Вилис Лацис
Потерянная родина

ОТ АВТОРА

Большая часть романа «Потерянная родина» написана мною в 1940 году. К середине июня из за-думанных шестнадцати глав были готовы четырнадцать.

После свержения ульмановской фашистской диктатуры, которое совершилось 21 июня 1940 года, мне пришлось на время прервать свою литературную деятельность и работать в Министерстве внутренних дел демократического Народного правительства, а после установления в Латвии советской власти – в республиканском Совете Народных Комиссаров. Это был период исключительно напряженной и захватывающей работы, когда большинству наших партийных и советских работников, как говорится, не хватало часов в сутках, чтобы сделать все, связанное с перестройкой нашей жизни на новый, советский лад, и приходилось работать ночами, зачастую – по нескольку дней не смыкая глаз. Вполне естественно, что о писательской деятельности и об окончании романа в то время и думать не приходилось.

В 1941 году написанные ранее четырнадцать глав были изданы отдельной книжкой, и я не видел иного выхода, как закончить их словами «Конец первой части», хотя никогда и не думал писать этот роман в двух частях.

Когда обстоятельства позволили мне снова заняться литературой, я неоднократно откладывал работу над «Потерянной родиной», и лишь совсем недавно, когда была написана «Буря» и близился к завершению роман «К новому берегу», я снова взялся за неоконченную книгу. Вместо двух, как предполагалось прежде, заключительных глав, я написал четыре, кроме того, частично переработал предыдущие главы и пополнил их некоторыми новыми эпизодами. По окончании работы над романом мне стало ясно, что нет никаких причин делить его на две части, поэтому в настоящем, дополненном издании «Потерянной родины» такое деление отсутствует.

Я счел своим долгом сообщить об этом, чтобы предупредить возможное недоумение читателей, многие из которых уже давно обращались ко мне с просьбой написать вторую часть «Потерянной родины».

12 февраля 1953 г.

Вилис Лацис

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

В то утро Ако бесшумно выскользнул из хижины, опустил плетеную из коры цыновку, заслонявшую выход, и, на миг затаив дыхание, прислушался. Слух уловил спокойное дыхание спящих и тихий, далекий шум. Это был рокот волн, отзвук дыхания шумевшего океана. В хижине никто не проснулся.

Ако тихо, на цыпочках миновал хижины Ловаи и Манго, ближе других расположенные к его жилищу. Стройная, слегка наклоненная вперед фигура юноши напоминала одну из тех кокосовых пальм, которые согнул на своем пути пассат. Но Ако шел в противоположную сторону, и тут, в лесу, воздушное течение вовсе не чувствовалось. Осторожно шагая, Ако знал наперед, куда ступит его нога, и, хотя ночь еще не прошла, он всегда чувствовал, где надо пригнуться, когда путь ему преграждала какая-нибудь низко растущая ветка.

Над верхушками леса мерцали звезды. Они все еще довольно яркие, как обычно по ночам, небосвод еще нигде не поблек и не потускнел, – стало быть, Ако не опоздал. Сегодня он убедится… узнает то, чего не знает еще никто – ни отец, ни Хитахи, да, даже Хитахи, хотя он прожил на свете так много дней и ночей и нет ему равного на острове по уму.

Упругий и гибкий, как молодая ветка, пробирался он через заросли, и все время дорога вела его вверх по холмам, острые вершины которых высились над макушками самых высоких прибрежных пальм. В этом лесу он знал каждое дерево, каждый куст, каждую заросль тростника. У некоторых старых деревьев были свои имена. Там, где кончалась поросль бананов, исчезла и лесная тропинка, и Ако пришлось продолжать свой путь без дороги. Здесь начинался самый крутой подъем. Он остановился у подножия горы и, прежде чем идти дальше, передохнул. Нет, он не чувствовал усталости, это просто привычка отдыхать именно здесь: ведь, чтобы преодолеть поросшую кустарником крутизну горы, нужны свежие силы.

Справа в темноте слышался плеск воды. Там журчал маленький водопад, горный ключ – живительная влага, столь же необходимая для жизни островитян, как съедобные плоды, рыба, птица и солнце. Ако взглянул на небо. Темная, почти лиловая синева над головой была такой же, как в полночь. Пожалуй, она и не исчезнет, пока он не доберется до самой вершины горы.

Им овладело сильное нетерпение, сладостное волнение. Что-то затрепетало в душе Ако, как будто бы океанский ветер вдруг зашумел в дремлющей чаще. Все тело его напряглось, и, влекомый радостным возбуждением, он двинулся дальше. И постепенно будто все ниже опускались макушки деревьев, все глубже погружалась чаща и исчезала где-то в темноте под Ако, а сам он подымался все выше и выше. Окончились кусты, теперь кручу покрывала лишь трава да горные цветы, а потом исчезли и они. Ако карабкался вверх по голой каменной стене, напоминая огромную птицу, взбирающуюся по стволу дерева. Эта каменная стена была пологой ровно настолько, чтобы человек мог сохранять равновесие. Утес достигал высоты де-сяти-двенадцати человеческих фигур, затем вершина горы постепенно сплющивалась и заканчивалась маленькой площадкой, шагов в шесть шириною; а посреди нее лежал замшелый камень – такой гладкий и круглый, словно его отшлифовала рука человека.

Ако встал на круглый камень и долго глядел вниз. Это было самое высокое место на острове. Все, решительно все находилось ниже его. Теперь Ако возвышался над островом, горой, океаном… над всем миром. А мир – это все, что можно видеть, окинуть взглядом, все, что знал или мог вообразить человек, – совокупность вещей и представлений. Для Ако и его племени весь мир заключался в этом острове, водном просторе вокруг него, в небосводе с солнцем, месяцем, звездами и тучами – во всем том, что было доступно взору и чувству. К его миру лринадлежали и водные пучины: темное, укрытое от глаз дно морское с его тайнами, неведомыми и непостижимыми чудесами.

Но все ли это? Вот этого Ако не знал. А ему хотелось знать, и потому-то он вскоре после полуночи оставил свое ложе и взобрался сюда наверх – впервые в жизни. Он был молод; семнадцать раз в своей жизни встречал он весну; тело его вполне развилось, и он по выносливости не уступал любому взрослому мужчине острова.

В звездном сиянии голое тело Ако лоснилось, под золотисто-коричневатой кожей играли упругие, еще не окрепшие мускулы. Высокий и стройный, стоял он на камне, подобно бронзовому изваянию, созданному опытной рукой скульптора. Длинные черные волосы блестящими прядями ниспадали ему на плечи, а чуть продолговатое лицо отличалось столь правильными чертами, что даже европейцы сочли бы его красивым. Взгляд глубоких черных глаз был задумчивым и мечтательным. Единственное, что могло назваться одеждой, была небольшая травяная набедренная повязка и кровавого цвета кораллы на шее.

Весь мир лежал у ног Ако – тот мир, который его обитатели называли Ригондой, – зеленый цветущий сад посреди океана. Хороший ходок мог с восхода до заката солнца не спеша обойти вокруг всего острова. С вершины горы Ако обозревал весь остров – продолговатый бугор среди бескрайнего водного пространства с белым кольцом песчаного побережья, с группами пальм на берегу, зарослями тростника, холмами и долинами. Остров опоясывает спокойная прозрачная лагуна, за которой выступает естественный мол – низкий коралловый риф с проливом на восток и двумя проливами на запад. Кое-где на рифе виднеются стройные силуэты отдельных кокосовых пальм. Расплавленным серебром отливает вода в лагуне; в первых лучах восходящего солнца сверкает и трепещет листва на кустах и деревьях; и защищенные от ветра хижины островитян, будто затаив дыхание, прислушиваются к отдаленному гулу, доносящемуся со стороны моря. Но никогда этот грохот не докатывался до самого острова, а вода и бескрайнее небо ничем не угрожали. Старики не запомнят случая, чтобы кто-то чужой, не принадлежащий к их миру, приблизился к острову оттуда, где небо сходилось с водой. Иногда, подстрекаемые любопытством, островитяне пытались доплыть на своих лодках до того места, где небо встречается с морем, но никак не могли до него добраться.

Однажды Ако поднялся на один из самых высоких холмов и убедился, что оттуда можно увидеть все, что скрывается за холмами пониже. Теперь он знал, что с высокого места видно дальше, чем с низкого, знал и то, что скрывают от взора ближайшие окрестности. В тот час его охватило страстное желание увидеть, что же скрывается за краем света, откуда на заре выходит солнце. Может быть, там, за этой чертой, находится жилище солнца, просторная хижина, где оно отдыхает по ночам, так же как жители острова в своих тростниковых хижинах.

Единственным местом, откуда, пожалуй, удалось бы увидеть это, была вершина высокой горы. И вот этой ночью, после целого месяца раздумья и колебаний, Ако поднялся сюда. Но напрасно глядел он на край света: так же, как и снизу, отсюда можно было лишь смутно различить неясную черту, где небо соприкасается с водой… и больше ничего. Край неба зарделся, над горизонтом стало подниматься огненным диском солнце, и море в том месте будто зажглось. Все выше поднималось солнце, водный простор зажигался вширь и вдаль, огненная полоса быстро приближалась к острову. Засверкали рифы, вершины пальм, все побережье.

Ако увидел солнце чуть раньше других обитателей острова. А будь на острове гора выше этой и поднимись он на нее, – может быть, он и впрямь узрел бы жилище солнца? А если сесть в лодку и долго плыть на край света, – гораздо дольше и дальше, чем те островитяне, которые уже делали это, – может, тогда он подплыл бы к самому солнцу?

Ако присел на камень и стал смотреть вдаль. Как хотелось ему добраться туда… далеко, далеко… за край света! «Что там? И есть ли там вообще что-нибудь? Неужели то, что я вижу и знаю, – это все?»

И снова неизвестность томила Ако. Но внизу уже слышались голоса птиц и людей, начала пробуждаться жизнь… В мире Ако наступил новый день. Он встал и направился вниз.

2

Хижины островитян были расположены скопом, хотя и не слишком лепились друг к другу; полукругом стояли они у восточного залива, против которого на рифе пенился пролив.

Всего насчитывалось немногим более ста хижин – у каждого рода свое жилище. Жилье старейшины острова Хитахи было выстроено в центре селения, там, где сходились берега обоих заливов, достаточно высоко, чтобы его не касались воды прилива, и на вполне надежном расстоянии от ближайшей рощи кокосовых пальм, чтобы в бурю падающие орехи не угрожали обитателям хрупкой постройки.

Хижины представляли собой легкие строения из тростника и широких листьев тропических растений. Здесь, в царстве вечной весны, главным назначением жилищ было укрывать людей от палящего зноя и ливней.

Когда Ако спустился вниз, женщины уже грели кокосовое молоко, положив скорлупы орехов между раскаленных камней. Его отсутствия никто не заметил. Сидя перед своими хижинами на разостланных свежих листьях бананов, семьи островитян ели обернутую в листья, изжаренную на раскаленных камнях рыбу, лесные плоды, запивая их сладким теплым кокосовым молоком.

В лучах утреннего солнца блестели статные смуглые фигуры. Раздавался гомон детей и голоса взрослых. Девушки с цветами в волосах бродили по рощам. Звуки их песен, песен без слов, простодушных и веселых, говорили о радости жизни и красоте мира.

Властелину этого маленького мирка, человеку, сильному даром рассудка, природа по доброте своей дала прекрасную родину и самое необходимое для поддержания жизни: пищу на земле, в воздухе и в воде, солнечное тепло, морскую прохладу и нежную душу, которая умела любить и радоваться жизни. Его потребности и запросы были столь же узки и ограниченны, как узок был ведомый ему мир; но он не знал, что по сравнению с жизнью других племен и народов, жизнь его была жалкой – полной тяжкой нужды и лишений. Зависимый от всех сил природы, суровости океана, ливней и ужасных тропических ураганов, каждый год подолгу живя впроголодь, – когда суровые природные условия неделями лишали его возможности добывать себе пропитание и на земле и в море, а старые запасы иссякали, – он считал это естественным и неотвратимым и свыкся со всеми трудностями. С терпением, свойственным детям природы, переносил он все невзгоды и радовался, точно дитя, когда тяжелое испытание оставалось позади и наступали беспечальные дни.

Живя среди богатой природы острова, люди уподобляли себя цветам, птицам и обитателям морских глубин. Прекрасные цветы, роскошные ракушки и куски кораллов украшали их волосы, шею, руки и бедра. Мужчины носили украшения из зубов акулы; старому Хитахи, чьим советам внимали все жители острова, принадлежала самая красивая раковина для питья и опахало, сплетенное из волокон коры и самых тонких корней.

Стар и умен был Хитахи – мудрый наставник своего племени и вождь Ригонды. Когда то в молодости он делал самые легкие и быстроходные челны. Теперь всякий, кто долбил челн, обращался к нему за советом. Он учил юношей, как из рыбьих костей делать крючки для удочек, как изготовлять копья и остроги для ловли крупной рыбы. Много лет прожив на свете, он за свой долгий век впитал в себя все, что должен знать человек, чтобы уметь предвидеть события и нужды грядущего дня. Следуя поручениям Хитахи, жители вовремя делали запасы сухих плодов, фруктов и вяленой рыбы, так как период ливней иногда затягивался, и рыба в лагуне отравлялась пресной водой. Хитахи умел предсказывать и шторм, – тогда ни один островитянин не выезжал в море дальше рифа, а с приближением бури все вытягивали свои пироги высоко на берег и накрепко привязывали их к деревьям.

Люди верили и потому слушались Хитахи. Благодаря его влиянию все люди племени были живого и приветливого нрава. Когда в какой-нибудь хижине злые духи мучили человека и он, одержимый недугом, не мог добывать себе пищу, Хитахи умел отыскивать такие травы, сок которых снова делал несчастного здоровым и жизнерадостным. А если малые дети или немощные старики оставались без кормильцев, Хитахи все устраивал так, чтобы они тоже не терпели недостатка в пище. Когда юноша выбирал себе среди девушек острова жену, племя выстраивало для молодых жилище на берегу залива, выдалбливало для них маленькую рыбачью лодку и дарило разную утварь.

Простой, неприхотливой, трудной и все-таки дружной была их жизнь. Веселыми песнями и играми приветствовали жители Ригонды появление новой жизни и так же беспечно и весело провожали они своих ушедших в подземный мир, который находился тут же, в лагуне под коралловой скалой. Они не ведали, что такое зло, им самим было чуждо все темное и враждебное в душе человека, поэтому они не имели понятия о тех посмертных муках и ужасах, которыми наделило загробную жизнь воображение других племен. Злыми силами в природе были акула и осьминог, но они боролись с ними всегда, когда те встречались им на пути. Злыми и разрушительными были также свирепые ураганы, которые иногда проносились над островом, но там, на дне лагуны, они уже бессильны. Когда на побережье наступает ночь, солнце опускается в подземный мир и отдыхает там до утра – вместе со всеми, кто сошел туда, чтобы в полном блаженстве продолжать свой прерванный путь. Иногда там, внизу, им делается скучно и хочется узнать, что нового случилось на свете. И нет в том ничего дурного, если, купаясь в лагуне, кто-либо из островитян не выплывет на берег, – в дружественной толпе предков ему, конечно, не будет плохо.

Находясь так далеко от всех других островов и земель, что даже мысль о каком-нибудь другом мире не закрадывалась в сознание островитян, ригондское племя вело свою жизнь по обычаям прадедов и пребывало в полной уверенности, что это и есть само совершенство.

Никогда ни один парус не белел еще на горизонте. Никто ничего и не ждал оттуда. Только Ако однажды ночью взобрался на вершину большой горы и хотел заглянуть за край света. Но он ничего не увидел.

3

– Нелима…, – произнес Ако, остановившись возле смуглой девушки, которая пришла на берег посмотреть, как мужчины-островитяне выезжают на рыбную ловлю. – Нынче вечером, когда месяц подымется выше большого камня, будешь ты вместе со всеми?

– Я буду одна за холмом, там, где растет старое хлебное дерево, – ответила девушка. В улыбке блеснул ряд красивых зубов, крепкая фигура слегка наклонилась вперед, и стройные упругие ноги унесли ее в ближнюю рощу.

– Я приду туда же! – крикнул ей вслед Ако.

– Ха-ха-ха! – послышался в ответ смех Нелимы. Но Ако долго еще смотрел в ту сторону, куда она убежала. Ему было хорошо – хорошо оттого, что на свете жила Нелима, с которой ему больше всего нравилось бывать вместе. Она казалась Ако самым красивым и дорогим ему существом на всем острове. Ни у одной девушки не было такой осанистой походки, таких лучистых глаз, такого чистого и нежного голоса, который порою звучал подобно шелесту ветра в чаще, порою журчал подобно маленькому водопаду, струившемуся по выступам камней.

Хорошо становилось от ее взгляда. Приятно было издали услышать ее голос. А когда Нелима находилась рядом и Ако мог слегка коснуться локтем ее нежного плеча, приятно было закрыть глаза и предаваться величайшему блаженству, которого не могли доставить ему даже самые вкусные плоды или испеченная в горячей золе птица.

Ако плыл в одной пироге со своим младшим братом Онеагой. Это был еще подросток, и Ако гордился тем, что отец доверил ему обучить Онеагу разным промыслам. Так же как их отец Оно когда-то показывал Ако, как оснастить удочку и как лучше выманить из водных глубин рыбу, так и Ако теперь обучал брата.

– Прошлый раз Ловаи привез самый большой улов, – заметил Онеага, когда они вытащили первую рыбу.

– Ловаи славный парень, – отозвался Ако. – Если сегодня у нас окажется больше рыбы, он не станет завидовать, а придет посмотреть, сколько мы наловили. Улыбнется и скажет: «Вам повезло».

– Ако, у тебя клюет!

– Подверни лодку поближе.

Они вытаскивали рыбину за рыбиной. Когда они вытянули из воды особенно красивую рыбу, Онеага дал волю восторгу.

– Погляди, Ако, что за чешуя! Пожалуй, тут выйдет новое ожерелье на шею.

«Нелима прекраснее самой сверкающей рыбы, – подумал Ако. – Но если Нелима захочет, то пусть берет себе всю чешую – она величиною с ноготь и переливается так же, как внутренность раковины».

Когда на дне пироги накопилась такая груда рыбы, что верхние рыбины, трепыхаясь, могли выпрыгнуть за борт, Ако закончил лов.

– Хао! – закричал он, и через мгновение эхо отдалось в другом конце лагуны. – Хао! Ловаи! Манго!

