# Узы любви

Кэндис Кэмп

Тема романа «Узы любви» современной американской писательницы Кэндис Кэмп – любовь на фоне бурных исторических событий. Место и время действия – США, прошлый век, война между Севером и Югом.

## ЧАСТЬ I. БОСТОН

### Глава 1

Миссис Миллер обратила суровый взгляд на сестру, рассчитывая, что он заставит ее растеряться и затрепетать, и сказала зловещим голосом:

– Амелия! Это твоя вина! Я в том совершенно уверена.

– О, нет, Аманда! Ты сама знаешь, она меня никогда не слушает! – робко попыталась возразить мисс Амелия Фритэм.

– Именно так! – сказала Аманда, так сильно закивав головой в подтверждение правоты своих слов, что пурпурные перья на ее шляпке стали раскачиваться чрезмерно. – Ты никогда и не старалась заставить этого ребенка слушаться! В этом и заключается твоя вина, – голос Аманды звучал нравоучительно и высокомерно.

– Ничего ж себе ребенок, двадцать четыре года! – едва слышно проговорила Амелия.

– Она совершенно подчинила тебя себе, с самого первого дня, как только ты переступила порог этого дома. И без того отец ее балует и тем самым ее портит, но он мужчина, в конце концов, и ничего не понимает в том, как следует воспитывать детей, а ты, женщина, пошла у нее на поводу!

– Но, Аманда, я же пыталась что-то сделать! С самой первой минуты, с того дня, когда я поселилась здесь, я делала все в точности, как ты мне говорила. Когда же она и на этот раз не послушалась меня, я пригрозила, что запру ее в своей комнате и посажу на хлеб и воду, а она сказала… она сказала… – Амелия сделала паузу, чтобы сглотнуть подкативший к горлу комок слез, – она сказала: «Тетушка, я управляю делами в этом доме с тех пор, как умерла моя мать. Именно я приказываю слугам и ношу с собой все ключи. Полагаю, это вам следует остерегаться, как бы не попасть на хлеб и воду». Затем она подмигнула мне и рассмеялась.

– Ты так глупа, сестра! – бесстрастным голосом проговорила Аманда. – Никакая соплячка не осмелилась бы сказать это мне!

Наклонившись, Аманда перешла к изложению главной цели своего визита:

– Ладно, хватит толочь воду в ступе. Я прибыла вовсе не затем, чтобы упрекать тебя. Дело вот в чем. Обычно здравый смысл Кетрин удерживал ее от дурных и неподобающих поступков. Но сейчас! Весь Бостон гудит от разговоров и пересудов о ней. Только подумать! Ходит на верфи и работает в конторе мистера Девера! Это просто неприлично! – миссис Миллер в возбуждении вскочила и стала расхаживать по комнате.

Согласно ее иерархии ценностей, приличия стояли на первом месте, опережая чистоплотность и даже набожность. Будучи вдовой уже довольно продолжительное время, она проносила черные платья положенное число лет, а затем облачилась в пурпурный полутраур, не из уважения к покойному мистеру Миллеру (наоборот, она могла бы первой рассказать о многих его пороках), но потому, что того требовали приличия.

В изумлении Амелия наблюдала за Амандой, продолжавшей кружить по комнате. Для ее уравновешенной и даже флегматичной сестры подобное волнение было необычно. Амелия комкала в руках свой носовой платок.

С тех пор, как она восемь лет назад переехала сюда из дома Аманды, сестра не переставала упрекать ее за то, как она ведет себя с Кетрин. «Она просто ничего не понимает», – в отчаянии думала про себя Амелия.

Их сестра Алисия умерла после тяжелой болезни, продолжавшейся около года. Ее шестнадцатилетняя дочь Кетрин взяла в свои руки управление домом. Она успешно справлялась с хозяйством, слуги почитали ее и любили. Ее характер отличался упрямостью, смелостью и независимостью. И хотя она гостеприимно встретила тетушку Амелию, ей и в голову никогда не приходила мысль, что гостья может стать новой хозяйкой дома и заменить ее покойную мать. Амелия быстро пришла к выводу, что для нее же будет лучше оставить все, как есть, и ни во что не вмешиваться. Ее мягкая натура предпочитала покой хлопотам и заботам экономки и ключницы. Она не умела приказывать.

Ее жизнь здесь оказалась куда приятней, чем в доме старшей сестры. Сама Аманда безжалостно тиранила ее, и, кроме того, Амелии приходилось терпеть плоские и пошлые шуточки и насмешки дочерей Аманды, вечно ходивших с надутыми губами. Теперь же единственной занозой в сердце Амелии оставались визиты Аманды, во время которых она постоянно распекала ее за Кетрин.

Независимое поведение племянницы обижало Аманду. Ну, а самым большим грехом Кетрин было то, что она оставалась в девицах, несмотря на свой уже вполне зрелый для замужества возраст. Не то, чтобы Аманда не одобряла ледяное поведение Кетрин в отношении мужчин, скорее наоборот. В ее глазах строгие платья Кетрин и ее надменные манеры были вполне пристойны. Но нетерпимым обстоятельством было то, что Кетрин получила несколько выгодных предложений руки и сердца и отвергла их. И самым возмутительным, конечно, было, что собственный сын Аманды, Джеймс Истлэнд Миллер четвертый, оказался в числе отвергнутых.

– Вчера Матильда Крэншоу сказал мне, что находит поведение Кетрин непристойным. Я почувствовала себя униженной ее словами, – вскипала Аманда.

– Опять вы ругаете тетю Амелию, тетя Аманда? – прозвучал с порога спокойный голос.

– Кетрин! – Аманда резко повернулась, и ее глазам предстала стройная фигура ее племянницы, стоявшей в дверном проеме.

– Поскольку, очевидно, причина вашего гнева я, почему бы вам не поговорить со мной без околичностей? – произнесла она, быстро войдя в комнату и усевшись в кресло. – Тетушка, не позвоните ли вы в колокольчик, чтобы пришла Энни, мне ужасно хочется чаю. Вы, тетя Аманда, не желаете ли чаю или чего-нибудь прохладительного?

– Нет, не хочу. Юная леди, да будет вам известно, что вы подрываете репутацию вашей семьи!

– В самом деле? – брови Кетрин изогнулись вопросительной дугой.

– Не стоит напускать на себя такой вид! Не строй из себя оскорбленную невинность! – огонь ее праведного гнева разгорелся с новой силой при виде Кетрин, спокойно сидевшей в кресле в своем серо-голубом платье с воротничком и отворотами рукавов, блиставшими безупречной белизной, ни единый волосок не выбивался из ее аккуратной прически. – Ты прекрасно знаешь, что я говорю о твоей последней выходке!

Губы Кетрин слегка дернулись, но она лишь сказала:

– Выходке, тетя Аманда?

– Да, выходке! А как еще назвать твою работу на верфях отца? Кетрин, это просто неприлично!

– Может, и строительство кораблей, и отправление тюков с чаем в гавань тоже неприличны, тетушка? Я патриотка. Из-за этой войны с Югом почти все папины клерки ушли в армию. У него остался лишь Тедди Матиас, которому всего четырнадцать лет. А заказы увеличились, потому что военному флоту нужны корабли! Я уже доказала, управляя этим домом, что обладаю деловыми качествами. Было бы неприлично с моей стороны не помочь отцу вести бухгалтерию.

– Но для хорошо воспитанной молодой женщины…

– Да ну же, тетушка Аманда! Я больше не девочка, чтобы сидеть дома в неге и тепле, словно глупая гусыня, и ждать, когда кто-нибудь женится на мне. Мне двадцать четыре года, и я вполне смирилась, даже если вы не можете к этому спокойно отнестись, что мне уготована участь старой девы. Мне нужно хорошо изучить и досконально узнать дело моего отца, когда-нибудь мне придется управлять им.

– Кетрин, для этого есть стряпчие, поверенные в делах и маклеры, а еще лучше для этой цели подошел бы муж. У тебя еще не все потеряно, ведь мой Джейми все еще мечтает о тебе.

– Вы имеете в виду, мечтает о моих деньгах? – резко поправила тетушку Кетрин. – Ах, давайте не будем ссориться! Поверьте мне, шансов выйти замуж у меня не осталось, и я не намереваюсь поручать дело отца чужим людям, и папа меня поддерживает. В том, что я сейчас делаю, нет ничего дурного. На верфи я хожу с папой, и моя служанка приходит со мной и сопровождает меня домой после работы. Весь день я провожу в обществе подростка и наполовину слепого старика, и мой отец, вдобавок, все время тоже находится поблизости. Как это может быть непристойно или неприлично?

– Неприлично работать! Если уж тебе захотелось помочь армии, почему бы не сделать это через организацию «Помощь женщин армии»?

– Скатывать перевязочные бинты и вязать носки? Я помогаю строить корабли!

– Да, но посмотри на себя, все руки в чернилах! Вокруг глаз морщины, оттого что ты целый день, прищурившись, разглядываешь цифры. Кетрин, настоящей леди не пристало трудиться в конторе! Не говоря уже о том, что ты общаешься с людьми низкого общественного положения: с этим сорванцом и сумасшедшим старым моряком. Ты меня приводишь в отчаяние, Кетрин!

– Ну что ж, мне очень жаль, но если я не могу быть леди и в то же время делать в своей жизни что-либо полезное для общества, то, сдается мне, вам придется и дальше отчаиваться, тетушка! Я собираюсь продолжать свою работу на верфях моего отца.

– Отлично! – уязвленная до глубины души Аманда Миллер подхватила перчатки и зонтик и ринулась к двери, рядом с ней засуетилась Амелия, заламывая руки и умоляя ее не сердиться.

