Геннадий Мартович Прашкевич
Парадокс Каина

Июль 1979 года.

Стенограмма пресс-конференции.

Сауми. Биологический центр.

Д.КОЛОН (США, «Сайенс»). Цан Улам! В «Й Кёр», в специальном информационном бюллетене, выпущенном, как я полагаю, только для нас, журналистов, приглашенных доктором Сайхом в Сауми, опубликованы материалы, из которых следует, что долгая и практически никому не известная за пределами Сауми работа по созданию другого человека завершена, и завершена успешно. Кай Улам, другой человек, в течение ряда пет, как о том сказано в «Й Кёр», подвергался самым серьезным и самым разнообразным операциям на генном уровне, последовательно проходил, да, видимо, еще и проходит специальную подготовку. Результаты, цитирую «Й Кёр», налицо. Кай Улам, другой человек, не подвержен никаким, ни инфекционным, ни наследственным, болезням, он способен в кратчайшие сроки адаптироваться к самым жестким, к самым нежелательным Для живого организма условиям. Кая Улама, другого человека, вполне устраивает любое, даже самое неприхотливое питание, он способен без особого для себя вреда выдержать достаточно мощный радиационный удар, наконец, он исключительно добр и внимателен к нам, к так называемым людям разумным, особенно к женщинам и к детям. В самом сложном, в самом запутанном конфликте Кай Улам, другой человек, способен найти решение не только самое верное, но и самое человечное Означает ли все вышесказанное, цан Улам, что мы, люди разумные, с помощью ваших работ, с помощью ваших прозрений освободимся наконец от наших низменных животных страстей и сделаем решительный шаг в сторону предполагаемого прекрасного будущего?

Доктор УЛАМ (Сауми, Биологический центр). В «Й Кёр» ни слова не сказано о так называемых людях разумных. Вообще человек разумный как вид категория вполне устаревшая. В век другого человека нет смысла всерьез говорить о перспективах человека разумного. Еще принадлежа к нам, Кай Улам, другой человек, уже не принадлежит человечеству. Он шагает в будущее один. Он набирается сил, он не встречает серьезных препятствий. Самые трудные дороги для него просты, как тропа, выложенная мрамором. Будущее не принадлежит человеку разумному, будущее принадлежит Каю. Он не просто другой человек, он основатель другого человечества. Доктор Сайх, глава военной Ставки Сауми, учит: мозг, это величайшее изобретение природы, позволившее нам пережить многие виды других, не менее, чем мы, жизнеспособных существ, давно притупился от неправильного употребления. Доктор Сайх учит: перестраивая мир, мы вовсе не перестраиваем человека. Изучая не себя, а свою тень, а именно этим до сих пор занимается наука о человеке, мы изучаем именно свою тень, а не себя. Мы изучаем всего лишь физико-химические процессы. Правда, теперь способ превращения человеческого мозга из органа выживания, каким он до сих пор являлся, в орган мышления, каким он должен быть, наконец найден. Доктор Сайх учит: перестраивать следует не природу, перестраивать следует самого человека. Только тогда придет блаженный покой, только тогда наступит благословенное время, когда представители нового человеческого вида будут умирать не от увечий или болезней, а только от старости.

Ю.Семенов (СССР, АПН). Цан Улам, разъясните, пожалуйста, это понятие – представители нового человеческого вида. Вы имеете в виду наших потомков?

Доктор УЛАМ: Говоря о представителях нового человеческого вида, я имею в виду только потомков Кая. Никаких других вариантов не может существовать, ибо Кай Улам – человек другой, значит, будущее принадлежит другому.

Ю.Семенов. Разве у нас, у людей разумных, и у Кая Улама, человека другого, разная цель, разное будущее?

Доктор УЛАМ: Доктор Сайх учит: побеждает лишь тот, кто одерживает победу. Доктор Сайх учит: побеждает лишь тот, кто выбрал Новый путь. Доктор Сайх учит: в любом единоборстве, в каких бы формах оно ни проявлялось, победа всегда останется на стороне другого человека, потому что он выбрал Новый путь.

Д.Колон. Посягая на человека, не посягаете ли вы на венец творения?

Доктор Улам (улыбается). Я вижу, вашу щеку пересекает шрам. Он не делает вас безобразным, но он вас не красит. Отношения как отдельных людей, так и отдельных общин, стран, государств обезображены более страшными шрамами. Каждый из нас всегда и постоянно зависит от людей далеко не равных нам по интеллекту. Кроме того, нам мешают приступы нашего собственного безрассудного гнева, или отчаяния, или ни на чем не основанной эйфории, или бессмысленной жестокости. В минуты просветления, крайне редкие, мы, конечно, корим себя за противоречивость своих слов и поступков, за свой неразумный образ жизни. Мы, так называемые люди разумные, боимся войны и не умеем хранить мир. Природа, создавшая нас – всегда наш враг, всегда наш соперник. Труд чаще всего не приносит нам удовлетворения, вкусный обед, которым мы тешим себя, далеко не всегда полезен, к тому же, как правило, он отнят у более слабого человека. (Улыбается.) Венец творения? Я правильно вас понял? Вы настаиваете на этом термине после моих слов?

Д.КОЛОН. Да, конечно, мы несовершенны, несовершенны, цан Улам. Мы даже, скажем так, очень несовершенны. Но если Кай Улам, другой человек, действительно лишен наших низменных склонностей, наших многочисленных пороков, если он действительно мудр и чист, если он действительно полностью лишен нашей нелепой и бессмысленной агрессивности и всегда добр, особенно, как вы говорите, к женщинам и к детям, то почему нам, людям разумным, не по пути с Каем? Почему мы не можем хотя бы сосуществовать с ним, в меру своих сил совершенствуя себя в свете его высоких идей и чистых поступков?

Доктор УЛАМ: Потому, что Кай – другой. Кай, он совсем другой человек. Он не вмешивается в нашу жизнь, как мы, скажем, не вмешиваемся в жизнь муравьев, он даже может наблюдать за нами благосклонно, как мы иногда наблюдаем за муравьями, но он – другой, он – совсем другой, а потому будущее принадлежит только Каю.

Ю.СЕМЕНОВ. И это означает, что люди исчезнут? Куда, собственно, денемся мы, люди разумные?

Доктор УЛАМ. Не имеет значения.

Д.КОЛОН. Слова всегда остаются словами, люди разумные, раз уж мы к ним относимся, привыкли верить фактам. Мы хотим сами увидеть другого, цан У лам. Мы хотим с ним поговорить. Отсюда вопрос. Почему другой человек Кай Улам не присутствует на этой пресс-конференции, посвященной, в конце концов, именно ему, именно его судьбе, именно его будущему?

Доктор УЛАМ. Кай Улам занят не меньше, чем Господь Бог в первый день творения. Но завтра, в это же время, вы будете представлены Каю Уламу в Правом крыле Биологического центра Сауми. Вы также будете представлены одной из его жен – Тё.

Д.КОЛОН. У другого человека много жен?