– Хао! – отвечали с других лодок. Это были друзья Ако. Скользя по прозрачным водам лагуны, пироги направлялись к берегу. Манго, молодой парень в возрасте Ако, затянул песню о скупом старике водяном, который не хотел отдавать ни одной из своих рыб, но прибрежный человек умен, – он умилостивил брюзгливого скрягу и везет домой полную лодку вкусной снеди. Теперь старики смогут сидеть у костра и присматривать, чтобы рыба хорошо испеклась, а молодые петь песню и плясать в тени зеленых деревьев. Всем будет хорошо.

Песню подхватили на других лодках, и молодые голоса понеслись над водной гладью. И с берега ответили песней, оттуда звучали голоса девушек и женщин.

С песней вытащили они пироги на берег, под звуки песен принялись за дележ улова. Ветер с моря доносил нежную мелодию волн, и деревья в лесу, песок под ногами идущих, птицы и люди вторили этой песне. Радостно светились лица людей; они двигались странным раскачивающимся шагом, поводя плечами, ноги их в такт поднимались и опускались – все быстрее и быстрее. Словно опьяненные запахом солнца и зелени, они кружились, брались за руки, подбрасывали вверх орудия лова. Вскоре некоторые из них взяли в руки большие, нежно звучащие раковины, дудки из бамбука, деревянные трещотки и костяные погремушки. С изумлением смотрели птицы на ликование людей, а когда шум слишком усилился, они взмахнули крыльями и улетели в глубь острова.

…Ако шел рощей, озаренные лунным светом стволы пальм отбрасывали на землю длинные переплетающиеся тени. Слева за прогалинами сверкали серебристые воды лагуны. Ако дошел до холма и несколько мгновений напряженно вглядывался в полумрак. Старое хлебное дерево, словно почтенный родоначальник, кряжистое и могучее, стояло среди молодой поросли. В тени дерева Ако заметил неподвижную фигуру девушки. Она стояла не шевелясь, молча прислонившись к дереву, застыв в напряжении. Когда на холме показался юноша, внизу послышался приглушенный смех и трава зашуршала под легкими торопливыми шагами. Нелима убегала от Ако.

Он бросился вдогонку. Это было захватывающее состязание. Когда Ако почти было догнал девушку, она вдруг метнулась в сторону, и, пока он менял направление, Нелима была уже далеко. Тогда Ако пустился на хитрость: он сделал по лесу крюк, чтобы пересечь ей путь. Но девушка разгадала намерение Ако и легко избежала ловушки. «Ничего, пусть себе побегает, – думал Ако. – Все равно Нелима первая устанет. Ако спешить некуда». К тому же эта игра ему нравилась.

Заметив, что Ако не гонится за ней, Нелима замедлила бег. А юноше только того и надо было: неожиданно рванувшись вперед, он настиг девушку, подхватил ее за локоть и больше уж не выпускал. Тогда она покорилась.

– Ты обещала ждать меня у хлебного дерева, – заговорил Ако.

– Я только сказала, что буду там, – отвечала Нелима, запыхавшись от усталости. – Ты что-нибудь искал в лесу?

– Искал. Но теперь уже нашел.

– Это что-нибудь хорошее? – она лукаво заглянула ему в глаза.

– Да, хорошее, – улыбнулся Ако. – Присядем вон там, на берегу, оттуда видна большая вода. Там я тебе расскажу.

– Мне хочется знать, – сказала Нелима. Взявшись за руки, они стали пробираться сквозь заросли бананов и вскоре вышли на берег к тому месту, где суша особенно глубоко вдавалась в море. Отсюда был виден крутой изгиб ригондского побережья по обе стороны от мыса, в одну сторону – до излучины залива, где находились хижины островитян, в другую – до пустынного берега, куда живые ходить остерегались, так как там было место наземных сборищ душ умерших. Два раза в году выходили они на берег из подземного мира и пировали. Обитатели острова знали, когда будет пир, и заранее приносили на опушку леса к Тихому берегу рыбу, плоды и сосуды с добрым напитком ава; вкушающие его приходили в веселое расположение духа.

– Ако, что ты хотел мне сказать? – напомнила Нелима. Они сели на песок и слушали тихую возню крабов в лагуне. Глубоководные жулики вылезли на мелководье поживиться.

– Через два полнолуния мужчины Ригонды построят новую хижину, – заговорил Ако. – Ее отдадут мне. И новая лодка будет у меня, и удочки, и свои остроги, и посуда для хранения пищи. Ив этой хижине нужна будет подруга, которая бы разводила огонь и ожидала возвращения Ако с рыбной ловли.

– Да, она будет нужна.

– Ако хочет знать, пойдет ли Нелима в его хижину, если он ее пригласит:

– Нелима хочет знать, приглашает ли ее Ако?

– Он делает это.

– Нелима хочет подумать, будет ли Ако для нее самым лучшим другом.

– Она может думать. Ако будет ждать до утра. Он никуда не уйдет, и Нелима тоже не уйдет, пока не решит.

Прошло всего несколько мгновений, и Ако снова спросил:

– Решила Нелима?

– Да, теперь она знает. У Ако ей будет лучше, чем у другого.

– Это хорошо, Ако рад, что Нелима придет в его хижину.

Серебристый свет луны разливался над океаном, заснувшим островом, над пальмами, белым побережьем и детьми природы, сидевшими на опушке леса, нежно прижавшись друг к другу. Они молча смотрели перед собой, и взор их был серьезным, словно бы полным опасений. Возможно, что им представлялась их будущая жизнь, – полная детских мечтаний, упорного труда, солнечного света, и порывов бури… Много в их жизни будет забот и страданий, но хватит на их долю и радости и счастья. Незаметно промчались часы в этих мечтах. Спрятался месяц, погасли звезды, золотым огнем озарилось на востоке море…

Мечты Ако и Нелимы были внезапно прерваны громким шумом в селении островитян. Взволнованные голоса людей слышались над заливом, во всех хижинах раздавались тревожные вопли и возбужденные возгласы.

– Ако, ты слышишь?! – Нелима вскочила.

– Что-то случилось, – проговорил Ако и тоже поднялся.

Они поспешили в поселок.

4

В то утро женщины Ригонды позабыли развести огонь в очагах и самые большие любители покушать не думали о еде. Ни одна пирога не вышла в море. Собравшись возле хижины Хитахи, люди окружили старейшину острова и возбужденно шумели, засыпая вопросами Хитахи и других стариков, растерянно стоявших среди толпы.

– Что случилось? Отчего люди так взволнованы? – спросил Ако у своего отца. Но тот был до того взбудоражен, что не обратил внимания на вопрос сына, и Ако пришлось повторить его еще раз.

Оно махнул рукой в сторону моря, его голос дрожал.

– Там, на большой воде, за рифом…

Ако посмотрел вдаль и в нескольких милях от берега увидел нечто необыкновенное, послужившее причиной волнений и опасений островитян. Это было что-то доселе невиданное, такое, о чем не упоминалось даже в самых древних преданиях и сказах Ригонды. Отделившись от горизонта, по направлению к острову плыл какой-то странный большой предмет. Это была не лодка и не подмытое морем дерево, не огромная рыба, не птица. Больше всего походил он, пожалуй, на плывущую птицу, которая, привольно распластав крылья, позволяла ветру гнать ее по поверхности воды.

– Хитахи, это птица? – не унимались любопытные. – Видал ли ты когда-нибудь такую диковину?

– Никогда, – задумчиво промолвил Хитахи. – И не слыхал от своего отца и деда, что на свете бывают такие вещи.

– Что же нам делать? – волновались островитяне.

– Посмотрим, что будет, – решил Хитахи. – Не кричите и не толпитесь на берегу. Если у него есть уши, то лучше пусть он не слышит наших голосов. Может быть, проплывет мимо.

Вняв совету Хитахи, люди отошли подальше от берега и спрятались в пальмовой роще. Но странное существо, наверно, уже услыхало голоса людей на острове, оно все приближалось к рифу и становилось все лучше видимым. Сходство с плывущей птицей понемногу исчезало, незнакомый предмет начинал все больше напоминать лодку – большую, огромную лодку, каких островитяне никогда не строили, она была раз в десять длиннее их рыбачьих челноков, выше хижины Хитахи, а на обоих концах у этого предмета росло по раскидистому дереву – дереву с широко распластанными крыльями, которые несли эту диковину по поверхности воды.

– Хитахи, я вижу там людей! – воскликнул Ако. – Много людей, они ходят и копошатся.

– Уйдемте поглубже в лес, – сказал старейшина племени.

Все племя последовало за Хитахи. Женщины унимали малышей, мужчины переговаривались шепотом. В прибрежной роще осталось лишь несколько наблюдателей из тех, у кого были самые зоркие глаза. Среди них находился и Ако. Странно, его больше мучило любопытство, чем страх, – ведь это нечто такое, чего не увидишь даже с вершины горы. Оно скрывалось за краем света, там, где ночью отдыхает солнце. Может быть, это души умерших из подземного царства, выехавшие в своей лодке осматривать свет? А если не души, то, стало быть, люди, которые передвигаются в большой лодке, – живые. Значит, на свете существует не только то, что можно разглядеть с берегов Ригонды, – где-то еще есть другие миры, другие острова и рифы, на которых обитают живые существа. А если это так, то надо туда добраться. Ако задрожал от нахлынувшего восторга. Он хотел одного – чтобы диковинный предмет не миновал острова; если бы Хитахи не запретил шуметь, он кричал бы, выбежал бы на берег и знаками зазывал бы сюда чудо.

Словно выискивая что-то, чудо спокойно скользило вдоль рифа. Потом вдруг люди на нем забегали и засуетились. Дерево на заднем конце его опустило крылья, они вяла обвисли вдоль ствола, а на переднем дереве распростертым осталось лишь одно-единственное серое крыло. Огромная лодка взяла направление на остров, проплыла через расселину рифа и вошла в лагуну. Что-то загромыхало, что-то упало в воду. Диковинный предмет совсем сложил крылья и остановился, будто застыв на прозрачных водах лагуны.

Затем раздался оглушительный грохот, подобный раскатам грома, через мгновение грохот этот снова повторился, глухо отдаваясь по всему острову. Наблюдатели бросились бежать. Лишь Ако, словно зачарованный, все еще оставался в роще, прячась за стволами деревьев. Он видел, что пришельцы спускают лодку и несколько мужчин со странными длинными предметами в руках усаживаются в нее. Один из них поднял длинный предмет вверх. Раздался треск, и мгновенье спустя какая-то птица замертво плюхнулась в воду. Теперь и Ако сделалось жутко. И он пустился догонять своих убегавших товарищей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Диковинный предмет, так сильно взбудораживший жителей Ригонды, носил красивое, но неподходящее название – «Сигалл», что означает «чайка». Как известно, чайка красивая, изящная и чистая птица, но о китобойном судне мистера Мобса этого нельзя было сказать. Это была мрачная вонючая коробка с шайкой проходимцев на борту. Когда «Сигалл» после охоты зашел на обратном пути в один из новозеландских портов, чтобы сдать груз и пополнить запасы продовольствия, весь экипаж, за исключением капитана, штурмана Гопкинса и боцмана Иварсена, потребовал расчета и сошел на берег. Само собой разумеется, что они не преминули рассказать другим морякам о собачьих условиях жизни на корабле, расписав при этом капитана Мобса в самых мрачных красках. Жмот, живодер, людоед… Его помощник Гопкинс и верный цепной пес Иварсен по части любого свинства не уступали своему хозяину.

Нелегко было мистеру Мобсу завербовать экипаж для нового плаванья. Но в такое положение капитан Мобс попадал не впервые, и у него накопился солидный опыт в преодолении трудностей подобного рода. В какой же гавани нет кабаков и в каком уголке земли не найдется неудачников, опустившихся искателей счастья, людей с темным прошлым или простаков, жаждущих приключений? Мобс переговорил с некоторыми кабатчиками, вечерком завернул со своими помощниками в одну-другуго подозрительную пивнушку и не поскупился на угощение. – Эй, вы, джентльмен с красным носом, – не тоскует у вас сердце по морю? Мы отчаливаем загребать деньги, и, если кто из вас не такой богач, чтобы жить на проценты, тому сейчас улыбается фортуна – он может разбогатеть…

Песенка эта была не нова, но когда в голову ударит виски, людям малость отшибает память и они принимают фальшь за чистую монету. Великолепный корабль, хорошие харчи, большая команда, сравнительно мало работы и, кроме твердого жалованья, проценты с прибыли – это звучало весьма заманчиво. Иной оскудевший моряк задумывался, в ином неудачнике опять оживала надежда поправить свои дела. В одном кабаке орудовал сам Мобс и не скупясь выставлял бутылку за бутылкой, в другом его удачно замещал Гопкинс, а где-то еще с таким же успехом действовал Иварсен.

Дошлый шкипер бросал семена, и семена эти упадали не на камень. Поздно ночью к судну пристала шлюпка и на палубу взобралась орава пьяных людей. Немного погодя от берега отчалила другая шлюпка. Тогда «Сигалл» поднял якорь и распустил паруса. Несколько ранее завербованных матросов, не успевших в тот вечер напиться, стали на вахту. И когда утром, протрезвившись, остальные сползли со своих коек и выглянули за двери кубрика, вокруг корабля уже колыхался безбрежный океан. Поднялась кутерьма. Большинство моряков не взяли с собой ничего из вещей, другие вспомнили, что они подрядились плавать совсем на другом судне. Но больше всего эта оказия огорчила молодого парня по имени Джек Першмен. Боцман Иварсен напел ему, будто «Сигалл» – экспедиционное судно и направляется искать клад на одном из островов в восточной части Океании. Грязное судно, смердящий запах ворвани и жестокие люди на палубе совсем обескуражили юношу.

– Мы обмануты! – возмущенно говорил он своим товарищам по несчастью. – Мы имеем право потребовать, чтобы судно зашло в ближайший порт и высадило нас на берег.

– Сходи, потолкуй об этом с капитаном, – подбивали Першмена пожилые и видавшие виды матросы. – Можег, он примет во внимание наши претензии.

– Пойдемте все, – предлагал Першмен. – Если старик не уступит по хорошему, заставим силой.

– Лучше поговори ты сам. А то он, чего доброго, сочтет наше выступление за бунт, а в таких случаях, сам знаешь, шкипер волен применять всякие каверзные средства.

Першмен ушел. Минуту спустя люди услышали свирепый рев, на палубе прогремел револьверный выстрел, и до матросского кубрика долетели истошные вопли Першмена. Мистер Мобс собственной персоной взял на себя труд вышибить из этого молодца вредные замашки. С помощью Гопкинса и Иварсена он превратил лицо Першмена в окровавленный кусок мяса. Узловатый конец веревки, которым мастерски умел пользоваться Иварсен, до тех пор плясал по спине парня, пока к Першмену не вернулось сознание и он не пустился наутек.

– Эй, ты! – заорал Мобс вслед беглецу. – Скажи остальным, если найдутся еще субъекты, которые думают так же, как ты, пусть приходят на переговоры! Голодная акула велит им кланяться.

Поднялся ропот, хмурыми взглядами люди издали проводили капитана, но никто больше не утруждал хозяина «Сигалла» разными досужими выдумками. Целую неделю залечивал Першмен свои раны. А грязная посудина с несколькими десятками людей из отбросов цивилизованного общества, которые с невероятным самомнением и е еще более невероятными претензиями носили имя белого человека, неслась вперед, навстречу океанскому простору.

Поняв, что онн бессильны против капитана Мобса и его подручных, на стороне которых стоял закон – этот верный союзник эксплуататоров и насильников, – одураченные моряки старались выместить свою злость друг на друге. Неуступчивость в ничтожных мелочах, грубая ругань, бесконечные перебранки и потасовки спасали жизнь на «Сигалле» от чрезмерного однообразия. Сильные безжалостно помыкали своими более слабыми товарищами, взваливали на них всю тяжелую работу. Наглецы подчиняли себе слабовольных, в матросском кубрике появились свои господа и слуги. Молодой Першмен с самого начала показал себя безнадежным простаком – ему и доставалось больше всех. И как только он мало-мальски оправился от побоев, верховоды из экипажа взяли его в оборот. Помимо непосредственных обязанностей, на него одного взвалили ответственность за чистоту в кубрике, он должен был приносить пищу, мыть посуду и заниматься всеми прочими мелочами. Более пронырливые стали лебезить перед Иварсеном и Гопкинсом, таким же путем заручились благосклонностью самого Мобса, ибо ему по душе были покорность, эгоизм и несогласие среди подчиненных. В остальном капитану не было дела до того, что происходит в матросском кубрике. Лучше всего, если они не ладят между собой, – это укрепляет власть капитана.

Несмотря на подобные моральные качества, экипаж «Сигалла» вполне соответствовал своему назначению. Большинство этих опустившихся и деклассированных людей прилично знали свое дело. Среди них были отличные гарпунеры, такелажники, бывалые штурманы, гребцы, или же просто физически сильные люди, привычные к тяжелой работе и скверным условиям жизни. И хотя многие из них долгое время шатались без дела и кое-как перебивались на чужой счет, они все же считали предстоящий промысловый рейс только суровым и неизбежным испытанием – не больше.

Один лишь Першмен не мог примириться со своей судьбой. На берегу он жил в сравнительно сносных условиях. Его отцу принадлежала небольшая ферма. Никогда ни один человек не унижал его так грубо, как здесь, на корабле. Ему были противны эти люди и их обычаи, противно само соприкосновение с ними, один лишь вид капитана Мобса заставлял кипеть кровь в жилах юноши. В отчаянии он часто смотрел на море: не покажутся ли где-нибудь паруса другого корабля, верхушки пальм – предвестники земли? В одной из корабельных шлюпок Першмен запрятал бочонок с водою и краденые сухари. При первой же возможности он собирался бежать.

А «Сигалл», будто нарочно, избегал близости островов. Дни и ночи мчался корабль по безжизненной водной пустыне.

Наконец они заметили первых китов. Началась работа. В первый день удалось убить двух матерых самцов, из которых заготовили девяносто бочек жира. К третьему кашалоту капитан Мобс никак не мог подогнать корабль на такое расстояние, чтобы выстрелить по нему гарпуном. Были посланы две шлюпки охотников. Загарпунить-то кашалота удалось, но разъяренное животное оборвало трос и бросилось на лодку. Молодой Першмен видел, как чудовище одним ударом хвоста вдребезги разнесло лодку. Этот случай произвел на него глубокое впечатление. Погибло трое матросов, и хотя они не были ни друзьями Першмена, ни вообще хорошими товарищами, их внезапная смерть потрясла юношу.

