских интеллигентов, если бы не начавшиеся перемены. Катастройка, эта попытка неудачливого пятнистого управленца модернизировать ржавый административный механизм, не удалась. Данные людям свободы как-то незаметно сменялись всеобщим брожением умов и призраком развала страны. Эдакий коктейль из легализованных страшилок, предрассудков и околонаучных гипотез произвел странное впечатление на родителей. Одно из модных увлечений образованных людей тех лет – экология – в сочетании с каким-то подсознательным страхом перемен совершило в их умах переворот. Они захотели природу не только сохранять, но с ней слиться, переехав куда-то в глушь. Первоначально это было чем-то вроде навязчивой идеи из рода тех заведомо неосуществимых мечтаний, которые есть у каждой семьи. Все ограничивалось покупкой журналов и одалживанием литературы, спорами со знакомыми и вечерними разглагольствованиями. В детстве мне часто описывали эти разговоры, и я почти видел, как отец, кряжистый блондин, только начинавший тогда полнеть и еще не отпустивший бороды, сидел рядом с мамой, синеглазой и стройной, они смотрели телевизор и говорили, говорили.

Но судьбе иногда угодно воплощать наши мечты в жизнь самыми причудливыми и страшными способами. Той весной, когда мое появление на свет было делом нескольких месяцев, одна из подростковых банд, расплодившихся в больших городах, насмерть забила бабушку, такую же стройную, как мама, но к тому времени совершенно седую старушку. Подобные сообщения скоро станут довольно частыми в криминальных хрониках, к ним привыкнут и перестанут замечать, но тогда это еще было чем-то страшным. Жуткая и нелепая смерть из-за приглянувшейся пьяной компании сумочки, которую отыщут в каком-то притоне и вернут нам меньше чем через неделю. Суд никого не утешил. Еще не кончилось лето, как от тоски, последний раз перебрав мотор своего «запорожца», умер дед.

Родители, никогда не увлекавшиеся религией люди, оказались в положении человека, который, начитавшись «Апокалипсиса», в каждом событии видит приметы надвигающегося конца света. Они твердо решили, что все непременно закончится переворотами, гражданской войной и полной разрухой. Если смотреть хроники тех лет, то именно так можно и подумать: надвигалось смутное время, и смута эта была не внешняя или какая-то далекая – казалось, с ума сходят люди, которые до этого всю жизнь положили, чтобы доказать окружающим свое здравомыслие. Родители часто вспоминали какого-то Шокатарева, судя по их описаниям, двуличного и подлого субъекта, который много лет числился приличным человеком и состоял в друзьях семьи. Приблизительно в то же время он вдруг откопал в своей родословной дворянские и купеческие корни, почти целиком забросил научную работу и занялся продажей мелкого антиквариата, что скупал у старушек, пользуясь своей академической внешностью. В свободное от этих дел время ходил на митинги, распространял самые идиотские слухи и требовал от всех знакомых, чтобы к нему, как к дворянину, обращались только на «вы». Другие коллеги по работе, не желавшие так радикально менять образ жизни, быстро выкидывали из головы идеалы и теперь видели в студентах не столько учеников и наследников традиций, сколько источник наживы.

При этом были бесконечные очереди за каждой мелочью, ежедневная нервотрепка и ссоры с людьми по малейшему поводу. Уезжать «за кордон» не было ни желания, ни возможности, да и смысла тоже. Там было все то же самое. Соответственно, начали работать над выездом из Москвы.

Отец, уладив последние дела с похоронами, продал освободившуюся квартиру вместе с гаражом и «запорожцем», особо не заботясь о цене. После чего укатил на «жигулях» в северном направлении. Вологодская область, полувымершие деревеньки между Великим Устюгом и Северными Увалами представлялись идеальным местом для срастания с природой и пережидания неспокойных времен. Здесь никто ни от кого не хотел отделяться, местное население воспринимало все довольно добродушно, можно было жить натуральным хозяйством, а при крайней нужде уйти в лес. Отец присмотрел такую деревню, еще в 60-х объявленную неперспективной, купил за смешные деньги освободившийся, редкий для села двухэтажный сруб и успел в столицу к моему появлению на свет.

Той осенью начался переезд. Это не было какое-то поспешное отступление или бегство, когда бросают все, что не могут поднять одной рукой или взвалить на спину. При всем опасении перемен и почти страхе родители не собирались становиться дикарями или крестьянами, не видящими ничего, кроме своего огорода. Прежде всего в Москве остался дед. Доценту, без пяти минут профессору, чья карьера развивалась довольно успешно, не улыбалось, отпраздновав полувековой юбилей, переселяться в лес. Еще меньше хотелось ему бросать одноэтажный домик с участком в городской черте. При здравом размышлении с ним согласились, с той только разницей, что в этом домике оказались прописаны все мы. Был оставлен, так сказать, путь к отступлению на случай полной неудачи с крестьянской жизнью. Целиком и с университетом не порвали – остались какие-то концы, договоренности и знакомства. Отец даже собирался дописывать почти законченную диссертацию. Собственную квартиру тоже продали.

С обеспеченным тылом все усилия сосредоточили на переносе мебели, библиотеки, самой необходимой аппаратуры, закупке провизии и инструментария. Зиму семья встретила уже в новом доме, затыкая все щели и готовя семена для весенних работ. До распада империи оставалось меньше года.

Воспоминания первых лет у меня довольно странны и противоречивы. С одной стороны, это радио, которое собирало нас в одной из комнат по вечерам. Здоровенный, отделанный темным деревом, еще ламповый приемник на тумбочке, до ручек управления которым мне так хотелось доставать. Из него постоянно неслись непонятные мне, но странно пугающие новости. На полах лежали ковры с сине-красными узорами. Книги на каждой полке, зачитанные до дыр научные журналы. Телевизор, большей частью времени молчавший, а если показывавший, то что-то плохо видимое. Еще был проигрыватель с грудой пластинок, должных просветить меня в музыке и привить вкус к прекрасному. Для этого он слишком шумел и кряхтел, и в нем почти всегда была сломана иголка. Сквозь шорохи помех я пытался разобрать неведомые мелодии и мечтал, как комната вокруг меня пойдет в пляс. Мир на втором этаже дома был совершенно городской, вот только оживал редко – он питался от маленького дизельного генератора в бревенчатой пристройке, топлива для которого всегда не хватало. В этом мире каждая вещь что-то значила, для чего-то предназначалась, имела свою историю.

С другой стороны – мир окружающий. Первый этаж был сельским, здесь были тылы натурального хозяйства, и ни о каких коврах речи быть не могло. Деревянные полы с соломенными ковриками в деревенском стиле, потертая дачная мебель, ценный инвентарь вроде культиватора. Здесь царила какая-то обезличенность – вещей было много, но они все были только инструментами, без своей судьбы. Их у кого-то перекупили, на что-то обменяли, нашли в каких-то развалинах, но чего-то действительно интересного родители о них не рассказывали. В играх моего воображения они часто оживали, превращались в зверушек и монстров, но когда игра кончалась, возвращались в исходное состояние, неуютное и грязное. Поднимаясь на второй этаж, надо было отдельно переобуваться.

Еще до того, как я научился ходить, в деревне умерли последние две старушки, и вся она, медленно разбираемая отцом на дрова, стала грандиозным аттракционом для игр. Полуразрушенные избы, в погреба и на чердаки которых мне было запрещено забираться, единственная улица с медленно растущими на ней деревцами и колеёй от «жигулей». Остатки полей и соседний маленький кусочек леса – все это было отдано мне. Большой темный лес, окружавший нас почти непролазной массой буреломов, ям и оврагов, казался мне странным продолжением того огромного мира, который ежедневно передавал по радио хронику своего умирания. Правда, в нем было много интересного, всегда находилось что-то новое, как только я смог проходить пару километров без нытья и плача – отец стал брать меня на обход силков и капканов. Меня пугала беспредельность теней под деревьями, казалось, можно идти в одну сторону и никогда не выйти к людям. С тех пор, как я один раз чуть не потерялся, заблудившись почти в трех соснах, и меня сутки искали по озеркам и болотцам, я никогда не выходил со двора без компаса. Даже когда подрос и все окрестные пущи четко отпечатались в моей голове.

Ближайшая деревня, тоже полувымершая, лежала в пятнадцати километрах, и приятелей по детским играм у меня не было. Но одиночество никогда не казалось мне грустным, я просто не знал, что такое компания. Веши были лучшими товарищами и никогда со мной не ссорились.

Родители оказались посредственными фермерами, да особо и не пытались развернуть дела, поэтому из живности держали только птиц, на продажу и для себя, и козу для молока. Натуральное хозяйство худо-бедно удалось наладить – никакой особой нужды мы не терпели, а большего нам и не надо было.

Лет до шести все так и продолжалось: новости по радио, комментарии родителей, всегда укладывавшиеся во фразу – как хорошо, что мы тут живем, и как плохо жить всем вокруг, начатки образования и беспредельные просторы для игр. Редкие наезды деда и передаваемые ему статьи, ставшие родительским хобби, не вносили особого разнообразия. В Москву родители не выбирались. Дед постоянно пытался что-то доказать, но это плохо у него получалось.

– Сынок, завязывай с этим немытым крестьянством! В столице никакого краха нет, все рассосалось. Стройки какие начались, машин на улицах сколько!