Доктор УЛАМ. Это не противоречит законам и обычаям Сауми.

Д.КОЛОН. У другого человека есть дети? У него много детей?

Доктор УЛАМ. В Сауми любят детей.

Д.КОЛОН. Увидев Кая, другого человека, мы сможем задавать ему вопросы?

Доктор УЛАМ. Это подразумевается.

Ю.СЕМЕНОВ. А сможем мы увидеть Хиттон – столицу Сауми, родину другого человека? Нам позволят встретиться с гражданскими и военными властями? Мы сможем сравнить Хиттон с тем городом, каким мы его когда-то знали, каким он был до прихода к власти роенной Ставки Сауми? Или нас до самого отъезда будут держать в пустом отеле, весьма тщательно перекрытом вооруженными патрулями?

Доктор УЛАМ. Вы увидите Кая Улама, вы будете говорить с Каем Уламом, вы зададите Каю Уламу необходимые вопросы, все остальное не имеет значения.

Ю.СЕМЕНОВ. Я повторяю свой вопрос.

Доктор УЛАМ (улыбается). Даже самые низкие разбойники и бандиты, увидев Кая, раскаиваются в своих прегрешениях. Кай Улам, шествуя сквозь буйствующую толпу, склоняет толпу к смирению. К сожалению, я не могу сказать того же о так называемых людях разумных. В Хиттоне до сих пор сохраняются некоторые очаги напряжения. Мир пока – это не только Кай Улам, другой человек, это пока и остальные. Этих остальных мы называем в Сауми хито, вредными элементами. У Кая Улама, у другого человека, нет врагов, но враги есть у каждого из вас, потому что вы ничем не отличаетесь от хито. Поэтому наши охранные меры оправданны.

Ю.СЕМЕНОВ. Цан Улам, кто входит в военную Ставку Сауми? Можете ли вы назвать имена людей, конкретно отвечающих за положение внутри страны, конкретно отвечающих за отношение Сауми к внешнему миру?

Доктор УЛАМ. Это не имеет значения.

Ю.СЕМЕНОВ. Цан Улам, многим известно, что несколько лет назад, когда Суами уже закрыла свои границы для иностранцев, Кай Улам, тогда, вероятно, еще не другой человек, и его брат Тавель принимали участие в больших спортивных состязаниях, проводившихся в Европе. Из других источников, достаточно надежных, мы знаем, что Кай Улам и его брат Тавель, а также официальный представитель военной Ставки Сауми генерал Тханг примерно в то же время посетили несколько азиатских и африканских государств, только еще делающих первые самостоятельные шаги. Но, цан Улам, известно, что Сауми официально оборвала все отношения с внешним миром, Сауми не поддерживает никаких отношений с соседями. Отсюда вопрос. Какой, собственно, характер носили указанные визиты указанных лиц – спортивный, деловой, военный, культурный, научный? Не указывает ли это на некие новые тенденции развития Сауми как отдельного самостоятельного государства? И как относится Кай У лам, другой человек, к тем весьма жестким социальным и экономическим реформам, которые проводила и проводит в Сауми военная Ставка Сауми и ее глава генерал Сайх? В конце концов, некоторым счастливчикам удается нелегально пересечь границу Сауми. Именно от этих беженцев мы получаем сведения о том, что происходит внутри страны.

Доктор УЛАМ. Доктор Сайх учит: хито – враги. Доктор Сайх учит: хито – извечные враги. Доктор Сайх учит: хито предали революцию, хито следует уничтожить.

Д.КОЛОН. Цан Улам, является ли другим брат Кая Тавель?

Доктор УЛАМ. Тавель Улам – он из остальных.

Д.КОЛОН. Цан Улам, являются ли другими доктор Сайх, члены военной Ставки Сауми, генерал Тханг, вы, наконец?

Доктор УЛАМ. Не имеет значения.

Ю.СЕМЕНОВ. Цан Улам, вы сказали, что у Кая, человека другого, нет врагов. Но даже за сутки, проведенные нами в стенах отеля, мы успели увидеть множество враждебных по отношению к Каю надписей, начертанных в самых разных местах. Означает ли это, что у Кая все-таки есть враги?

Доктор УЛАМ. Не имеет значения.

Ю. Семенов: Выстрел

1

Солдаты не церемонились.

Низкорослые, смуглые, хмурые, в черных, свободных, похожих на пижамы мундирах, в клетчатых – коричневое с черным – повязках, небрежно повязанных поверх левого рукава, в брезентовых подсумнках, украшенных цифрой 800, они выстроились, как муравьи, на всех трех пролетах широкой лестницы, ведущей в Правое крыло Биологического Центра Сауми, и каждый старался поторопить журналистов.

– Фам ханг!

Заученный жест.

– Фам ханг!

Заученный толчок в спину.

«Чего им, собственно, церемониться? – усмехнулся Семенов. – Мы же из остальных, из тех, кому суждено уйти. Доктор Улам ясно сказал: будущее, оно для Кая. Мы – те, кого-то должен заменит другой. Эти солдаты работают на будущее другого. О том, что им тоже предназначено уйти, солдаты могут не знать. Так всегда бывало. В любом случае солдатам нигде и никогда не рекомендовалось задумываться. Но если даже они вдруг и задумаются… Не имеет значения. Великолепная формулировка. По крайней мере она объясняет все».

Семенова и Колона втолкнули в зал.

Зал поистине был огромен.

Бетонные потолки тонули в полумраке, масляные светильники, упрятанные в специальных нишах, освещали лишь колеблющийся круг в центре зала, огражденный множеством невысоких блеклых ширм, расписанных сценами из жизни Будды. За ширмами, в полумгле, тоже угадывались солдаты. Они, как муравьи, были везде. Скудные блики сумрачно играли на темном металле автоматов «Ингрейн Мариетт». Лишь когда глаза привыкли к полутьме, Семенов различил высоко над головой мощные балки перекрытий. И совсем плотная тьма царила в узких высоких нишах, плотно забранных бамбуковыми решетками.

Высокая арка, то выступающая из полумрака, то тонущая в нем, была густо обвита вьющимися растениями. На полу перед аркой лежало поваленное сандаловое изваяние отшельника Сиддхартхи Гаутамы, известного всему миру под именем Будды. Изваяние лежало на полу как труп и никто не обращал на это внимания.

Не имеет значения.

«Я должен запомнить каждую деталь, – сказал себе Семенов. – Я должен запомнить каждый блик на автоматах солдат, каждое движение в полутьме. Я должен присматриваться к каждой детали. Меньше всего я должен верить словам. Б Азии всегда произносили много слов, я должен анализировать прежде всего поступки. Я должен запомнить каждую конкретную деталь, способную подтвердить или опровергнуть сказанное доктором Уламом на пресс-конференции. Если после долгих лет полной изоляции Сауми доктор Сайх решил пригласить в страну двух иностранных журналистов, значит, за словами доктора Улама действительно что-то стоит. И что-то, похоже, весьма серьезное».