В дверях Аманда остановилась и произнесла напоследок:

– Не говори потом, что я тебя не предупреждала! Кетрин вздохнула и принялась пить чай. Однако ей не удалось получить удовольствие от чаепития, потому что тетя Амелия, призвав себе на помощь всю свою храбрость, вернулась в комнату, чтобы внести и свою лепту в увещевание племянницы.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты и Аманда не ссорились! Ведь вы очень похожи друг на друга!

– Похожи? Пожалуйста, тетушка, не оскорбляйте меня!

– Кетрин, ты упряма и своевольна, как она, вот почему вы не можете без ссор общаться!

Девушка вздохнула и посмотрела на свою тетю. За последние восемь лет она ее полюбила. Одному Богу известно, какое это было глупое и робкое создание, но она была добра и отзывчива. Она так никогда и не вышла замуж, потому что ей не хватало красоты ее сестры Алисии и бульдожьей решительности Аманды. Семья Фритэмов была благородна по происхождению, но бедна, и потому тетушка Амелия вынуждена была жить за счет своих родственников. Кетрин понимала, что и с ней могло приключиться то же самое, не будь у нее отцовского состояния. Она жалела Амелию и старалась быть к ней снисходительна.

– Кетрин, я знаю, что, быть может, скажу сейчас то, что ты не хотела бы от меня услышать, но, надеюсь, это не слишком тебя раздражит. Я знаю, что должна согласиться с Амандой. Я знаю, что она очень досаждает тебе, но на этот раз, полагаю, она права. То, что ты делаешь, не… не… неприлично, – мужество ее покинуло, голос ослаб и затих.

– Тетя Амелия, я с уважением отношусь к вашему мнению, но поступать я буду так, как считаю нужным. Я уверена, что делаю именно то, что следует. Пожалуйста, не будем больше об этом!

Амелия вздохнула, зная, что, как всегда, ей не удалось выполнить свои обязанности:

– Конечно, раз ты так считаешь…

– Хорошо! Сейчас, думаю, мне следует проверить домашние счета. Сегодня у нас кто-нибудь будет к обеду?

– Мистер Стифенс и его дочь Лилиан.

– Как ужасно!

– Кетрин, пожалуйста, если бы ты хоть немного постаралась…

– Знаю, знаю, я могла бы подцепить почтенного мистера Стифенса! Вот только у меня нет никакого желания стать мачехой девочки, которая лишь на шесть лет младше меня, и еще меньше у меня желания стать женой этого алчного пустомели!

– Кетрин! – ахнула в ужасе тетушка.

Кетрин быстро вышла из комнаты и, размашисто шагая, прошла через холл в кухню. Про себя она подумала, что, пожалуй, если еще раз услышит это «Кетрин!», то завизжит изо всех сил. Временами ей казалось, что она никогда не слышала, как ее имя произносится с любовью.

Никогда? Эта мысль заставила ее внезапно остановиться. Она принялась вспоминать. Ее мать, возможно, произносила «Кетрин» с любовью, но не отец – он всегда был слишком занят. Старый Чарли Кези, одноглазый моряк, который подметал контору ее отца, да, он выказывал к ней любовь, вырезал ножом из дерева игрушки для нее, рассказывал ей разные морские байки, выслушивал ее жалобы, но она никогда еще не слышала своего имени, произнесенного юношей, который прошептал бы его нежным голосом, полным желания.

Пара джентльменов, правда, признавались ей, что желают на ней жениться. Но никто еще не любил ее. Те джентльмены думали, «это будет удачный брак», «из нее получится достойная жена, с которой не стыдно будет показаться в обществе»… Она заставила себя стряхнуть все эти размышления и внутренне собраться. Хватит этих глупостей! Стоит столб столбом в этом холле и мечтает! Пора приниматься за работу!

Но когда Кетрин стала проверять счета, цифры в которых были выведены экономкой изящным, похожим на паутину почерком, у нее разболелась голова. Счета находились, как всегда, в порядке. Ребекка Вудс была добросовестной, никогда не ошибавшейся экономкой, что легко угадывалось даже по ее внешности, начиная с аккуратно уложенных седеющих волос и кончая подошвами ее не очень модных, но практичных туфель. Она была честна и верна хозяевам, зорким, орлиным глазом присматривая за служанками и зная все до последней крошки, где что лежит. Кроме того, она прекрасно готовила. Кетрин отлично понимала, что большего нечего было и требовать, но, все же, случалось, иногда она страшно скучала по Бетси Картер, домохозяйке ее детства, которая три года назад оставила работу.

Была бы сейчас здесь Бетси, она бы суетилась вокруг Кетрин, как заботливая наседка, принесла бы ей большой стакан молока и поднос с горой свежего и сладкого домашнего печенья. Кетрин вздохнула, припомнив время, проведенное ею в детстве в этой теплой кухне, где она слушала Бетси и училась у нее готовить, шить, латать порванные и прокаленные дырки. Насколько приятнее все это было часов, потраченных ею на уроки рисования, игры на фортепиано, светского разговора, каллиграфии, вышивки и чтения, на которых каждая ошибка сопровождалась резким ударом по кисти руки.

Обладая острым, проницательным умом и схватывая все налету, она преуспевала в школе для юных леди, которую держала мисс Харрингтон. Будь она юношей, стремящимся попасть в Гарвардский университет, ей пришлось бы изучать и греческий, но ей и без того преподавали латинский и французский, знакомили с началами геометрии, погружали в глубины античной классики и поэзии Шекспира, купированной, разумеется, чтобы не смущать вольностями скромность несведущих девушек. Этого образования было более чем достаточно, чтобы отпугнуть не одного робкого ухажера.

Однако подлинная причина, хотя Кетрин этого и не осознавала, была в том, что она сама внушала страх и неуверенность в себе большинству мужчин, знакомившихся с нею. Ее внешность была привлекательна, она была высока и обладала красивой фигурой с развитыми, зрелыми формами, скрывавшимися блузами с высокими воротниками и пышными кринолиновыми юбками. Ее лицо как будто вышло из-под резца античного скульптора – высокие широкие скулы, прямой нос, сильный и решительный подбородок, четкие линии рта. В чертах ее лица легко прочитывались настойчивость и непреклонность. Глаза ее были большими, странного, почти золотого цвета, какой бывает у темного меда. Ее густые вьющиеся волосы, которые она стягивала в пучок на затылке, были рыжевато-коричневыми и совпадали по цвету с глазами. Ее внешность была слишком непривычна для жителей Бостона, славившихся своими викторианскими вкусами и нравами. Кетрин не считали красивой, а ее поведение никак уж нельзя было назвать притягательным для любого молодого человека с романтическими представлениями о любви. Она казалась ледяной, безразличной и подавляла своими знаниями и образованностью.

Неудивительно, что молодые люди по большей части избегали ее. По мере того, как уходили годы, она становилась все более независимой, сдержанной и даже принялась носить одежду блеклых расцветок, типичных для старых дев: все темно-голубые, серые и коричневые тона. Мужчины, которые пытались ухаживать за ней, были скучны и лишены жизнерадостности, они полагали, что Кетрин, подобно им, рассматривает брак как обычную деловую сделку без всякой романтической чепухи.

К несчастью для них, в душе Кетрин сохранилось достаточно теплоты, о чем мало кто и подозревал, и брак по расчету ее не прельщал. Она уже почти заключила, что не в состоянии кого-либо полюбить, но и в этом случае не собиралась выходить замуж по расчету. Это и было причиной, по которой визит мистера Генри Стифенса вызвал в ее душе протест, и она с раздражением подумала про себя: «И за Стифенса я не выйду тоже!»

– Мисс Девер, в порядке ли счета?

– Что? – Кетрин оторвала глаза от бумаг и отсутствующим взглядом уставилась на экономку. – Ах, да! Все в порядке, как обычно. Я должна сделать вам комплимент, миссис Вудс.

– Благодарю вас, мисс.

Кетрин поднялась в свою комнату по лестнице, ведущей в нее прямо из кухни, и колокольчиком вызвала горничную, бойкую рыжеволосую ирландскую иммигрантку по имени Педжин Шонесси.

– Мне нужно одеться к обеду, Педжин. У нас в гостях будет мистер Стифенс.

– Фу, этот мистер! – сказала Педжин, с отвращением сморщив нос.

– Именно так! С ним придет и его дочь. У меня что-то разболелась голова, и думаю, неплохо было бы сделать другую прическу, с распущенными волосами.

– Конечно, мы все сделаем, как надо, – произнесла девушка, умело распуская из узла всю тяжелую массу роскошных волос Кетрин и расчесывая их по всей по длине, глубоко вонзая в них костяной гребень.

Попав в ее искусные руки, Кетрин расслабилась, и боль, пульсировавшая в ее висках, утихла.

– Ну а теперь, – сказала Педжин, – мы протрем ваши виски розовой туалетной водой и распустим слегка корсет. Вы приляжете и немного отдохнете, пока я буду гладить ваше платье к сегодняшнему вечеру.

Кетрин устало улыбнулась:

– Пегги, ты просто ангел!

– Какое платье вы намереваетесь надеть? Темно-голубое?

– Нет, что-нибудь более… более…

– Что-нибудь побезобразней? Вы правы! Темно-голубой цвет слишком прекрасен для таких гостей!

На губах Кетрин, уткнувшейся носом в подушку, появилась сонная улыбка.

* * *

Вечер оказался именно таким, каким она с содроганием его себе и представляла. Одетая в серое, отливавшее перламутром, вечернее платье со скромным воротником из белых кружев – оно было выбрано Пегги как самое безобразное – Кетрин сухо и чопорно приветствовала гостей. Мистер Стифенс, осанистый и дородный седеющий джентльмен, галантно склонив голову, поцеловал ей руку, прошептав при этом, что ее красота его покоряет.