– Крестьянство немытое, говоришь? У нас баня есть. Лучше мне про горячую воду в городе расскажи, как у вас там трубы ремонтируют. А какая у тебя зарплата? Как ее платят? Живешь на что? Со студентов тянешь? Вдруг поймают? – Отец в ответ поблескивал очками из глубины кресла, и ответные, вполне резонные аргументы, у него никогда не кончались.

– Ира, ну хоть ты меня послушай. Там магазины пооткрывались, дефицита больше нет! Совсем! И академическую карьеру можно продолжить, не все еще концы отрублены.

– Если снова аспиранткой пойти – денег для магазинов не будет. И вообще – только одна война кончилась, неизвестно, что дальше будет. – Мама продолжала бесконечные движения своих спиц.

– А на горючее да керосин денег вам хватает? Без меня бы по три месяца с лучиной бы сидели!

– Впритык, но хватило бы. Ужались бы, но прожили. Не кипятись...

После нескольких часов скучных споров, подарив мне шоколадку, книгу или жвачку, устав и охрипнув, дед сдавался и уезжал.

Очень редко, два или три раза в год, меня вывозили в мир. Отчасти чтобы я посмотрел на другие живые человеческие лица, отчасти для врачебного осмотра – родители не были врачами, медицину знали только по справочникам. Районный центр, грязный и дымный городишко, в котором на центральной улице штукатурка сыпалась с фасадов домов прямо на пьяных, валявшихся там же в любое время года, был идеальным агитационным плакатом. Трезвые люди мне тоже не особенно нравились – почти все хмурые, озабоченные непонятно чем, ругающиеся по каждому поводу.

Однако потом случилось нечто, совершенно мне непонятное. Из дома исчез тот злорадный энтузиазм, что был его стержнем, весь этот уют почему-то начинал раздражать родителей. Фразы о царящем вокруг кошмаре уже не повторялись по любому поводу и с таким убеждением. Мне это казалось совершенно непонятным, немыслимым, я твердо верил, что наш дом – самый лучший из существующих. Потом, уже в городе, я сообразил, что родители медленно начинали понимать, как много они пропустили, какая интересная жизнь в мегаполисах проходит мимо них. Книги, которые оставлял дед – их было все больше, и они становились все интересней, – доказывали это лучше всяких рассуждений. В стране шло смутное время, но оно не превратилось в гражданскую войну. Обывателей не расстреливали по спискам, а всего лишь убивали с целью грабежа. Тени же мертвых, пусть даже самых близких людей, имеют свойство рассеиваться со временем. Глобальной катастрофы не случилось, приготовления и предосторожности оказались напрасными. Выбравшись на шлюпке с тонущего корабля, они увидели, что в воду тот не погружается, буря уже не такая страшная, а на капитанском мостике даже начат какой-то ремонт. Прямо этого они не говорили, наверно, сами долго не могли себе признаться.

Язвительные комментарии новостей становились все реже, приемник слушали меньше, и родители, ожесточенно зарываясь в хозяйство, изредка ссорились. Вокруг не наблюдалось никаких школ, и примерно в это же время в меня как-то ожесточенно начали втискивать общеобразовательную программу, попутно пытаясь научить разбираться в автомобильной механике и вязании «макроме». Мое образование стало их вторым хобби, постепенно вытесняя писание мало кому нужных научных статей. Пройди так еще лет семь, и я или убежал бы в Москву, или стал бы одним из тех странноватых образованных отшельников, которых так любят отыскивать и показывать корреспонденты.

Вышли из этого тупика благодаря дедушке, Александру Карловичу, облысевшему низенькому преподавателю теоретической механики. В первой половине 98-го одна из шумных рекламных акций какого-то очередного канала принесла ему тарелку спутникового телевидения со всем прилагаемым барахлом. Но сам он уже был подключен к кабельному, деньгами почему-то приз ему давать не захотели, потому он сгрузил все это добро нам. Последствия были двоякие: открывшийся яркий столичный мир не допускал больше мысли об отшельничестве, и одновременно весь кризис того года обнаружился перед нами в самых последних деталях. Я так и не увидел плачущего олигарха, но казалось, что новый порядок, вроде бы укоренившийся и разросшийся, рассыпается на куски.

Отшельнические настроения на короткое время возобладали – с экрана лилась паника в самом что ни на есть чистом виде. Мы даже соорудили в лесу несколько тайников с продовольственными запасами на крайний случай, чего не было года три. К октябрю стали серьезно поговаривать о ремонте ухоронки в лесу. Отец планировал подпилить опоры и без того хлипкого мостика через ближайшую речушку, по которому каждые две недели ездил в город на рынок, и сделать наш хутор недоступным для грузовиков. Этого запала хватило на полгода. Потом паника отступила, и все старые вопросы вылезли как шило из мешка.

Помню, в тот вечер только завели генератор, показывали какую-то финансовую передачу, и я увидел людей, служащих или охранников, спокойно куривших у входа в банк. Именно в тот момент детское эмоциональное восприятие сказало мне, что город – это не скопище воров и бандитов. Слишком спокойно вели себя эти люди – для них привычно было каждый день без нервов выходить на крыльцо и устраивать перекуры, не опасаясь ограбления. Не знаю, что убедило отца, но мама чересчур внимательно стала наблюдать за рекламой косметики, ванн-джакузи и салонов красоты. Когда женщине ежедневно говорят о возможности избавиться от морщин и смягчить кожу, а ее руки в мозолях от работы по дому, она не выдерживает.

Рациональные доводы в изобилии поставлял дед, рассказывавший о все новых московских стройках, быстром распространении интернета и почти поголовном благоденствии. Это слабо вязалось с репортажами о бомжах и проверках паспортов, но дед упорно доказывал, что все, кто может работать, – себя обеспечивают. Подобные выводы мог сделать и отец, бывавший в Великом Устюге: за ту птицу, что росла на подворье, серьезную дичь, что изредка удавалось добыть, теперь стали давать приличные суммы, которых как раз хватало на мелкие запчасти к машине.

Раскачивались медленно, страшно было оставлять такой привычный, а для меня единственно возможный мирок. Решение вернуться никто не объявлял открыто, никто не собирал по этому поводу семейных советов, его не обсуждали вечером перед телевизором. Просто молчаливо было решено, что надо перебираться в город.

Здесь возник целый ворох проблем, до той поры совершенно мне неизвестных. Как я ни пытался дать волю своему любопытству и толкать родителей в спину, мне быстро объяснили, что въехать в город значительно труднее, чем оттуда выехать. Любое скопление людей, а особенно столица, – это деньги. Тратить их надо практически на каждом шагу, а значит, необходимо и зарабатывать. Бывшие аспиранты, знатоки кристаллографии, естественно, по специальности найти работу не могли. Начинать какое-то дело было уже поздно – времена кооперативного бума давным-давно прошли, капитализм уже оформился, и нельзя было просто выйти на столичный базар с мешком кур. Даже для начала работы челноком нужен был какой-то исходный капитал.

На несколько месяцев дом превратился в стартовую площадку для переезда в Москву. Остатки деревни были перебраны по досточке, по кирпичику. Всевозможная рухлядь, от сомнительного металлолома до найденных керосиновых ламп, была вывезена на реализацию в город на стареньких «жигулях», стройматериалы уехали туда же на одолженном в ближайшей деревне у какого-то пошатывающегося колхозника грузовике. Соленья и варенья, сушеные травы и копченые окорока, консервы вплоть до просроченной тушенки – почти все грандиозные запасы, которых нам не съесть и за Десять лет, – пошли оптовикам на рынки. В один день избавились от домашней птицы – полторы сотни тушек, два ящика живых цыплят и мешок пуха ушли туда же. Окрестный лес прочесали мелким гребнем: ягоды, грибы, даже какая-то дичь – все это было обращено в деньги. Дорогую технику вроде культиватора продавал в Москве дедушка. Хозяйство, изрядно обросшее за время нашего пребывания всяким инвентарем, разошлось с феерической быстротой – отец загружал очередную партию добра в машину и исчезал. Последним в этом списке шел сам дом, но выручить за него хоть что-то не удалось: если кто-то и хотел в нем жить после нас, то он предпочел просто подождать нашего отъезда.

Меня в это время одолевала мечта найти клад. Я твердо убедил себя, что где-то в остатках деревни лежат золотые и серебряные царские еще деньги. Тут ведь были кулаки, их высылали, отбирали добро. А что делает богатей, когда его раскулачивают? Зарывает ценности. Я почти видел, как выкапываю из земли жестяную коробку, и в ней, завернутые в полусгнившую тряпочку, лежат блестящие монеты. Единственная оставшаяся лопата прочно осела у меня в руках, но толку от этого не вышло ни малейшего, если не считать того, что я научился виртуозно рыть узкие ямы полутораметровой глубины, разбивать остатки полусгнивших бревен, прощупывать труху в поисках твердых предметов и простукивать стены нашего дома, которые раскурочивать было пока нельзя.

Родители были неумолимы в своей новой идее, даже взрывы многоэтажных домов в Москве на рубеже тысячелетий не могли поколебать их жажды городской жизни – мы ведь собирались в коттедж, а его не взорвут. Последний раз я видел наш сруб, мою первую малую родину, из машины, по деревенским заросшим кочкам пробиравшейся к дороге, – в утренних сумерках его медленно засыпал первый снег. Двухтысячный год я уже встречал городским человеком, под бой курантов.