Не что-то.

Другой.

Семенов усмехнулся. Он не желал продолжать бессмысленный спор с самим собой. Он не выспался. Практически он не спал уже третью ночь. Томительно ныл желудок от непривычной пищи. Больше всего Семенов хотел увидеть Кая. Слова доктора Улама нисколько его не убедили. Он хорошо знал, как расточительно относятся к словам в Азии. Слова в Азии – это всего лишь вид активного или пассивного прикрытия. Иначе, наверное, и быть не может в стране, где собаки никогда не обрастают шерстью, где муравьи устраивают гнезда на высоких деревьях, где пестрые легкомысленные бабочки намертво присасываются к открытым ранам животных, где многие звери умеют подражать человеческим голосам, где, наконец…

Не имеет значения!

Он усмехнулся.

Он слишком много времени отдал изучению Сауми, чтобы не знать о ее исключительных особенностях.

Пернатые хищники, не умеющие летать, мирные животные, вдруг начинающие буйствовать, как в безумии, синие ядовитые жабы, обитающие в неглубоких прудах, наконец, лесные постанывающие сирены, приносящие счастье, – древний символ Сауми. Никто никогда не видел лесных сирен, обитающих якобы не более чем в пяти, может, в десяти кошах от Хиттона, но в канун каждого Нового лунного года многочисленные специально обученные охотники с целым отрядом монахов и послушников с шумом и помпой выступают на лов сирен.

Точнее, выступали.

Как все это выглядит сейчас, Семенов не знал.

За несколько столетий существования Сауми ни одна постанывающая сирена так и не была поймана, но в саду бывшего императорского дворца всегда стояла и сейчас, наверное, стоит просторная бамбуковая клетка, расписанная вычурными саумскими иероглифами, подробно растолковывающими, как будет выглядеть та сирена, что все равно рано или поздно окажется в клетке.

«Возможно, и человек другой – это что-то вроде плачущей сирены. Одно дело говорить о нем и совсем другое – увидеть».

2

Где ждут чуда, там логика немыслима.

Совершив десять лет назад военный переворот, свергнув и уничтожив династию небесной семьи Тхай, свыше трехсот лет державшей страну практически в полной изоляции, доктор Сайх, в прошлом крупный палеонтолог, вовремя переметнувшийся в лоно политики, неожиданно для всех открыл Сауми для иностранцев.

Уже через полгода над черными каменными дворцами и убогими бамбуковыми кварталами Хиттона поднялись современные многоэтажные здания (впрочем, как прежде, устраивались охотничьи экспедиции за постанывающими сиренами), начала действовать единственная в стране железная дорога, связавшая столицу с южными провинциями (впрочем, как прежде, вместо мыла жители Хиттона пользовались кашицеобразной смесью коры дерева тай и стручков, снятых с кустов цветущего кимунти), ударили в небо дымы из огромных труб нескольких весьма мощных ТЭЦ (впрочем, как прежде, даже в Хиттоне больных пользовали знахари, берущие за свой труд продуктами), а за чудовищными торговыми рядами, пропахшими илом, рыбой, дымом и тухлым мясом, поднялся величественный корпус первого в истории Сауми университета. Казалось, новая Сауми стремительно входит в число развивающихся стран Азии, казалось, доктор Сайх, выдающийся ученый, теперь полностью отдавший себя политике, активно вытягивает свою страну из бездны многовековой отсталости, но, как прежде, оставался тайной состав военной Ставки Сауми, как прежде, Сауми не входила ни в одну из международных организаций и не подписала ни одного международного соглашения, как прежде, истинные намерения руководителей страны оставались загадкой – и внутри страны, и за ее пределами.

Никого, в сущности, не удивило внезапное распоряжение военных властей в течение двадцати четырех часов выслать из Сауми всех иностранцев.

В общем, этого ожидали.

Мавр сделал свое дело, мавр может уйти.

Границы Сауми плотно закрылись.

Полубезумные редкие беженцы из Сауми рассказывали поразительные вещи. Семенов сам не раз беседовал с этими полупогасшими людьми. Он пытался увидеть в их глазах хоть какой-то огонек, но в их глазах стоял туман. Как над Большой рекой, рассекающей Сауми на две неравные части.

В Сауми ликвидированы все монашеские привилегии? В Сауми сносятся с лица земли древние священные монастыри и храмы? В Сауми убивают монахов и послушников? Это так? Он, Семенов, не ослышался, он правильно понял? Твое имя Тхоу? Ты бежал через пограничную реку Сай? В тебя стреляли? Тебя хотели убить? Ты сам участвовал в уничтожении старинного храма Гоу? Но ведь в этом храме послушником провел детские годы доктор Сайх, разве можно уничтожить такую святыню? Солдаты не должны думать? Бы выполняли то, что вам приказывали? Это был приказ военной Ставки? А раньше, до того, как тебя сделали солдатом, кем ты был? Учителем? Просто учителем? учителей в Сауми уничтожают, как монахов? Он, Семенов, правильно понял? Их уничтожают физически?

Редкие города Сауми объявлены очагами контрреволюционных идей? Всех жителей выселяют в специальные поселения, в специальные коммуны? Именно всех, он, Семенов, правильно понял? Опорой государства и главной революционной и организующей силой объявлено крестьянство? Писатели, актеры, учителя, врачи, техническая интеллигенция – они поголовно выселяются в специальные поселения, возведенные в самых отдаленных, в самых болотистых и непригодных для жизни районах Сауми? Это так? Но разве доктор Сайх в своей борьбе за новое не опирался все последние годы на немногочисленную, но думающую интеллигенцию? Разве долгие годы эмиграции доктор Сайх провел не в Париже, где возглавлял одну из левых нелегальных саумских организаций? Разве доктор Сайх не был близко знаком со многими выдающимися западными философами, писателями и экономистами? Разве он не разделял многие их воззрения, разве он не симпатизировал идеям технократов? И разве, наконец, не он, не доктор Сайх, пусть ненадолго, но открыл границы страны, попытался ознакомить саумцев с достижениями современной науки и техники?

А вы? Чем вы занимались в Сауми? Бы врач? Это очень нужная профессия. Особенно в такой бедной стране, как Сауми. Врачи необходимы при любом режиме. В нищей Сауми вас должны были ценить. Наверное, в Сауми много врачей? В Сауми всегда было трудно справляться с эпидемиями. Что значит, вы последний? Всех ваших коллег уничтожили? Всех ваших коллег уничтожили физически? Вы сами тоже подлежали физическому уничтожению? Он, Семенов, правильно понял, что все, абсолютно все врачи в Сауми подлежат физическому уничтожению? Ах, не подлежат! Они уже уничтожены!

А вы? Вы инженер? Вы специалист по холодильным Установкам? Почему вы бежали из Сауми? Разве сегодня в Сауми переизбыток подобных специалистов? Что значит, в Сауми больше нет инженеров? Как могут работать без инженеров фабрики, электроцентрали, железная дорога? Они не работают? Железная дорога взорвана? Ее, наверное, взорвали повстанцы? Нет? Ее взорвали солдаты доктора Сайха? Как это может быть? Разве железная дорога была построена не по приказу доктора Сайха?