Она быстро выдернула руку из его пальцев и повернулась к его дочери, чей веселый взгляд подтвердил сказанное незадолго Пегги: «Ну вот, теперь, мисс Кетрин, вы выглядите так невыразительно, что хуже некуда».

Сама Лилиан Стифенс была образчиком викторианской красоты, в рамки которой никак не вписывалась Кетрин. Волосы Лилиан представляли собой массу мягких золотистых локонов, глаза были огромными и голубыми, маленькие пухлые губы выглядели очень соблазнительно, а кожа по цвету походила на розовато-белый китайский фарфор. Ей едва исполнилось восемнадцать, и она недавно впервые выехала в свет, и потому на ней было белое платье.

– Я так рада видеть вас, мисс Девер, – проговорила она тихим девичьим голоском, но для Кетрин не составило труда разглядеть в глазах Лилиан затаенную злобу.

Кетрин повела гостей в столовую, размышляя про себя о причинах ее ненависти. «Должно быть, она думает, что я стану ее мачехой, – решила она и чуть не рассмеялась вслух. – Если бы только она знала, какое отвращение вызывает у меня ее отец!»

Беседа за обеденным столом по обыкновению тех дней была посвящена войне. Мистер Стифенс муссировал тему о неспособности военно-морского флота противостоять рейдам южан:

– Этот прощелыга Рид все прошлое лето совершал налеты на побережье, вплоть до Портлэнда, сея повсюду хаос и разрушение. Он даже сжег федеральное таможенное судно! И это с помощью небольшого краденного кораблишки, на котором всего-то была одна шестифунтовая пушка и несколько квакеровских орудий.

– А что такое, эти квакеровские орудия? Я так запуталась в этих военных терминах! Вы не разъясните мне, мисс Девер, – попросила Лилиан.

Кетрин живо интересовалась военными событиями и знала, что такое квакеровские орудия.

– Это подделка, камуфляж, мисс Стифенс, круглые куски дерева, покрашенные и установленные так, что выглядят совсем как пушка, – ответила она.

– Но мог же флот изловить их? Так нет! – продолжал мистер Стифенс. Упустили из-под носа! Кто его и поймал, в конце концов, так это граждане города Портлэнда! И думаете, повесили его? Нет, черт побери!.. О, простите меня, мисс Девер! Они просто-напросто посадили его в форт Уоррен. А возьмите этого контрабандиста по имени Хэмптон! Пират, вот кто он! Его следует повесить, и все тут!

Кетрин, раздраженная речами и поведением, видом, самим присутствием Стифенса, сказала:

– Но ведь это война, не так ли, мистер Стифенс?

– Мятеж, мисс Девер! – на его лице появилась льстивая улыбка. – Конечно, я не жду от такой красивой женщины, как вы, чтобы вы понимали разницу между войной и мятежом.

– Я очень хорошо понимаю разницу, мистер Стифенс! Но то, что нам кажется изменой, для них – война за независимость, и я не могу не думать, что англичане в свое время относились к Джону Полю Джонсу как к пирату.

– Кетрин Девер! – громко произнес ее отец, его голос звучал грозно, но в глазах мерцали веселые огоньки. – Это первое высказывание в пользу мятежников, которое я от тебя слышу!

– Вовсе не в пользу мятежников, папа, ты же меня знаешь! Но я полагаю, что политический спор о том, может ли какой-то штат отделиться от Союза или нет, на самом деле служит обеим конфликтующим сторонам маскировкой их подлинных целей в этой войне.

– А каковы же истинные цели, по вашему мнению? – спросил Стифенс, его голос прозвучал на удивление терпимо.

Мистер Девер, хорошо знавший свою дочь, спрятал улыбку, понимая подлинное намерение слов Стифенса, рассердивших Кетрин. Он всего лишь навсего хотел сделать комплимент, но реакция Кетрин на его слова отнимала и ту небольшую надежду, что у него, рассчитывавшего завоевать ее расположение, еще оставалась.

– Главные вопросы, решаемые военными действиями, – это, во-первых, сохранение или отмена рабства и, во-вторых, выяснение, какая часть страны, Север или Юг, будет доминировать в Союзе.

– Циничное замечание, Кетрин!

– Скорее реалистичное, папа! Люди не затевают войну из-за юридических тонкостей. И хотя я принадлежу к аболиционистам, не думаю, что все упирается в сохранение рабства. Мне кажется, что еще со времен основания страны Север и Юг пошли разными дорогами, с каждым годом все более и более отдаляясь друг от друга в экономике, образе жизни, философии и политике. Они стали настолько различны, даже противоположны, что примирение теперь уже невозможно, кто-то один должен победить и диктовать свои условия другому. Юг понял, что власть ускользает у него из рук, когда мистера Линкольна избрали президентом, вот почему южане отделились, чтобы попытаться сохранить свою власть. А мы должны разбить их, чтобы установить свою власть. И я считаю, что глупо притворяться, будто это не война, а восстание мятежников. Конечно, мы можем называть моряков предателями и пиратами и вешать их за это, но то, что они совершают, всегда делают солдаты на войне.

– Браво! – Лилиан восхищенно засмеялась и захлопала изящно своими белыми руками. – Мисс Девер, вы рассуждаете не хуже мужчины! – воскликнула она и бросила в ее сторону взгляд, полный торжества: теперь ее отец должен будет крепко подумать, прежде чем жениться на этом образованном синем чулке.

Мистер Девер вздохнул. Он был деловым человеком до мозга костей, он в свое время хотел сына и никогда не обращал особого внимания на дочь. Но когда его жена умерла, а Кетрин с успехом заменила ее по дому, он начал ею восхищаться, и его восхищение возрастало по мере того, как шли годы: она была, к тому же, хорошим другом, способным поддержать и вести умную беседу, она интересовалась самой сутью вещей и впитывала в себя, как губка, те сведения и знания, которыми с ней делился отец, а он, неожиданно для себя, стал прислушиваться к ее мнению.

Последние несколько месяцев он был очень доволен тем, как Кетрин вела дела в его конторе, и понял, что она заменила ему сына, которого ему так и не довелось иметь. Но в то же время его тревожило, что эти же деловые качества мешают ей обрести счастье в любви и семье. Мистер Девер очень хотел увидеть свою дочь в счастливом браке, обзаведшуюся своим собственным домом и детьми. Но она отпугивала неуверенных в себе мужчин, а таких надутых и самоуверенных, как Стифенс, прокалывала, словно пузырь.

Не то, чтобы ему так уж хотелось видеть Стифенса своим зятем, он знал, что у Кетрин вкус более изысканный, но она должна была выйти замуж. Он симпатизировал одному флотскому лейтенанту, который до войны служил в торговом флоте. Если он уцелеет на войне и вернется, то, возможно, продвинется по службе и когда-нибудь станет капитаном судна. Конечно, по общественному положению он был ниже Кетрин, но Джошуа Девер не придерживался суровых взглядов в этом отношении, в конце концов, он сам тоже не был ровней своей покойной жене. Этот лейтенант казался Джошуа хорошим, надежным парнем, который смог бы заботиться о Кетрин и взять в свои руки управление верфями после его смерти.

Ему также казалось, что этот человек был неравнодушен к Кетрин. Он частенько заглядывал в контору под тем или иным предлогом. Но вне всякого сомнения, разница в общественном положении, по мнению лейтенанта, была непреодолимой, и к тому же, если бы Кетрин дала бы однажды волю своей образованности в его присутствии, больше он не осмелился бы показаться ей на глаза.

Иногда мистер Девер очень желал отвести лейтенанта в сторонку и растолковать ему, что его дочь не принадлежит к тем, кто выбирает себе мужа из списка и что те ее особенности, которые могут отпугнуть любовника, приобретут ценность, когда она станет замужней женщиной. Но поскольку мистер Девер был довольно сдержанным человеком, такого разговора так и не состоялось. Вместо этого он со вздохом пожелал Кетрин научиться придерживать язычок, когда нужно.

После резкого ответа Кетрин беседа за столом не клеилась, поскольку мистер Стифенс разобиделся. Сам Девер не особенно был разговорчив, а Кетрин в душе кипела, возмущенная снисходительным тоном Стифенса, и потому вся тяжесть необходимости поддерживать за столом беседу легла на Лилиан, но она, обычно хранившая за обедом скромное молчание и ничего не имевшая за душой, кроме уверенности в своей привлекательности, с трудом справлялась с этой задачей.

В отличие от своих ровесниц с Юга, она не была обучена искусству привлекать к себе внимание, и в ней не было огонька и задора тех, у кого умение развлекать общество является божьим даром. Так что разговор сидевших за столом сосредоточился на смене блюд, и как только обед закончился, гости не стали задерживаться.

Когда Стифенсы ушли, Кетрин с отцом удалились в его кабинет, чтобы перед сном поговорить наедине за стаканчиком шерри. Джошуа (Кетрин часто удивлялась, как это ее дед с бабкой, бывшие родом из Новой Англии, додумались присоединить такое имя, как Джошуа, к фамилии Девер явно французского происхождения) прикурил и, задумчиво попыхивая сигарой, некоторое время посидел молча, прежде чем начать беседу.

– Стифенс упомянул о форте Уоррен, а это, в свою очередь, напомнило мне о том, что произошло после того, как ты ушла сегодня с верфей.

– А что произошло?

– Один джентльмен из форта Уоррен обратился ко мне с предложением, касающимся некоторых пленных конфедератов. Они хотят, чтобы мы использовали их на работах по строительству судов.

– Пленных?

– Да. Ты же знаешь, как нам не хватает рабочих, а военно-морское министерство требует, чтобы этой зимой мы спустили на воду как можно больше кораблей. Мы неплохо бьем южан на западном фронте, установили морскую блокаду, а теперь еще осадили и Геттисберг, так что весной возможно будет сделать еще одно усилие и покончить с рейдами южан. Наш флот сильнее, и блокада доказывает это, но рейды мятежников просто головная боль.