Не сказал бы, что это мне понравилось. Какими-то закулисными путями меня устроили в довольно приличную школу, и даже особо сдавать экзамены при этом не пришлось. Там мне присвоили клички Маугли и Декабрист и немедленно попытались вбить в стенки и полы по причинам, тогда мне совершенно не понятным. Слов, которые при этом произносились, я тоже не понимал. Драться я до того не умел, да и с кем? Приходилось учиться на ходу, и поначалу получалось не очень. Стандартные школьные предметы давались легче – программу я знал. Родители начали торговать на рынках, челночить, пытаясь за несколько месяцев вернуть то, что пропустили почти за десять лет. И мама, и отец почти не бывали дома. Дед никуда меня особенно не выпускал, опасаясь дурного влияния города. Опасался он совершенно правильно, даже перейти дорогу поначалу было мне не так просто. Все это слепилось в такой мрачный комок воспоминаний, который сейчас не хочется распутывать. Даже телевизор не помогал – мелькание пейзажей, мультики и стрельба накачанных атлетов были точно такими же и в деревне, но тогда они манили, обещали что-то новое, неизвестное, а сейчас это новое обернулось всякими гадостями.

Утешал меня дом, тот одноэтажный коттедж под красной металлической кровлей, где я жил. Я изучил его в мельчайших подробностях – от сыроватого подвала до пыльного чердака. Научился по стуку отличать шлакоблочную стенку от кирпичной, ощупал все балки и перекрытия, начал различать скрип входных и балконных дверей. Выяснил, что дед строил его почти все восьмидесятые, воюя за стройматериалы и совершая подвиги, которые мне больше напоминали сказку. Слушая эти рассказы, я, наверное, и стал городским человеком: на природе я почти всегда был одиночкой и общался только с родителями, старый сруб молчал и не представлялся мне чем-то большим, чем аккуратно выложенная груда бревен. Здесь же почти каждый кирпич устами деда мог поведать историю о каком-то из рынков, где он был куплен, старых домов, откуда он был взят, перекупщиков, которые его продали. Предметы в моем мире перестали быть недоступными, несущими в себе только непонятные опасности и сложные загадки, – вокруг жил город, наполненный удивительными сюрпризами, и мне захотелось узнать больше об этом городе. Понемногу я переставал быть чужим, смог бегать за хлебом в булочную и брать кассеты в прокате.

Удача редко сопутствует вернувшимся отшельникам. Но родителям не то чтобы везло – они никому не доверяли, были достаточно умны и постоянно работали. Они появлялись дома с тюками и сумками, в каждую из которых свободно влезал я со своими учебниками. Из этих сумок выкладывались какая-то одежда, посуда, светильники и рыболовные снасти. Все это рассортировывалось, упаковывалось в те же сумки и так же молниеносно исчезало из дома вместе с родителями. Дед страшно ворчал по этому поводу, но поделать ничего не мог: сам вытащил людей из леса, теперь приходилось терпеть.

Этот мрачный период окончательно закончился летом – было решено отдохнуть и выбраться на две недели на юг, показать мне море. Нельзя сказать, чтоб мы разбогатели, ехали поездом, жили чрезвычайно умеренно в какой-то съемной комнате, но это было самое настоящее путешествие. Курорт наверняка останется у меня самым ярким воспоминанием детства. Это была какая-то бесконечная радость, удовольствия и игры сыпались на меня непрекращающимся потоком. Счастье можно было хватать из воздуха и рассовывать по карманам, казалось, так должно быть всегда и чудеса никогда не кончатся. Я любил весь мир и был уверен, что мир любит меня.

Это случилось через шесть дней после приезда. Мы очередной раз пошли в парк аттракционов, где были игры на любой вкус, и я, методично перебирая их, указал на игровой имитатор виртуальной реальности. Нельзя сказать, что я до этого не знал о компьютерах или не имел с ними дел. Ну куда без игр? В школе был какой-то старенький компьютерный класс, по которому нас водили и пытались рассказать, как работают эти железные ящики. После уроков можно было оставаться. А фильмы поведали мне больше любого учителя. Компьютерные игры тоже были мне знакомы. Но когда я надел неудобный шлем, вокруг меня возник целый мир, почти настоящий, и мир этот стал изменяться, подчиняясь моим пальцам; когда я мог сделать верх низом, а низ верхом, менять свет, изничтожать противников, и все это происходило по моей воле, – этот мир должен был стать моим!

Я понимал, что две недели кончатся, хоть и надеялся, что это будет не скоро, понимал, что с бесконечным счастьем придется расстаться, хоть и не думал об этом. А тут я увидел, почувствовал, как часть этого счастья заключена не в море и небе, которые останутся тут навсегда, но в компьютере. И такое счастье можно будет иметь и в Москве. Подобные желания принято изображать в романах, где герой, увидев несправедливость, клянется изничтожить ее во всем мире. У меня ничего такого не было – в семье не принято было бросаться выклянчивать подарки или о чем-то мечтать вслух. Я прекрасно понимал, что если и получу компьютер в подарок, то не скоро. Но с тех пор, с той самой секунды, как я почувствовал абсолютную власть над окружающим миром, я не мог ее забыть.

## Глава 5. Отдых воина

25 мая 2024 года

> Эх, я смажусь, подбодрюсь, рысью на врага помчусь.

> С. Лем. Кибериада. Песня боевого робота

Домой, домой, рабочий день кончился еще три часа назад. В голове, как в морской раковине, шумят обрывки собственных указаний, ответы подчиненных и показания аппаратуры. Необходимые распоряжения отданы, подчиненные настроены, резервы привлечены. Теперь машина отдела крутится сама, в следующие часы мое присутствие там излишне, я буду только давить на людей и вставлять ненужные шпильки в шестеренки работающих программ. Будто магнитом меня вытягивает из здания, как сквозь игольное ушко пропускает через процедуры, и вот я уже еду к дому.

По правде говоря, ощущение не из лучших – новость слишком потрясает, она смахивает фигуры с шахматной доски наших размышлений. Мы, как опытные игроки, снова установили фигуры, придумали для них новую комбинацию, но двигающая их рука еще дрожит, в ее хватке нет той уверенности.

Хватит об этом, если каждую минуту думать только о перспективах работы – мозги очень скоро превратятся в решето наподобие легких курильщика. Дневные неприятности надо оставлять на рабочем месте. Работа отодвигается куда-то на периферию сознания, совсем из головы не вылетает, прячется на краю мысли, в дебрях подсознания. Пустое место заполняет жажда отдыха, развлечений и тех маленьких домашних дел, которые и придают смысл жизни.

Машина вкатывается в ворота поселка, на участок, и вот я уже дома. Дверь закрывается быстрее, чем я успеваю ощутить замах жасмина, цветущего сейчас на участке. Какого циста стены у гаража? Зеленовато-серый оттенок, который но должен бросаться в глаза, он незаметен, его цель – показать, что стен нет вообще, а есть некая иллюзия, внутренность, ненавязчивый замкнутый объем. А к машине уже тянутся усики диагностических систем, манипуляторы механика, как только я выйду – к багажнику протянется и штепсель, для аккумуляторной батареи двигателя. Механизмы того же неприметно-зеленоватого цвета, освещение без теней будто намекает, что и их здесь нет. Правильно, я никогда особенно не любил автомашины, сам же заказал такую расцветку – гараж не место для постоянного пребывания, это отстойник для средства транспорта. Отсюда надо уходить наверхъ, к уюту и теплым краскам жилых комнат.

– Домовой! – Мой крик разносится по лестнице и в этот раз не возвращается эхом.

– Я всегда здесь. – Голос обволакивает меня, отражаясь от деревянных панелей.

– Свистать всех наверх, я хочу отдыхать в компании. – Сегодня положительно надо развеется.

– Исполняю.

Дом мне нравится, недаром я выбирал из трех сотен проектов и добился такой конструкции. Внешне – обычный двухэтажный, почти стандартный домик под красной крышей. Внутри – это лестница, на каждый пролет которой нанизана комната, и ни одна из них не расположена на одном уровне с другой. Они как ступеньки, не связанные между собой. Энергопункт, баня с крохотным бассейном, гараж – они утоплены под уровень земли, и только подслеповатые мутные оконца намекают, что под первым этажом есть помещения. Полупустая мастерская, в которой томится непрописанный автопортрет и недополированный сибирский божок, кухни, в которой я так редко бываю. Игровой зал, рабочий кабинет, библиотека, спальня – в них, собственно, я и живу. И три десятка ниш, чуланчиков, закутков, где обитают механизмы, поддерживающие жизнь дома. Это мой дом – здесь все послушно моей воле, каждая черточка подстроена под мой характер, каждый оттенок подобран под мою психику. Он утром один, днем другой, вечером третий. Мебель в викторианском стиле не меняет своего расположения, коллекция холодного оружия (новоделы, правда) все так же висит на стенах, книги в библиотеке по-прежнему стоят на полках. Но мелочи, мелочи, которые определяют лицо дома, меняются непрерывно.