Беженцы отвечали вразнобой, но постепенно прояснялась общая картина.

В Сауми ликвидирован институт брака, ликвидированы все общественные институты. В Сауми не работает ни один завод, в Сауми больше нет технических специалистов. В Сауми больше нет артистов, учителей, в Сауми физически уничтожены врачи и журналисты. Бее жители городов выселены в провинцию. Национальная набедренная повязка – вот все, что оставлялось каждому человеку, перед тем как колонны босых людей выгонялись из города. Города пусты, колодцы пересохли, плантации затоплены, дороги, ведущие из Хиттона, завалены разлагающимися и уже разложившимися трупами.

Но кто-то же остался в городах? Бы считаете, никого, кроме солдат? Но ведь солдат надо содержать, их надо кормить, их надо снабжать современным оружием. Разве не так? Бы думаете, этим занимается военная Ставка Сауми? Кто, собственно, в нее входит? Бы не знаете? Вы никого не знаете, кроме доктора Сайха? В Сауми вообще не знают, кто, кроме доктора Сайха, входит в военную Ставку?

Не имеет значения.

Внешняя пресса, совсем недавно называвшая доктора Сайха самым последним великим географическим открывателем XX века (пусть ненадолго, но он ведь открыл миру целую страну, прежде плохо известную), очень быстро сменила тон.

«Доктор Сайх, один из весьма немногочисленных саумцев, получивших классическое образование за границей, – писал, например, Д.Колон в большой статье „Игра вслепую“, – оставил, кажется, чистую науку ради грязной политики только для того, чтобы окончательно отвратить своих несчастных соотечественников от сомнительных прелестей западного технологического рая. К сожалению, неизвестно, что конкретно предлагает народу доктор Сайх. Его теория Нового пути больше похожа на заклинания, чем на конкретное экономическое учение».

Не имеет значения.

«Хорошим человеком мы называем хорошего человека, – писал доктор Сайх в одной из главных своих работ, озаглавленной „Новый путь“. – Плохой человек не может вырастить хорошего человека, но хорошему человеку такое по силам. Именно в Сауми, очищенной стопроцентной революцией, взойдут удивительные всходы. Именно в Сауми, очищенной от хито, появится новое общество, появится новый человек, постоянно осознающий себя стопроцентно счастливым».

Доходили и другие, еще более странные слухи.

Несмотря на полную изоляцию военная Ставка Сауми, возможно, интересовалась современными военными технологиями. Это звучало действительно странно, но, кажется, генерал Тханг, представитель военной Ставки, а может быть ее член, и впрямь поддерживал неофициальные связи с некоторыми иностранными коллегами.

Явная бессмыслица.

Нищая, лишенная промышленности страна и современные военные технологии!

За десять лет внимательного изучения Сауми в досье Семенова накопилось не так уж много материалов, но все они вызывали массу вопросов.

Например, неофициальное участие Кая и Тавеля Уламов в гонках тяжелых «формул» в одной из западноевропейских стран. Понятно, что оба брата участвовали в этих гонках под псевдонимами.

Сам Семенов гонок не видел.

В день финальных заездов он вообще находился на борту теплохода, пересекающего Средиземное море.

В каюте Семенова, достаточно просторной и прохладной, сидел перед включенным телевизором анголец Дезабу, патриот из МПЛА. Дезабу не интересовали гонки, он включил телевизор ради последних политических новостей, но попал на спортивную хронику. Показывали улыбающегося Тавеля Улама – победителя гонки.

– Он выиграл? – удивился Семенов. – Насколько я помню, лидировали итальянец Маруччи и некий Тшиих, брат У Сана, – он указал пальцем на торжествующе улыбающегося с экрана Тавеля Улама. – Говорят, они из Сауми. Многие, кстати, ставили именно на У Сана.

– Кто он, этот У Сан? – заинтересовался Дезабу.

– Говорят, он из Сауми, – повторил Семенов. – Глядя на него трудно поверить постоянным сообщениям о тотальном голоде в Сауми. Он не выглядит истощенным, правда?

– Тот, кто голодает, не выезжает за пределы страны. Особенно такой закрытой страны, как Сауми.

– Частная инициатива, – Семенов пожал плечами. – Вероятно, кому-то в верхах военной Ставки Сауми понадобилась такая игра.

– Подожди, – Дезабу вдруг напрягся. – А это? Кто это?

– Это Тшиих, брат У Сана, я уже говорил тебе. Наверное, это псевдонимы. Вряд ли им позволили выехать из страны под настоящими именами.

– Тшиих? – не поверил Дезабу. – Не может быть.

– Почему?

Дезабу не ответил.

Операторы давали повтор.

На экране на полном ходу переворачивалась машина лидера гонки итальянца Маруччи. Тшиих, шедший вторым, мог обойти соперника, но машина Маруччи, вылетев за полосу, загорелась. Сойдя с полосы, бросив свою машину, Тшиих снова и снова бросался в пламя, пытаясь вытащить из деформированной железной коробки травмированного итальянца. Пламя ударяло в Тшииха, он падал на траву, и снова вскакивал. Тысячи болельщиков, сгрудившиеся за ограждениями, яростно и восторженно ревели. Столь же яростно и восторженно ревели «формулы», пролетавшие мимо горящей машины итальянца.

У Сан шел третьим.

Он, несомненно, увидел брата, пытавшегося помочь итальянцу, он вполне мог остановить машину и помочь брату и заживо сгорающему итальянцу, но У Сан этого не сделал.

Лицо У Сана показали крупным планом.

В темных, увеличенных мощной оптикой глазах У Сана стыли слезы, но он не остановил машину.

Потом на экране показали обожженного Маруччи.

– Мне жаль, – выдохнул он одними губами. – Мне жаль, что я помешал выиграть Тшииху. Я постоянно чувствовал его дыхание за спиной, выиграть у меня гонку мог только он.

– Мало кто знал Тшииха до сегодняшнего дня, – с трудом добавил итальянец. – Но теперь мы все будем знать: Тшиих – настоящий парень!

Место Маруччи на экране занял У Сан – победитель гонки. Он приветствовал зрителей по-саумски: пальцы правой руки были плотно сжаты, большой слегка загнут.

Натак! – знак победы.

Знак большой победы.

– Тут кое-кто говорит, – жестко усмехнулся У Сан, – что победу могли одержать только Тшиих или Маруччи, но победу одержал я.

Натак!

– Как мы узнали, – подвел итог спортивный комментатор, как мы узнали, Тшиих специальным чартерным рейсом отправлен в одну из азиатских стран. Наставник Тшииха считает, что родной климат лечит эффективнее любых лекарств. Он уверен, что его воспитанник скоро оправится от ожогов. Он уверен, что на коже Тшииха не останется безобразных следов. – Комментатор широко улыбнулся: – Мы желаем тебе здоровья, Тшиих!