– Но разумно ли использовать пленных конфедератов? Не будут ли они работать спустя рукава и не займутся ли саботажем?

– У меня возникли такие же сомнения, но майор Ахерн представил мне следующий аргумент: они намереваются использовать пленных только при сооружении торговых судов, нам ведь нужно выпускать и такие корабли, и вряд ли пленные будут плохо работать, это же не то, что строить боевой корабль, который будет стрелять по их товарищам. Зато мы сможем часть наших рабочих перевести на строительство военных судов. Ну и, конечно же, нам придется строго следить за работой пленных, и если они займутся вредительством, мы перестанем их использовать.

– Разумеется, дела пойдут быстрее, когда они придут на верфи, и это дешевая рабочая сила, – размышляла Кетрин.

– Ахерн говорит, они надеются, пленные будут рады провести некоторое время вне тюремных стен, и потому, должно быть, будут хорошо работать, чтобы не лишиться этой возможности.

– Но опасность побега пленных их не беспокоит?

– Они будут в кандалах и под усиленной охраной, и, кроме того, беглецам необходимо пройти слишком большой путь по вражеской для них территории, чтобы добраться до своих. Побег маловероятен.

– Ну что ж! Тогда я не вижу вреда в том, чтобы попробовать!

– И я согласен. Я зайду завтра к Ахерну и скажу ему об этом. Он обрадуется, ведь они мечтают получить денежки, которые я буду платить им за пленных. Единственная проблема для нас с тобой… Возможно, будет лучше, если ты перестанешь ходить на верфи.

– Чепуха! – заупорствовала Кетрин. – Вне всякого сомнения, некоторые старые курицы заквохчут при одной мысли о том, что я буду находиться всего в нескольких стах футах от пленных, но мне до этого решительно нет никакого дела. Не думаю, что моя репутация будет от этого навечно запятнана. Едва ли я буду вступать с ними II контакт. И теперь ведь на верфях будет еще больше работы!

– Да, но сама мысль о том, что молодая женщина находится рядом с пленными… Это не годится, Кетрин!

– О, папа! Я же не стану подстрекать их к бунту! Пожалуйста! Я уверена, все будет хорошо, – она подошла к отцу и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку. – Спокойной ночи, папа!

– Спокойной ночи, дорогая! – сказал со вздохом мистер Девер.

Он понимал, что для Кетрин было неприлично продолжать теперь работу в его конторе на верфях, но он также понимал и то, что позволит ей остаться, потому что лейтенант Перкинс будет заходить туда, чтобы увидеть Кетрин, мужества зайти к ним домой ему, конечно, не хватит.

### Глава 2

– О, мисс, я так взволнована, что у меня голова кругом идет! – беззаботно болтала Педжин, искусными руками закалывая волосы на голове своей хозяйки.

Кетрин улыбнулась:

– Почему, Пегги?

– Как почему, мисс? А пленные? Разве вы не говорили, что сегодня из тюрьмы они придут на верфи? Вы будете в столь опасной близости от этих мятежников! Кто знает, чего от них можно ожидать!

– О, Педжин! – рассмеялась Кетрин. – Возможно, мне не доведется даже подойти к ним. Они будут заняты на строительстве судов, а я буду в конторе. И мне не придется даже выплачивать им заработную плату, мы платим за их работу чиновникам тюрьмы. Я лишь смогу взглянуть на них в окно.

– Ну, мисс Кейт, если вы не боитесь, тогда мне будет страшно за вас! Ведь они очень опасны! Никто не может угадать, на какие коварства и хитрости они готовы пойти. Кстати, мой кузен из Килкени прибыл из Ирландии на иммигрантском корабле, на котором были сотни людей, мэм. Так вот, некий парень из мятежников Рид остановил их судно и заставил капитана корабля подписать займ в сто пятьдесят тысяч долларов, в противном случае он грозил спалить корабль. Все ужасно перепугались, опасаясь, что именно так он и поступит. Ведь прямо у них на глазах он остановил еще одно судно и сжег его дотла, только для того, чтобы вселить в них страх. Нет, мисс, находиться рядом с ними совсем не безопасно!

– Не думаю, чтобы они потеряли все человеческое, Педжин.

– О, мисс Кейт, конечно, я немногое знаю, но вы сами не раз рассказывали о зверствах, что они вытворяют с этими бедными неграми у себя на Юге.

– Да, эти люди, действительно, кажутся мне чрезвычайно склонными к насилию, – согласилась Кетрин. – И все же, подумай, сколько великих граждан нашей страны родилось на Юге: Вашингтон, Джефферсон, Маршалл, Мэдисон. Не все южане звери!

– Ну, мой брат, который служит в армии на Потомаке, говорит, они здорово похожи на английских лендлордов у нас в Ирландии, очень аристократичны, знаете ли, любят пышные речи, но под всей этой красивой оболочкой вы всегда обнаружите свирепого тирана.

– Вполне возможно, что это так, но наши тираны будут в кандалах и под охраной, и потому не думаю, чтобы они сумели нанести мне какой-либо вред.

Прическа Кетрин была уже готова, и она встала и повернулась к Педжин спиной, чтобы горничная затянула ей корсет.

– Сделайте вдох, мисс, – сказала Педжин и, когда Кетрин послушно вдохнула, затянула шнуровку так, чтобы корсет сидел достаточно туго, но не мешал бы дыханию. Затем она быстро завязала шнурки и принялась помогать своей хозяйке надевать множество нижних юбок.

После завтрака Кетрин, облачившись в тяжелый плащ, надела чопорную коричневую шляпку, засунула руки и перчатках в меховую муфту и отправилась со своим отцом на верфи. Обычно они любили пройтись пешком, но в это утро из-за сильного холода взяли экипаж.

Когда их карета остановилась у конторы, фургоны с пленными уже разгружались. Кетрин была взволнована, хотя служанке она в этом не призналась. Чувство опасности, все же, ютилось в ее сердце. За всю свою жизнь ой ни разу не приходилось сталкиваться с южанами, и все, что она о них слышала, – это рассказы об их пьянстве, драках и любви к верховой езде. Кроме того, ей говорили, подбирая неясные выражения, что никакая женщина не может, находясь среди них, чувствовать себя в безопасности. Она так и не поняла, что же именно они делают с женщинами, впрочем, как и весьма смутно представила себе причину, по которой женщина неожиданно становится «падшей».

Более того, аболиционистская литература и рассказы о жестокостях мятежников произвели на нее сильное впечатление и убедили в том, что южане безжалостны и уповают лишь на плетку. Поэтому само присутствие южан здесь, так от нее близко, излучало тревогу, но вместе с тем внушало и определенное любопытство, желание увидеть своими глазами, что же представляют из себя эти почти сказочные людоеды.

Ее отец вышел из экипажа и подал дочери руку, чтобы помочь ей спуститься. Выйдя, Кетрин принялась с большим любопытством разглядывать пленных соскакивавших наземь из фургонов. Все они были небритые, заросшие волосами, в рваной одежде, и неприятное впечатление усиливалось кандалами на их запястьях и лодыжках. Но к своему удивлению, ее первым чувством было не отвращение, а жалость к этим закованным в железо, неухоженным, страдающим людям, дрожащим от холода в своих лохмотьях.

Спрыгнув наземь из фургона, один из пленных повернулся и, заметив Кетрин, посмотрел ей в глаза. Это был высокий мужчина, худощавый и широкоплечий, в его движениях чувствовалась кошачья ловкость и мускульная сила. Он чем-то напоминал тигра из джунглей. Очевидно, всю свою жизнь он провел на солнце, его кожа была совсем коричневой от загара, каштановые волосы выгорели местами почти до белизны, и в уголках его серых прозрачных глаз виднелись светлые морщинки, какие бывают только у людей, привыкших постоянно щуриться из-за яркого солнца.

Его глаза ее заворожили, она пыталась отвести их в сторону, но почему-то не смогла этого сделать. Налетевший с гавани порыв ледяного ветра сбил на сторону ее шляпку, полы ее плаща широко распахнулись.

Человек внезапно улыбнулся, ослепительно и пугающе сверкнув своими белоснежными зубами, а его густые черные брови поднялись в попытке передать ей его мужскую оценку ее лица и фигуры. Не хватало только, чтобы он присвистнул от восхищения. Густо покраснев, она нахлобучила себе на голову шляпку, запахнула плащ и, взяв отца под руку, проследовала в контору.

– Мисс Кетрин, вы видели пленных? – возбужденно крикнул Тедди Матиас, стоявший у окна. – Вы только взгляните на этих бродяг!

– Да, я их видела, – ответила Кетрин, яростно дергая запутавшиеся завязки шляпки.

– Кетрин, что случилось? – ее отец остановился на пороге своего кабинета и посмотрел в ее сторону.

– Ничего, папа, просто меня несколько раздражает вид этих людей в кандалах.

– Кетрин, возможно, тебе не следует…

– Папа, мы ведь уже обсуждали это! Я остаюсь работать с тобой здесь.

Он слегка пожал плечами и зашел к себе в кабинет. Кетрин расстегнула и сняла свой плащ, повесила его рядом со шляпкой и стала приводить в порядок бумаги на своем письменном столе. «Как он посмел!» – кипела она внутри себя. Он посмотрел на нее так дерзко, как не подобает смотреть на женщин закованному в кандалы. Ох уж, эта наглая ухмылка на его лице, когда распахнулся ее плащ! Никто прежде не смел смотреть на нее так! Так люди, принадлежащие к низшему классу, рабочие верфей, смотрели на Педжин и свистели ей вслед, выкрикивая двусмысленности, что, однако, не беспокоило Педжин, она улыбалась и не лезла за ответным соленым словечком в карман. Кетрин же не знала, как ей следовало ответить на ухмылку того мужчины. Ее язык тогда словно прилип к небу, и внутри нее все сжалось тугим узлом.