Букеты искусственных цветов передвигаются из угла в угол и меняют свой цвет, разжигаются канделябры, задергиваются или подтягиваются шторы, протирается пыль. Рыцарь, убивающий дракона на мозаике перед дверью, держит копье, а иногда и меч, то в правой, то в левой руке, а на щите его другой герб. Свет меняется, каждую минуту рождая новые тени привычных вещей. Комнаты то темно-коричневые, с беспросветным мраком по углам, то празднично-яркие, как майским утром. Здесь никогда не стоит мертвая тишина – их наполняет музыка. Тысячи разных звуков – скрипов и шорохов, редких отдельных нот, простеньких мотивчиков, обрывков симфоний и вальсов – сплетаются в одну большую полифонию. Звук не утомляет меня, не лезет в уши и не портит настроения, он – всегда следствие оттенков моих эмоций. Дом не превращается в большой музыкальный ящик, он просто существует, уютный и надежный. Каждую минуту другой, он почти что живой, а это всегда приятно.

Живет дом благодаря моим придворным – тем самым роботам, исправно охаживающим каждый его угол. Они могут накрыть на стол, декорировать комнату, устроить представление, изобразить шумную вечеринку, к утру убрать все следы вечернего разгрома и быть готовыми продолжать снова. Могут обеспечить изысканный прием четырех десятков гостей, напоить их и присмотреть, чтобы по пьянке они чего не утащили.

– Ужин готов, Павел. – Эти зеленые глаза с легким прищуром, каштановые волосы и чуть-чуть растерянная улыбка, ну разве это не прекрасно?

– А, Катя, сегодня в новом платье?

– Надо на что-то убивать время? Можно и сменить фасон? – Ее смех не звон хрустальных колокольчиков, скорее серебряных, но он неизменно волнует мое сердце.

– Что на ужин? – Я стягиваю пиджак.

– Вечно у тебя все мысли о желудке. Не можешь потерпеть полминуты?

– Ой, какое равнодушие к герою, я ведь работал допоздна, я мчался по мрачным улицам, я почти что совершал подвиги, а меня просят потерпеть? – Мы сворачиваем в библиотеку.

– Да ты и сам все видишь – вот твой обычный набор. Я сейчас на кухню. – Андроиды не могут потреблять пищу столь же беззаботно, как люди. Во всяком случае, не моя модель. Когда же она стоит за спиной, или сидит на другом конце стола, или даже наигрывает что-то на пианино – это создает слишком большое ощущение неестественности.

Библиотека, она же и столовая, и она же гостиная – самая чопорная, псевдоклассическая комната в доме. В углу даже имеется камин, дрова в котором аккуратно загораются к моему приходу и столь же педантично гаснут, когда я выхожу из комнаты. Несколько кресел у большого экрана в другом углу, книги по стенам, неподъемный на вид стол в центре.

Сейчас на нем сервирован ужин. Лакей (я не стал выдумывать ему имени) стоит рядом. Когда я его заказывал, нужен был собеседник для застольных разговоров, которого не хотелось бы посадить рядом. Поэтому у этой прихотливой конструкции, одетой в смокинг, четыре руки и вместо лица – морда енота. Зато он умеет вежливо прислуживать и отвечать.

– Как прошел день? – Он подвигает мне стул и снимает крышку с суповой тарелки.

– Оглушительно. – У меня не было настроения выслушивать сочувственные замечания (молоточки в голове: проект Жени Запольского надо разворачивать на полную, дать под отработку мощностей – эти кристаллы должны, обязаны держать частоту, сколько бы мы на них ни навесили).

– Полагаю, это выражение указывает на положительные эмоции. По дому никаких происшествий не зафиксировано. Желаете просмотреть новости?

– М-м...

– Прошу. – Экран распахивается окном в студию.

– Данные акции не могут быть очередной рядовой попыткой упрочить положение главенствующей группировки. Это указывает на общий кризис в китайском руководстве. – Аналитик с честным лицом, но продажной репутацией, пытался доказать, что в Китае скоро будет политический кризис и через кордон снова хлынут толпы переселенцев, которых трудно отличить от беженцев. Отсюда следовала необходимость срочных превентивных мер к китайской диаспоре и укреплению границы. Мысли были не первой свежести. В 2012-м еле отбились, чуть до ракет дело не дошло, а ведь там легкие гражданские беспорядки были, всего-то на несколько миллионов переселившихся. Даже рост производства не остановился. Нет, чтоб с ними в мире жить – надо доказать, что для них же самих любое телодвижение в нашу сторону просто убыточно. Что тогда и сделали.

– Поищи по другим каналам, что дельного говорят в сети. – И вот передо мною лица других комментаторов, наверное, столь же неподкупных. Они толково и профессионально распутывают интригу, приведшую к таким неприятностям для Нанкинского клана. С этим все более или менее понятно.

На выходных, когда есть настроение, я вызываю к телевизору Премудрого Сверчка – помесь кузнечика с богомолом полуметровой высоты с умными фасеточными глазами, зеленовато-коричневым хитином, привычкой жестикулировать лапами во время разговора и «курить» одну и ту же сигару. Собственных мозгов у него почти что и нет, это еще одна ипостась домового, но с ней особенно приятно говорить и спорить.

– Дальше что было?

Другая пара енотовых лап, выглядывающих из белоснежных манжет, ловко ставит вторую перемену блюд.

– Блокада дорог в Италии.

– Давай. – Придорожные служащие в который раз за этот год стояли на всех перекрестках крепкими озабоченными пикетами и размахивали плакатами. Их интересовала не столько зарплата, сколько условия работы. Боялись вытеснения андроидными роботами. Да уж. Никому от этого не уйти, если машина делает что-то лучше тебя, остается только поднимать лозунги экологической чистоты, идти в новые луддиты или гуманисты. Не важно, главное, что экономических аргументов у них почти что и нет.

– Там еще носорог был?

– Именно так. – Картинка на экране услужливо меняется: расплодили таки шерстистого. Из нескольких оттаявших туш, раскопанных по случаю очередной заполярной стройки, выделили обрывки генетических цепочек, потом как-то слепили, склеили, подправили. И вот этот детеныш (носороженок?) вполне успешно ходит по вольеру и сосет молоко у приемной африканской матери. А обещали сделать еще пять лет назад.

– Вы закончили? – Лакей, косясь на пустые тарелки, осведомляется обычным нейтральным голосом.

– Да, уволакивай все это.

Теперь надо хоть полчасика поспать, прямо тут, вот только переползу в кресло у камина и засну. Прикрываю глаза, свет послушно притухает, и на книгах мечутся только отсветы каминного огня. Медленно проваливаюсь в темноту (а между висками шевеление мысли: Памеженцева слишком паникует – надо будет ее остудить, пусть завтра-послезавтра что-нибудь попроще собирать будет).

Когда тихонько начинают бить каминные часы, еще не хочется открывать глаза, с периферии сознания выползает эта гаденькая мысль, что мы теперь не лучшие игроки, что нас можно почти что выгнать, как тех служащих кафе, превратить в бледные безвластные тени. Так уже поступили с брокерами. Поблизости шевелится и ответ – надо быстрее работать, иначе нас сметут: какие-нибудь идиоты заиграются с ИИ, и мы просто станем ему не нужны, вернее, не всегда нужны, как борзые собаки требуются охотнику только на праздниках.

– Вы уже не спите? – Чего ему надо, ах да, я же сам требовал.

– Не сплю.

– Вы желали решить сегодня некоторые финансовые вопросы? – Глотка у лакея достаточно гибкая, есть даже подобие голосовых связок, но когда он слишком широко открывает пасть – видно черное небо, собачий язык, и трудно понять, как он может членораздельно болтать. Достаточно смешно, хотя постоянно забываю об этом и каждый раз несколько секунд недоумения обеспечены.

– Да. Ставь сюда. – Раскрытый ноутбук опускается на столик и демонстрирует состояние моих финансов.

Печалиться поводов вроде нет, но и особенно радоваться тоже. Я остаюсь государственным служащим, бизнесом заниматься по-прежнему не могу. Зарплата капает очень приличная, тактические расходы опасений не внушают. Вот только живу я в государственном домике, и если попрут меня, то сбережений еле хватит на подобную хатку. И даже на нее скопить не удалось бы, отсеки меня от доли в разрабатываемых проектах. Кто допускает обычного служащего к доле в прибылях? Но капитализм принимает у нас порою головокружительные формы: работаем мы на государство, оно нам и оборудование, и охрану. Зарплату только слишком высокую платить надо, чтобы работники не разлетелись с секретами в клювиках, а на это всегда скупятся. Вот денежку от прибыли трудовой коллектив получает и делит между собой. При нужде нам бы и официально могли бы такие деньги платить или гайки позавинчивали бы совсем, сделали из института шарашку, – тогда сидели бы мы на обычных ставках. Но здесь нас в который раз выручает внешнее давление – чтобы сам дьявол не мог разобраться, частная у нас лавочка или государственная, и тем иск родной стране учинить, приходится господам чиновникам в народный капитализм играть.

Деньги, если их не вкладывать, имеют нехорошее свойство таять, поэтому сейчас меня интересовала покупка участка земли. Небольшого, с полгектара, туда должна ухнуть треть моих сбережений. Под пальцами щелкают клавиши, и вот передо мной клочок площади Земли. Достаточно далеко от города и разных промышленных объектов, но коммуникации подведены. Поблизости уже сделали покупки еще три десятка человек из института.