Дезабу недоверчиво покачал головой:

– Тшиих? Это странно. Когда я встречался с Тшиихом, его звали как-то не так. Я не запомнил его имени, но его звали как-то не так.

– Ты впервые в Европе, Дезабу, – улыбнулся Семенов. – Тшиих тоже впервые в Европе.

– Я уже встречал этого человека, – упрямо повторил Дезабу. – Я его встречал не в Европе.

– Где же?

– В Анголе.

– В Анголе? – недоверчиво повторил Семенов.

– Именно в Анголе, – утвердился в своей уверенности Дезабу. – В Кабинде, в разведроте 113. Примерно полгода тому назад. Меня привезли в Кабинду португальские карабинеры.

– В Кабинде? Как мог Тшиих попасть в Кабинду?

– Меня схватили карабинеры, – побледнел от негодования Дезабу. – Они схватили меня с каньянгуло в руках. Это такое длинное самодельное ружье, которое можно заряжать чем угодно. Большой наперсток черного пороха, пыж из хлопка, камни, битое стекло, рубленые гвозди, еще один пыж, и смело жми на курок. Если ружье не разорвет, ты непременно попадешь в одного из португальцев. Очень сильное ружье. А еще у меня был транзисторный приемник, – по-детски счастливо похвастался Дезабу. – Я отобрал приемник у пленного португальца.

Дезабу произнес «у каа». То есть, у собаки. Так в Анголе патриоты называют португальцев: каа – собака.

– Моя жена работала диктором на радио «Ангола комбатенте» в Танзании, она бежала из Анголы. Оставаясь один, я включал приемник и слушал голос жены. Меня схватили, когда я слушал голос жены. Меня привезли в Кабинду, но я не стал отвечать на вопросы каа, потому что знал: они меня все равно убьют. Ответишь или нет, каа нас всегда убивают.

Дезабу сказал: «нас – пье нуаров». То есть, черноногих.

– На этот раз каа почему-то не торопились. Наверное, они ждали кого-то. Они поставили меня на колени в траву, и я стоял на коленях посреди просторного двора, окруженного забором и колючей проволокой. Потом из комендатуры вышли три португальских офицера, а с ними очень полный невысокий человек в черной рубашке и в черных штанах. Его лицо было густо побито оспой, еще я запомнил бородавки на подбородке и на правой щеке. Внимательнее я не присматривался, потому что знал, что меня все равно убьют, но это запомнил. А с ним, с этим полным в черной рубашке, был тот, кого только что называли Тшиихом. Но там его называли как-то иначе. Я не стал запоминать имя, потому что знал, что меня все равно убьют. Лицо у этого человека было в бледных пятнах, как от неровного загара. Я так и подумал: обгорел и облез, собака, каа. Он подошел ко мне, и я сжался, потому что решил, сейчас он начнет меня бить. Но он жестом позволил мне лечь в траву и жестом показал, что я могу слушать транзистор. Он будто понял, что мне хочется услышать голос жены в последний раз, хотя он не мог знать, что моя жена работает на радио. У этого человека были странные глаза. Мне даже показалось, что он понимает меня. Но он был каа, собака. К тому же я знал, что меня убьют, и перестал обращать на него внимание. А ночью, – пожал плечами Дезабу, – меня отбили. Среди убитых и пленных я не нашел ни этого Тшииха, ни полного человека в черной рубашке. Наверное, они уехали.

3

Семенов и Колон стояли рядом.

Масляные светильники почти не разгоняли полумрак, казалось, они делали его еще гуще.

Ширмы…

Угадывающиеся за ними тени солдат…

Он, Семенов, в Биологическом центре Сауми? Им назначена встреча с другим человеком, у которого нет врагов. Тогда почему тут солдаты?

«Тебе повезло, – сказал он себе. – На этот раз тебе действительно повезло. Ты вовремя оказался в Японии. Профессионал обязан оказываться в нужный час на нужном месте. Прилети ты в Японию на час позже, приглашение доктора Сайха было бы передано бельгийцу Пфаффу. Вместо тебя в Сауми полетел бы бельгиец Пфафф. Ты очень вовремя оказался в студии профессора Ягамацо, а странное приглашение доктора Сайха была отправлено на адрес его студии. Когда-то доктор Сайх дружил с профессором Ягамацо. „Военная Ставка Сауми примет двух журналистов“. Колон, как всегда, оказался первым. Он всегда успевает быть первым. Но вторым успел ты, Семенов».

Он зябко повел плечом.

Откуда это щемящее чувство опасности?

Впрочем, удивительнее было бы не ощущать опасности.

Пустой Хиттон…

Солдаты в черном, облепившие мраморные лестницы Биологического центра…

Поверженный Будда…

Масляные светильники…

А ночь, проведенная в абсолютно пустом отеле?

А картонка, найденная утром под дверью номера?

– Фан ханг!

Подняв картонку, Семенов и Колон переглянулись.

Поперек серой картонки жирным углем был изображен простой иероглиф, означающий имя Кай, так же жирно иероглиф был перечеркнут черным угольным крестом.

– Держу пари, – сказал Колон, – час назад этой картонки под дверью не было.

– Ты вставал?

– Я почти не спал. Мне всю ночь слышались чьи-то шаги. Я несколько раз подходил к двери. Когда-то в этом отеле убили моего друга. Давно. Под утро я даже выглядывал в коридор. Я увидел бы картонку, лежи она под дверью час назад.

– Неужели в Сауми еще сохранились грамотные люди?

– В Сауми ты удивишься еще не раз, – удовлетворенно заметил Колон. – Дай мне эту картонку. Я суну ее под нос карлику Су Вину. Интересно, почему доктор Улам держит такого маленького секретаря? Су Вин так вежлив, что, видимо из стеснения, не выполнил пока ни одной нашей просьбы. Пусть полюбуется на картонку. Это должно его отрезвить. Оказывается, офицеры, которыми он командует, отнюдь не стопроцентно защищают нас от неожиданностей.

Колон усмехнулся, и шрам на его щеке странно дернулся.

– Когда-то я часто прилетал в Хиттон. Я бывал в Хиттоне раз пять. Хиттон и в мирные дни не внушал мне доверия.

Семенов рассеянно кивнул.

Пользуясь кратковременным отсутствием охраны (вероятно, солдаты завтракали в вестибюле отеля), Семенов и Колон медленно двинулись по захламленному коридору к винтовой лестнице. Ни один лифт в отеле не работал уже много лет.

– Что там?

– Смотровая площадка.

Металлические истертые ступени, пятна ржавчины, похожие на засохшую кровь…

И – Хиттон.

Семь или восемь высотных зданий по горизонту – мертвые, брошенные, слепые, прорвавшие сплошной зеленый покров башни. В черных провалах окон вдруг мелькал солнечный зайчик – случайное отражение от случайно сохранившихся стекол.

А ниже – джунгли.

Только джунгли.

Сплошное море джунглей, затопившее бывший город.