Это было только начало охоты. В трюме «Сигалла» лежали еще сотни порожних бочек. Разве участь тех троих не могла в будущем постичь других, в том числе и его, Першмена? Нет, он не желал испытать такое, не хотел ждать. Судно должно немедленно прервать свой рейс и возвратиться в Новую Зеландию или на какой-либо другой остров.

Наутро кок тщетно пытался начерпать воды для кофе из цистерны. Цистерна была пуста. И бочонки в спасательных шлюпках повытекли досуха. Лишь в одной лодке нашли небольшой бочонок с водой и ящик сухарей, но этого запаса влаги могло хватить экипажу всего на пару дней. Во всех сосудах для хранения воды были пробуравлены дырки и драгоценная, незаменимая жидкость спущена в море. Капитан Мобс неистовствовал, как бешеный. Он понимал, что тут налицо злой умысел и охоту на китов придется на время прервать, пока корабль на каком-нибудь острове не возобновит запаса воды.

– Это работа Першмена! – во всеуслышание заявил Мобс команде. – Но он грубо просчитался, ему самому же придется расплачиваться за свою проделку. В этой части океана ближе пятисот миль нет ни одного острова. Пока доберемся до суши, мы все подохнем от жажды.

«Сигалл» тотчас же взял курс на ближайшие острова Восточной Полинезии. По расчетам капитана, до них можно было добраться не раньше, чем через девять дней пути. При жестком расходовании оставшегося запаса воды его могло хватить дня на два. А потом? Южное солнце палило немилосердно – ветром не напьешься, а на дождь в такое время года надеяться не приходилось. Положение рисовалось поистине жутким. Люди с мрачными лицами наблюдали за горизонтом. Ненавистью и жаждой крови загорались глаза матросов, когда на палубе показывался Першмен.

– Жажда мучит? – донимал Мобс. – Требуйте у Першмена. Пусть раздобудет воды.

В ту чудесную южную ночь, когда Ако мечтал с Нелимой об их будущей жизни, с палубы «Сигалла» без вести пропал молодой Першмен, сын фермера-скотовода, пустившийся на поиски клада в далях Океании. Все знали, что с ним произошло, но никто по этому поводу не обмолвился ни словом. Капитан Мобс сделал в корабельном журнале лаконичную запись: «Утром Джека Першмена не обнаружили на корабле. Следует полагать, что он упал в море, так как и раньше замечали, что Першмен страдает лунатизмом».

2

Это была не единственная запись, сделанная в тот день капитаном Мобсом в корабельном журнале, но остальные были подробнее и бодрее. По правде говоря, об исчезновении Джека Першмена в корабельном журнале не значилось еще ни слова, а командир «Сигалла» знал уже, какими славными делами ознаменуется этот день в его биографии.

Началось это на рассвете, в четыре часа утра, когда на палубе сменилась очередная вахта. Погруженный в дрему, в марсовой бочке на фок-мачте изнывал от скуки матрос по прозвищу Маленький Сам. У штурвала стоял пожилой швед, долговязый Эрик Свенсон. Вперив взгляд в компасную стрелку, он, так же как и Сам, боролся со сном. Штурман Гопкинс, который тоже, считалось, стоял на вахте, спустился в свою каюту. Там он, наверно, засиделся за бутылкой рома. «Да, ему-то хорошо… – мрачно подумал Свенсон. – А разве у нас меньше жажда, разве нам не пригодился бы глоток чего-нибудь покрепче? Эх, приложиться бы разок к бочонку…» Блаженные размышления Свенсона прервал голос Сама. Перегнувшись через край марсовой бочки, он показывал куда-то влево.

– Свенсон, ты ничего не видишь? Мне кажется, там земля!

– Очнись, Сам, не сдобровать тебе, если штурман застанет тебя спящим, – недовольно ответил Свенсон.

– Свенсон, я ясно вижу что-то похожее на вершину горы…

– Что? Какая вершина?

– Если это в самом деле гора, то не доложить ли капитану? Может, нам вовсе и не надо плыть восемь дней, чтобы добраться до земли и пресной воды.

– Ты слышал, что говорил старик, – ближе пятисот миль нет ни одного острова. В этом деле он, пожалуй, больше нас с тобой смыслит.

– Но сказать ему все-таки можно.

– Если у тебя зудят лопатки, то спустись вниз и расскажи старику, что тебе там померещилось.

Однако Маленький Сам не мог успокоиться. Хорошо зная, какому риску себя подвергает, осмеливаясь потревожить самый сладкий сон Мобса,. он спустился на палубу и постучал в дверь капитанской каюты.

– Капитан… хэлло, капитан!

После долгого стука и многократных «хэлло» внутри наконец стали подавать признаки жизни.

– В чем дело? Чего надо? – грозно пробурчал мистер Мобс.

– Земля, капитан! С марсовой бочки видна вершина какой-то горы.

– И больше ничего? А Эйфелеву башню или Хеопсову пирамиду ты не видишь? Ну, сукин сын, твое счастье, что я не могу найти свои туфли, не то твоя мерзкая рожа превратилась бы в отбивную котлету.

Однако в этот момент Мобсу, видно, все же удалось разыскать свои шлепанцы. Дверь каюты внезапно распахнулась, и не успел матрос отпрянуть на надежное расстояние, как толстая волосатая рука сгребла его за ворот рубахи и держала до тех пор, пока Мобс сам не вышел на палубу.

– Обезьяна, я научу тебя ценить ночной покой старших! – ревел Мобс. – Идиот, кретин этакий! Ты еще будешь средь бела дня дурачить старого морского волка? Вот тебе, получай!

Одной рукой держа матроса за грудь, другой мистер Мобс награждал его увесистыми оплеухами. Привлеченные шумом, на палубу выскочили Гопкинс и Иварсен.

– Да я же ясно видел землю! – кипятился Маленький Сам, норовя перекрыть рев капитана. – У меня зрение что надо, в этом уж будьте уверены. А ежели сомневаетесь, полезайте на мачту.

«Полезайте на мачту…» Это было новым оскорблением, которое вызвало у почтенного джентльмена Мобса еще более яростный приступ гнева. Давно канули в вечность те времена, когда командир «Сигалла» мог самолично взбираться на мачту, во всяком случае он уже не пытался делать это лет пятнадцать.

– Стой, подожди! – воскликнул капитан. – Мотайте себе на ус, что я буду говорить. Пусть Иварсен залезет на марс и посмотрит кругом. Если и он увидит землю, Маленький Сам получит кружку рома, а если нет, то я прикажу обвязать этого идиота канатом и выбросить за борт. И там ты будешь болтаться до тех пор, пока мы не увидим настоящую землю. Приготовься, Иварсен. А ты, Гопкинс, разыщи канат.

– Капитан, благодарю за отличный ром, который в скором времени забулькает в моей глотке! – издевался Маленький Сам.

– Акула обрадуется лакомому кусочку, который мы через несколько минут выбросим в море, – ответил Мобс. – Ну, Иварсен, ты что-нибудь видишь?

– Гляди налево, боцман! – поучал Иварсена Сам. С марсовой бочки донесся смущенный голос:

– На северо-западе видна земля, капитан. Гора… еще две пониже… и макушки пальм!

– Гопкинс! – растерянный капитан выпустил Сама. – Разве мы находимся в пустыне Сахаре?

– Насколько мне известно – нет, – промолвил штурман.

– Разве в этой части Тихого океана бывают миражи? – продолжал Мобс.

– Для такого явления здешний воздух слишком влажен, – ответил Гопкинс.

– Так что же это значит?

– По-видимому, то, что мы открыли неизвестный остров.

И тут капитана Мобса осенило, что он может стать знаменитым. Имя его, бессмертное навеки, войдет в историю мореплавания. Капитан Мобс открыл новую землю!

– Ты получишь не одну, а две кружки рома, – в порыве великодушия сказал он Саму. – Изменить КурС держать на новую землю! Спускайся, боцман, да разыщи английский флаг. Поживей смастери новый флагшток – мы водрузим этот флаг на самой возвышенной точке острова… конечно, если она не окажется слишком высокой.

«Сигалл» взял курс на Ригонду.

3

Предстоящие события были достаточно важны, чтобы капитан Мобс надел свой украшенный галунами мундир и фуражку с окантованным золотом козырьком. Он, так сказать, уже чувствовал себя в роли будущего губернатора острова. Иварсен разыскал флаг и соорудил из запасного весла довольно приличный флагшток. Когда «Сигалл» вошел в лагуну, весь экипаж находился на палубе. Открыватель новых земель Мобс стоял на капитанском мостике, зажав подмышкой облупившуюся морскую карту.

– Отдать якорь! Убрать паруса! Гарпунеры к пушке! – торжественно гремел голос капитана.

Через несколько секунд прогрохотали два пушечных выстрела. Мобс решил, что больше не стоит переводить порох. Вполне достаточно и двух выстрелов, чтобы нагнать страху на этих темных людишек, которые, подобно воробьям, завидевшим тень ястреба, попрятались в кусты. Спустили на воду шлюпку, в нее сошел капитан с восемью матросами, вооруженными винтовками. Девятый держал в руках флаг. Захватили с собой и несколько пустых бочонков.

Пока лодка приближалась к острову, Мобс наблюдал за побережьем: не покажутся ли где-нибудь жители, о существовании которых свидетельствовали хижины и лодки на взморье. Но остров казался вымершим.

«Они впервые видят белого человека, – размышлял Мобс. – С этими обезьянами следует обращаться со всей» строгостью. Пусть уразумеют, что явилась высшая сила и могучая власть».

Когда нос лодки ткнулся в прибрежный песок, Эрик Свенсон хотел выскочить на берег и придержать лодку, пока сойдут остальные.

– Назад! Всем оставаться на своих местах! – приказал мистер Мобс. – Разве вы не знаете, кто должен первым ступить на эту неизвестную землю?

Только теперь люди осознали, что Мобс является наместником короля и главнокомандующим армии завоевателей, осуществляющей высокую историческую миссию. Покорно, об.мениваясь исподтишка веселыми ухмылками, они расступились и дали капитану дорогу. С раскрасневшимся от важности лицом, добрался он до носа шлюпки и сошел на берег. С морской картой в руках, гордо откинув голову, смотрел он на пальмовые рощи, на горы и хижины, в молчании стоявшие перед своим новым повелителем.

– Подать сюда флаг! – приказал Мобс.

И когда знаменосец сошел на берег, капитан велел остальным тоже выйти из лодки, построиться и дать залп в воздух. Так ознаменовалось завоевание острова, не встретившее сколько-нибудь серьезного сопротивления со стороны туземцев. Однако Мобсу и этого было мало. – Вперед! – скомандовал он, становясь во главе своего героического войска, и смело двинулся в глубь острова, чтобы подыскать наиболее подходящее место для водружения английского флага и провозглашения исторической декларации, уже складывающейся в голове Мобса. Этот героический маневр, по видимому, возымел действие на туземцев: движимые страхом и любопытством, они из своих укрытий наблюдали за действиями чужих бледнолицых людей, а когда отряд завоевателей двинулся в их сторону, старый Хитахи понял, что скрываться дальше бесполезно. Сбившись в кучу, островитяне стояли за кустами; до Мобса донесся плач детей, и он тотчас догадался, где прячутся туземцы.

Мобс приказал матросам остановиться. Завоевателей и покоренный народ Ригонды разделяла небольшая лужайка. По обе ее стороны стояли две неприятельские армии и с любопытством разглядывали друг друга. Мобс сделал несколько шагов и жестом предложил островитянам приблизиться к нему. После длительного взволнованного перешептывания и приглушенных споров от толпы островитян отделился какой-то почтенного вида старик и сделал несколько шагов по направлению к Мобсу. Это был Хитахи.

Тогда Мобс еще больше подвинулся к середине лужайки и снова замахал рукой, чтобы туземцы выходили из кустов. Наконец стали показываться другие темнокожие островитяне с простодушными лицами, объятые изумлением и робостью. Все еще мешкая, высовывались они из-за кустов, прячась друг за друга, но страх их уже стал проходить, так как пришельцы, по-видимому, не собирались делать им ничего дурного. Вскоре вокруг Хитахи уже стояла довольно большая группа наиболее уважаемых людей Ригонды. Немного поодаль, в виде живого щита, впереди женщин и детей стала цепь юношей с легкими копьями в руках.

Мобсу показалось, что наступил подходящий момент для произнесения торжественной декларации. Выйдя на середину лужайки, он подозвал к себе матроса с флагом и стал так, чтобы его одинаково хорошо могли видеть и слышать все присутствующие. Затем он с достоинством откашлялся и сказал:

– Именем его величества короля Великобритании объявляю этот остров, лично мною открытый и никому ранее не принадлежавший, собственностью и составной частью Великобритании. Это означает, что с данной минуты, вы, темнокожие скоты, являетесь собственностью короля Великобритании, подвластны его законами находитесь под покровительством его величества. Подтверждением этому служит сей флаг, который я прикажу установить вон там, наверху – на самой вершине горы. Будучи здесь законным наместником его величества, объявляю, что, начиная с сегодняшнего дня, этот остров будет называться моим именем, островом Капитана Мобса, как это и будет обозначено на всех картах мира, во всех лоциях и записано во всех без исключения книгах по географии. Одновременно довожу до сведения жителей острова, что впредь, до дальнейших указаний правительства его величества, вся законная власть на острове Капитана Мобса принадлежит мне и я возлагаю на себя обязанности губернатора. Это означает, что вам надлежит слушаться меня во всем и что в моей власти судить и миловать и распоряжаться вашим имуществом и жизнью. До сих пор вы жили, как скоты, по своим обычаям и нравам; теперь вы обязаны жить так, как велят наши законы и за малейшее непослушание вы будете отвечать перед королевским судом, который я здесь представляю. Тысячелетия вы жили, не платя никаких налогов. Теперь вы должны будете платить различные подати, в вознаграждение за которые получите всевозможные блага цивилизации. Желаю вам быть достойными гражданами и покорными подданными его величества. Да возгорится ярко солнце цивилизации над этой землей! «Губернатор» умолк и вытер пот.

– А теперь покажите, где тут питьевая вода, |– продолжал он, когда официальная часть была закончена. Чтобы сделать понятной свою просьбу этим детям природы, познания которых в английском языке ничуть не превышали нашего знания говоров птиц, рыб и других живых тварей, Мобс знаками объяснил свое требование: сложил ладони лодочкой и изобразил, будто черпает воду, затем стал жадно лакать воображаемую жидкость.

. Ако первый догадался, чего желал чужеземец.

– Хитахи, они хотят пресной воды, – сказал юноша.

– Покажи им родник, – велел старейшина острова. Ако помахал чужеземцам рукой и через банановую рощу направился к водопаду. Несколько моряков последовали за ним. Когда пресная вода была найдена, Мобс приказал наполнить бочонки и свезти их на корабль. Такие поездки пришлось повторить несколько раз, пока все бочки и цистерна не были наполнены водой. Тем временем Мобс позаботился, чтобы флаг отнесли наверх и водрузили на вершине горы. И сам он забрался на такую высоту, что мог оглядеть весь остров. Там «губернатор» набросал план острова Капитана Мобса и подсчитал, что площадь вновь открытой земли равна примерно 24 квадратным милям. Это не какой-нибудь коралловый риф среди океана и не какая-нибудь голая скала, а цветущая земля с населением более четырехсот человек. Пальмовые рощи можно значительно расширить и банановые заросли – тоже. Предприимчивые плантаторы на этом деле могут в несколько лет разбогатеть. Возможно также, что в лагуне скрываются жемчужные раковины, о ценности которых эти чумазые простофили даже не подозревают.

«Этот идиот Першмен, в конце концов, оказал мне большую услугу, – подумал „губернатор“. – Если бы он не выпустил воду, мы не наткнулись бы на этот золотой самородок, и он еще долгие годы оставался бы неизвестным, подобно затерявшейся в навозной куче жемчужине. А теперь она в наших руках, а мы уж сумеем воспользоваться этой находкой». .

Плодородная земля и даровой труд миролюбивых простаков – много ли тут ума нужно, чтобы при та» ких условиях разбогатеть.

И «наместник его величества» начал действовать.

4

Как и подобает высокопоставленному лицу, Мобс уселся на бочонок с водой и собрал вокруг себя всех островитян, осмелившихся приблизиться к «губернатору».

– Ну, старая обезьяна, подойди-ка поближе и слушай мой приказ, – и он знаками подозвал Хитахи. Старейшина, хотя и с опаской, но не теряя своего достоинства, остановился неподалеку от Мобса. – Мы только что завоевали этот остров. Это значит, что мы – победители, а вы – эти самые… побежденные. Что делает победитель в покоренной стране? Он требует вознаграждения. Вот и я сейчас требую, чтобы ты со своими обезьянами заплатил контрибуцию. Понимаешь?

Хитахи в смущении вертел головой. Мобс продолжал:

– Я и мои люди проголодались. Нам хочется ням-ням. Чего-нибудь хорошенького и как можно больше – одну лодку, две лодки, много-много лодок с ням-ням. Ты сейчас же сбегай в свою халупу, и пусть все твои люди бегут домой и захватят с собой самую лучшую еду и питье, ням-ням и буль-буль. Несите сюда и складывайте здесь, у моих ног. Если живо да много притащите, – я буду добрый и ласковый, а если станете медлить да скупиться, губернатор возьмет в руки палку и будет лупить черномазых скотов по спине. Понял? – Мобс причмокнул губами и облизнулся.

Хитахи наклонил голову в знак того что понимает. Он что-то сказал своим людям, те радостно и приветливо улыбнулись чужеземному повелителю. Белые люди проголодались? О, пусть они только немного обождут, у нас много хорошей пищи, рыбы, кореньев, орехов и плодов. Одни поспешили к своим хижинам, другие направились в лес и скоро возвратились со всякою снедью. Здесь были кокосовые орехи, связки бананов, печеная в золе и вяленая на солнце рыба сосуды с вкусным напитком ава, который освежал и веселил душу. Подростки несли птичьи яйца и сладкие коренья.

Мобс приказал все сложить в лодки и доставить на корабль, за исключением напитка, выпитого тут же на берегу.

На «Сигалле» остались нести вахту лишь несколько человек – все остальные находились около своего начальника. «Наместник его величества» тянул аву, чувствуя себя все лучше и лучше. Он уже не напускал на себя важности, а улыбался, хохотал, и язык у него заплетался.