Тедди Матиас, возбужденный прибытием пленных, как и можно было ожидать от четырнадцатилетнего мальчишки, совершенно не воспринимал ее настроение.

Он прилип к окну, уставившись на южан, и без устали засыпал Кетрин вопросами:

– Как вы думаете, это люди Рида? Или Хэмптона? Может быть, Доусона? Ну и свирепый же вид у них, не правда ли? Они опасны? Они могут сбежать? Поэтому их заключили в кандалы? Не так ли, мисс Кетрин? Чтобы мы стали тогда делать? Нам пришлось бы забаррикадировать дверь, приставив к ней письменный стол, и я стал бы стрелять в них из окна, – он пожал плечами. – Вот только ружья у меня нет.

– Тедди, ты не находишь, что тебе пора приниматься за работу? Я уверена, что охранники сумеют справиться с пленными, если те попытаются бежать.

– Да, мэм, сдается мне, вы правы, – зеленые глаза мальчишки искрились, и, казалось, даже веснушки на его носу приобрели яркую окраску от возбуждения. – Но все-таки, как было бы забавно, если бы они сбежали, правда?

Ей пришлось улыбнуться в ответ:

– Наши с тобой представления о забавном явно не совпадают, Тедди.

Этим утром Кетрин было трудно сосредоточиться. Неожиданно для себя она заметила, что, как и Тедди, ее глаза все время смотрят в сторону окна. Ей стало легче, когда в двенадцать часов пришла Педжин и принесла ленч. Тедди взял свой завтрак и вышел, чтобы съесть его среди рабочих, слушая их байки. Поскольку мистер Девер на ленч уходил в свой клуб, Кетрин ела в одиночестве, если не считать того, что Педжин старалась развлекать ее в это время болтовней.

– Так где же эти мятежники?

– Я покажу тебе, – Кетрин, подвела ее к окну и указала вниз. – Вон там! Они работают на рыболовном судне, которое нам заказала компания «Уитли и сыновья».

– Ну, отсюда мало что можно разглядеть! – с разочарованием сказала Педжин. – Не сходить ли нам туда вроде как на прогулку, мисс?

– Педжин!

– А разве прежде вам не приходилось осматривать корабли, чтобы узнать, как продвигается работа?

– Иногда, но не тогда, когда по всей верфи шатаются пленные конфедераты.

– Ах, мисс Кейт, мне так хочется взглянуть на них поближе, но я боюсь идти туда одна! И что в том дурного?

– Но это же глупо и рискованно, Пег, ты должна это понимать!

– Да ну, мэм, вид девушек их слегка взбодрил бы, ведь они давно сидят в тюрьме!

– Не боишься, что твой вид их взбодрит чрезмерно?

– Было бы интересно!

– Педжин!

– Но ведь навряд ли они осмелятся напасть на меня на глазах у охраны!

– В самом деле, Педжин, иногда то, что ты говоришь, звучит не совсем прилично!

– Я знаю, мэм, – ее смазливое маленькое личико ненадолго омрачилось. – Но мне очень хочется посмотреть на них.

– Когда ты придешь за мной после обеда, возможно, увидишь их, они как раз будут грузиться в фургоны для отправки назад в тюрьму. Они остановились прямо перед конторой сегодня утром.

– О, это было бы великолепно! Ах, мисс Кейт, жизнь стала гораздо интереснее с тех пор, как вы стали работать.

– В самом деле?

– О, да! Теперь я приношу вам сюда ленч и сопровождаю вас назад домой. А Джимми О'Тул, молочник, вы знаете… – Педжин осеклась и покраснела. – Во время ленча он обычно провожает меня пару кварталов, а иногда и после, если освободится, подвозит меня на своем фургоне. Он прекрасный парень с отважными глазами. И хорошо танцует! А какие сладкие речи он говорит!

Кетрин улыбнулась:

– Похоже, что эти сладкие речи производят на тебя впечатление!

– Да уж, это верно, – сказала Педжин и рассмеялась, подумав про себя, что мисс Кетрин тоже не мешало б завести себе какого-нибудь Джеймса О'Тула, который ублажал бы ее и подольстился б к ней настолько, что она оставила б свои мужские привычки и замашки.

Тедди влетел в комнату. Его грудь так и распирало желание сообщить нечто важное.

– Я разговаривал с охранниками! Я ходил к тому судну, для «Увитли». Они там построили всех этих мятежников в шеренгу и раздавали им тюремный ленч, ужасное месиво из бобов, мисс! Один из этих пленных заговорил со мной и сказал, что перекинулся бы со мной в картишки, если б я поставил на кон свои сэндвичи, и потом они все захохотали, и другой парень заявил, что мне лучше побыстрее сматываться, потому что Дженкинс – известнейший пират!

– Дженкинс – один из этих картежников? – спросила Кетрин.

– Да, мэм! И другой из них спросил меня, кто это такая рыжая красотка, а потом он добавил… – он покраснел до корней волос и начал заикаться.

Педжин громко рассмеялась и сказала:

– Продолжай, но то, что они говорили обо мне, можешь опустить.

– Ну вот, а один человек, спокойный такой, он не гоготал, как остальные, сказал мне: «Послушай, кто эта леди с глазами золотистого цвета?»

Сердце Кетрин безотчетно дрогнуло:

– Который из них, Тедди?

– Высокий такой, мисс Кейт, выглядит силачом, волосы у него цвета каштана. Как бы там ни было, – нетерпеливо спешил сообщить Тедди, чтобы его вновь не перебили, – я сказал: «Какие это такие золотистые глаза?» А он улыбнулся и ответил: «Возможно, ты не заметил. Я имел в виду ту леди, что этим утром приехала в экипаже, одетая во все коричневое, с маленькой меховой муфтой и в смешной такой шляпке».

Кетрин задохнулась, возмущенная подобным восприятием ее шляпки, а Педжин подавила смешок.

– Я сказал тогда: «О, должно быть речь идет о мисс Девер!» А он произнес: «Девер!» – и показал на табличку с этой фамилией над дверью в контору. Я сказал: «Да, это дочь мистера Девера». Он поблагодарил меня и отошел за своей порцией бобов.

– И это все, что он сказал? – Кетрин допытывалась, слегка разочарованная.

– Да, мэм! Ну и смешно же все они разговаривают! Как-то медленно, мягко, тянут слова. Я поговорил и с охранниками, их фамилии Джексон и Тантер. Они сказали, что эти пленные – отъявленные головорезы, и непонятно, почему их выпустили на работу.

– Может, они решили напугать тебя? Но там, что, только два охранника?

– О, нет! Их четверо, не считая возниц фургонов.

– А сколько пленных?

– Двадцать пять или тридцать, думаю.

– О, мэм, – вступила в разговор Педжин, – как занятно, что один из них интересовался вами. С какой стати, как вы думаете?

– Не имею ни малейшего представления, Пег, ко считаю, что самое время тебе отнести домой посуду и заодно осведомить всех насчет прибытия пленных. Но не упоминай о том, что один из них расспрашивал обо мне! Это только зря обеспокоит тетю Амелию.

Педжин, округлив глаза, приставила к своим губам указательный палец:

– Я буду молчать, как церковная мышь.

Кетрин опять занялась работой, но вскоре обнаружила, что цифры сливаются, а в ее мыслях все большее место занимает тот мятежник. Она не сомневалась, что это тот самый мужчина, который столь нахально усмехнулся ей этим утром. Почему он расспрашивал о ней Тедди? Почему его заинтересовала ее фамилия? Тетя Амелия наверняка решила б, что он хочет «добиться своего», но поскольку тетя Амелия думала так обо всех мужчинах, которые посещали их дом, Кетрин сомневалась в ее правоте. Она не считала себя одной из тех женщин, за которыми охотятся пройдохи, однако, в представлении Кетрин, тот мятежник походил на охотника за женщинами. Она пожалела, что не знает, как его зовут, и почувствовала, что в этом отношении у него есть преимущество, он уже знал ее имя.

Приход Чарли Кези отвлек ее. Он был старый моряк, слепой на один глаз, и грешил слабостью прикладываться к бутылочке. По его словам, глаз он потерял в драке в Португалии, когда пьяный французский матрос ударил его бутылкой. Неровный шрам виднелся над черным кругом, прикрывавшим пустую глазницу. Но разбитая о его голову бутылка повредила не только зрение, ему стало трудно держать равновесие, что сделало его непригодным к морской службе.

Отец Кетрин нанял Чарли для несложной работы по уборке конторы и дома. Вид у него был страшноватый, почти как у пирата, но Кетрин еще в детстве привязалась к нему, сразу, как только увидела, и часто она старалась, будучи ребенком, ускользнуть от своих домашних опекунов и убежать в доки, чтобы поболтать с Чарли.

Она же была его обожаемой «мисси», и если Бетси преподала ей искусство домохозяйки, то Чарли сделал то же самое в отношении моря. Он научил ее находить курс по звездам, плавать в шторм, разбираться в морской терминологии, он ознакомил ее с каждой деталью судов, он принес в ее детство чудо, он вырезал ей из дерева причудливых зверюшек и рассказывал полные вымысла истории о своих приключениях.

Время шло, а Чарли, казалось, не менялся. Ходил он постоянно в убогой потрепанной одежонке, с вечным запахом рома и, как обычно, пересыпал свою речь морскими, хлесткими выражениями. И все так же восхищался «мисси».

– У тебя достаточно мужества плюнуть на всех этих старых квакуш вот так, – однажды сказал он ей и сплюнул.