Они нигде не видели никакого движения, до них ниоткуда не долетали никакие шумы. Хмурясь, Колон и Семенов внимательно всматривались в сплошной зеленый покров, не находя в нем никаких прорех, никаких пятен.

Но это там, именно там, внизу, под сплошным зеленым одеялом безумствующих растений, под чудовищными кронами вечно сырых муфуку, под сплетением колючих лиан, под сплошным покровом бесчисленных растительных чудищ лежали мертвые пустые улицы Хиттона – ряды оставленных когда-то жилых домов, рыжие пустые казармы, разгромленные аптеки и магазины, руины храмов. Лишь в двух – трех местах над зеленым покровом джунглей лениво поднимались жирные плоские дымы пожаров. Но их было совсем немного. За годы, прошедшие после выселения жителей, в столице Сауми сгорело все, что могло сгореть.

– Идем обратно, – кивнул Колон. Вид мертвого города внушал ему ужас.

Семенов молча кивнул.

Эта странная картонка под дверью…

Кто, кроме них и солдат, мог попасть в пустой отель?..

Они спустились на свой этаж и все так же медленно двинулись по пустому коридору к свету далекого окна, кажется еще сохранившего стекла.

Раздавленная авторучка…

Полуистлевшая тряпка…

Растоптанная олеография…

Заплесневевший ковер…

Они шли очень осторожно, потому что в истлевших складках заплесневевшего ковра вполне могла затаиться какая-нибудь ядовитая тварь.

Двери многих номеров были приоткрыты, из них несло затхлостью.

Слишком много пустоты.

Не имеет значения.

Они шли по бесконечному коридору, ступая по россыпям позвякивающих под ногами позеленевших от сырости стреляных автоматных гильз. Перед высокой двустворчатой, разбитой взрывом гранаты дверью библиотеки стреляные гильзы буквально устилали весь пол. Стекла в окнах библиотеки вынесло взрывом, снаружи тянулись в библиотеку колючие витые щупальца лиан. Одна лиана уже укоренилась в бамбуковой кадушке и даже дала ростки, предварительно удушив высокую декоративную пальму.

Пишущая машинка, разбитая прикладом, заплесневевшая гора библиографических карточек, разбухшие от сырости книги…

– Когда-то это был первоклассный отель, – без всякого сожаления заметил Колон. – Когда-то я всегда останавливался именно в этом отеле. Тогда мы считали, что Новый путь доктора Сайха выводит Сауми на дорогу прогресса.

Семенов кивнул.

«Я должен запомнить каждую деталь. Загаженные крысами книги, запах тления и помета, стреляные гильзы на полу. Лиана, укоренившаяся в бамбуковой кадушке и задушившая пальму. Клочья волос, почему-то прилипшие к письменному столу. Я должен запомнить каждую деталь, чтобы потом задать вопрос другому человеку Каю Уламу. Я обязан задать другому человеку этот вопрос. Если ты правда другой, если ты по-настоящему человечен, если ты действительно начало другой эпохи, то зачем это все? Убитые книги, мертвый город, пустая страна…»

Он осторожно поднял разбухший, в клетчатом переплете томик, напечатанный по-французски.

«ДОКТОР САЙХ УЧИТ…»

Он хотел бросить книгу на место, но вдруг увидел имя на титуле.

– О! – сказал он.

– Что там? – настороженно спросил Колон. Он явно нервничал, принюхиваясь к странным, ползущим со всех сторон запахам.

– Джейк, это ваша книга.

Семенов поднял руку с распухшим от влаги томиком:

– Эту книгу написали вы, Джейк. Наверное, когда-то вашей книгой как путеводителем пользовались туристы, наезжавшие в Сауми.

– Не тот бедекер, с которым нужно наезжать в Сауми…

– Вам, наверное, захочется взять эту книгу на память, Джейк?

– Не испытываю ни малейшего желания. Бросьте ее в общую кучу. Она свое отслужила.

Семенов встряхнул книгу, ее слипшиеся страницы разошлись.

«Вопрос. Правда ли, что звери из зоопарков Сауми выпущены на волю в первые часы революции?

Ответ. Доктор Сайх учит: рожденное не людьми должно оставаться свободным».

– Доктор Сайх, – сплюнул, закуривая, Колон. – Я трижды встречался с доктором Сайхом. Пользуясь его афоризмами, можно написать десяток подобных книг. Учение доктора Сайха просто, как свет солнца в кронах утренних пальм, оно просто, как роса на траве, в своей простоте оно должно убеждать самого простого крестьянина.

Он настороженно потянул носом.

В мертвой библиотеке остро пахло сыростью, мышиным пометом, пылью, цветочной пыльцой, но и еще чем-то, заносимом извне, – чем-то невнятно знакомым, внушающим тревогу.

– Взгляни.

Семенов повернул голову.

В метре от пола, как будто это сделал лежавший на полу человек, жирным черным углем был начертан иероглиф, означающий имя Кай, и так же жирно перечеркнут черным крестом.

Не оглядываясь они оставили библиотеку.

Коридор, сужаясь, как труба, уходил вдаль. Когда-то это был огромный отель, он строился из расчета вовсе не на двух человек. Он и сейчас внушал почтение своим объемом, и все равно они, Семенов и Колон, были сейчас единственными его жильцами.

– Тише…

Они остановились.

Тишина.

Мертвая тишина.

Вдруг что-то звякнуло, что-то упало.

Пискнула крыса, выскочив из-под разбитой стеклянной двери бара, из рамы которого торчали осколки стекол, кривые и острые, как листья фыи.

Этот запах…

Они переглянулись.

Свеча!

Запах свечи!

Кто мог жечь свечу в пустом отеле?

Преодолевая внезапную нерешительность, боком, выставив вперед левое плечо, Семенов шагнул в разбитую дверь бара.

– Тише… – шепнул он, останавливаясь и вглядываясь в полутьму.

– Крысы… – пожал плечами Колон.

– Запах свечи… – напомнил Семенов.

Крысы не жгут свечей, крысы предпочитают грызть свечу, если уж она попалась им на глаза.

Осторожно приблизившись к искореженной стойке, Семенов негромко спросил:

– Есть тут кто?

Никто не ответил, но в темноте что-то звякнуло.

Резко повернув голову, Семенов увидел в дальнем углу человека. Человек сидел в кресле. У его ног слабо дымилась догоревшая до пола свеча.

Кресло под человеком было черное, почти невидимое. В первый момент Семенову показалось: человек в нелепой позе как бы висит над грязным полом бара.

– Кто вы?

Колон шумно дышал за плечом Семенова.

Почти сразу они увидели второго человека.

Он, этот второй, лежал на полу в неловкой позе.

Он пьян, не поверил Семенов.

Пьян!

В Сауми!

Но запах виски не оставил никаких сомнений.

Если люди в Сауми объявляются хито – вредными элементами – только за то, что они могут взять лишнюю горсть риса, только за то, что они могут накинуть на плечи рубашку, то что грозит человеку, осмелившемуся попробовать алкоголь? И как эти люди попали в отель, охраняемый армейскими патрулями? Не они ли подбросили им картонку с загадочным иероглифом?