– В честь сегодняшнего дня я устраиваю праздник. Пусть веселится, пляшет и поет народ острова Капитана Мобса! Ну, в чем дело, старая обезьяна? Разве у вас на острове не на чем играть? Трам-тад-рам-тад и бум-бум! – горланил он, прихлопывая в ладоши. – Маленький Сам, Эриксон, за чем дело стало? Почему не прыгают! Плясать надо! Петь! Хватай этих черномазых коз! Все тут наше и все, что мы делаем, – хорошо!

Вскоре ригондские музыканты притащили из хижин свои барабаны, дудки и погремушки. На берегу поднялся невероятный шум. Убедившись, что белые люди не делают ничего дурного, дети природы дали волю своему ликованию.

Немного посмотрев на их пляски, «губернатор» подозвал Гопкинса и старого Хитахи и пошел осматривать, что имеется в хижинах островитян. Всюду он совал свой нос, и если видел что-либо интересное, такое, что ему нравилось или за что после можно будет выручить деньги, – он прибирал к рукам. Таким путем он прикарманил самую красивую посуду туземцев, веера и другие вещи, бывшие для иных мужчин величайшей гордостью, а для некоторых женщин единственным украшением.

– Благодарите бога, что эти безделушки доставляют мне удовольствие! – заявил Мобс островитянам. – Но если бы у вас нашлось золото и жемчуг, я бы еще больше обрадовался.

Возвратившись на берег с полной охапкой всякой всячины, Мобс приказал двум матросам отвезти вещи на судно. Затем он набил табаком свою трубку, закурил и подал ее Хитахи.

– Вот тебе подарок от твоего повелителя, учись уважать его! Сунь в рот и затянись!

Хитахи затянулся, но эта попытка окончилась довольно плачевно, так как дряхлый островитянин сейчас же поперхнулся и закашлялся. Тогда Мобс похлопал его по спине сильнее, чем следовало, и засмеялся.

Некоторые матросы начали приставать к островитянкам, те с визгом разбегались. Юноши-туземцы заволновались. Когда Гопкинс грубо схватил Нелиму, улыбающееся лицо Ако сразу стало суровым. Он весь напрягся, словно готовый к прыжку зверь, и наблюдал, что будет дальше: позовет его Нелима на помощь или сама справится с белым мужчиной.

– Не ломайся, красотка, ты мне нравишься… – мурлыкал Гопкинс, пытаясь поцеловать девушку. – Ты должна радоваться, что белый господин хочет осчастливить тебя своею страстью.

– Ако! – раздался на берегу отчаянный крик.

В следующее мгновение будто огромная кошка вскочила на спину Гопкинса, десять сильных пальцев вцепились в вихры штурмана и стали рвать волосы. Завопив, Гопкинс выпустил девушку и навзничь рухнул на песок. Большая кошка ловко вскочила ему на грудь и вонзилась ногтями в лицо.

– Помогите! Помогите! – орал Гопкинс.

Тогда на берегу прогремел страшный грохот. Сам «губернатор» собственной персоной выстрелил в воздух из пистолета.

– Бунт? Восстание? – рычал Мобс. – К оружию, ребята! Не выпускать эту обезьяну! В шлюпку его, в шлюпку! Я покажу ему, как поднимать руку на белого человека!

Поднялась суматоха. Островитяне с криками попрятались в кусты. Два здоровенных китолова сграбастали Ако и потащили к лодке. Он извивался, как пантера, в сильных руках моряков. Тогда сзади подлетел Гопкинс и несколько раз ударил его по голове. Ако перестал сопротивляться и бессильно поник. Его рывком перебросили через борт лодки. Один из матросов взгромоздился ему на грудь, другой – на ноги.

– Только не придушите его окончательно, – наказал капитан Мобс. – У нас на корабле не хватает четырех матросов, и этот молодец как раз пригодится.

Когда лодки достигли середины лагуны, Мобс велел матросам выстрелить в воздух. Словно предупреждение и угроза возмездия, глухо прокатился залп по побережью.

– Трепещите, обезьяны! Теперь для вас начнутся новые времена! – Мобс погрозил кулаком острову.

На корабле Ако бросили в какое-то темное, вонючее помещение и заперли дверь на замок. Через несколько часов, когда прилив поднял уровень воды в лагуне, «Сигалл» поднял паруса и через расселину рифа вышел в море.

С холмов Ригонды смотрели вслед удаляющемуся кораблю объятые ужасом островитяне. Угрюмо молчал Хитахи. Ненавистью и болью пылало лицо Онеаги, его отец Оно ворчал, стараясь успокоить свою жену Тули, громко оплакивавшую пропавшего Ако, своего взрослого, красивого сына. А когда корабль удалился уже настолько, что можно было разглядеть лишь концы мачт и верхние паруса, Нелима отделилась от толпы и взобралась на вершину самой высокой горы. Одна со своим горем, она долго-долго смотрела вслед исчезающему морскому призраку, который увозил ее любимого. Куда они его везут? Что с ним будет? Когда он вернется к своей Нелиме? Она будет ждать его… долго, долго…

Порывы ветра развевали флаг, который пришельцы занесли сюда, наверх. Когда солнце скрылось за горизонтом, молодая островитянка взяла этот хитроумный знак белого человека и снесла вниз. Островитяне собрались возле костра и смотрели, как он сгорал в пламени.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

В тесной каморке, где человек, стоя посередине, мог достать рукою до любой стены, царила тьма. Окна в каморке не было. Дверь плотно закрывала вход, в ней не было ни единой щелочки, сквозь которую мог бы пробиться луч света. Воздух здесь был до того спертый, что Ако сделалось дурно. С потолка капала вода. Всюду, к чему бы ни прикоснулся Ако, он нащупывал что-то склизкое и влажное, и эта невидимая жирная слизь источала зловоние.

Ако долго сидел на полу своей тюрьмы, свесив голову на грудь и обхватив руками колени. Он понемногу приходил в себя после побоев, голова больше не кружилась, только кое-где еще саднило в зашибленных местах.

«Что собираются делать с ним белые люди? Зачем его увезли с острова и держат в этой темной норе? И надолго ли его сюда засадили? Навсегда? Может быть, это подземное жилище, а эти свирепые люди – блуждающие души, вышедшие на землю посмотреть, что здесь происходит. Но почему они приехали по морю в большой лодке, зачем искали на острове пищу и питьевую воду, – разве у них там внизу ничего нет?»

Тщетно пытался Ако разгадать истинный смысл событий. Ни до чего не додумавшись, он перестал мучить свой мозг и погрузился в тупое безразличие. Физически и душевно оцепенев, ожидал он дальнейших событий.

Немного погодя Ако услышал резкое поскрипыванье, топот человеческих ног, громкие голоса. Вдруг корабль тронулся, слегка накренился набок и стал пока* чиваться. Тут Ако понял, что большая лодка вышла за пределы рифа… удаляется от острова. Уезжают, увозят его далеко-далеко от родного мира, туда, где никто не услышит его голоса и не сможет прийти на помощь. Но Ако не хотел уезжать, он желал остаться здесь вместе с Нелимой, с отцом, матерью и Онеагой.

Сознание того, что совершается недопустимое, потрясло юношу. Он вскочил и стал тревожно переминаться с ноги на ногу. Ощупал стены, попытался плечом высадить дверь. Почему белые люди не придут и не выпустят его? Здесь темно, здесь трудно дышать, а Ако хочет двигаться, бегать, взбираться высоко на гору и подставлять лицо солнцу и ветру. А тут нет ни солнца, ни ветра.

Выросший на воле среди людей, которые никогда не обижали друг друга, Ако не мог постичь, что значит неволя и насилие. Это приводило его в смятение, терзало, рождало инстинктивный протест. Он дрожал, словно затравленный собаками зверь, – не от страха, от негодования. И подобно молодому леопарду, которого бездушные охотники заперли в клетку, он всем своим существом рвался к свободе, простору, темная каморка представлялась живой враждебной тварью, которая держит его в своих объятиях.

Ако испустил вопль… обождал, не предпримут ли что-нибудь белые люди, потом закричал снова, два, три, много раз… Бил кулаками в стены, в дверь, колотил ногами об пол, стучал в потолок. Если у белых людей были уши, они должны были услышать неистовство Ако. Но они не обращали внимания.

Выть может, они ушли в свои подземные жилища и оставили здесь Ако одного в темноте?

Это были не стоны, не жалобный или истерический плач – нет, свободный дух властно выражал свой протест, жаждал сбросить оковы. И этот вопль протеста был столь непосредственным и диким, что белому человеку стало не по себе. Неистовство Ако хорошо было слышно на всем судне.

– Иварсен, поди-ка утихомирь его, а то сегодня ночью он не даст нам заснуть! – сказал боцману капитан Мобс.

– Совсем утихомирить? – цинично ухмыляясь, спросил Иварсен. – Это пустяковое дело, если капитану так угодно.

– Да нет же. Успокой его. Он нам еще пригодится живой.

– Без основательной дрессировки из этой скотины ничего путного не выйдет, – заметил боцман.

– Выдрессируем, – самоуверенно заявил Мобс. – Но сегодня попытайся ему втолковать, что шуметь нельзя.

– Есть, капитан! – Иварсен довольно улыбнулся. – Это я ему втолкую.

Он отыскал «корабельную кошку» и отправился в кубрик.

– Алло, ребята, кто желает принять участие в маленьком приключении? Мне поручили дать первый урок дисциплины черномазой обезьяне. Кто со мной?

Подобное происшествие сулило внести некоторое разнообразие в монотонную морскую жизнь. У Иварсена тотчас же нашлось несколько помощников.

– Что будем делать, боцман? Пропустим под килем? – спрашивали матросы.

– Вы двое захватите по ведру да зачерпните воды. Вы станьте по обе стороны двери с цепными крюками и не давайте ему убежать. Об остальном я сам позабочусь.

Маленький Сам недовольно нахмурился и сердито сплюнул за борт.

– Нашли потеху… – проворчал он. – Все-таки живое существо… Чем он хуже нас. Животное, и то без нужды не мучат, а это ведь человек.

– А ты пойди в кубрик да ложись на боковую, раз у тебя такая бабья душа, – насмешливо посоветовал Иварсен. – Мы уж как-нибудь без тебя обойдемся.

Маленький Сам махнул рукой и в самом деле ушел с палубы, скрывшись в матросском кубрике. Иварсен со своими подручными приступил к делу.

Ако услышал – к его камере приближаются человеческие шаги. Он умолк и, прильнув к двери, стал ждать, когда ее откроют.

Белые перешептывались, но это была излишняя предосторожность, ведь Ако все равно не понимал ни слова. Щелкнул замок, проскрежетал засов, и дверь чуть-чуть приотворилась. Внезапно ослепленный светом, Ако на мгновение зажмурился. Не успел он открыть глаза, как в лицо ему выплеснули целое ведро соленой морской воды. Пока он отряхивался и вытирался, его окатили второй раз, потом в каморку вскочил Иварсен и принялся обрабатывать Ако «корабельной кошкой». У приотворенной двери стояли матросы с цепными крюками в руках.

– Учись уважать волю своего властелина! – задыхаясь орал Иварсен, со злорадством взмахивая узловатой плетью и норовя стегать Ако по голове и плечам. – Я вышибу из тебя твой темный дикарский дух, твою обезьянью тупость и собачье бесстыдство! Я тут – все, ты – ничто. Отец и мать, бог и хозяин над твоим телом и душой. Благодари всевышнего, что я еще так вожусь с тобой. Еще ведро воды на его бестолковую башку, ребята.

Иварсен посторонился, и один из матросов плеснул в лицо Ако струей воды. Потом боцман еще раз огрел Ако плетью и, выкатив глаза, заорал не своим голосом:

– А теперь цыц! Сиди в углу и нишкни! Вот так! – Он закрыл себе ладонью рот. – А если пикнешь, я опять приду и угощу вот этим…

Широко раскрытыми глазами глядел Ако на этих двуногих призраков, которые толпились у двери, корчась от смеха. Они хохотали, они забавлялись, только один был угрюм и враждебен – тот, который бил. Ако знал, что он так же кровожаден и лют, как акула, которая порой нападает на человека в лагуне. Когда акула делает это, островитяне берутся за ножи и преследуют хищника до тех пор, пока не прикончат его, ибо мерзкой твари нет места ни в воде, ни на земле. Этому двуногому тоже не должно быть места на земле, его надо уничтожить так же, как акулу, но сейчас Ако не мог этого сделать. Морской хищник обычно нападает в одиночку, а островитян против него – целая уйма, тут же Ако один против многих хищников. И у него нет ножа.

Дверь каморки снова закрылась. Зубоскаля, разбрелась орава матросов. Ако остался в.темноте. Он не чувствовал боли в плечах и спине, не замечал, что кровь течет по лицу. Свободный сын Ригонды понял, что он уже больше не свободен, что эти чужеземцы – его враги, лютые и свирепые существа, которые хотят причинить зло ему и его племени. Это страшная мысль заставила его забыть все остальное.

2

Ако больше не шумел, ибо знал, что тогда его опять будут бить. Если бы он выспался в прошлую ночь, то сегодня вряд ли ему удалось бы сомкнуть глаза.

Тишина на палубе говорила о том, что солнце зашло и люди на корабле легли спать. Ако сидел в углу каморки и думал о родном острове, о великой тревоге, с какой племя теперь обсуждало его судьбу. Нелима… нет, об этом лучше вовсе не думать, а то ему хотелось снова вскочить, колотить ногами в стены своей клетки, кричать и неистовствовать. А этого делать нельзя, иначе ему будет плохо. Ако стал думать о другом. Они, верно, уже заехали за край света и находятся теперь там. Его окружал таинственный мир чудес, полный неведомых страхов и прелести новизны.

По временам Ако удавалось задремать, но в следующее же мгновение боль в плечах заставляла его проснуться. С потолка на него капала слизь, она стекала по ранам, то успокаивая, то причиняя еще более острую боль.

Так прошла ночь. Потом на палубе опять раздались шаги, послышались голоса чужеземцев, перебранка, грубый смех. Корабль слегка покачивало на волнах.

Кто-то, словно предупреждая, постучал в дверь каморку Ако. Щелкнул замок, лязгнул засов. Яркие лучи залили каморку, и Ако должен был на мгновение закрыть глаза, чтобы привыкнуть к внезапно ворвавшемуся свету.

Тот же самый мужчина, что вчера избивал Ако узловатой плетью, стоял в дверях и заспанными глазами рассматривал пленника. Сегодня у него в руках не было плети, и он не казался таким свирепым, как вчера. С минуту понаблюдав за островитянином, он поманил рукой Ако, приглашая его выйти из каморки.

– Ну, иди, иди – да раскачивайся поживее! – зарычал он, когда Ако все еще медлил последовать его приглашению. – Что белый человек прикажет, то ты и должен делать. Белый человек всегда добьется своего.

И чтобы доказать, что он не замышляет против узника ничего плохого, боцман настежь распахнул дверь и отступил на несколько шагов назад. Тогда Ако поднялся на ноги и, словно затравленный дикий зверь, нюхая воздух, озираясь по сторонам, медленно подошел к двери. Канатный ящик, где он сидел, находился под полубаком. Из двери вел узкий полутемный проход. Свет проникал через открытый на верхней палубе люк, откуда спускался вниз узкий крутой трап. Боцман указал Ако на трап и ободряюще покивал головой.

– Ступай наверх да не упрямься. Первый припадок дури у тебя уже прошел. Теперь будем делать из тебя человека.

Упругими, кошачьими шагами добежал Ако до трапа и взбежал наверх. Просунув голову в отверстие люка, он еще немного помедлил, недоверчиво осмотрелся кругом и только после этого вылез. Тут и там неподалеку от Ако стояли белые люди. Попыхивая трубками, они спокойно и сдержанно смотрели на островитянина. Капитан приказал не делать ничего такого, что могло бы без надобности потревожить пленника. Взор Ако тотчас же скользнул по морю, отыскивая на горизонте очертания берегов Ригонды, пироги островитян. Но он ничего не увидел. Вокруг корабля расстилался океан, волнистая водная ширь да синее небо. Так было там, где занималось утро, так было со всех сторон.

Первой мыслью Ако было бежать, броситься в море и уплыть. Если бы он заметил на горизонте хотя бы малейшие признаки берега, ничто не удержало бы его на палубе – теперь, когда ему была возвращена свобода движений. Но белые люди, видимо, знали, что делают, разве иначе они выпустили бы Ако из темницы. Может быть, они именно того и хотели, чтобы Ако прыгнул в море, – тогда бы он погиб. Они позволили ему дойти до борта и оглядеть морской простор. Они ничего не сказали, когда Ако, не найдя на горизонте того, что искал, перешел к другому борту. Они только посмеивались, когда юноша взобрался на ванты мачты и продолжал оттуда разглядывать море. Все это время Ако жадно вдыхал свежий, чистый воздух. Словно живительную влагу, впитывало все его существо дыхание простора. В ноздри ударил необычный, бередящий запах жареного мяса и кофе. Ако нюхал воздух и бессознательно облизывал губы, почувствовав голод. Так как белые люди по-прежнему не выказывали намерения его трогать, он спустился на палубу и, следуя в направлении ароматной струи воздуха, крадучись, двинулся к середине корабля. В этот момент он напоминал кошку, привезенную в чужой дом и впервые выпущенную на свободу. Все окружающее было ему чуждо и, казалось, таило угрозу; он рассматривал все с подозрительностью и с опаской, И так же, как животному на новом месте дают успокоиться, оберегая от всяких волнений, так и экипаж «Сигалла» избегал приближаться к Ако и не делал ничего такого, чего тот не мог бы понять.

Так Ако дошел до камбуза. В раскрытую дверь он увидел полуобнаженного белого человека, который возился с посудой. Посуда эта была расставлена над огнем, заключенным в невиданную черную клетку. На сковородке, шипя в сале, жарилось мясо.

– Дай ему чего-нибудь поесть, – крикнул коку капитан Мобс с мостика.

Полуголый белый человек отер волосатой рукой пот со лба и подцепил на вилку ломоть жареного мяса. Он откусил мяса, потом хлеба и, глядя на Ако, принялся жевать с видимым удовольствием. Ако жадно облизал губы. Тогда кок протянул Ако вкусную пищу и, улыбаясь, знаками предложил парню взять ее. Немного тюмедлив, Ако сделал несколько шагов по направлению к двери камбуза и остановился на почтительном расстоянии. Белый человек продолжал улыбаться. Видя, что Ако все еще колеблется, он еще раз откусил порядочный кусок мяса и, облизываясь, съел его. Тогда Ако несмело протянул руку, схватил мясо и хлеб и поспешно отскочил назад к борту.