– Ну что ж, – сказал он сегодня, остановившись на пороге с метлой в руках, – куча оборванцев у нас тут теперь вместо рабочих. Кажется, на одного из них вы уже положили глаз, мисси?

Это утверждение показалось Тедди таким забавным, что он чуть не упал со своего высокого стула от смеха. Кетрин же сухо ответила:

– Едва ли это так, Чарли.

– Ну, а я-то подумал, что хоть один из них мог прийтись вам по вкусу, а то я еще не видел мужчин, которые бы вам понравились.

– Все они ничего не стоят, – улыбнулась Кетрин.

– Не хохочи так, парень! Надорвешься! Скажу по правде, мне никогда не доводилось видеть более изящно одетых и расфуфыренных франтов, чем южане. Да, однако, помню, плавал я когда-то под командой капитана из Чарльстона… – старик ударился в воспоминания.

Кетрин, слушая в пол уха, дивилась, неужели и этот пленный был до войны франтом? Да, в белоснежно-белой рубашке и костюме хорошего покроя, а не в выцветших грязных лохмотьях серой формы конфедератов, которая теперь была на нем, он выглядел бы совсем по-другому! Однако, в модном ли костюме или в рваном мундире, дремлющие, ждущие своего часа сила и ловкость, мощь и энергия будут всегда при нем. Рассердившись на себя, она отогнала эти мысли. Какая только чепуха не лезет в голову! Она решительно вернулась к бухгалтерским делам.

Она так углубилась в работу, что не заметила, как в комнату вошла Педжин, а та, не желая уходить, без того чтобы увидеть пленных поближе, стояла у окна. Долгое время ей не удавалось ничего рассмотреть интересного, но вот, наконец, она воскликнула:

– Ах, они уже уходят с работ!

Тедди столь отчаянно ринулся к окну, что, споткнувшись, растянулся на полу. Чарли бросил смазывать маслом дверные петли и присоединился к Педжин. Кетрин с нарочито безучастным видом убрала свой письменный стол и заперла его, и лишь потом подошла, и встала рядом с Педжин.

Она сразу же нашла его глазами. Он стоял ближе к концу шеренги и ждал своей очереди вспрыгнуть в фургон. Словно почувствовав ее взгляд, он внезапно поднял голову и посмотрел на окно. Улыбнувшись, он подмигнул ей. Кетрин тут же отошла от окна.

– Вы это видели, мисс Кетрин? – воскликнула Педжин. – Этот пират подмигнул нам! До чего бесстыж! Может, это тот самый мятежник, что расспрашивал о вас?

– Возможно. Это он, Тедди, третий от конца?

– Да, мэм!

– Что? Один из этого отребья расспрашивал тебя о нашей мисси? – в упор спросил Чарли.

– Именно так! Старик встревожился:

– Мне это не нравится, мисс!

– О, ерунда, ты беспокоишься из-за пустяков! – решительно заявила Кетрин и, к своему удивлению, обнаружила, что ее пальцы слегка дрожат, завязывая шнурки шляпки.

– Ну что ж, – сказала Педжин по дороге домой, – должна признать, этот мошенник добился своего.

– Что ты имеешь в виду? – сухо поинтересовалась Кетрин.

Ни сколько не смутившись тоном своей хозяйки, девушка продолжала:

– Я хочу сказать, этот злодей чертовски привлекателен! У меня прямо мурашки по спине поползли, когда он нам подмигнул.

Кетрин чуть было не возразила, что он подмигнул не всем, а именно ей, но вовремя прикусила язык, сообразив, что это было бы неосмотрительно. Да что же это такое с ней сегодня?

Когда они добрались до дома, то обнаружили у себя в гостях одну почтенную матрону со своей дочерью, которые, придя еще днем, задержались, чтобы дождаться прихода Кетрин. Вздохнув, она вынуждена была вести неинтересную ей беседу, удовлетворяя любопытство гостей в отношении пленных, этих опасных мятежников. И словно это было недостаточно тяжким испытанием, ей затем пришлось вытерпеть еще и обед в доме тети Аманды, где ей докучали постоянные упреки и вопросы ее тетки, а также назойливое внимание кузена.

Когда она вновь очутилась дома, усталость была столь велика, что Кетрин готова была выть. Однако она обнаружила, что, несмотря на усталость, не может заснуть. Сначала ее выводили из себя воспоминания о том, как эти все леди брюзжали насчет ее поведения, а затем сами жадно впитывали те сведения о пленных, которые она им сообщала. Потом ее мысли перескочили на надоедливые ухаживания ее кузена Джейми – когда же он наконец оставит ее в покое? Она уже дважды отказала ему, а он все еще продолжает надеяться, осыпая ее приторными до тошноты комплиментами! Конечно, его подталкивает тетушка, которой очень хочется переложить состояние Кетрин в свои сундуки. «Как будто, – фыркнула Кетрин, – я когда-нибудь смогу выйти замуж за труса, который боится идти на войну и деньгами откупается от призыва в армию!»

Затем незваным гостем в ее голове возник образ того пленного, и ей никак не удавалось от него избавиться. Ей было совершенно непонятно, почему он так ее преследует, ведь его наглость была непростительна, и в ее сердце он вызвал неприязнь. Что бы это могло означать? Почему она не в состоянии перестать о нем думать?

* * *

На следующее утро она встала утомленной, но полной спокойной решительности оставаться безучастной ко всему, чтобы не случилось. Так она и поступила, ни разу не подойдя к окну, чтобы посмотреть на работавших пленных. Она не наблюдала за их разгрузкой и ушла еще до того, как они стали садиться в фургоны после работы. Она даже оборвала Тедди и Педжин, когда им вздумалось поболтать о пленных. И в эту ночь она легла в постель с легким чувством торжества и заснула тотчас.

Однажды, несколько дней спустя, после полудня, дверь открылась, и в комнату вошел смуглый спокойный молодой человек, одетый в синюю форму военно-морского флота. Кетрин взглянула, подняв голову от бумаг, и на ее лице появилась радостная улыбка.

– Лейтенант Перкинс, – сказала она, – как замечательно видеть вас снова.

– Мисс Девер. Тедди. Чарли.

– Пожалуйста, присядьте. Как дела на флоте? – спросила Кетрин.

– Прекрасно. Мой корабль скоро отплывает.

– Куда же вы направитесь?

– Будем участвовать в блокаде. Я не имею права говорить, куда именно.

– Разумеется, – Кетрин ему улыбнулась.

Лейтенант ей нравился, и его нечастые визиты доставляли ей удовольствие. Впервые он переступил порог конторы ее отца около года назад, когда она измеряла окна, чтобы сшить на них шторы. Спокойная уверенность и достоинство, с которыми он себя держал, произвели на нее благоприятное впечатление. Довольно серьезный и честный, он редко улыбался, но когда ему приходилось это делать, то в его карих глазах появлялся свет, а лицо излучало внутреннюю теплоту. Он был не очень красив, но на его не совсем правильном лице лежал отпечаток сильного характера, что нравилось Кетрин. В тот день он проводил ее домой, и после она его долго не встречала, пока не начала работать в конторе несколько месяцев назад. С тех пор он стал частенько наведываться в контору, и Кетрин всегда была ему рада, хотя слегка недоумевала, отчего его визиты вдруг участились.

Временами у нее возникала мысль, что Перкинс всерьез заинтересовался ею, но она полагала, что ошибается, потому что он ни разу не попросил у нее разрешение навестить ее дом. Кетрин пришлось себе признаться, что его ухаживания не оставили ее безразличной, хоть она и сомневалась в том, что сможет когда-либо его полюбить.

Флегматичная уравновешенность его характера делала его временами несколько скучноватым, однако, по ее мнению, он, все же, выгодно отличался от большинства мужчин, прежде ухаживавших за ней: он был честен, обладал душевным теплом, и с ним было легко беседовать о вещах, которые ее интересовали. Поскольку она считала его вполне достойным человеком, равным ей, мисс Кетрин Девер, то ей и в голову не приходила мысль, посетившая ее отца: Перкинс, по-видимому, очень боится, что она отвергнет его ухаживания по причине их неравного происхождения.

– Вы уже слышали о пленных, лейтенант? – нетерпеливо поинтересовался Тедди.

– Да, слышал. Я как раз и зашел на верфи на них взглянуть.

Сердце Кетрин яростно забилось у нее в груди, но она заставила себя спокойным голосом произнести:

– Разумеется, вы можете взглянуть, и, если хотите, и отведу вас на стапели, где они сейчас работают над рыболовным кораблем.

Перкинс благодарно улыбнулся:

– Спасибо!

Кетрин наскоро накинула свой плащ, надела шляпку и сунула руки в муфту. Она несколько раз сказала себе, что нет никакой причины волноваться, и, прежде псе го, нет причины сопровождать лейтенанта, но, не обращая внимания на внутренний голос, выскочила из двери. Перкинс обрадовался, он решил, что ее приглашение означает возросшую благосклонность к нему. Он последовал за ней и осторожно поддержал ее за локоть, когда она спускалась по ступенькам.

Когда они шли по территории верфей, его настроение еще больше поднялось, оттого что Кетрин без умолку щебетала, и так весело, как ему еще никогда не доводилось слышать. Ему пришло в голову, что она оживилась, потому что оказалась с ним наедине. Прежде рядом с ними всегда кто-то был, хотя бы тот же Тедди.

– Должно быть, вы с нетерпением ждете отправки на театр военных действий, – сказала она своим приятным голосом.

Его короткий смешок был скорее проявлением чувств, чем выражением веселья:

– Боюсь, что нет. Участие в блокаде побережья – дело скучное: стоим на месте, ждем, наблюдаем. Я бы предпочел погоняться за кораблями мятежников.

Она улыбнулась:

– Все эти рейды южан похожи на истории о пиратах, правда? Когда Чарли Кези мне их рассказывал, у меня всякий раз волосы вставали дыбом, и все равно они мне нравились.