Я верчу карту, просматриваю дополнительные данные, но внутренне уже согласен с покупкой. Сколько до этого думал над ней, сколько взвешивал все «за» и «против». Это неизбежно – необходимо обзаводиться атрибутами будущей жизни. Наверное, я сейчас похож на фараона, отдающего приказ доставлять первые камни к подножию пирамиды. Только фараоны мертвы...

– Да, я подтверждаю покупку участка, выводи бланки.

– Вот они. – На экране загораются стандартные формы договора о купле земли. Расписываюсь, ставлю отпечаток пальца, ввожу код. На самом деле это довольно безопасная процедура: меня прикрывают юристы института. Покупай я такой участок как абсолютно частное лицо у совершенно непроверенной фирмы – необходимо было бы личное присутствие, документы на бумаге, живой нотариус и вообще все, что помогает уйти от информационного мошенничества. Сейчас это проще.

– Павел Иванович Круглецов? – Половинка дисплея отразила лицо дежурного юриста.

– Да, это я.

– Вами совершена покупка земельного участка следующих параметров? – На двух половинках экрана вижу два одинаковых ряда цифр. Вот это надо просматривать внимательно – если будет ошибка, доказать что-нибудь кому-нибудь будет очень трудно.

– Именно так.

– Два часа назад введены новые меры безопасности. Завтра к вам подойдет человек из юридического отдела и удостоверит сделку. Это не повлияет на скорость ее оформления. Приносим извинения за неудобства. – Половинка экрана становится матовой.

Безопасники чухаться не стали, быстро сработали. Теперь жди напряжения штатов – будут стараться побольше слов лично проверить. А, ладно, черт с ними, с этими мерами, привыкнем, да и правда надо остерегаться (в левый висок стальным буравчиком ввинчивается идея, не новая, правда, оттаявшая, – в корпуса надо ставить испарительное охлаждение, ergo, завтра первым делом откопать данные по хладагентам).

– Также требуется подтверждение вами очередных недельных расходов, – енот вежлив, но своего не упустит, – прошу ознакомиться.

– Так, что у нас здесь? – Цифры стоимости электроэнергии, еды, запчастей. Крупных покупок я не делал, сумма привычных размеров. – Подтверждаю. Больше вопросов нет?

– Не имеется.

– Свободен.

Лакей попятился к двери, и вот его уже нет. У меня остается часа четыре бодрого времени, если я хочу завтра исправно шевелить мозгами. Может, немного дольше. Чем бы занять эти самые мозги?

– Домовой, фильмы, из тех что мне нравятся, какие появились в доступе? Если есть – прокрути анонсы.

– Есть доступ к четырем новым лентам, одна – отечественного производства. Фантастика, в ролях – актеры из указанного списка, соответствующие бюджеты и отзывы. Кроме того, одна комедия, вышедшая десять дней назад, – резко увеличено количество положительных отзывов. – На большом экране уже завывают какие-то мутировавшие чудовища, вот принц осовремененной внешности пытается сразиться с драконом, кто-то фехтует с роботом, отрубая у него проржавевшие сочленения. Но это сейчас проходит мимо меня, все какое-то незначительное, игрушечное.

– Комедия хоть по отзывам остроумная?

– По отзывам юмор не тонкий, огрубленный.

– Ладно, если через месяц будут продолжать хвалить – посмотрю, а сейчас что-то не хочется.

– Ваши распоряжения?

– Готовь симулятор, надо повоевать самому. – От эффекта лишнего созерцания, когда зрелища приедаются, есть только одно средство: поучаствовать в каком-то мордобое лично. Симуляторы родились из первых аттракционов виртуальной реальности. Нельзя сказать, что нынешние модели обеспечивают полную иллюзию, – много лучше это делают нейрофизиологи. Но «биологам», как иногда называют любителей непосредственного подключения, для получения абсолютной достоверности надо ложиться в какие-то чаны, утыкиваться иголками, электродами и тому подобной амуницией. Или вообще носить серьезный нервный шунт. Утомительно и надо ехать в специальное заведение. А у меня к нейрошунтам легкое предубеждение, зарубка в памяти. На работе я пользуюсь облегченным вариантом, он дает только ощущение осязания и немного изображения – психологи не рекомендуют нам полностью терять контакт с реальностью, мы слишком часто ее искажаем, потому надо убеждаться в ее существовании.

Поэтому в игровой комнате стоит сфера диаметром в полтора моих роста, в которую можно забраться и повиснуть там на трех десятках подтяжек и упоров. Такими сейчас пользуются дети и старомодные геймеры. Иллюзия достаточно полная.

– Та игра с участием в банановой революции, когда замышляли разгром арсеналов. – Даже самая умная машина не освобождает от необходимости делать заказ.

– Сетевой вариант?

– Именно! – Компания людей не всегда приятнее электронных призраков, но сегодня хочется чего-то настоящего.

Когда влезаешь в костюм и пристегиваешься внутри симулятора – дается вводная: карта города, общее расположение правительственных зданий, удобное место для постройки баррикад и прочая атрибутика. Сознание проглатывает это почти на автомате и готовится к нырку в игру.

Внутри пыль, грохот, яркое заходящее солнце бьет в глаза. Латинская Америка классического образца вековой давности – с пальмами, колониальной архитектурой и лачугами. Самое начало переворота – люди ходят по улицам, собираясь в редкие группки, наряды конной полиции пытаются их разогнать. Город бурлит, но еще нет открытых выступлений. Смысл игры в том, чтобы возглавить ожидающееся выступление. Есть небольшая группа игроков и на той стороне, но по правилам их всегда меньше, и они сильно ограничены в своих действиях. Победителем считается следующий, усевшийся в президентское кресло, но для этого надо потратить недели полторы времени. Можно играть и дальше, пробуя проводить реформы, преобразования, улучшать государство, но количество людей в этом варианте игры будет непрерывно уменьшаться, и если победитель не затеет очередной веселой чехарды, скоро он будет править одними фантомами.

В принципе можно хватать булыжник и кидаться на представителей власти, но тебя банально подстрелят, украсив твоими мозгами брусчатку или стену дома. Это подогреет ситуацию в городе на десятые доли градуса. Придется начинать всё сначала с перерывом в несколько часов.

Можно встать на первый попавшийся ящик и начать говорить – пламенно, страстно, обличительно, – призраки поймут тебя, каким бы наречием ты ни пользовался. Но и тут мало шансов на успех: при хорошем раскладе можно успеть собрать толпу в две-три сотни человек, потом будет выслан крупный отряд полиции. Не знаю, как работали настоящие полицейские или каратели, а эти безошибочно опознают игроков-бунтарей и стараются поймать именно их. Толпа же первые несколько часов твоей речи особо не стремится тебя защищать – ты еще не стал ее кумиром, всего лишь очередной оратор. Необходимо собрать несколько митингов подряд, прежде чем ты приобретешь достаточную известность и сможешь повести за собой людей. На это тоже надо время.

Но ведь ты здесь не один человек! Игроки опознают друг друга и организуются. Когда игру начинают несколько сотен участников, немедленно образуется партия, там появляется вождь, закулисные интриги, борьба и все необходимые атрибуты. Самые заядлые игроки имеют больше всего времени на интриги, они же и выбиваются в лидеры. Игра была начата три дня назад (я участвовал в начале), вчера смогли организовать забастовку, сегодня будут первые бои.

Интриг мне хватает по месту работы, и здесь предел моих мечтаний – руководство какой-нибудь боевой группой и маленькая приятная резня. Поэтому я сворачиваю на улицу сапожников и захожу в мастерские старика Антонио, жму руки группе товарищей у входа и протискиваюсь вглубь. Ищу местного координатора.

– Ударник, ты насколько к нам? – Координатор нашел меня первым, а Ударник – это мой псевдоним.

– На часок, потом оставлю аватару, я занят.

– Хорошо, идем к карте. – Там он подробно объясняет мне, что под моим командованием будет милая компания человек из тридцати, и нам надо по возможности ахнуть электричество в центральных районах. Вооружение слабое. – На станцию не ходи, там минимум десяток живых «синих» игроков, уже наладили оборону – огрызаются, сволочи. Постарайся порвать кабели или что-то в этом роде.

– Веди знакомиться. – Делать нечего, буду воевать и с таким составом.

Немного карикатурные лица, чуть картинные лохмотья, но в целом все в пределах достоверности. Достаточно раскочегаренная компания местных пролетариев и крестьян из ближайших деревень с двумя винтовками, горсткой взрывчатки и грудой холодного оружия. Меня представляют.

– Товарищи, нет времени долго разъяснять, зачем мы делаем все это, каждому и так ясно. Сейчас мы идем выполнять работу, а скорее совершать подвиг, жизненно необходимый для... – Я толкаю речь, особо не заботясь о ее содержании, просто необходимо завоевать хоть немного авторитета у группы, прежде чем повести ее в драку. После расплывчатого вступления полезно говорить о чем-то конкретном. – Вот ты, – я указываю пальцем на ближайшего крестьянина с изрядно сточенным мачете в руках и боковым зрением читаю его данные, всплывшие из подсказки, – Антонио, ты возишься в земле по двенадцать часов в день, а в твоей рубахе больше дыр, чем звезд на небе. Вспомни хороший костюм, в котором ходит хозяин деревенской лавки. Черро-вдовец. – Очередна я порция сведений из подсказки. – Как долго ты прячешься от ростовщика, когда к тебе домой придут описывать имущество? Исчезни твои расписки, и ты сможешь как прежде работать лудильщиком... – Речевки-агитки удаются мне вполне прилично, и вот я уже вижу жажду деятельности в глазах моих временных подчиненных.