– Животное остается животным, – пробурчал Мобс, издали наблюдая за поведением островитянина. – Пообнюхай все да отведай нашего добра. Небось, весь век из-за тебя не станем ходить на цыпочках.

Ако и в самом деле обнюхал съестное и начал быстро и с жадностью глотать. Еда понравилась ему, она была сытная и вкусная. Когда от куска мяса и ломтя хлеба ничего не осталось, Ако посмотрел на повара и впервые улыбнулся.

– Ага, понравилось, – усмехнулся кок. – Тогда мы тебя в два счета приручим. Гнать будут – не захочешь уходить. На вот, возьми еще. – Он дал Ако еще кусок мяса и ломоть хлеба. На этот раз парень гораздо смелее приблизился к камбузу. Взяв пищу, он спокойно уселся на планшир и не спеша съел все.

Под конец повар дал ему кружку остывшего кофе со сгущенным молоком. Этот напиток не был так хорош, как кокосовое молоко или ава, но все-таки довольно сладок и вполне терпим.

Пока люди на корабле завтракали, никто не препятствовал Ако бродить одному по палубе, куда ему вздумается. Он увидал много нового и интересного. У рогатого колеса на корме корабля стоял человек и время от времени поворачивал его. И каждый раз корабль немного поворачивался – у того человека, вероятно, была огромная сила в руках, раз он мог это делать.

Повелитель белых людей сегодня одет был иначе, чем вчера. На нем больше не было ни шапки с блестящим, солнечного цвета козырьком, ни одежды с блестящими полосками на обшлагах. Он был в белых измятых штанах и полосатой рубашке, через вырез которой виднелась волосатая грудь. Голова его – покрыта белой широкополой шляпой, и вообще он выглядел гораздо неряшливее и проще, чем на острове, но когда он говорил, все белые люди почтительно слушали его и тотчас же принимались что-нибудь делать.

Тут Ако заметил, что повелитель корабля что-то говорит человеку, который вчера приходил с плетью, и указывает на Ако. Тот сейчас же приблизился к нему и знаками пригласил следовать за собой на корму.

– Довольно ты пользовался нашим гостеприимством. Пора и учиться работать.

Он взял привязанное к веревке ведро, забросил его в море и зачерпнул воды, потом выплеснул содержимое ведра на палубу. Затем взял сделанную из обрезков веревок швабру и стал с силой тереть ею палубу в том месте, куда была вылита вода.

– Вот так, ленивая скотина. Заруби себе на носу, как я действую, и делай то же самое.

Боцман передал Ако швабру и стал понукать его приняться за работу. Ако попробовал. Вначале дело не шло, и Иварсену пришлось еще раз показать, как надо держать швабру, как драить и как после этого снова набрать воды и окатывать палубу. Как все дети природы, Ако был одарен способностью подражания в физическом труде. Убедившись, что дело более или менее налаживается, боцман одобрительно кивнул головой и показал Ако площадь, какая должна быть вымыта.

– Одно ведро тут, другое там, драить и окатывать, пока не будет чисто.

Все было бы хорошо, если бы Ако не надоела эта работа. Не столько из-за усталости, сколько из-за однообразия движений он вскоре потерял интерес к своему занятию и забросил дело. Тогда Иварсен залез в свою каюту и вернулся оттуда со вчерашней плетью. Ако тут же бросил швабру и хотел взобраться на мачту, но его противники уже предугадали этот маневр и преградили парню дорогу. Те же самые хохочущие люди, что и вчера, стояли полукругом вокруг Ако и грозили кулаками. Иварсен, показывая на швабру, что-то сердито говорил. И так как Ако все еще мешкал, он подбежал к нему и полоснул его плетью по ногам.

«Надо делать все, что велит белый человек. За ослушание он бьет».

Весь день Ако работал. Драил палубу, мыл гальюн, черпал из цистерны воду и относил ее коку в камбуз. За это ему еще два раза давали есть – жареную рыбу и какую-то мутную жидкость, которую белые люди хлебали маленькими черпаками. Эта жидкость Ако не понравилась. Он отхлебнул только один глоток, но и тот сейчас же выплюнул на палубу. Увидев это, Иварсен грозно заорал на него, велел Ако набрать воды и вымыть палубу в этом месте.

Белые люди работали мало. Один Ако трудился целый день. Вечером его опять заперли. А чтобы ему не пришлось спать на мокром полу, Иварсен швырнул ему в каморку кусок старого брезента.

3

У капитана Мобса были свои виды на Ако, только из этих соображений он и не позволил Иварсену «совсем утихомирить» темнокожего сына природы. Во-первых, экипаж корабля потерял четырех человек, и пара сильных рук, когда начнется охота на китов, будет на вес золота. Во-вторых, – и это было главной причиной, почему Мобс хотел живым доставить островитянина в гавань, – весть об открытии новой земли вызовет сенсацию, в газетах будут печатать большие статьи, интервью с капитаном, фотографии и бог знает еще что. Вот тогда Ако и должен послужить вещественным доказательством, удостоверяющим приоритет открытия острова. Охотнее всего Мобс сейчас же повернул бы корабль к берегам Новой Зеландии и махнул бы рукой на такие пустяки, как несколько сот бочек ворвани. Новый остров стоил куда дороже десятка таких «Сигаллов» с полным грузом. Но корабль, к сожалению, принадлежал не одному Мобсу, он был лишь совладельцем с весьма небольшим паем, – другие партнеры могли поднять шумиху из-за его самовольного возвращения в гавань.

«Сигалл» продолжал обратный путь – к тем местам, где были замечены киты.

На другой день плена Ако стали обучать морскому делу: обращению с парусами, вязанию различных морских узлов и прочим вещам, которые впредь должны были стать обязанностью Ако. Чтобы учение шло успешнее, Иварсен и Гопкинс постоянно держали под рукой плеть и время от времени, принципа ради, пускали ее в ход, напоминая островитянину о силе белого человека. Главной задачей было – внушить Ако убеждение, что он телом и душой принадлежит своему повелителю, белому человеку, и ничего не смеет ни делать, ни желать против воли этого повелителя. Все, что бы белые люди ни сделали темнокожему, правильно и законно, ибо они сильнее, хитрее и предприимчивее во всех отношениях. Им не возбраняется бить Ако, но если он осмелится поступить так же с кем-нибудь из них, – они могут убить его и выбросить в море. Это Гопкинс объяснил ему знаками весьма недвусмысленно. Вся жизнь Ако зависела от того, насколько хорошо и безропотно он будет исполнять волю белого человека. Он – низшее существо, неполноценное создание по сравнению с божеством. Малейшее сопротивление законам этого божества является злом, грехом, безумием, которое влечет за собой немедленное наказание. В этом Ако скоро убедился.

Он не понимал языка белых людей, но чутьем иной раз угадывал их мысли. Во время обеда один матрос, желая подшутить над Ако, дал ему кусочек мыла и показал – съешь. Ако благодарно улыбнулся матросу и откусил мыло. Лицо его тотчас же сморщилось от отвращения, он поспешил к борту и выплюнул тошнотворный кусок в море: то, что на палубу плевать нельзя, он уже усвоил. Матросы хохотали до слез, но тот, кто дал ему мыло, притворился разгневанным и настаивал, чтобы Ако съел все мыло.

Лицо островитянина помрачнело. Он понял, что эти люди издеваются над ним, унижают его, заставляют делать нелепости. Мгновенно и непреоборимо всколыхнулось в сыне природы чувство собственного достоинства. Глаза загорелись, зубы крепко сжались, и весь он напрягся, словно готовый к прыжку. Ако заупрямился и не повиновался. Штурман Гопкинс, на лице которого еще не исчезли следы от ногтей Ако, издали внимательно следил за происходящим.

– Ешь! – крикнул матрос.

Ако отрицательно покачал головой. От его свирепого, дикого взгляда матросу стало не по себе. Но что этот дикарь мог ему сделать!

– Ах так, ты отказываешься подчиняться? – матрос угрожающе повысил голос. – Ладно, это мы мигом вышибем из тебя.

Не спуская глаз с Ако, он попятился к борту, взял канат, сложил его петлей и направился к парню.

– Ешь! – еще раз приказал он.

В следующее мгновение кусок мыла полетел в матроса, а когда тот замахнулся канатом, локти Ако сами собой чуть подались назад, распяленные пальцы скрючились, словно когти ястреба. Он угрожал белому человеку, активно защищался! Тут уж никто из белых не думал смеяться. Угрюмыми и злыми сделались лица матросов, со всех сторон послышались угрозы. Ако услыхал за спиной у себя торопливые шаги, но прежде чем он успел обернуться и защититься от внезапного нападения, узловатая корабельная плеть уже заплясала по его спине. Гопкинс стегал столь рьяно, будто ему за это платили. Тщетно увертывался Ако, прыгал по палубе и закрывал голову локтями, – путь к борту и вантам был отрезан; даже броситься в море эти люди не давали ему.

У Гопкинса была причина стараться. Личная обида в данном случае усугублялась оскорблением всей его расы; престиж всех белых людей в этот момент взывал о возмездии. Гопкинс хлестал Ако до тех пор, пока тот не сник. Физически-то белый человек добился победы, сопротивление было сломлено, но белому человеку этого было мало. Эту тварь надо было победить и морально. Хотя сам по себе факт – есть или не есть мыло – был сущим пустяком и даже не вязался с обычаями цивилизованных людей, но от этого пустяка зависела теперь честь белой расы.

Гопкинс придвинул ногою упавший кусок мыла к лицу Ако.

– Ешь! – знаками приказал он и, чтобы дать понять островитянину, что невыполнение приказа грозит ему неминуемой гибелью, велел маленькому Саму принести из корабельной кузницы кузнечный молот.

Еще несколько секунд продолжалась тяжелая борьба в душе Ако – инстинкт самосохранения боролся с чувством собственного достоинства. Эта дилемма была слишком проста, чтобы Ако, дитя природы, которому чужды утонченные понятия высокой морали, еще сомневался. Кусок мыла, конечно, отвратителен, еще отвратительнее принять унижение, но если такой ценой можно купить жизнь, то цена эта не слишком высока. Если Ако даст им убить себя, то никто не узнает, какую обиду ему нанесли, и никто никогда не отомстит за него. Если же он останется в живых, то может настать день, когда этот же самый белый человек станет есть то, чего не едят люди. Словно проблески зари далекого, жуткого и неизвестного мира, зарождались в сердце Ако представления о ненависти и мести.

Он подавил отвращение и съел мыло. Тогда белые люди успокоились. Престиж расы был спасен. Им казалось, что они окончательно сломили сопротивление островитянина, что он подчинился и признал законность их силы. Но в этом обычно ошибаются все тираны: внешняя покорность еще не означает признания тирании. Чтобы спасти свою жизнь, человек вынужден иногда лицемерить и лгать.

Только наивный глупец понимает эту мудрость борьбы как признание несправедливости.

Ако покорился, делал все, что его заставляли, но сохранил нетронутой свою гордую, жаждущую свободы душу.

– Он теперь укрощен, – говорили на корабле. – Теперь его можно и к делу приставить.

Они принесли Ако истлевшие лохмотья, которые по недоразумению еще назывались одеждой. Но и это тряпье – истасканные парусиновые штаны и дырявая тельняшка – не могли обезобразить великолепного сложения темнокожего Аполлона.

Уверившись в том, что Ако свыкся с новыми для него условиями жизни, его повелители проявили к нему первые знаки любезности – разрешили ему,и на ночь оставаться на палубе. Ако мог спать за камбузом, в защищенном от ветра месте, которое было хорошо видно с капитанского мостика.

Первая ночь, проведенная им на палубе, и звездное небо пробудили в Ако неизбывную тоску по дому. Завезенный далеко в чужие водные пустыни, он уже знал, что и за краем света по ночам сияют те же самые звезды, что видны на небе Ригонды. Стало быть, не так уж далеко он отъехал. Мир, как видно, не так уж велик. Сознание, что тут же поблизости, за линией, где море сливается с небрм, находится родина со всеми дорогими ему людьми, вольной жизнью, повергло юношу в безысходную тоску. В первую же ночь он пытался бежать, но вахтенный матрос застиг его в тот момент, когда Ако хотел спустить в море самую маленькую корабельную шлюпку. Штурман Гопкинс как следует проучил беглеца и в наказание снова заточил его в канатный ящик под полубаком.

На другой день Ако не получил еды. На следующую ночь его оставили на палубе, но велели спать на капитанском мостике, неподалеку от рулевого. Стоило ему пошевельнуться или попытаться встать, как грозный окрик матроса заставлял его замереть на месте.

Нельзя сказать, чтобы весь экипаж «Сигалла» относился к Ако враждебно и жестоко. Островитянин скоро почувствовал, что кок относится к нему довольно снисходительно. В Маленьком Саме он совершенно правильно угадал своего доброжелателя, особенно после того, как в одну из ночей Сам просидел рядом с ним на палубе «Сигалла» пару часов и все время что-то пытался объяснить Ако. Из отдельных уже усвоенных английских слов, жестов и гримас Маленького Сама Ако понял, что тот рассказывает ему о своем племени и о жизни этого племени. Он понял, что все, что можно было наблюдать на палубе «Сигалла», – всего лишь одна сторона жизни белых людей, что в их жизни есть еще много другого, хорошего, и что среди белых есть много добрых людей, которых Ако нечего бояться.

В лице Маленького Сама Ако нашел ту моральную опору, без которой жизнь на «Сигалле» была бы слишком страшной и беспросветной. И, может быть, только благодаря тому, что на палубе китобойного судна был этот маленький, ничем не примечательный представитель белой расы, в сознании Ако в самом начале его знакомства с белыми людьми не укоренилось превратное, уродливое представление о всей белой расе.

Ако притворился, будто отбросил всякую мысль о бегстве. Он работал, выучил несколько слов на языке белых людей, вел себя очень смирно, но всегда держался настороженно с людьми на корабле. Он не доверял им ни в чем, так как знал, что они коварны и враждебны ему. Как зверь, не знающий природы человека, сначала он смело приблизился к людям, как к дружественным существам. Но теперь они его уж ничем не заманят.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

На двенадцатое утро после отплытия с Ригонды на пути «Сигалла» показались жировые полосы, которые оставили кочевавшие здесь кашалоты. Судя по обилию полос, где-то поблизости должна была находиться порядочная стая животных. Маленький Сам, самый остроглазый из всех, забрался в бочку на фок– мачте и часами смотрел на море. Около полудня он заметил несколько фонтанов милях в четырех к северу от корабля. «Сигалл» сейчас же переменил курс и стал плавной дугою заходить кашалотам наперерез. На палубе все было приготовлено для охоты. Самый лучший гарпунер, боцман Иварсен, стоял у гарпунной пушки на палубе. У некоторых матросов в руках были ружья, заряженные разрывными пулями. Остальные возились у лодок, приводили в порядок стеллажи и котлы для вытапливания жира. Праздное путешествие окончилось; все знали, что теперь начнутся тяжелые трудовые дни.

Ако первый раз в жизни увидел этих гигантских животных. Некоторые старые самцы держались в воде стоймя и предоставляли морским волнам покачивать свои мощные тела, напоминавшие глазу европейца огромные бутылки, а в сознании Ако вызвавшие несколько своеобразное сравнение: ему казалось, что по поверхности воды плывут громадные живые хижины, целый поселок.

– Тебе надо много работать, всем работать, день и ночь, – пояснил Иварсен. Ако уже начал кое-что понимать в речи белых людей. Он знал, как называется хлеб, вода, паруса, лодка, корабль, рука, нога, швабра и другие простые вещи. Легче всего ему давались те понятия, которые на родном языке Ако не имели своих обозначений, а на корабле и в обиходе белых людей встречались в великом множестве. Мозг этого одаренного сына природы можно было сравнить с просторной житницей со множеством закромов, не заполненных еще и до половины, поэтому он легко вбирал в себя потоки впечатлений и понятий. Если бы команда «Сигалла» проявила желание заняться воспитанием Ако, она, вероятно, вскоре имела бы основание гордиться результатами своих трудов. Но мы уже знаем, какого сорта людей представляла собой эта сборная орава охотников и каких методов они придерживались в своей цивилизаторской деятельности.

…Два месяца продолжался адский, нечеловеческий труд, когда приходилось забыть об отдыхе и нормальном сне. Если измученные матросы валились с ног, капитан Мобс поддерживал их энергию с помощью алкоголя. По уши забрызганные кровью, жиром и ворванью, они брали своими смердящими руками посудину с зельем, пропускали глоток огненной влаги и продолжали свой рабский труд. Особенно понукать их Мобсу и Гопкинсу не было надобности. Ведь у них аккордная работа – чем скорее наберут полный груз, тем скорее попадут на берег, а заработок будет одинаков, независимо от того, сколько времени они провели на промысле. Нет, понукать их вовсе не приходилось, но если бы Мобс не делал этого, он не был бы Мобсом. Поэтому целыми днями гремел его голос то на палубе, то в трюмах, он бранился и бесновался, как разгневанный пророк, для острастки бил нерасторопного по уху, а иногда даже угрожал револьвером.

Нелегко было набрать полный груз. Иногда приходилось кружить по нескольку дней, пока удавалось забить какого-нибудь самца, а потом – снова рыскать по морю в лоисках нового экземпляра.

Выстрелом из пушки загнав гарпун в тело кашалота, охотники давали животному немного побуйствовать и обессилеть, потом подтягивали его поближе к судну и приканчивали парой разрывных снарядов, целясь ими в легкие кашалота. Убитого кита прочной цепью привязывали к борту корабля, потом спускали стеллажи, на которые сходили матросы, срезающие жир. К плавникам кита прикрепляли канат и с помощью лебедки отделяли от тела животного пласты жира толщиною в полтора метра. В то же самое время на крепком конце к голове кашалота спускали матроса. Он отрубал топором нижнюю челюсть животного, которую затем поднимали на палубу, чтобы добыть так называемую рыбью кость с красивыми зубами. Громадную голову кашалота, предварительно разрубленную на две части, тоже поднимали на палубу, здесь из нее извлекали китовый жир. Разделка пригодных частей тела кашалота продолжалась несколько часов, после чего развязывали цепь и бесформенную тушу бросали в море.

Судовая лебедка опускала огромные пласты жира в трюм корабля, где их разделывали на продолговатые куски, потом их опять выбрасывали на палубу и надрезали. Теперь можно было закладывать куски в котлы и вытапливать жир.