– Должно быть, в детстве вы провели с Чарли много времени.

Она взглянула на лейтенанта озорными глазами.

– Так оно и было! Как только мне удавалось сбежать от моей гувернантки, или экономки, или моей матери. Это было мое любимое времяпрепровождение – слушать рассказы старика Чарли.

Он посмотрел в ее янтарно-желтые глаза с мерцающими золотыми огоньками и почувствовал, что в них тонет.

– Кетрин, я… я…

– А вот и каркас судна, над которым работают мятежники, – весело объявила Кетрин. – Теперь нам только нужно как-то миновать охрану.

– Нам помогут уверенность, ваше имя и моя форма, – прошептал он, крепко сжав ее руку, и почувствовал при касании приятное головокружение.

– Капрал! – Перкинс и охранник отдали друг другу честь. – Я лейтенант Перкинс, а это мисс Девер. Мы пришли, чтобы проверить работу пленных.

– Да, сэр!

Они вошли в наполовину готовый корпус судна. Вокруг них кипела работа, на первый взгляд беспорядочная, пленные стояли, кто на разнообразных подмостках и лесах, кто на лестницах и узких переходах. Охранники находились по краям, их глаза внимательно следили за каждым из мятежников, которые работали, против опасений Кетрин, не спустя рукава, а молчаливо и сосредоточенно. Десятник Джордж Макферсон уже спешил им навстречу; улыбаясь и сдергивая с головы шляпу в знак уважения.

– Мисс Девер, – он сделал маленький смешной кивок, который, по его мнению, видимо, означал поклон.

– Джордж, это лейтенант Перкинс, его интересует, как продвигается работа.

– Ну что ж, я буду рад вам все показать. Вы знаете, – признался он, начиная обход корабля, – я сам никогда бы в это не поверил, но они работают прилежно! Большинство из них – простые матросы, они легко справляются с заданиями, своих квалифицированных рабочих мы перевели на другие участки, потому что с этими ребятами сможем закончить все оставшиеся работы на этом корабле. Должен сказать, они не увиливают от работы, что меня несказанно удивляет.

– Полагаю, они стараются, потому что предпочитают работу на верфях тюремным камерам, – сказал лейтенант. – Для моряков нет ничего страшнее мрачных стен тюрьмы, ведь они привыкли к бескрайним просторам океанов. Я тоже моряк и прекрасно их понимаю.

Кетрин шла рядом с ними, но едва ли слышала их разговор. Ее порыв иссяк, и она злилась на себя. Зачем она пришла? Что за дела ее сюда привели? Почему она не отослала сюда лейтенанта Перкинса одного? Впервые и своей жизни она почувствовала, что не понимает себя и не управляет своими поступками. Неужели дело в том, что ей снова захотелось увидеть этого человека? Как все нелепо!

– А теперь, – сказал Макферсон, – если вы подниметесь сюда… – он принялся карабкаться по лестнице.

За ним было последовал лейтенант, но спохватился и обернулся:

– Подождите! Мисс Девер не может взбираться по лестнице, как мы.

Кетрин взглянула на крутые ступеньки и улыбнулась. Действительно, в кринолине и нижних юбках взбираться ей было бы нелегко, не говоря уже о том, что вид карабкающейся по лестнице девушки мог вызвать неприличную заинтересованность мужчин, работавших внизу.

– Боюсь, что мне и в самом деле не взобраться, – сказала она. – Но вы поднимайтесь! Я подожду вас здесь.

– Но…

– Идите! Я буду здесь в полной безопасности. Я знаю, вам интересно.

Лейтенант благодарно улыбнулся и ринулся вверх по трапу вслед за дюжим десятником. Кетрин, на устах которой еще играла улыбка, повернулась и обнаружила, что смотрит в прозрачные серые глаза, уставившиеся на нее из-под сатанинско-черных бровей. Ее сердце бешено забилось, и она подумала было броситься вверх по лестнице вслед за Перкинсом, но мужчина улыбнулся, изящным жестом снял свою потрепанную шляпу и отвесил ей элегантный поклон:

– Капитан Мэтью Хэмптон, мадам, к вашим услугам.

Подражая тете Аманде, она высокомерно подняла голову, посмотрела сквозь него ледяным взглядом, словно он и не существовал вовсе, и отвела глаза.

– Браво, мисс Девер! – его голос прозвучал тихо и насмешливо. – Даже наши старые матроны Чарльстона не могут так держаться, может, потому, что в сорокаградусную жару очень трудно сохранить столько льда в глазах.

Она демонстративно повернулась к нему спиной и услышала позади себя его негромкий смех:

– Вам не пристало говорить со мной? Моя бабушка Соумс всегда утверждала, что я не подхожу светскому обществу. Конечно, допускаю, – продолжал он игриво, – что на мне одет не самый лучший вечерний костюм, да и обшлага моей рубашки слегка поистрепались, а мои ботинки… – он театрально вздохнул, – нельзя сказать, что они сияют, словно зеркало, – он сделал небольшую паузу. – Господи, девушка, неужели вы не можете хоть немного улыбнуться? Ваша улыбка согрела бы воспоминаниями долгие вечера моего тюремного одиночества.

Она резко повернулась к нему, страстно желая крикнуть, что он груб. и невыносим, но слова не шли у нее с языка. «Я не снизойду до разговора», – подумала она, надменно задирая подбородок.

– Вы привлекательны, – сказал он, и его глаза медленно и беззастенчиво ощупали ее лицо и тело.

Она не сомневалась, он видел сквозь одежду, его глаза ее обнажали. Кетрин ощутила, как ее щеки окрасил румянец смущения, а он только развязно ухмыльнулся, словно прочитал ее мысли. Она закусила губу, пытаясь придумать что-нибудь хлесткое для ответа, но не сумела подобрать слова. Где же лейтенант Перкинс? Почему он не вернется, чтобы выручить ее?

– Пожалуйста, не вынуждайте меня позвать охранника, – холодно произнесла Кетрин.

Горькая усмешка исказила его лицо.

– О, да! Я забыл, я пленный! А вы с вашим приятелем пришли взглянуть на диковинных зверей! Неужели городской зоопарк закрыт? Или посмотреть на людей в кандалах куда забавнее?

– Вы, мятежники, поете, оказывается, совсем другую песню, когда вы сами, а не ваши рабы, находитесь в кандалах. Как же так? Я думала, что кандалы, плети и прочие символы рабства для вас священны. Я считала, вы будете гордиться цепями, что звенят на вас, напоминая звуки вашей родины.

В гневе он застыл неподвижно, и она сжалась от огня, заметавшегося в его глазах. Но он заставил себя расслабиться, и его глаза вновь приобрели стальной оттенок.

– Мисс Девер, – его, прежде протяжное, произношение стало отрывистым и четким. – Бросьте сначала взгляд на то, что творится на вашей родине, прежде чем пытаться оскорбить меня. Посмотрите на женщин и детей, чахнущих и умирающих от непосильного труда на ваших фабриках, взгляните на ваши тюрьмы, ваши заведении для душевнобольных, ваши больницы. Вы видели, чем нас кормят, хотя мы заняты на тяжелых физических работах? Вы видели грязь наших камер, зверства наших охранников? Почему бы вам сегодня, вернувшись домой, не взять в руки Библию, которую вы, высокомерные пуритане, так почитаете, и не ознакомиться с историей о Марии Магдалине. «Пусть тот, кто сам без греха, бросит первый камень». Или эта история считается слишком рискованной для воспитанной молодой леди из Бостона?

От злости Кетрин задрожала. Ей захотелось ударить его по лицу как можно сильнее и крикнуть: «Черт побери вашу наглость!» Так выразился бы ее отец. Но возле нее неожиданно оказался один из охранников.

– Не мешает ли вам этот человек, мисс?

С трудом ей удалось выговорить:

– Нет!

Однако Хэмптон с грязной усмешкой сказал:

– Мы обсуждали с молодой леди вопрос о том, правда ли, что ложась в постель с девушкой из Бостона, рискуешь к рассвету окоченеть.

У Кетрин перехватило дыхание: какая вульгарность! А в следующий момент она взвизгнула, оттого что охранник, размахнувшись винтовкой, ударил Хэмптона прикладом. От удара пленный пошатнулся и упал, но тут же вскочил, как кошка, на ноги. Пригнувшись, он стал, выжидая, кружить вокруг охранника, его мускулы напряглись, он готов был прыгнуть на обидчика.

Его звериная красота и природная ловкость его движений завораживали Кетрин. Его глаза были – холодная серая смерть, из носа и рта капала алая кровь. Охранник медленно поднял винтовку и, прищурив глаз, прицелился.

– Нет! – Кетрин, очнувшись, закричала. – Нет! Остановитесь!

Она бросилась между Хэмптоном и охранником. Хотя винтовка была у охранника, она стала лицом к Хэмптону, признавая в нем главную опасность, несмотря на то, что он был не вооружен.

– Пожалуйста! Вы не должны! У него винтовка! Вас убьют!

Словно глухой, не слыша ее, он отступил в сторону, дуло винтовки последовало за ним, и Кетрин снова ступила между ними. Его невозможно было остановить, в его глазах она читала только ненависть, в них не было страха.

Внезапно ее осенило, и, хотя позже она не могла себе представить, как это ей в голову взбрело, и как, вообще, она смогла это сделать, на ее лице появилась улыбка, а на щеках заиграли ямочки.

– Ну, ну, капитан Хэмптон, – сказала она с напускной суровостью, кокетливо склонив голову, – разве ваша бабушка Соумс не говорила вам, что это дурной тон – убивать человека в присутствии леди?