Следующий час мне очень весело. Мы пробираемся по каким-то переулкам, нам удается подстеречь и вырезать неосторожный патруль из трех человек (для куража ставлю хорошую музыку из последнего боевика) и убежать от карательного отряда (скрипят ремни сервомеханизмов). Пытаемся подобраться к электростанции, но там плотное кольцо охраны, которое могут прорвать только большие толпы. Скоро они появятся на улицах, но ведь надо обеспечить им предпосылки.

Я сверяюсь с картой электрокабелей, здесь они проложены подземно, спрашиваю у группы – кто знает подвалы, коллекторы и тому подобную атрибутику? Выясняется, что есть такой ассенизатор со слишком маленькой зарплатой.

– Веди!

Место работы этого пролетария – типичные помойные ямы, совмещенные с лисьими норами, обрушивающиеся на голову от любого неосторожного движения. Я бы тоже взбунтовался. У единственного уязвимого места прокладки кабеля нас поджидает засада, но ее возглавляет неопытный игрок с противоположной стороны, и этих карикатурных гвардейцев выдает запах сигарного дыма, ощутимый даже через здешние миазмы. Хотя, наверное, у него старый костюм без имитатора запахов или более дешевый шунт. Мы разделяемся, половина группы обходит их боковыми ходами, на три четверти забитыми мусором, и нападаем с двух сторон. Короткая перестрелка и рубка при свете зажженных груд тряпья и включенных гвардейских фонарей. На этом деле мы теряем треть состава, зато теперь все вооружены.

Еще минута уходит на закладку взрывчатки, зажигание шнура и поспешное бегство. Взрыв, приглушенный и нестрашный за поворотами тоннелей, обдает нас чудовищной волной зловония. Снаружи уже темно, освещение города кануло в Лету. Слышны редкие выстрелы, и где-то неподалеку начинается большой пожар – уже скоро состоятся серьезные бои. Окраины за нами, вряд ли здесь остались патрули – их оттянули к центру.

Я оставляю большую часть группы рядом с низом трехэтажной развалюхи, чуть более высокой, чем ее соседки, и в компании двух призраков забираюсь на крышу. Пожары окружают кольцом центр города – начинается самое интересное, но чтобы принять в нем участие, надо остаться еще часов на пять-шесть. Для меня это слишком долго. Вызываю игровое меню, ввожу инструкции для аватары, наслаждаюсь последним взглядом на дело своих рук, после чего исчезаю из этой игры.

Несколько секунд вишу в сфере имитатора как куколка на стебле, не слишком хочется выпутываться и возвращаться к действительности. (В голове, как шарик подшипника в кастрюле, обкатывается очередная идея – всплывают плюсы и минусы. Надо будет говорить с узловиками, Плата почти наверняка начнет корячиться. Но разработки-то почти целиком наши, другие Сюда не совались. Выйдет прорыв? Сомнительно, ох сомнительно. )

– Домовой, романтический ужин в библиотеку через четверть часа, сейчас – душ! – Пожалуй, это будет лучшая концовка вечера.

– Исполняю. – Голос оттеняет топот моих ног на лестнице.

В библиотеке исправно горят свечи, Катя пытается что-то наигрывать на дудочке, и полумрак колышется по углам. Подхожу к ней и мягким поцелуем прерываю звучание мелодии.

– Катя, хватит музыки, даже если я брошу работу и буду учиться днями и ночами, ты все равно будешь лучше. Идем к столу. – Тарелки почти пусты, она деликатно кусает печенье, и нет того ощущения нереальности, противоестественности совместной трапезы.

– Павел, ты смотрел последний конкурс бальных танцев?

– Когда? Зачем? А почему это смотрела ты? – Иногда программы чуточку прямолинейно понимают твои указания, и надо доискиваться причин.

– Ты же сам сказал мне отыскать какие-нибудь новые танцы. – Ее голос капельку обиженный, чуть капризно выдвинута нижняя губа, а голова склонилась набок.

– И ты нашла их именно там? Умудрилась откопать? А ведь здорово! Поздравляю! – Мне действительно не приходило это в голову. Бурный всплеск радости в глазах на другой стороне стола.

Подмигиваю с самым заговорщицким видом.

– Исполнишь сегодня вечером?

– А как же, но неужели мой герой не расскажет мне какую-нибудь новую историю о своих подвигах, или анекдот, или поведает фантазию, чем заслужит мое расположение? – И следует лукавая усмешка.

– Ну... Мои подвиги столь многочисленны, запутанны и временами мало понятны мне самому, что рассказывать о них – неблагодарное занятие. Фантазии я выскажу чуть позже, вот анекдот, пожалуй что, и можно. Слушай: жила-была на свете одна фирма, которая всем все любила доказывать на примерах. Закон Архимеда – доказано Архимедом, а надежность нашей техники доказана нами. Закон соотношения зарядов доказан Кулоном, а надежность нашей фирмы доказана нами. И еще раз доказано. И еще раз. Вот только посетила их однажды фискальная служба, входят два офицера в кабинет к директору и говорят: «Ваша фирма разорена – доказано налоговой полицией».

И опять звон серебряных колокольчиков, не слишком громкий и продолжительный, – рассказывать анекдоты у меня получается плохо, сам знаю. Но настраивать программы на слишком большое почитание себя нельзя – начнется мания величия.

– Неужели нет более свежего или остроумного анекдота?

– Увы, увы, с этим такая проблема, я не знаю, что и думать. – Отодвигаю тарелку и сокрушенно развожу руками.

В ответ Катя рассказывает мне последнюю шутку Приставкина, дополняя ее мимикой, я вспоминаю еще что-то, и под аккомпанемент раскатов хохота мы заканчиваем ужин и движемся проторенным маршрутом в направлении спальни.

Такие вещи осуждаются церковью, но о своей душе я по-другому забочусь. При упоминании о них у некоторых брезгливо вытягивается лицо, но таких остается все меньше. Для такого холостяка, как я, это значительно удобней капризной любовницы, хотя и скучнее.

Почти все мысли испаряются, уступая место ощущениям и рефлексам.

## Глава 6. Грубый промышленный шпионаж

Осень 2019 года

> «Аргус» – это весь штатный набор услуг по охране и обслуживанию вашего дома, который предлагают «Поместье», «Слуга» и «Привидение», но по цене в полтора раза ниже! Вы не верите?

> Из рекламного объявления

Поздним ноябрьским вечером к дому Адама Крампса, владельца пекарни традиционных рождественских коржиков, популярных в этом городе и ближайших окрестностях последние две сотни лет, подошел человек, весьма на него похожий. Даже можно сказать – именно Адам Крампс. Случайные взгляды, брошенные на него соседями, привели их именно к такому мнению, а зрачок полицейской видеокамеры, обозревавшей улицу, тоже не сообщил в диспетчерскую ничего тревожного. Поднеся к объективу «Аргуса» брелок и продемонстрировав ему свое лицо, человек спокойно прошел в дом.

В прихожей, только захлопнув дверь, он пошарил у себя за пазухой, издал довольно громкий скрежещато-чмокающий звук, после чего запасы жира тучного Крампса распахнулись на нем, будто пальто чрезмерной толщины. Открылась поджарая спортивная фигура. Робот-лакей с обвисшими усами отставного сержанта и оловянными глазами равнодушно стоял у стены. После того как человек прошел в ванную, снял парик, стянул маску, он уже никак не мог считаться похожим на пекаря рождественских коржиков, булочек и пышек. Верхняя одежда осталась там же.

– Оплачен последний заказ на партию макового семени, – зашептало в ухе незваного гостя.

– Хорошо, открой ход вниз. – Голос у него был глубокий, сильный.

Засим взломщик прошел в гостиную, где на основном блоке «Аргуса» сидела не присущая ему насекомообразная конструкция. Посмотрел на нее, прищелкнул языком. Спустился по лестнице, переступив через остывающее тело хозяина дома и остатки посылки, разродившейся в руках незадачливого получателя той самой странной металлической конструкцией, и вошел в полуподвальную пекарню.

Низенькое помещение со сводчатыми потолками, выстроенное под старину и оформленное в мрачных тонах, не блистало архитектурным вкусом: аляповатые витражи на узких окошках под потолком, краска ядовитого оттенка на стенах и рельефный кафель на полу. Пекарское оборудование грудой выщербленных и замасленных металлических граней высилось по центру. У стенки на стеллажах были сложены Мешки с мукой, привезенные за полчаса до получения посылки, – экстренный запас на предпраздничные недели безостановочной работы линии.

Человек выпростал из-под тесного костюма наголовный монитор и, сверяясь с его показаниями, вспорол единственным пекарским ножом семнадцать нижних мешков. Поднялась мучная пыль, но ему оставалось только шипеть сквозь зубы. Через несколько минут груда затянутых в полиэтилен пеналов, многогранников и стержней лежала на рабочем столе пекаря. Снятие с них оболочек заняло у человека еще одну минуту. Он неторопливо и задумчиво несколько раз опустил кулак на крышку стола, извлек из-за пазухи индивидуальный органайзер и, прижимая его к предметам на столе, полностью активизировал системы всех роботов.

– Общий тест бригады, – произнесли губы гостя, и органайзер в его руках засверкал, затрещал и несколько раз дернулся.