Семенов негромко повторил:

– Кто вы?

Человек в кресле медленно повернул голову. Он ничуть не удивился гостям. Его круглое лицо с резко выступающими скулами выражало полное равнодушие.

– Пхэк! – произнес человек равнодушно.

– Кто вы?

Человек не ответил.

Пошарив рукой по полу, он нашел плоскую флягу виски и сделал большой глоток.

– Вы здорово рискуете, – все так же негромко заметил Семенов. – Под креслом может оказаться змея.

– Пхэк! – повторил неизвестный.

Ударившись в темноте бедром об угол стойки, Семенов прошел к окну. Деревянную отсыревшую раму заело, Семенов вышиб толстое запыленное стекло табуретом. Волна света и душного влажного воздуха хлынула в бар.

У ног сидевшего лежал автомат.

Как ни был слаб свет, Семенов сразу узнал сидящего в кресле человека.

Круглое лицо, упрямые скулы, вызывающе высокий для коренного саумца лоб, щека, подрагивающая от нервной пляски сведенных судорожно мышц, и пронзительные узкие глаза, подчеркнутые волевой треугольной складкой на переносице.

Тавель Улам.

Преследователь.

Драйвер.

Упорный смертный.

Ничего в бывшем баре не изменилось, ничего не изменилось и во внешнем мире. Дымили во дворе костры, над кострами торчали деревянные рогульки с дымящимися котелками. У ворот, опутанных колючкой, стояли пустые ящики из-под патронов все с теми же цифрами – 800. Но как брат Кая Улама, человека другого, попал в отель? Почему он при оружии? Почему он пьян? Что означают картонка, подсунутая под дверь, и иероглиф на стене? Почему он не нашел лучшего места для подобного времяпрепровождения?

– Пхэк! – выругался Колон. – Они перепились. Они ничего не соображают. Это Тавель, – Колон кивнул в сторону человека, сидящего в кресле. – Я хорошо его знаю. В этом состоянии он не ответит ни на один вопрос. Пошли, Джулиан. Их развлечения – их дело. Нам не надо вмешиваться в их дела. Пхэк.

4

Ширмы в центре зала Биологического центра Сауми придавали ему сходство с лабиринтом.

Из узкой боковой ниши бесшумно выскользнул, заковылял к журналистам прихрамывающий маленький человечек со злым морщинистым лицом, собранным в кулачок.

– Цан Су Вин!

Карлик издали улыбнулся Колону и вежливо поклонился. Колон в белой рубашке, расцвеченной нелепыми алыми розочками, возвышался над ним как башенный кран. Цана Су Вина это нисколько не смущало. Он чувствовал себя хозяином, он ожидал вопросов и готов был ответить на любой вопрос. Раскосыми хитрыми глазами он одновременно смотрел и на Семенова, и на Колона.

– Цан Су Вин, – негромко сказал Колон, – вы действительно уверены в безопасности Кая Улама?

– Доктор Сайх учит: опасность внутри нас, – заученно ответил цан Су Вин. – Доктор Сайх учит: хороший человек всегда привлекает опасность. Доктор Сайх учит: любая опасность отступает от хорошего человека.

– А это? – спросил Колон, вынимая из кармана найденную у порога картонку.

Цан Су Вин слегка прищурил глаза.

– Хиттон пуст, – сказал он, – вежливо кланяясь. Но Хиттон – очень большой город. Б пустом, но очень большом городе всегда есть место для некоторого количества хито – вредных элементов. Хито – враги, – заученно сказал цан Су Вин. – Хито – извечные враги. Хито предали революцию. Но существование хито вовсе не предмет для волнений.

– Но Кай Улам?..

– Не имеет значения.

Бесконечно сузившиеся глаза цана Су Вина действительно не выражали ни волнения, ни тревоги. Если он что-то знал о происхождении картонки, он предпочитал держать это знание при себе. Своей вежливостью он как бы ставил журналистов на полагающееся им место. Они приглашены в Хиттон, им разрешено встретиться с человеком другим, но это не означает того, что они и впрямь могут понять, что, собственно, происходит и может происходить в такой удивительной стране, как Сауми.

Вслух цан Су Вин повторил:

– Не имеет значения.

– Кай Улам становится популярной фигурой, – настороженно предупредил Колон. – Как правило, популярные фигуры вызывают нездоровый интерес у тех, кто хотел, но не смог стать популярным. Не бывает так, чтобы даже в таком большом, пусть и пустом городе, как Хиттон, не нашлось безумца, который захотел бы, скажем, выстрелить в такого популярного человека, как Кай Улам?

Цан Су Вин вежливо улыбнулся:

– Не имеет значения.

– Знает ли генерал Тханг о подобных угрозах в адрес Кая Улама?

– Не имеет значения.

– Разве вы не обязаны обеспечивать безопасность Кая Улама?

– Не имеет значения.

Бесшумный, серый, как мышь, цан Су Вин, несомненно, оценивал ситуацию. Но по-своему. Бесшумно, как летучая мышь, он отступил в нишу и будто растаял в ней.

Колон усмехнулся:

– Не оборачивайтесь, Джулиан. Я вижу Тавеля Улама. Пусть он пройдет мимо.

И разочарованно предупредил:

– Можете обернуться. Он увидел нас. Он идет к нам. Я никак не думал, что он сумеет так быстро прийти в себя после ночной попойки. Признаюсь, увидев Тавеля в отеле, я решил, что мы с ним больше не увидимся.

– Он узнал вас?

– Думаю, да. Я не так изменился за эти годы, как он. Когда я встречался с ним, он выглядел гораздо бодрее.

Оттолкнув плечом черного солдата, не успевшего отступить в сторону, задев качнувшуюся, но не упавшую ширму, в круг света, отбрасываемого масляными светильниками, шагнул невысокий человек, несомненно тот, которого Семенов видел утром в разбитом баре. Черная форма сидела на нем плотно и аккуратно. Каждый жест был точно рассчитан. Он кивнул сразу обоим и отдельно улыбнулся Колону.

– Хай, Джейк. Я всегда следил за вашими репортажами. Большинство журналистов, как всегда, поливают Сауми грязью, вы умеете быть достаточно объективным. – Он нехорошо усмехнулся. – Любезность за любезность, Джейк. Как вы смотрите на то, чтобы принять участие в ежегодной охоте на сирен? Я могу задержать вас в Сауми на все время охоты.

Он перевел странный оценивающий взгляд на Семенова:

– Пора изловить пару сирен. Пусть я буду первым саумцем, которому удастся такое. – И добавил холодно: – я не люблю нефункциональные вещи. – И пояснил совсем уже холодно:

– Бамбуковые клетки, если они существуют, не должны пустовать.

– А они действительно пустуют? – с неуловимой Усмешкой спросил Колон.

– Что вы имеете в виду, Джейк?