Котлы находились внизу, под верхней палубой. Дровами обычно вытапливали только первую закладку, а потом огонь поддерживали обезжиренными шкварками. Полученную ворвань остужали и сливали в бочки. Из одного кашалота выходило от сорока до ста бочек ворвани, в зависимости от размеров животного, не считая китового жира и амбры.

В промысловые дни на корабле была такая грязь, стоял такой смрад, что у людей спирало дыхание. Матросы работали полуголыми, а капитан Мобс благодарил бога за тихую погоду, позволявшую вести работу непрерывно. Бочка за бочкой наполнялась драгоценной жидкостью, они выстраивались тесными рядами в трюме, и когда один ряд был закончен, начинал заполняться другой. Корпус «Сигалла» оседал все глубже, а мягкий пассат колыхал на океанских волнах останки убитых великанов, вокруг которых толпились глубинные хищники, деля между собой то, что для людей оказалось негодным.

Истекавшие потом, заляпанные жиром матросы скрашивали часы работы всяческими рассказами, связанные с их теперешним занятием. Главным героем этих рассказов, был кашалот, легендарный колосс, который, разъярившись, мог потопить даже корабль. Эрик Свенсон говорил, что в молодости знавал одного старого китобоя, который своими глазами видел знаменитого «кусаку» – новозеландского Тома. О новозеландском*» Томе слагались песни и легенды. Этого лихого кашалота никто не мог поймать. Его спина была утыкана гарпунами и напоминала спину ежа. Однажды несколько судов общими силами пытались его одолеть, но он в мгновение ока разбил и разнес в щепки девять лодок, убил четырех человек, а остальных обратил в бегство.

…Наконец работа была окончена. С полным грузом «Сигалл» пустился в обратный путь. Матросы основательно надраили палубу, выстирали одежду и почистились. Охотники завалились на койки и стали отсыпаться, а капитан Мобс, забравшись в свою каюту, заранее подсчитывал барыши. Доля трех погибших матросов достанется ему, а что касается исчезновения молодого Першмена, судовой журнал даст исчерпывающие объяснения тем, кого это заинтересует. Пусть лунатики не ходят в плаванье… Итак, все в порядке.

2

Ако радовался. К нему вернулась прежняя беспечность и, подобно резвому мальчугану, с веселой улыбкой на лице, проводил он день за днем. Работа, которую ему поручали, конечно, не стала ни легче, ни интереснее, но теперь Ако выполнял ее охотно: белый повелитель, которому повиновалась вся команда, сказал, что они возвращаются домой, – если Ако будет хорошо работать и слушаться, то они по пути завернут на Ригонду и высадят его на берег, но если он опять заерепенится, как в начале плавания, тогда они увезут его с собой на чужую землю. Нет, Ако больше не манили никакие чужие земли, он уже хлебнул горя и хотел попасть обратно на свой родной остров, где никто его не бил, не ругал и не заставлял делать неприятное. Поэтому он изо всех сил старался угодить своим повелителям.

– У этой обезьяны все же есть голова на плечах, – заметил однажды нехотя Гопкинс. – Со всякими людьми приходилось плавать, да и выдрессировал я не одну дюжину молодых матросов, но никто из них так быстро не схватывал нужных приемов и не усваивал наших премудростей, как этот. Посмотрите, как он вяжет якорный узел, будто паяет. Сдается мне, что у него уже есть определенное понятие о назначении каждого паруса. Если бы такой детина понимал человеческий язык да имел бы белую кожу, из него нетрудно было бы сделать первостатейного боцмана.

– Скот остается скотом, – пробурчал капитан Мобс. – То, что вы видите, всего только обезьянье подражание – это он умеет. Не пытайтесь найти в его поступках какого-нибудь смысла, представления о существе дела. Тогда, выходит, и попугай понимает, что говорит, когда он повторяет человеческие слова. То, что вы принимаете за его разум, всего только инстинкт, чутье животного. Сотни, а может быть и тысячи лет его предки жили в том узком мире понятий и представлений, где даже не подозревают о существовании самых простых вещей. Эта врожденная узость сознания по наследству переходит из поколения в поколение, определяя строение мозга грядущих поколений. И его мозг, конечно, не может отличаться от мозга своих предшественников, хотя бы в чисто физическом отношении. Но если кладовая его мудрости столь мизерных размеров, куда же ему девать все новые понятия, которые больше не помещаются в закромах его ума? В настоящее время там еще есть немного места, поэтому он кое-что еще может усвоить. Когда все закоулки мозга будут заполнены, вы и силою не впихнете туда ничего нового.

Ако ничего не знал об этих философских беседах относительно его особы, но если бы и знал, то ничуть не обиделся бы на скептическое заключение капитана Мобса. Белые люди могли думать о нем, что угодно, хорошее или дурное – у него тоже было свое мнение о них, свое заключение, настолько дурное, что его нельзя было высказывать другим. А то белые люди разгневаются и изобьют его плетью. Мало приятного, когда тебя бьют, поэтому лучше молчать и притворяться, будто ты думаешь то, что приятно другим. Инстинкт самосохранения научил Ако хитрости. Неужели белые действительно думают, что ему по душе эта тяжелая, однообразная работа, которую он выполняет так прилежно? Нет, он хочет только вернуться обратно на свой остров, поэтому и обманывает белых. О, они просто несусветные глупцы, если верят в покорность Акогв его кротость и прилежание. Если хочешь изловить живую птицу, к ней нельзя приближаться с шумом и напрямик, – надо подкрадываться тише дуновения ветра, ползти по земле, прячась под банановыми листьями, иначе птица разгадает твой замысел и, взмахнув крыльями, улетит. Такой же пугливой птицей были и белые люди. Ако делал все, чтобы не спугнуть ее, пока не подберется вплотную и не схватит. Там, в лагуне Ригонды, он больше не станет скрывать своих мыслей и намерений. Не может же быть, чтобы белые люди вовсе не сошли на берег. А тогда уж Ако позаботится, чтобы они не смогли уехать, чтобы ни один белый не вернулся на Чужую землю и не рассказал бы другим белым, где находится счастливая земля Ригонда. Только тогда племя Ако обретет мир и свободу от этих злобных чужеземцев.

Время от времени он взбирался на мачту и смотрел на горизонт. Там"ничего не было видно.

– Скоро мы будем дома? – спрашивал Ако моряков.

– Скоро, – отвечали те, ухмыляясь. – Потерпи еще пару дней, и увидишь берега своего острова.

Ако терпеливо ждал. Однажды утром он завидел вдали верхушки пальм, но корабль прошел мимо, и все вели себя так, будто никаких пальм и не было. Тогда Ако спросил, почему белые люди не поворачивают корабль к берегу.

– Это не твой остров, – отвечали ему. – Ты не здесь жил.

– А теперь будет мой остров? – спросил Ако.

– Ага, теперь твой. Мимо не пройдем.

В море стали попадаться другие корабли, и больше и меньше «Сигалла», но они, казалось, не замечали друг друга, и каждый шел своею дорогой. На некоторых было по три мачты с парусами, у других только одна короткая толстая мачта, которая дымила, будто ее жгли. У таких кораблей вовсе не было парусов, и Ако не мог понять, каким образом они двигались вперед.

И вот однажды утром можно было наблюдать небывалую суету в матросском кубрике. Матросы острыми ножами скребли себе щеки, споласкивали водой лица и стригли друг другу волосы. Белый повелитель облачился в парадную одежду, в которой он сходил на берег Ригонды. Гопкинс дал Ако новые белые брюки с рубашкой и велел ему приодеться.

– Сейчас будем дома.

Через некоторое время на горизонте показались вершины прибрежных гор с такими очертаниями, каких не было у гор Ригонды. И чем ближе судно подходило к земле, тем дальше темнели берега справа и слева от границы неба и моря.

– Это не мой остров, – сказал обманутый в своих надеждах Ако повару.

– Нет, Ако, это Чужая земля, ты ее еще никогда не видел, – объяснил кок. – Она больше и красивее твоего острова. Здесь хорошо жить.

– Но ведь белый повелитель сказал, что мы поплывем на мой остров… – проговорил сбитый с толку Ако.

– У него не было времени.. Сперва надо выгрузить на Чужой земле всю добычу, потом мы отвезем тебя домой.

– Когда это будет?

– Скоро, может быть даже завтра. Ты потерпи еше немножко.

– А может белый повелитель обещать то, чего не сделает?

– Иногда он не делает того, что обещает.

– Значит, ему нельзя верить?

– Что ты тут разболтался, – озлился кок. – Убирайся вон и займись делом.

Теперь Ако понял – белые люди его обманули. Они вовсе и не думали отвозить Ако домой, а увезли с собой на Чужую землю. Должно быть, у них есть какие-то планы насчет Ако: если белый человек лжет и прикидывается добрым, значит, он собирается причинить зло.

Мрачные предчувствия охватили Ако. Угроза чудилась ему в чужих берегах, все явственнее и ближе открывавшихся взору. Подобно враждебным призракам, кишело в море множество кораблей. Беду предвещали незнакомые шумы, доносившиеся до Ако с земли.

Но как и в тот раз, когда в лагуне показался этот чужой корабль, – взволнованный и влекомый невыразимым любопытством, Ако не мог оторвать глаз от того чуда, к которому они теперь приближались. Словно зачарованный, стоял он на палубе и глядел на сказочную явь. Этой сказкой была гавань, полная кораблей, лодок и людей. Вокруг тихого залива возвышались огромные жилища, а по берегу передвигались удивительные невиданные существа. Все это грохотало, ревело и завывало, внушая страх и удивление темнокожему островитянину.

3

«Иногда он не делает того, что обещает…» – у Ако не выходили из головы эти слова кока. Однако пусть читатель не думает, что Ако уяснил эту истину только из слов повара, – таких обширных познаний в языке белых людей у него еще не было. Мимика и выразительные жесты по-прежнему дополняли каждый его разговор с моряками, помогало ему и чутье. «Если повелитель корабля не делает того, что обещает, то ему нельзя верить», – размышлял Ако, наблюдая окружающее, непривычный вид которого привел его в такое смятение. Ведь Мобс не отвез Ако обратно на Ригонду, а взял с собою на Чужую землю. Почему капитан обманывал? Только потому, что он боится вернуться на Ригонду. Если бы Ако рассказал Хитахи и другим островитянам, как злы белые люди, они взялись бы за копья и камни и истребили бы своих врагов. Корабль тогда не ушел бы в море и никто бы из белых людей не спасся. Капитан не хотел, чтобы Ако рассказал своему племени, как с ним обращались на корабле, поэтому и привез его сюда и никогда больше не пустит обратно. Никогда? Если Ако покорится, не сумеет перехитрить их всех, тогда конечно. Но Ако горячо желал попасть домой, его там ждала Нелима, он не позволит еще раз провести себя.

На рейде «Сигалла» ожидал буксир с лоцманом на борту, таможенными чиновниками и непосредственным начальником капитана Мобса мистером Мелвилем – владельцем нескольких китобойных судов и самым крупным совладельцем «Сигалла». Улучив удобный момент, Мобс шепнул шефу о замечательном открытии, сделанном им на краю океана.

– Цветущий остров… плодородие… горы… совершенно первобытные люди. Возможно, что в лагуне есть жемчуг, а в горах и другие богатства. Я уже подготовил пространное сообщение для прессы.

– Тсс… – остановил мистер Мелвиль разглагольствования восторженного моряка. – Пока никому ни слова об этом. Позже мы все это обсудим.

– Но люди на корабле все знают. Скоро они начнут болтать.

– Но местонахождение острова они точно не знают?

– Знаем только я и штурман. На Гопкинса в таком деле можно положиться. Боцман тоже парень что надо. Только…

– Ну?

– У нас на борту островитянин, – сказал Мобс. – Понимаете, после первой охоты мы потеряли четырех человек. Мне пришлось пополнить экипаж.

– Он говорит по-английски?

– Всего несколько слов.

– В таком случае выдайте его портовому чиновнику за какого-нибудь погибшего матроса, а об острове и не заикайтесь.

– А как быть с людьми?

– Поговорите с ними. Пообещайте большое жалованье, дадим им солидную часть выручки от промысла, но ни одной живой души не пускайте на берег.

– Мало надежды, что этих пьянчуг удастся удержать на борту.

– Пусть пьют виски здесь сколько влезет, и даже больше.

– Одним виски тут не обойдешься. Они потребуют еще и девок.

– Доставим им несколько баб. Когда судно отчалит, уходите в море вместе с женщинами. Вам ясно – это должно оставаться тайной, пока мы как следует не разузнаем, какие богатства таит в себе новый остров. Получим концессию, тогда все останется в наших руках.

– А я? – капитану Мобсу показалось, что наступил подходящий момент обеспечить свое будущее.

– Стоит ли об этом говорить? – усмехнулся мистер Мелвиль. – Вы получите бесплатно известное количество акцийГ

– Примерно сколько? – спросил Мобс.

– Пятнадцать процентов всех акций.

– Если я не получу двадцати пяти процентов, то мне нет смысла и связываться.

– Двадцать процентов и пост директора в правлении будущего предприятия.

– Хорошо, но я еще подумаю об этом.

Мобс переговорил с Гопкинсом и Иварсеном. Эти башковитые парни с полуслова смекнули, чем пахнет, и не мешкая дали свое согласие. Административная троица начала действовать. Иварсен сообщил людям, что мистер Мелвиль, довольный удачной охотой, сегодня вечером дает на судне пир и приглашает весь экипаж. Прибудут и некоторые симпатичные дамы. А затем… у капитана есть один превосходный план, в осуществлении которого могут принять участие все, кто пожелает. Потом каждый из них сможет стать обладателем теплого и доходного местечка. Допустим, хорошенький портовый кабачок, магазин корабельных принадлежностей, ферма либо пай в таком же корабле, как «Сигалл». Да и теперь – капитан уже подсчитал – за последний промысловый рейс приходится по сто двадцать фунтов на брата. Получить их можно завтра вечером, когда принесут деньги из банка.

В капитанской каюте за бутылкой доброго вина были улажены формальности с портовыми чиновниками. Мистер Мелвиль взял на себя хлопоты о том, чтобы последние не проявляли излишнего любопытства; кроме того, он обеспечил разгрузку корабля и позаботился, чтобы срочно доставили провизию для нового рейса.

Всю ночь скрипели судовые лебедки, выгружая бочки с ворванью и прочие охотничьи трофеи. Портовые грузчики работали в несколько смен. Всю ночь в кубриках звенели бутылки и раздавались веселые голоса матросов. Гопкинс и Иварсен позаботились, чтобы у матросов было вдоволь напитков и хорошей закуски. Когда утром последние бочки ворвани выгрузили на берег, кладовые «Сигалла» снова были полны запасами свежего продовольствия, а в других кладовых лежали узлы с разными блестящими безделушками – зеркальцами, стеклянными бусами, зажигалками и яркими тканями, до которых так падки островитяне. Две разбитные девицы, появившиеся вечером на корабле, не сошли утром на берег. В судовых документах их оформили как официантку и уборщицу. Ранним утром, когда люди на «Сигалле» спали как убитые на своих койках, буксир зацепил китобойное судно и вывел его из ворот. гавани в море. Тогда троица администраторов, с помощью кока и самого Мелвиля, бесшумно подняла паруса. И «Сигалл», подгоняемый попутным ветром и теплым западным течением, спокойно ушел в открытое море, держа курс на северо-восток.

План мистера Мелвиля удался. Ни один человек в порту не узнал об открытии таинственного острова, и никто не узнает, пока корабль не возвратится из своего нового плавания.

Когда же «Сигалл» развил скорость до семи миль в час и буксир скрылся из виду за мысом, замыкающим гавань, капитан Мобс воскликнул:

– Я полагаю, теперь мы можем выпустить этого дикаря из клетки. Теперь он нам не может повредить.

– Да, выпустите его на палубу, – согласился Мелвиль.

Гопкинса послали отпереть канатный ящик, куда вчера перед приходом портовых грузчиков заперли Ако. Вскоре штурман вернулся очень встревоженный.

– Канатный ящик пуст! Этого негодяя нигде нет.

– Что теперь делать? – обратился Мобс к Мелвилю.

– Все в порядке, – отвечал» тот. – Этот туземец не может нам повредить. И я думаю, мы без него обойдемся. Ведь на этот раз будем охотиться не за кашалотами, а кое за чём поценнее.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Тем, что Ако больше не было под полубаком, куда дальновидный» Гопкинс упрятал его от любопытных взоров, он был обязан одному портовому бродяге, задумавшему среди ночи слегка поживиться. Где-то далеко на севере осталась родина этого молодца, откуда ему пришлось махнуть на Новую Зеландию, дабы избежать наказания за взлом ювелирного магазина.

Спустившись по носовому трапу, предприимчивый северянин заметил массивную дверь. Снаружи она была закрыта на крюк и для верности задвинута здоровенным засовом. Огромный ключ торчал в двери.

«Эге, кажись, шкиперская… краски, канаты и паруса», – подумал обрадованный разведчик и принялся за работу. Будучи отменным знатоком своего дела, он так тихо повернул ключ, отодвинул засов и поднял крюк, что даже корабельные крысы, в изобилии водившиеся в трюме корабля, и те не всполошились. Как только тяжелая дверь отворилась, какая-то темная фигура выскочила оттуда и ловкими прыжками вскарабкалась по трапу не палубу.

«Засыпался», – струхнул темных дел мастер. Чтобы замести следы своего деяния, он замкнул дверь каморки, задвинул засов и, не взглянув, какие сокровища таятся в этом темном углу, задал стрекача. Лишь почувствовав себя в безопасности, он хладнокровно обдумал случившееся и понял, что малость поспешил: человек, которого держали под замком в темной каморке, не мог быть другом командира корабля. Наверняка, это был какой-нибудь провинившийся матрос, на совести которого лежало нарушение дисциплины и законов его величества – такой человек не пойдет докладывать капитану про непрошеного ночного гостя. «Ну, значит, там ничего и не могло быть. Слыханное ли дело, чтобы таких ребят заключали в вещевой склад! Коллега… – с теплотой подумал северянин, – дай тебе бог удачи…»

Выбравшись на палубу, Ако увидел у раскрытых трюмов несколько незнакомых мужчин, которые при свете фонарей крутили ручные лебедки и вытаскивали из трюмов бочки с ворванью. На набережной тоже двигались люди, они принимали и катили бочки под какой-то навес. Была ночь. По другую сторону судна темнели черные воды гавани.