– Первый, второй... семнадцатый, – раздались щелчки в его ухе, и одновременно на экране прошла вереница изображений.

– Выход на исходную.

Дотоле почти неотличимые от слитков металла конструкции расцвели глазками объективов и сочленениями манипуляторов. Человек довольно усмехнулся, но тут же выругался – рухнули сложенные у стены мешки с мукой. Пришлось подняться в гостиную, благо теперь его присутствие у аппаратов стало не обязательным.

Очевидно, у человека был некоторый запас времени, поскольку, развалившись в кресле хозяина и рассматривая его семейные фотографии, он начал вспоминать.

Легко ли в наше время ограбить какой-нибудь научный центр или лабораторию? Это зависит от соотношения денег, вложенных в систему защиты и в ее преодоление. Только и всего. Таланты взломщика-одиночки, романтически настроенного карманника и специалиста любой разведки мира тут бесполезны. Методы активной охраны и обороны центров высоких технологий пресекают все индивидуальные действия, самые отчаянные, героические усилия одиночек и плохо оснащенных команд.

Соглашение с местными «органами», небольшая пропагандистская кампания среди жителей – и район в несколько квадратных километров вокруг центров берется под круглосуточное наблюдение. Любого чужого немедленно возьмут на карандаш. Все подземные туннели, не говоря уже о надземных дорогах и просто границе зоны, превращаются в статьи баланса в непрерывных подсчетах прибывающих и убывающих транспортных средств. Щупальца легального контроля выбрасываются и за пределы зоны. Биография, семейное и отчасти финансовое положение каждого из её жителей многократно проверены и периодически перепроверяются. По всем этим причинам даже потрогать ограду лаборатории – задача не из простых. Лишь два недостатка есть у этих дальних подступов: то, что тут вообще живут люди (безлюдные местности плохо совместимы с хорошей инфраструктурой, да и просто редки), и то, что за людьми в них не ведется круглосуточное наблюдение (постоянное вмешательство в частную жизнь людей стоит слишком больших денег). Внутри же ограды ни муха, ни комар, ни даже плохо отличимый от песчинки клоп не могут существовать без проверки. Человек там вообще загодя считается потенциальным вором и шпионом – сотрудники частной жизни не имеют в принципе, интимнейшие моменты их бытия известны контролирующим программам, и по этой причине они неблагодарный объект для шантажа и подкупа.

Однако когда против этой системы и этих денег выступают их конкуренты, действующие в той же весовой категории, – шансы уравновешиваются. Из небытия возникают планы зданий и расписание работы персонала, биографии работников и схемы коммуникаций. В результате разглядывания и прощупывания в несокрушимой броне защиты обнаруживаются если не щели, то каверны. Это такие мелкие слабости, прорехи и недочеты, которые со всех сторон прикрыты сплошной стеной предосторожностей и страховок: выпивает ответственный сотрудник, уцененные вентиляторы в малозначимой лаборатории, секретарша главы службы безопасности от волнения может прищелкивать языком. Внещнее воздействие может превратить эти каверны в единую щель, Слишком малую для человека – в нее не протиснется ни один Джеймс Бонд, – но достаточную для автоматов.

Отпала необходимость в примитивных взломщиках сейфов – за риск они просят слишком большие суммы, классические хакеры стали бесполезны из-за изолированности внутренней сети. На «дела» пошли роботы. Но автоматы обладают еще слишком малой степенью автономности, маловато у них инициативы. Особые проблемы с отдачей приказов на больших расстояниях – трудно общаться в режиме радиомолчания. Приходится поддерживать связь посредством ультразвука, лазерных лучей, чуть ли не стука морзянки по стенам и всего того, что не засекается немедленно пеленгаторами. Поэтому человек-взломщик стал оператором во главе группы роботов – авангарда куда более многочисленной команды, готовящей прорыв.

– Вода спадает, – прошелестело в ухе человека. Это означало, что на вид совершенно естественные причины некоторое время назад вывели из строя водопровод, питавший лабораторию. Вода из трубы была сброшена, и ремонтные бригады начали ставить заглушки на перепускной клапан, напрочь разбитый потерявшей управление служебной тележкой, обычно развозившей тяжелые грузы по зданию водонапорной станции.

Коммуникации дома пекаря обладали тем фатальным для него качеством, что сообщались с местными сетями трубой достаточно большого диаметра. Удалить задвижку для столь приспособленных к шпионажу механизмов было делом нескольких минут.

– Соблюдая очередь, пошел.

На экране появилась перспектива мокрых и ржавых внутренностей трубы, аккуратных сварочных швов и ответвлений. Очередь механизмов втягивалась в нее, оставляя за собой крошечные световые маяки. На том же экране выделилось отдельное окно с многоцветной, усыпанной буквами и пиктограммами картой коммуникаций.

Двенадцать метров до поворота Е. Группа на месте, – сообщил шепот еще через несколько минут.

Разумеется, вскрыть задвижку внутри здания было невозможно: весь внутренний объем помещений находился под наблюдением – программа системы безопасности забилась бы в истерике, увидев, что из крана выползают металлические жуки размером с ладонь. Но за семь лет до этого, когда здание строилось молодой и очень амбициозной компанией на взлом все еще шли люди. Поэтому длинные «пещеры» в стенах, образованные пустотами в литых блоках, едва достаточные для того, чтобы протиснуть в них кулак, показались всем относительно безобидными. Водопровод перед счётчиком и началом разветвлений проходил через одну из таких стен.

– Вскрывай.

Шедший в колонне первым автомат, теперь более других похожий на богомола, поднял свои передние «лапы» и начал обрабатывать ими поверхность трубы. Еще через две минуты он пробил внешнюю теплоизоляцию. Человек в гостиной сощурился – на экране отразились сероватые извивы бетонных углублений.

– Семнадцатый остается у трубы. Остальные – наверх.

Смена кадра показала паукообразный автомат, придерживавший вырезанный кусок трубы на случай сброса воды из внутренней системы. Потом'– бесконечное мелькание полузакрытых цементными перемычками щелей. Колонна трижды упиралась в тупики.

– Разделиться. Каждый ищет путь наверх самостоятельно.

Следующие полтора часа прошли в бесконечных сменах кадров, поисков проходов, выходов из тупиков, попадания в новые тупики. Несколько раз богомолу приходилось прогрызать тонкие перегородки. Оператор недовольно кусал губы – энергоресурсы автоматов были ограничены. На маленьком экране была уже целая карта лабиринта этих извивов, но ни один из них пока не вел к цели.

Насколько же легче было бы украсть информацию, удивлялся про себя оператор: перекупить родственников сотрудника, влезть даже во внутреннюю закрытую сеть. Информация обладает свойством размножаться и просачиваться во все щели, она буквально липнет к пальцам. Но сейчас надо украсть вещь. Эти идиоты и недоумки – узловики вкупе с архитектоником, все эти конструктора с головокружительными окладами и премиями, при одних слухах о которых хочется стать предателем, эти высоколобые головы из центра, ведавшие распределением и добычей информации, решили, что кусок оборудования сам по себе расскажет столько, что не придется тратиться на подкуп десятков людей. А мне теперь надо рисковать.

Наконец объектив камеры богомола уперся в частую металлическую решетку, выступающую из сплошного бетона стены. Координаты, высчитанные машиной по количеству шагов роботов, совпадали с целью.

– На месте.

– Перестраивайтесь. Седьмой, пятый и двенадцатый – на нейтрализацию. Тринадцатый и следующий ищут выходы сигнализации.

Внешние стены интересовавшей их комнаты были стенками железобетонного сейфа. Первая группа автоматов начала разрезать арматурные прутья, а остальные, чей облик в наибольшей степени напоминал червяков и змей, уползли в разных направлениях по невозможно узким щелям.

Ещё час ушел на разрезание прутьев и выемку бетона. Седьмой и пятый автоматы истощили батареи – их сменили шестой и восьмой. Оператор тем временем руководил внедрением в систему датчиков, окружавших комнату. Он заметно нервничал: отирал пот с лица, отрывисто и резко отдавал команды. Пальцы его стучали по органайзеру, а тот издавал щелчки и скрипы, напоминавшие песни китов. Когда все закончилось – он расстегнул воротник. Передачу сигналов из комнаты целиком контролировала компания роботов, райское яблоко лежало на ладони незваного гостя – оставалось только сжать пальцы и сорвать его.

– Вскрыть внутренние панели комнаты.

Второй автомат выдвинулся вперед и исполнил роль консервного ножа, попутно выставив голографическую имитацию вырезанного куска панели. На экране отразился бешеный темп анализа содержимого комнаты: источники теплоты, работающие электрические цепи, возможные неучтенные линии сигнализации. По истечении минуты анализ закончился – все было чисто.

Человек осмотрел изображение центрального стола – опытный образец прибора, который его так интересовал, красовался среди вторичных устройств, как шейх в окружении своего гарема. Глаза взломщика радостно сузились, а пальцы стиснули органайзер, будто это была рукоять пистолета.

– Первый, третий и четвертый – вот объект. Вскрыть корпус.

«Богомол», «блоха» и «паук» исполнили приказание.

– Изъять этот, этот и этот узлы. – Курсор на экране исполнял роль указки.

Образец был включен, но теперь не решал никаких задач. Четвертый автомат остался имитировать его работу. Первый и третий втащили узлы в дыру и отдали их оставшимся автоматам – те были просто контейнерами с ножками.