– Я имею в виду хито, вредные элементы. Лицо Тавепя изменилось.

Он выпрямился, руки легли по швам, скулы выступили еще сильнее.

– Хито – враги. Хито – извечные враги. Хито предали революцию, хито следует уничтожить.

– Простите, – спросил Семенов. – А какова вероятность того, что эти сирены действительно существуют?

– Вероятность? – удивился Тавель. Он был ниже Семенова и Колона и чувствовалось, что смотреть на собеседников снизу вверх ему сильно не нравится. – Если эта вероятность и не равна единице, все равно она достаточно отлична от нуля.

– Прекрасный ответ, – одобрил Колон. – Я всегда ценил вашу точность, цан Тавель. Но, если вы помните, в свое время мне пять раз было отказано в возможности сопровождать охотничью экспедицию.

– В свое время, Джейк! Именно в свое время! Ситуация в стране изменилась.

– О, да, – согласился Колон.

Он, Колон, понимает, что стране, встающей на ноги, всегда немного не до романтики. А в ежегодной охоте на сирен, конечно, есть определенная доля романтики. Правда, сейчас, именно сейчас он. Колон, заинтересован прежде всего в человеке другом. Он даже думает, что информация о человеке другом выглядит сейчас важнее, чем любая другая. Но он. Колон, тронут предложением.

– Вы отказываетесь? – поразился Тавель Улам.

Его узкие щеки неприятно дрогнули, красивые губы на мгновение перекосило судорогой.

– Садал! – негромко позвал он.

Из-за ширмы, оттолкнув локтем нерасторопного солдата, выдвинулась странная сгорбленная фигура.

Человек был худ, сед, длинные свалявшиеся волосы неопрятно падали на поднятый лоснящийся воротник невероятно затасканной, но джинсовой, именно джинсовой куртки, типичной одежды хито, вредного элемента, надетой прямо на голое тело.

Хито!

Б Биологическом центре Сауми!

Рядом с Тавепем Уламом, братом человека другого!

От Садала явственно несло алкоголем…

Семенов внимательно рассматривал Садала. Именно Садала они видели сегодня утром на грязном полу разгромленного бара. Почему он здесь? Почему он не схвачен черными солдатами? Почему он одет так, как может одеться лишь отъявленный хито?

Семенов усмехнулся.

Наверное, Тавель Улам имеет какие-то особенные права.

Тавель Улам перехватил усмешку Семенова.

– Садал, – медленно сказал он, и скулы его дрогнули. – Садал, ты хочешь услышать Голос?

Садал медленно поднял голову. Его огромные темные глаза были полны равнодушия, но при упоминании Голоса в этих глазах что-то промелькнуло. Какой-то лучик сознания, хотя было неясно, адекватно ли он воспринимает окружающее.

– Садал не человек, – объяснил Тавель застывшим от удивления журналистам.

Тавель Улам явно торжествовал: он все-таки заставил журналистов удивиться. Он заставил их смотреть на него вопросительно.

– Не надо бояться Садала, – сказал Тавель Улам журналистам. – Он дерево. Какой-то своей частью он еще человек, но он уже дерево.

– Дерево? – действительно удивился Семенов.

Почему дерево? Что цан Тавель Улам имеет в виду?

Правильно ли они поняли цана Тавеля Улама? И почему от человека-дерева пахнет алкоголем? И почему на его плечах джинсовая куртка, произведенная вовсе не в Сауми? Почему за столь великие прегрешения Садал еще не объявлен хито?

Тавель Улам не ответил.

Заставив журналистов удивиться, заставив их сразу задать столько беспокойных вопросов, он потерял к ним интерес. Муха жужжала, муха убита, о мухе можно забыть.

Он не ответил журналистам.

Широко раздвинув крепкие короткие ноги, Тавепь выпрямился, опустив руки по швам.

Он смотрел в сторону высокой арки, тонущей в полутьме. Видимо, именно из-под этой арки должен был появиться другой.

5

Он ждет другого, понял Семенов.

Он уже не видит нас, он, как и мы, ждет другого.

Он добился эффекта, его страсть к самоутверждению на время удовлетворена. Теперь ему необходимо увидеть другого.

Он очень напряжен. Это странно.

Разве не каждый день родной брат видит родного брата?

Человек другой, подумал Семенов.

Почему, собственно, приход человека другого должен означать конец эры человека разумного? Почему, собственно, явление человека другого должно означать наш уход? Мало ли всяких, иногда весьма радикальных оздоровительных реформ и далеко идущих планов выдвигалось в разные времена самыми разными ревностными сторонниками прогресса. Мало ли кто, уверовав в собственную гениальность, объявлял о близком конце света, после которого в мире останутся лишь те, на кого указывает гений.

Тем более в Азии.

Азия – это время, текущее сквозь пальцы.

Она бесконечна.

И обязательно ли воспринимать слова доктора Улама буквально?

Если уж копать совсем глубоко, то, скорее, прав Колон – опасность грозит не человечеству, опасность пока грозит самому Каю.

В самом деле, подумал Семенов, у Кая Улама, У человека другого, может быть, и нет врагов, по крайней мере он может так думать. Но его враги, а они, вероятно, существуют, могут так не думать. Они могут предпринимать самые неожиданные демарши. Врагом человека другого может оказаться любой из черных солдат, прячущихся за ширмами. Рано или поздно до одного из них может дойти та простая мысль, что именно благодаря Каю Уламу, человеку другому, он сам, его дети и внуки, они все обречены. Разве такая простая мысль не способна заставить любого из этих солдат нажать на спусковой крючок автомата? Собственно говоря, любой человек разумный может быть и, наверное, является врагом человека другого.

Не имеет значения.

Ладно, сказал себе Семенов.

Не надо торопиться, не надо строить гипотезы.

Надо просто дождаться Кая Улама, увидеть его глаза, услышать его голос. Глаза и голос – главное в человеке. Когда в Испании мне устроили встречу с Отто Скорцени, я тоже думал о глазах. Я шел через зал, буравил лицо Скорцени взглядом, который – казалось мне – должен быть гипнотическим, и видел глаза, зелено-голубые, чуть навыкате (не очень-то загипнотизируешь!), и шрам на лице, и громадные руки, лежавшие на коленях, и за мгновение перед тем, как Скорцени начал подниматься, я почувствовал это…

Ладно.

Глядя в глаза, можно задать вопрос и услышать голос, который самим своим звучанием подскажет – насколько собеседнику можно верить.

Семенов вдруг поймал себя на странном волнении.

Его глаза все чаще обращались к арке, тонущей в полутьме.

Туда же смотрели Колон, Садал и упорный смертный Тавель Улам, и туда же смотрел бесшумно выскользнувший из ниши, серый, как мышь, цан Су Вин.

«А если Кай Улам действительно человек другой?»

Он не успел додумать свою странную мысль.

Под аркой, неторопливо переступив короткими ногами через поверженное изваяние отшельника Сиддхартхи Гаутамы, появился человек, за ним еще трое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.