Спрятавшись за какую-то шлюпку, Ако с минуту разглядывал окрестность и обдумывал план дальнейших действий. Затем он бесшумно скользнул за борт, повис на руках, вытянувшись во весь рост, и в тот момент, когда громко заскрипела лебедка, – спрыгнул в воду. Никто не заметил его бегства. Вскоре Ако был далеко от освещенного пятна набережной.

Через полчаса он выбрался на мыс у выхода из порта. Отжав воду из брюк и рубахи и убедившись, что никто не гонится за ним, Ако направился вдоль берега туда, где виднелись поросшие деревьями горы. Справа мерцали огни в огромных диковинных хижинах, построенных белыми людьми на берегах залива. При свете луны маячили темные силуэты судов. Ако слегка продрог. Чтобы согреться, он зашагал быстрее, подпрыгивая на ходу и раскачиваясь. Как зверь, спасающийся от преследователей, искал он самый темный и укромный уголок в этой незнакомой местности, где каждое дерево, каждый камень и пригорок ночью казались ему угрожающими.

Спустя некоторое время Ако добрался до тихой рощи, расположенной чуть поодаль от моря. Здесь было много деревьев – не таких, как на Ригонде, – они росли тут правильными рядами, на одинаковом расстеянии друг от друга, разделенные гладкими тропинками и чистыми зелеными лужайками. В одном месте Ако наткнулся на деревянную скамейку. Отсюда можно было хорошо рассмотреть маленький остров на краю залива. Ако направился дальше и наконец очутился у густого кустарника. Словно мышь в нору, юркнул он в кусты. Несколько вспугнутых птиц поднялись в воздух. Облюбовав место поудобней, Ако присел на землю и, привалившись спиною к кусту, уснул.

Поутру его разбудил свет зари и сердитые голоса птиц – Ако примостился слишком близко около какого-то гнезда. Он поднялся и вышел на опушку кустарника. Хотелось есть. В роще не было видно ни одной кокосовой пальмы, хлебного дерева или банана. Это были странные деревья без плодов. Будь при Ако хоть удочка, он попробовал бы наловить рыбы.

Что-то неудержимо влекло Ако к берегу моря. Прячась за деревья, он стал осторожно пробираться к заливу. Слева вдали виднелся уголок порта, пароходы с дымящимися трубами, парусники со спущенными парусами. Вьщдя на побережье, Ако стал собирать мелкую рыбешку и ракушки, выброшенные на берег волнами прибоя. Он утолил голод яйцами морских птиц, которые нашел на прибрежных дюнах, и вкусными морскими водорослями, они были тут точно такие же, как на его родине.

Теперь Ако больше не мучил голод, и он почувствовал себя гораздо лучше. Едва только поднявшись над горизонтом, начало пригревать солнце. Одежда Лко высохла, прошло неприятное чувство холода. До тех пор, пока белые люди не поймают его, ему будет хорошо. Пусть здесь незнакомое место, нет хижины, где бы укрыться на ночь, и нет возможности раздобыть столь же хорошую пищу, как дома, – все же никто его не бьет, не заставляет делать то, что ему не нравится, и свирепо не кричит на него. Ако был свободен. Но если белые люди найдут его, ему опять будет плохо.

В заливе показалась черная куцая лодка со странной мачтой, из которой клубился дым. Такая же лодка подошла вчера к «Сигаллу», привязала судно позади себя и втащила в гавань. Ако удивлялся, как такая лодка может сдвинуть с места и потянуть за собой большой корабль, когда парусов на ней не видно и никто не гребет. Вот теперь она опять выводит в море какое-то судно. Ако приложил щитком руку ко лбу я пристально вгляделся в парусник. То, что европеец увидал бы лишь в подзорную трубу, островитянин рассмотрел невооруженным глазом: он узнал «Сигалл», это был его корабль, причина его бедствий и страданий. Тупоносая дымящаяся лодка тащила его в открытое море.

У Ако свалилась гора с плеч. Белые ушли в море, – они его не станут разыскивать! Он сможет жить свободно и спокойно в уединенном месте, покуда смастерит либо найдет хорошую лодку. Тогда Ако уплывет обратно на свой остров. Однажды утром, когда ригондские мужчины выедут в лагуну ловить рыбу, они увидят в море лодку Ако. Они испугаются и подумают, что опять приехали белые. Все люди убегут в кусты. Но когда Ако выйдет из лодки и громко заговорит, они узнают его. Тогда на острове будет большой-большой праздник. Все будут есть много рыбы, птицы и плодов, будут пить аву и танцевать. И Ако сделает так, что его племя больше не будет бояться белых. Плохо, ох как плохо придется белым, если они еще раз войдут на своем корабле в лагуну…

Ако мечтал, он смотрел в морскую даль на воображаемую родину, его ноздри словно бы обоняли запах цветов в долинах острова, а уши слышали песни людей и птиц. Погрузившись в мечты, он забыл о действительности; он ничего не видел и не слышал вокруг себя, поэтому сильно вздрогнул, когда за спиной внезапно раздались шаги и голос – голос белого человека окликнул:

– Хэлло, парень, ты что тут делаешь?

2

Это был пожилой мужчина с круглым, гладковыбритым лицом, одетый в простой синий матросский костюм, простроченный белыми нитками, с твердой соломенной шляпой на голове. Он был босиком. Свою обувь – порядком обтрепанные парусиновые ботинки – он держал в одной руке, а в другой нес рыболовные принадлежности. Его щеки были покрыты таким же коричневым загаром, как у всех белых, побывавших некоторое время под южным солнцем. Незнакомый мужчина сосал пустую трубку и, плутовато улыбаясь, смотрел на Ако.

В первый момент Ако хотел бежать. От незнакомца не укрылось боязливое движение юноши, и лицо его расплылось в широкую дружескую улыбку. Спокойный взгляд его серых глаз внушал доверие. Ако лишь чуть отодвинулся от незнакомца и смущенно улыбнулся в ответ.

– Страшно? – засмеялся мужчина. – Ты, верно, не здешний? Говорить умеешь, понимаешь, что я говорю?

– Мало, совсем немножко, – коверкая слова, ответил Ако.

– Ты приехал оттуда, не правда ли? – Незнакомец кивнул в сторону горизонта. – Далеко ехать, долго– долго?

Ако утвердительно кивнул головой, потом показал рукой на «СиГЭлл».

– Вон она, большая лодка, привезти меня сюда. Лодка уходит, Ако остается здесь.

Лишь теперь незнакомец заметил удаляющийся парусник. Он, казалось, смутился.

– Уходит? Все люди остались на лодке?

– Все остаться. Только Ако плыть на берег, не хотеть ехать. Белые люди сердиты, сильно кричать, бить Ако.

– Когда пришел корабль? – спросил незнакомец. – Много дней назад?

– Один день. Вчера прийти, сегодня уйти. Белые люди сидеть в хижине и много пить.

– Эге, – свистнул незнакомец сквозь зубы. – Испугались забастовки и смотали удочки. Тебя звать Ако?

– Ако.

– Это хорошо, что Ако не поехал на лодке вместе с белыми людьми. Лодка делает плохо. Нельзя ехать. Ни одна лодка не может ехать. Если Ако не поехал, тогда мне друг. Меня зовут Боби Грейн.

– Боби Грейн… – повторил Ако.

– Пойдешь со мной? Ловить рыбу, кушать рыбу и хлеб, не ехать на лодке, а сидеть на берегу и ждать, пока можно будет ехать?

– Ако, хотеть ехать, – возразил островитянин. – Хотеть свой остров.

– Я понимаю, но сегодня нельзя ехать. Можно завтра, через много дней. Боби Грейн поможет Ако вернуться на свой остров.

На таком жаргоне продолжались все их дальнейшие беседы, и оба новых закомца прекрасно понимали друг друга. Удобства ради мы все же будем придерживаться более правильных форм речи, которым позже – не за один день или неделю, а за месяцы долгого, упорного труда – научился Ако.

Поборов первоначальную робость, Ако послушался Боби Грейна и пошел с ним в глубь мыса. Оттуда просматривался весь залив с гаванью и городом. Боби Грейн закинул удочки. Ако оказался отличным помощником. Между делом они вели разговор.

– Как называется твой остров, Ако?

– Ригонда. Большой, красивый остров. Много пальм, бананов, хлебных деревьев. В лагуне много рыбы. Ни один белый до прихода корабля не бывал на Ригонде. Ако и все жители острова впервые увидели белых людей.

– Что белые делали на острове?

– Они искали пресную воду и укрепили на вершине горы такой же кусок материи, как на мачте корабля.

– Флаг. Это флаг, Ако.

– Да, флаг. Затем белый повелитель потребовал много пищи и авы, стал обходить хижины и забирать красивые вещи себе. Потом один белый схватил Нелиму, Ако не позволил, повалил белого и задержал его, пока Нелима убежала в кусты.

– Кто такая Нелима?

– Подруга Ако. Она хотела прийти жить в мою хижину и быть женою Ако. Но когда Ако вцепился в белого, остальные белые схватили его, втащили в лодку и увезли на корабль. После этого Ако не мог больше вернуться на берег. Белые люди часто били Ако, заставляли много работать и на ночь запирали в темную каморку. Потом они ловили в море больших рыб, величиною с корабль, и вытапливали из них жир. Когда все бочки были наполнены, корабль ушел дальше. Белый повелитель говорил, что отвезет Ако домой, но он солгал. И когда Ако увидел, куда пришел корабль, он ночью спрыгнул в воду и уплыл.

– Ты бедовый парень, Ако. Я рад, что встретил тебя. Я тоже плавал на кораблях далеко-далеко… Видел много островов и морей. Сейчас ни один корабль не может плыть, поэтому Боби Грейн сидит на берегу и удит рыбу. Но когда можно будет плыть, я опять вернусь на корабль и отправлюсь в море.

– А Боби Грейну не будет страшно? Белые повелители ругают, часто бьют, заставляют много работать.

– Боби Грейна ни один повелитель не смеет бить. Кто ударит, тому он дает сдачи. У Боби Грейна много друзей на кораблях, они помогут ему, если повелитель разойдется. \

– Да, Боби Грейн белый. Потому его и не бьют. Ако не белый.

– Если Ако будет на корабле вместе с Боби Грейном, белые будут друзьями Ако. Спать будут вместе, делать одно дело, есть за одним столом. Боби Грейн не позволит трогать Ако.

– Боби Грейн хороший человек, хотя он и белый. Ако верит ему. Если бы Боби Грейн приехал на Ригонду, он мог бы спокойно сойти на берег и оставаться сколько пожелает. Ако будет ему другом. Но если другие белые сойдут на берег, Ако не будет им другом. Ако друг только для хороших белых, для других – нет.

– Это правильно, парень. С собаками нечего дружбу водить. Ты, наверно, крепко хочешь попасть обратно домой?

– Да, Ако хочет. Там жизнь лучше, красивый остров, хорошие люди, много друзей. Ако тю ночам видит Ригонду, а днем думает о своих друзьях. Нелима ждет Ако, Хитахи ждет, отец, мать, брат ждут, и Ако хочет к ним. Ако не может петь ни одной песни, пока он не вернется домой.

Боби Грейн вздохнул, сочувствуя горю молодого островитянина:

– Тяжело тебе приходится, бедняга. Но расскажи, где же находится твой остров? Как туда попасть, в какую сторону плыть и как называется ближайший остров?

Ако неопределенно махнул в сторону моря: – Где-то там. Далеко-далеко. Много дней надо плыть на корабле.

– Может быть, там? – Боби Грейн показал на север.

– Может быть, там. Ако точно не знает. Поблизости нет ни одного острова. Ако никогда не бывал на другом острове, и ни один чужой человек не приезжал на Ригонду.

– Трудно тебе будет разыскать свою родину, – сказал моряк. – Море велико, в нем много островов. И никто не знает, где находится твой остров. Но не вешай голову. Может, мы когда-нибудь и услышим про твой остров. И если какой-нибудь корабль пойдет в те края, мы оба поедем туда.

– На корабле нет. Лучше на лодке, только вдвоем – Ако и Боби Грейн.

– На лодке не доплывешь до Ригонды. Подымется шторм, и лодка разлетится в щепки.

Они наудили много рыбы. Там же на берегу залива Боби Грейн развел костер и поставил в маленьком котелке варить рыбу. Неподалеку они.отыскали ключ с чистой прохладной водой. Когда уха сварилась, Боби Грейн посолил ее, затем вытащил из кармана кусок хлеба, разломил пополам и одну половину отдал Ако.

– Пообедаем и вздремнем часок.

Они начисто опорожнили котелок, поочередно ору» дуя алюминиевой ложкой Боби Грейна. Ако ополоснул котелок, и, пока его новый приятель спал в тени, он сторожил вещи. Изрядный сачок был полон рыбы. Чтобы она не уснула, сачок опустили в воду.

К вечеру волны прибоя стали накатываться на берег. Рощею, где Ако провел вчерашнюю ночь, друзья направились к городу. Заметив неуверенность Ако, Боби Грейн сказал:

– Не бойся, с тобой ничего не случится. Когда я с тобою, никто не посмеет тебя тронуть.

На окраине города, куда вплотную подступал лес с зелеными деревьями без плодов, стояла простая деревянная хибарка. Двое стариков – женщина и мужчина – оба белые, сидели на крыльце и наблюдали закат солнца. Это были родители Боби Грейна – старый портовый сторож со своею женой.

– Сколько раз тебе говорила, чтоб ты не водил домой всяких бродяг, – сказала старуха, когда Боби Грейн провел Ако во двор.

– Он вовсе не бродяга, а славный малый. Его обидели наши соплеменники. Он тебя не обременит – будь спокойна. Ако останется у нас, пока не попадет на судно, которое отвезет его домой.

– Где же его дом? – спросил старый Грейн.

– Там, на каком-то острове… – сын неопределенно кивнул в сторону бескрайнего океана. Ако тоже посмотрел туда, но ничего, кроме пустынного водного пространства, не увидел. Может быть, только ветру да чайкам ведомо, где скрывается его родина, но у них ведь нет языка и они ничего не могут рассказать.

3

– На каком дереве растут такие тонкие и пестрые листья? – спросил Ако, указывая на газету, которую в это время читал Боби Грейн. Они зашли в дом и расположились в небольшой комнатушке с окном, выходившим к заливу. Простая койка, вешалка для одежды, маленький столик и стул – вот и вся обстановка комнаты. Да еще тут был зеленый, обитый клеенкой ящик, где хранилось имущество Боби Грейна.

Ако присел на пол, скрестив под собою ноги. Боби Грейн, усевшись на кровать, при свете стеаринового огарка читал газету.

– Это лист дерева мудрости, – ответил он. – Эти маленькие закорючки означают слова. Стоит человеку посмотреть на них, и он узнает все, что происходит на свете. Это так же, как если бы он побеседовал с умным человеком, который пришел в гости и рассказал, что он повидал за день.

– Где растет такое дерево? – спросил Ако.

– Всюду, где живут умные люди, умеющие разговаривать с этими листами.

– Но почему я не слышу голоса? Разве этот лист говорит так тихо?

– У него совсем нет голоса. Он показывает знаками то; что хочет сказать.

– А что он тебе рассказывает?

Боби Грейн положил газету на колени и закурил трубку.

– Лист рассказывает, что сегодня ни один корабль не должен выходить в море. Все люди, работающие на кораблях, должны сойти на берег и оставаться там до тех пор, пока хозяева кораблей не станут платить много денег за работу.

– Что такое – деньги?

– Это такая славная вещица, на которую можно выменять все: пищу, напитки, одежду и разные украшения. Но не у всех людей есть деньги. Те, у кого их нет, трудятся, и за это им дают деньги, чтобы они могли обменять их на пищу. Но те, у кого много денег, сами не работают. Они заставляют работать других вместо себя, и за это дают им немного денег.

– Где они достали так много этих славных вещиц?

– Они выменяли их на другие хорошие вещи.

– А где они достали те другие вещи?

– Один сделал, другой скопил за долгое время, а третий добыл хитростью и сказал: «Это мое».

– А другие, у которых ничего нет, разве они ничего не сказали?

– Иногда они говорили, что это неправильно. Но никто их не слушал. Вот смотри, Ако, как оно получается: у меня нет ничего, только то, что на мне. А моему хозяину принадлежит много судов, большие дома на острове и много денег. Это оттого, что я не так хитер, как он. И когда мне хочется есть, я иду к хозяину и говорю: «Я буду делать то, что ты прикажешь, плати мне деньги». Тогда он говорит: «Работай, плавай на моем судне, стой у штурвала, крепи паруса». Он остается на берегу, а я ухожу в море и привожу полный корабль копры, мяса, дерева и другого добра. Хозяин продает эти вещи и выручает за них много денег. Мне он дает малую толику. Все остальное он забирает себе. Мне нужна пища, новые брюки и табак. Я иду к хозяину и говорю: «Дай мне эти вещи, и вот тебе деньги за это». Он дает мне немного одежды и пищи и берет много денег. Опять он остается в барыше. А когда мне больше не на что выменять у него вещи, я опять прошу, чтобы он дал мне работу. Так мы и живем. У меня никогда не бывает много денег, я всегда должен работать. У него всегда много денег, ему никогда не нужно работать.

– Почему ты не уедешь и не заживешь, как мы на Ригонде?

– Все не могут уехать. Но мы здесь пытаемся сделать так, чтобы у нас было больше денег. Вчера все мы, у кого нет денег, сошлись вместе и договорились: «Не выйдем в море, не станем работать на кораблях, пока хозяин не заплатит нам больше денег». Поэтому сегодня ни одно судно не может уйти. Мы бастуем.

– Но если рабочий не идет на работу, белый повелитель бьет его и"еапирает в темный чулан. Так он поступал со мною.

– Это он может сделать только тогда, когда один или двое рабочих не идут на работу. Если трое не идут на работу, то и тогда он бьет и сажает в кутузку. Но если ни один рабочий не выходит на работу, не ставит парусов, не становится к штурвалу, тогда хозяин не может всех избить и посадить в кутузку. Тогда он делается любезным и говорит: «Господа, сколько денег вы желаете за свою работу?» Он ведет с нами переговоры до тех пор, пока мы не пообещаем работать.

– А всегда бывает так?

– Так – нет, не всегда. Бывает, что хозяин заупрямится. Он долго не идет на переговоры с рабочими, так как знает, что у них мало денег. Когда они голодают день, два дня, много дней, им ужасно хочется есть. И хозяин дает им столько, сколько пожелает. Тогда он не дает много, потому что он победил. Когда побеждаем мы, тогда он вынужден дать больше.