– Возврат на исходную. Быстро сваливайте оттуда!

Человек сложил пульт в карман и пошел в ванную – становиться неудачливым пекарем. Он как раз накладывал последние мазки грима, когда остатки группы подошли к пекарне.

– Образцы в гостиную. Первый – туда же. Нулевой – вызови такси.

В гостиной «пекарь», чьи запасы жира еще казались незастегнутым пальто, посмотрел на себя в зеркало.

– Однако, уважаемый, ты выглядишь как потрошеная свинья, – эхом прошуршало у него в ушах, и нельзя сказать, был ли это ехидный комментарий его подсознания или прощальная шутка «нулевого», запрограммированного на такие товарищеские подначки. Незваный гость тревожно оглянулся, минуту прислушивался к звукам дома, потом пожал плечами. В гостиную вползли перепачканные ржавчиной и мукой автоматы и раскрыли перед ним свои драгоценные внутренности. Он рассовал все четыре узла по карманам своей экипировки и запахнулся.

– Машина ожидается через четыре минуты, – дал ответ «паук», парализовавший домашний компьютер.

Человек отдал последние указания, раскусил какую-то капсулу из кармана и пошел к выходу. Контрольные системы зафиксировали полуночный выход не слишком трезвого пекаря из дома. Таксисту он назвал адрес ближайшего питейного заведения, совмещенного с дешевым круглосуточным «массажным салоном». Часто посещаемый им адрес, находящийся вне зоны контроля.

Иллюзия начала разрушаться в четыре утра: авария была ликвидирована, и водоснабжение переключено на нормальную схему. Подвалы пекарского дома начало затапливать почти сразу, одновременно пекарня загорелась. Контрольные программы лаборатории зафиксировали недостачу в количестве получаемой лабораторией воды и выбросили первый красный флажок. Семнадцатый держался еще четверть часа – и вода пошла в пустоты стен. Без десяти пять она нашла дорогу в комнаты на уровне второго этажа. Спустя четыре минуты была объявлена общая тревога по центру, забегали люди и охранные роботы, замелькали изображения на контрольных дисплеях. Меньше чем через минуту обнаружилась пропажа – оставленные машины уже не могли имитировать порядок в лаборатории, а раз так – там начался пожар, и возможные улики обращались в пепел с максимальной поспешностью.

Пожарные потушили остатки пекарни к шести утра – не успевшая промокнуть мука плохо сочетается с огнем, и от традиционного семейного предприятия, уже четвертое поколение существовавшего в городе, только стены и остались. Рядом с пожарными кружились андроиды и дипломированные спецы корпоративной службы безопасности, но эта скромная стайка бледнела на фоне той вьюги, что бушевала в основном комплексе. Внутри периметра наблюдения от чрезмерного усердия провели несколько обысков. Впрочем, это было сделано скорее по привычке – сотни роботизированных, обычно не докучавших горожанам своим вниманием соглядатаев расползлись по канализации и подвалам.

К восьми часам служба безопасности реконструировала схему проникновения. Красивые картинки на экранах подробно объясняли людям, что произошло, поминутно дополняя свой рассказ только что высчитанными подробностями и раскопанными фактиками. Единственное, чего пока не могли понять, – как программы проморгали двух Адамов Крампсов. К десяти служащий, ответственный за безопасность, подал в отставку. Это не было таким уж обязательным поступком – личных промахов он не совершил, прогресс всего лишь скорчил компании свою очередную гримасу. Но этот человек, до той поры чувствовавший себя почти спокойно в любых ситуациях, вдруг потерял уверенность в привычных вещах. Даже стена, такая прочная и надежная, вдруг оказалась дорогой для его противников, средством проникновения. Это слишком давило на его сердце. Такое бывало и раньше – устаревали приборы, конкуренты перевербовывали лучших сотрудников, технологии оказывались вредными пустышками. Все это были сложные приборы или люди, тоже не из самых простых. Стена же – вещь элементарная, если предает она, значит, меняется мир. Он не заметил этого, прозевал. Безопасник счел это признаком старости, деньги у него были, и он решил больше так не напрягать свою нервную систему.

В поддень его преемник отдал первые распоряжения: закупить новую сигнализацию, залить бетоном все щели в стенах, установить контроль внутренностей труб и, самое главное, взять всех обитателей зоны под тотальное наблюдение. Проще давать взятки правозащитникам, чем терпеть убытки от краж. Он был еще молод, и весь мир казался ему набором нерешенных задач. Нужно было только находить ответы.

## Глава 7. Deus ex machine

Май 2024 года

> Deus ex machine – в античных пьесах неожиданно появляющаяся посторонняя сила, распутывающая положение.

> Энциклопедический словарь

> Но едва они схватили зловещую фигуру, застывшую во весь рост в тени часов, как почувствовали, к невыразимому своему ужасу, что под саваном и жуткой маской, которые они в исступлении пытались сорвать, ничего нет.

> Э. А. По. Маска Красной Смерти

Он медленно шел к лифту, ища плевательницу. Вот и она – он избавился от надоевшей жвачки, вздохнул и вызвал кабину. День начинался хмуро, вяло и неинтересно. Накануне любимая команда по кёрлингу опять проиграла. Студентки прицеливались, толкали рукоятки, работали щетками – приятное зрелище. Но как он ни кричал в дисплей, как ни молотил кулаками по столу, желтые камни не желали становиться в дом. Это стоило ему толики поставленных денег, и он засиделся у экрана.

Но у порога фирмы нельзя выглядеть унылым. Стандартная улыбка, расправленные плечи и блеск в глазах – работать надо всегда красиво.

– Доброе утро, мистер Иеремия, – приветствовал его швейцар-охранник. Вообще-то этот андроид был частью фирменной сети и аккуратно фиксировал все опоздания, но эта его роль искусно маскировалась неизменной вежливостью, готовностью открыть дверь и шикарным мундиром (настоящее изделие середины прошлого века, гордо сообщал он всем любителям поболтать).

– Конечно доброе, кто ему позволит быть злым? Для меня ничего нет, Арчи?

– Нет, сэр. – По крайней мере андроиды еще не смотрят на тебя так, будто ты задолжал им месячную квартплату.

«Фирма „Аргус“ – лучшая в Джерси-Сити по контролю и ревизии ваших сетей. Полная конфиденциальность – наш девиз». Наклейки с этой рекламой всегда маячили перед посетителями и работниками. Ненавязчиво, скромно, почти незаметно, но открыть внутри офиса глаза и не прочесть рекламного слогана было невозможно.

Иеремия до сих пор не знал, кто такой Аргус или что это такое, хотя работал здесь третью неделю. Трудился ни шатко ни валко, и управленческие программы в компьютере менеджера давно занесли его в графу «безынициативных». Не то чтобы он был глуп, необразован или рассеян. Он был просто ленив. Его не гнала вперед мечта о деньгах и славе. Зачем? На милые его сердцу скромные развлечения денег хватает, и всегда останется чуточку зелени сделать ставку в тотализаторе. Физиономия, достаточно симпатичная от рождения, и чуточку наглости всегда обеспечивали ему общество девчонок. Родители уже перестали доставать душеспасительными разговорами, хоть делали все, чтобы его поведение стоило им не так дорого, как раньше. И у него почти всегда есть свободное время. Чего еще пожелать от жизни?

Когда в бюро трудоустройства ему выдали очередной список возможностей, он выбрал самую непыльную. В результате уже какой день только тем и занимался, что сверял длинные колонки цифр и какие-то идиотские геометрические фигуры, которые на экране выдавала ему машина. Иногда приходилось надевать очки и навещать виртуалку, чтобы переговорить со всегда безукоризненно одетыми людьми о ничего не значащих мелочах. Он работал «человеческим фактором» – предполагалось, что его интуиция поможет отловить те маловероятные ошибки, что пропустят контрольные бухгалтерские программы.

Но самым неприятным для него моментом в работе были личные встречи. Во избежание малейших возможностей грандиозных афер «Аргус» настаивал на свидетельствах, не передаваемых по информационным сетям. Это был особый пункт в перечне его услуг, «частичка теплоты и личной заботы, которой так не хватает в наше время» – настаивала еще одна рекламная строчка, на этот раз прикрепленная над его рабочим местом.

Его рабочее место было выбито профсоюзами.

– Мистер Иеремия, у вас сегодня запланировано обследование следующих объектов. – Персональный надсмотрщик-напарник вежливым деловым тоном сообщил ему о начале рабочего дня.

– Я понял, Генри, начинаем. – Даже в кресле нельзя нормально посидеть, возмущался он про себя. Глаза и то не закроешь, ну что за дела.

Это было самым обидным – за работой «человеческого фактора» тоже следила машина. И если она считала, что зрачки объекта недостаточно долго задержались на проверяемой строчке, ему набрасывали штрафные очки. Даже предметом роскоши быть нелегко, ему тоже приходится напрягаться.

– А не свалить ли мне отсюда к чертовой бабушке, – бубнил Иеремия себе под нос, механически рассматривая колонки цифр и их геометрическое воплощение. – Тридцать дней пройдет, и свалю. На пособие три месяца жить можно.

Подобные разговоры он заводил уже недели полторы, и они ни для кого не были секретом.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

# Примечания

1

ИИ – искусственный интеллект.