– Но ведь белые все повелители. Они все коварны. Разве белые люди колотят да обманывают и своих?

– Да, они это делают, парень. Они бьют и обманывают кого только могут. И вовсе не все белые – начальники. Вот дай срок – сам увидишь.

– Боби Грейн, уедем скорее на Ригонду. Там у нас всегда будет много еды и никто не будет нам приказывать.

Боби Грейн вздохнул и мрачно улыбнулся:

– Ты ведь знаешь, что теперь уплыть нельзя. Завтра сходим в порт и посмотрим, а сейчас давай на боковую.

Утром миссис Грейн сказала сыну:

– Этого дармоеда ты спроваживай. Мы не какие-нибудь богачи, чтобы привечать всяких бродяг. Человек молодой, пусть ищет работу. Да и сам ты мог бы где-нибудь подработать.

– Все будет в порядке, мать, – улыбнулся Боби Грейн. – Не единым хлебом жив человек. Как только стачка кончится, я первое жалованье отдам тебе. Пошли, Ако.

На этот раз Боби Грейн надел матросскую робу цвета хаки и вокруг шеи повязал зеленый шедковый платок. Первым долгом они прогулялись по городу, и Боби Грейн хоть немного приучил Ако к шумам и своеобразию Чужой земли.

– Не удивляйся ничему и ничего не бойся, – говорил он. – Все, что ты тут видишь и слышишь, сделано руками человека. Например, вон та повозка, которая, рыча, бежит сама собою, – в ней лишь маленькая хитрость. В том ящике заключен сильный ветер, и тот человек, что сидит у руля, когда ему захочется, открывает отверстие в ящике, и тогда ветер гонит повозку вперед.

– Так же, как лодку? – воскликнул восхищенный Ако.

– Так же. Он только сидит и управляет. Ты тоже сумел бы, если бы научился.

Подобного рода объяснения, с помощью сравнений, Боби Грейн давал о каждом предмете. Всюду, где Ако видел чудо или нечто сверхъестественное, моряк старался развеять таинственность простыми, доступными понятиями. Таким образом он в самом зародыше уничтожил тупую мистическую боязнь, которая укореняется в сознании каждого первобытного человека при столкновении с непонятными явлениями цивилизации. В порту он показывал Ако большие пароходы, у которых не было парусов, но которые могли передвигаться быстрее парусников. И тут люди создают искусственный ветер, который крутит винт парохода и гонит тяжелую махину вперед. Понятно, что это требует большой хитрости, но этому может научиться каждый, у кого есть время и желание.

Еще много чего рассказал Боби Грейн в то утро своему спутнику о великих деяниях белых людей. Ако понял, что белые люди знают многое такое, о чем жители острова Ригонды не имеют ни малейшего представления. Они очень умные и могут сделать уйму прекрасных, нужных и весьма полезных вещей. Их жизнь, конечно, гораздо богаче, чем жизнь островитян, но в этой богатой и мудрой жизни белого племени Ако все-таки видел и чутьем угадывал много плохого, ненужного и противоречивого – контрастов, от которых следовало бы избавиться, например: богатство и… бедность, бесправие одних и… неограниченная власть других, деньг» и… нищета в лачугах.

Забастовка моряков охватила все суда, но к ней не присоединились портовые рабочие. Толпы моряков без дела шатались по набережной и глазели на погрузочные работы. И Ако слышал, как белые люди злобно орали на других белых. В одном месте он видел, как белый мужчина прогонял моряков с набережной. Когда они мешкали и не шли, он бил их по голове белой гибкой дубинкой. Боби Грейн прав, белые унижали и своих, и большинство из них отнюдь не были начальниками.

У одного небольшого парохода Боби Грейн остановился и стал внимательно наблюдать, что там происходит.

– Раньше я плавал на этом судне, – сказал он Ако. – Мы все сошли на берег, остались только капитан со штурманом. Но я вижу – сейчас там работают новые люди.

У лебедки стоял молодой нерасторопный парень. Штурман показал ему, как обращаться с лебедкой, потом ушел на шканцы и стал наблюдать за работой нового матроса. Тот в это время опускал вниз крюк крана. – Ниже, ниже! – кричали грузчики. Один из портовых рабочих ухватил гак и потянул его вниз, чтобы зацепить тюк. – Довольно, стоп! – Матрос дернул вперед рукоять лебедки. Тюк стремительно взвился вверх, потянув за собой рабочего, который в замешательстве вцепился в него. – Сумасшедший, что ты делаешь! – закричали остальные рабочие. – Давай вниз, втянешь его в блок!

В следующий миг человек, поднятый в воздух, стремительно полетел вниз, все еще вися на гаку. Когда он находился в нескольких футах от палубы, лебедчик снова дернул рукоятку вперед и крюк опять взвился вверх. Довольно долго он таким манером дергал рукоятку и заставлял плясать живой груз высоко в воздухе иад открытым трюмом. Человек все это время находился между жизнью и смертью. Рабочие видели – дерни недотепа-матрос гак еще выше, рука висящего неминуемо попадет в блок и человек вместе со стрелой лебедки грохнется на палубу. Отпусти он рукоятку – человек упадет в трюм и разобьется. Все растерялись, кричали, размахивали руками, приведя в еще большее замешательство несчастного штрейкбрехера, который, словно одурев, толкал взад и вперед рукоятку, позабыв прикрыть пар и остановить лебедку.

Тогда Боби Грейн могучим прыжком перемахнул на палубу парохода и подскочил к лебедке. Оттолкнув неумелого матроса, он в одно мгновение укротил строптивую машину и плавно опустил вниз напуганного человека. Товарищи схватили его за ноги и оттащили подальше от люка. Нервы пострадавшего матроса не выдержали – скрючившись на палубе, он забился в истерике. А Боби Грейн, прикрыв пар в лебедке, решительными, быстрыми шагами подошел к штурману и влепил ему здоровенную оплеуху.

– За что? При чем тут я? Это ведь он крутил! – взревел разъяренный штурман.

– Он не повинен в своей глупости, – спокойно отвечал Боби Грейн. И еще одна пощечина зарделась на щеке штурмана. – Это за то, что ты принял на работу штрейкбрехера и поставил к лебедке молокососа.

Боби Грейну не пришлось ударить в третий раз. По сходням на палубу ворвались двое полицейских. Один из них с такой силой ударил Боби Грейна резиновой дубинкой по голове, что тот пошатнулся. Затем оба схватили его за руки, завернули их за спину и свели Боби на берег.

Видя, что его друга обижают, Ако хотел броситься на помощь. Боби Грейн издали замотал головой и крикнул: – Айда, Ако, беги домой и расскажи! Удирай!

Белые люди куда-то увели друга Ако. Грубой и безжалостной была их хватка. И никто из тех, что собрались на берегу, не сделал попытки вмешаться, помочь Боби Грейну. «За что его били, за что увели? – думал Ако. – Не за то ли, что он спас человеку жизнь? Странные люди эти белые».

4

Ако не умел читать, не знал названия ни одной улицы и все же разыскал домишко старых Грейнов, так как в его памяти запечатлелись все детали дороги. Старый портов"ый сторож всю ночь бодрствовал, охраняя один из товарных складов. Теперь он спал, и Ако встретила мать Боби с незнакомым пожилым мужчиной, которого трудно было назвать белым, такое у него было необычное иссиня-красное лицо.

– Где Боби? – тотчас же спросила миссис Грейн. – Верно, опять забрался в кабак?

– Боби ударил белого человека, – ответил Ако. – Двое белых мужчин били Боби и увели его.

– Эх… – с внезапно вырвавшейся досадой крякнул незнакомый мужчина. – Стало быть, зря я пришел. «Нимфа» не может ждать, пока Боби отсидит под арестом. А нам позарез нужен толковый боцман.

– Мистер Севедж, значит, вы думаете, что Боби придется долго сидеть? – заволновалась миссис Грейн. – Выходя нз дому с этим бродягой, он не брал в рот ни одной капельки. В трезвом виде Боби никогда не дерется. Как же понять такое происшествие?

– Надо спросить у этого таракана. Хэлло, парень, где это было, когда Боби ударил белого мужчину?

– На корабле. Боби рассердился на белого повелителя, взбежал на корабль и ударил его раз, потом еще раз.

– Ну да, тогда ясно, – прищелкнул языком мистер Севедж. – Боби избил какого-нибудь штрейкбрехера. Тогда и думать нечего, что до конца забастовки его выпустят. Сумасшедший человек! А мне так бы нужен боцман. «Нимфа» не может ждать окончания стачки.

– Мистер Севедж, вы доставили бы мне большое удовольствие, освободив нас от этого дармоеда, – миссис Грейн, как просительница, погладила рукав краснолицего человека. – Может, вам на корабле он бы сгодился, а мы прямо ума не приложим, что с ним делать.

Севедж оценивающе оглядел Ако с головы до ног. О предложении миссис Грейн стоило подумать.

– Откуда ты родом? Где твой дом? – спросил он.

– Оттуда, – показал Ако вдаль. – Ригонда, большой остров, далеко отсюда.

– Как ты приехал?

– Ако работал на корабле. Белые люди привезли сюда, сказали, что отвезут домой. Ако не хочет оставаться, Ако хочет домой… на Ригонду. Ему не нравится. Чужая земля.

Голос мистера Севеджа стал дружелюбнее и ласковей.

– Ако может попасть домой, если он желает. Тогда Ако должен пойти вместе со мною на корабль. Большой корабль, красивый корабль, хорошая жизнь, мало работы. Корабль пойдет на Ригонду.

– Но Боби Грейн говорил, что ни один корабль не может идти, пока белый повелитель не станет платить много денег.

– Я буду платить много денег, мой корабль может идти. Ну, пойдет Ако со мною на корабль?

– Если белый повелитель повезет Ако на Ригонду, тогда Ако пойдет с ним и будет работать. Денег вовсе не будет спрашивать.

– Олл раит! Скажите мне спасибо, миссис Грейн. Этот парень больше не будет обременять вас.

– Да благословит вас бог, мистер Севедж! Я надеюсь, что Боби вы об этом не скажете ни слова. Он может рассердиться. Вы же его знаете.

– Не беспокойтесь, миссис Грейн. До Ливерпуля далеко. После сдачи груза «Нимфа» пойдет в док и экипаж получит расчет. Надеюсь, что на обратный рейс я смогу набрать новую команду. Ну, Ако, если у тебя есть какие-нибудь вещи, забирай их да пойдем.

– Все вещи Ако на нем. Ако может идти.

– Олл раит! До свидания, миссис Грейн.

– Всего доброго, мистер Севедж.

Старая леди подала краснолицему джентльмену руку, легонько толкнула Ако в плечо и проводила их взглядом.

– Что Ако делал на корабле? – расспрашивал по дороге в порт Севедж, штурман трехмачтового барка «Нимфа».

– Ако мыл палубу, натягивал паруса и лазал на мачту, – расрказывал юноша. – Ако долго резал больших рыб и вытапливал жир.

– Ага, значит, ты был на китобойном судне.

– Большее рыбы – как корабль. Белые люди их убивали и резали на куски.

– Теперь тебе не нужно будет резать рыб и мыть палубу. На моем судне легкая работа. Один раз поднять паруса и управляй кораблем. Ако будет сидеть на мачте и смотреть, где находятся другие суда.

– У Ако зоркие глаза, далеко видят. Он скажет, когда будет Ригонда.

– Вот и хорошо. На Ригонде я тебя отпущу, если ты захочешь.

Бурная радость кипела в груди юноши: он поедет домой! Еще только немножко обождать, пока корабль дойдет до тех мест, тогда опять настанет хорошая жизнь. «Нелима, Нелима… мы выстроим хижину и выдолбим пирогу. Утром Ако будет отправляться на рыбную ловлю в лагуну, а Нелима разожжет огонь. По вечерам мы. все будем собираться на берегу залива, долго будут звучать песни и долго будут плясать молодые островитяне. Ако будет много смеяться, он давно не смеялся. И Нелима будет смеяться, и Онеага, Тули, Хитахи. Ловаи взберется на пальму и будет сбрасывать вниз орехи, Манго стрелой убьет птицу и скажет: „Это тебе, Ако, тебя долго не было с нами“. Все усядутся вокруг костра и будут слушать рассказы Ако о белых людях и Чужой земле. Жаль, что там не будет Боби Грейна. Ако с друзьями Построили бы ему хижину и сделали лодку; они вместе ловили бы рыбу. Но, может быть, он приедет позже. На острове все будут любить Боби Грейна, потому что он друг Ако… хороший белый человек».

Доверие, которое своим дружеским отношением заслужил Боби Грейн в глазах Ако, естественным образом Ако перенес на мистера Севеджа. Ако полагал, что он друг Боби Грейна, следовательно такой же хороший человек, как Боби. Поэтому Ако ни на минуту не усомнился в посулах Севеджа, верил каждому его слову и доверчиво надеялся на скорое исполнение своих заветных желаний.

В самом отдаленном углу порта стоял трехмачтовый парусник. Груз был уже принят, корабль приведен в порядок и мог хоть сейчас отправляться в путь. Эта проклятая забастовка! Не могли они обождать пару дней, пока «Нимфа» не отчалит! Теперь капитану Хемсону со своим верным помощником Севеджем приходилось, как собакам, бегать по разным помойным ямам и вербовать всякий сброд – пьяниц, лодырей, заморышей и разных проходимцев, которых в другое время не пустили бы на палубу. И слава богу еще, чтс на свете были такие отбросы, которым все нипочем, а то «Нимфа» могла бы неделями дремать в порту, дожидаясь, когда окончится стачка. А каждый праздно проведенный день стоил денег, больших денег.

– Где Грейн? – спросил капитан Хемсон, как только Севедж со своим спутником взошли на палубу. – Не застали? Не захотел идти?

– Грейн избил штрейкбрехера и посажен за решетку. Кроме того, мне кажется, он с «ами и разговаривать не стал бы.

– Проклятие! – сплюнул капитан. – Неужели нам и в самом деле придется идти в плавание без настоящего боцмана? Кто же будет управляться с этими бандитами?

– Это придется делать мне или вам.

– Мы оба поседеем на этом деле.

– Может быть, действительно подождать, пока окончится забастовка?

– Нет, только не это! – тотчас вспылил Хемсон. – В кубрике у нас уже дрыхнут четыре недоноска. К вечеру мне обещали доставить еще восьмерых. Следующей ночью тронемся в путь. А это что за тип?

– Это какой-то полинезиец. Я нашел его у стариков Грейнов. Он плавал на китобойном судне и готов работать на нас.

– Отошлите его в каюту, пусть не маячит на палубе. Тут вечно слоняются разные типы. Как бы не сманили на берег или не пристрелили.

Севедж отвел Ако в матросский кубрик. В тяжелом похмелье, прямо в верхней одежде, там спали на койках четверо мрачных субъектов.

– Это будет твоя койка, – показал штурман Ако какую-то клетку во втором ярусе. – Если захочется есть, поищи в шкафчике, только не выходи на палубу.

–А что мне сейчас делать?

– Ничего. Жди до вечера, тогда отчалим.

Спящие кряхтели, стонали и бормотали во сне непонятные сердитые слова. В каюте был спертый, тяжелый воздух. Ако не понравились новые соседи – они были такие же, как на «Сигалле», с грубыми суровыми лицами, грязные и угрюмые. Ни один из них не походил на Боби Грейна. «Станут они меня бить или нет, когда проснутся?» – беспокоился Ако.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Вход в гавань был достаточно глубок, и корабли могли заходить в нее либо отправляться в путь независимо от приливов и отливов. Поэтому капитан Хемсон спокойно дождался полночи и в тичий час, когда побережье и улицы города очистились от любопытных, приказал отдать концы. Влекомая буксиром «Нимфа», крадучись в темноте, выбралась из залива. Прошло несколько часов, пока немногие работоспособные члены экипажа поставили все нужные паруса. В первую ночь самому капитану пришлось некоторое время постоять у руля – попеременно с Севеджем. Судовой кок имел весьма слабые познания в штурманском деле; столь же неискусным рулевым оказался и «молодой полинезиец Ако, а покладистого Брена, который помогал привести в порядок такелаж, этой ночью нельзя было допускать к штурвалу хотя бы потому, что он был пьян.

Остальных и вовсе не стоило вызывать на палубу.

Капитан Хемсон был хорошим психологом. Он понимал, какая буря поднимется утром, когда экипаж, протрезвившись, уразумеет, что произошло. Хотя они и были всего навсего забубённые головушки с очень шаткими взглядами в вопросах общественной морали, однако в трезвом виде никто из них не сделался бы штрейкбрехером и не опозорил бы на веки вечные свое доброе имя в глазах прочих моряков. В конце пути, в Ливерпуле, они не посмеют показаться на берегу; их облают, а при случае и всыплют, клеймо предателей будет всю жизнь следовать за ними по пятам. Одурманенные вином, они рискнули, клюнули на приманки вербовщиков. Когда же пройдет хмель, начнется реакция. О, от них всего можно ожидать! В открытом море, где нечего надеяться на помощь с берега, дело может обернуться довольно неприятно. Хемсон имел в этом опыт, он не ожидал, пока события его застанут врасплох, но заранее предугадал их и застраховал себя от неожиданностей. И у него и у штурмана Севеджа были спрятаны в карманах заряженные револьверы. Брену, когда тот малость очухался на свежем воздухе, капитан сказал:

– На «Нимфе» пока что нет боцмана. Кого-нибудь придется произвести в это звание, например вас. Как вы на это смотрите?

Брен от неожиданности и благодарности сжался в комок, стал воплощенной покорностью.

– Что я должен сделать, капитан, чтобы вы сочли меня достойным этой чести?

– Помогите нам справиться с людьми. Скоро настанет утро. Ступайте сейчас в кубрик и просыпайтесь вместе со всеми, притворитесь таким же, как все. Если они станут что-либо замышлять, попытайтесь втолковать им, что не стоит поднимать шума. А если и это не поможет, то… вы ведь умеете обращаться с огнестрельным оружием?

– Так точно, капитан, но у меня при себе ничего такого нет.

– Я вам дам. Только не забывайте, что сначала надо попробовать по-хорошему.

– Есть, капитан. А что касается обязанностей боцмана, то, признаться, я их никогда не исполнял, но знать – знаю все. Вам не придется раскаиваться, что выбор ваш пал на Меня…

Хемсон вручил ему заряженный револьвер. Брен тотчас же направился в матросский кубрик, расположенный между фок– и грот-мачтой. Он завалился на койку и притворился спящим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.