Растерявшись, Хэмптон замер на месте, и его лицо вновь обрело осмысленное выражение. Он опустил руки с пальцами, крепко сжатыми в кулаки, и громко рассмеялся.

– О Боже, мэм, должно быть в ваше семейное древо вкрался южанин! Я прошу прощения за свой дурной вкус.

– Довольно, капрал, – как ни в чем не бывало продолжила Кетрин, – дело безобидное! Почему бы вам не вернуться на свой пост, а капитану не заняться работой?

– Мисс Девер, что происходит? Что случилось?

– Все в порядке, лейтенант Перкинс, – она закинула голову, чтобы вверху трапа увидеть лейтенанта. – Однако, я немного устала. Почему бы нам не вернуться?

– Конечно, – сказал он озабоченно и спустился вниз. – Извините, что я оставил вас одну здесь, вы, должно быть, скучали.

Легкая улыбка осветила лицо Кетрин:

– Я не скучала, лейтенант!

Насмешливо отдав ей честь, Хэмптон удалился, а Кетрин взяла лейтенанта под руку, и они вышли из трюма. Ее сердце еще билось учащенно, и ей казалось, что теперь она сможет танцевать часами. В ее голове царил хаос, потому что она не могла разобраться в поведении Хэмптона и в своих чувствах. Конечно, он отвратителен, этот Хэмптон, груб, нахален, нагл! Она решила, что невзлюбила его всеми силами своей души. Ей страшно хотелось сделать так, чтобы он испытал боль. То, как он смотрел на нее, было возмутительно и непристойно. Но в то же время у нее возникло какое-то странное, неведомое ей прежде чувство. Его ленивый хрипловатый голос заставлял шевелиться волоски на ее коже. Его голос почему-то напоминал ей бренди, ароматное и легкое, но взрывающееся внутри огнем.

Лейтенант Перкинс, увидев ее раскрасневшиеся щеки и золотистые искорки в глазах от пережитого, понял вдруг, как сильно он любит Кетрин.

– Мисс Девер, вы не стали бы возражать, если я… то есть… не мог бы я как-нибудь навестить вас?

Ома взглянула на него, невнимательно слушая, что он говорит.

– Ну разумеется, лейтенант Перкинс.

Ошеломленный легкостью ее ответа, он чуть было не остановился, однако, тем, что нежно пожал изящную руку в перчатке, покоившуюся на сгибе его локтя.

### Глава 3

Вид огромной фигуры лейтенанта Перкинса, неуклюже восседавшего в гостиной на краешке изящного стула с тонкими гнутыми ножками и державшего в продубленной морским ветром руке хрупкую чашечку чая, был настолько забавен, что Кетрин пришлось прикусить губу, чтобы удержаться от улыбки.

Предугадывая возможное замечание тети по поводу случайного характера ее знакомства с лейтенантом, Кетрин сказала ей, что визит им нанесет молодой человек, с которым ее познакомил отец. Тетя Амелия, не знавшая в Бостоне никаких Перкинсов, полагала, что лейтенант родом из другого города, возможно даже – упаси Господь! – из другого штата. Она надеялась, что его родиной не окажется этот ужаснейший Нью-Йорк или Пенсильвания. Она вспомнила, что в Провиденсе, штат Род-Айлэнд, живет одна известная старинная семья Перкинсов, с которой не стыдно было б породниться, учитывая, что шансы ее племянницы выйти замуж невелики.

Он зашел к ним в первое же воскресенье, как она и предполагала. Когда дворецкий ввел его в гостиную, он неловко поклонился, и Кетрин заметила, что выглядит он очень смешно среди изысканной обстановки их дома. Для нее это было неудивительно: она часто сталкивалась с тем, что многие моряки казались неуклюжими и угловатыми, когда вдруг оказывались вне привычной им обстановки корабля.

Тетя Амелия, ожидавшая, что придет молодой человек, разбирающийся в тонкостях светского обращения, была ошарашена. Однако, придя в себя, завела беседу о погоде и о том, какие подарки следует выбирать близким к надвигающемуся Рождеству.

Лейтенант внимательно слушал, напустив на себя решительно-серьезный вид. Кетрин, развеселившись, вмешалась в их разговор, предложив выпить чаю, и он с благодарностью согласился, хотя, без сомнения, пожалел об этом, когда ему пришлось держать в руках одновременно нелепо маленькие чашечку и блюдце, что делать он, явно, не привык.

– На каком корабле вы служите, лейтенант Перкинс? – спросила тетя Амелия.

Кетрин поняла, что начался инквизиторский допрос, и приготовилась придти на помощь гостю.

– Я плаваю на «Пентакете» под командованием капитана Легрю, мисс Фритэм.

– Лейтенанту Перкинсу доводилось участвовать в погоне за кораблями мятежников, тетушка! Как это интересно, дух захватывает, не правда ли?

Но хотя тетя Амелия и была робка и нерешительна, все же, она принадлежала к роду Фритэмов, и было нелегко сбить ее с толка, когда она приступала к выяснению чьей-нибудь генеалогии.

– Да, дорогая, разумеется! Конечно же, лейтенант гораздо более привычен к морским приключениям, чем, например, я. Вы плавали до войны?

– Да, я служил в торговом флоте.

– О! И вы собираетесь вернуться в торговый флот после войны?

– Море – это единственное, что я знаю. Я вырос там, и сдается мне, что останусь на море до смертного часа.

– Если бы мне суждено было родиться мужчиной, я непременно стала бы моряком! – сказала Кетрин. – Море всегда притягивало меня.

– Кетрин, – пожурила ее тетя, – ты говоришь неподобающие вещи! Скажите мне, лейтенант, где ваш дом?

– Я родом из Нантакета.

Кетрин сумела расслышать, как заскрипели жернова в голове ее тетушки, оттого что она попыталась вспомнить каких-нибудь Перкинсов в Нантакете. Молодой же человек, решим предоставить паруса своей дальнейшей судьбы на волю ветров, сказал:

– Moй отец – капитан корабля, мисс Фритэм.

– Замечательно! – механически произнесла тетя Амелин.

– Вот как? – заинтересовалась Кетрин. – На какой линии?

– Линии Стифенса, – ответил он, сожалея, что не может похвастаться ответом: «У него свой собственный корабль».

– Линии Стифенса? – Амелия просияла при упоминании знакомого имени. – Кетрин, это корабль Генри Стифенса?

– Да, тетя Амелия, но несмотря на это неприятное обстоятельство, это хорошая линия.

– Кетрин! – воскликнула с упреком Амелия, в то время, как Перкинс подавил смех.

Он, горестно уверовав в то, что все надежды на его дальнейшие ухаживания потеряны, вскоре встал, чтобы откланяться. Вежливо он склонился над рукой мисс Фритэм, а затем поцеловал руку Кетрин, при этом легкое пожатие руки и признательный взгляд, полный сердечного тепла, сказали ей, что он понял и оценил ее усилия принять огонь на себя. Кетрин подбадривающе ему улыбнулась и порадовалась, что Перкинсу не довелось попасть под огонь тяжелой артиллерии тети Аманды, раз у ж тихая и слабая тетя Амелия смогла так его напугать.

– Кетрин, – сказала Амелия после ухода лейтенанта, – я не думаю, что он подходящая тебе пара. Какой-то моряк из Нантакета!

Точно таким же тоном она могла б с успехом произнести «какой-то каторжник из Девилз-Айлэнд».

– Ну что ж, насчет этого не стоит волноваться, тетя Амелия, – парировала Кетрин. – Полагаю, вам удалось отпугнуть его. Сомневаюсь, что он вернется.

– Дорогая, ты в самом деле прониклась симпатией к этому молодому человеку?

– Не говорите глупостей, тетя! Я просто думаю, что он хороший человек, и меня злит, что вы не хотите знать ничего, кроме его имени, происхождения и приплыли ли его предки в Америку на «Майском цветке».

На глазах Амелии сразу же показались слезы, но ее чувствительность еще больше рассердила Кетрин, и она взлетела по лестнице в свою комнату и принялась смотреть в окно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Ее нервы начали пошаливать со времени той стычки на верфях пять дней назад.

Перед ее глазами вновь и вновь возникали приклад винтовки, лицо Хэмптона, следовал удар, лицо искажалось, и кровь начинала капать у него из носа и рта. Хоть он и заслужил презрения, но избиение человека в кандалах вызывало у нее отвращение. Без сомнения, нужно было наказать этого наглеца, но брошенная им грубая реплика не могла служить поводом к столь суровому обращению. И что хуже всего, она не видела его среди работавших пленных всю оставшуюся неделю. Его положили в госпиталь? Или в наказание его не допускают до работ? Она вспомнила слова Перкинса о губительности тюремного заключения для человека, привыкшего к безграничной свободе океана, и ей стало больно за этого южанина. Да и в том, что произошло тогда, во многом была ее вина, она это чувствовала. Она повторяла себе, что пленный сам спровоцировал случившееся, что он оскорбил ее… Но с другой стороны, зачем она пришла туда? То был глупый, необдуманный поступок, и она подозревала себя в тайном желании увидеть, как растаптывается достоинство этого наглеца тем, что он, закованный в кандалы, принужден работать на врага. Никак не шли у нее из головы и его горькие слова о жестоком обращении с пленными.

Она заметила, конечно, что их лохмотья совсем не защищали от холода, а кандалы натирали кожу. Решив взглянуть, что им дают на ленч, к своему отвращению, Кетрин обнаружила грязную воду, в которой плавало несколько бобов. «Бесчеловечно отношение людей к себе подобным!» – вздохнула она. Внезапно одна мысль мелькнула молнией у нее в голове, и она, стремглав выбежав из своей комнаты, спустилась вниз по лестнице в кабинет отца.

– Папа? – сказала она, не успев толком отдышаться и чувствуя, что ей мешают говорить тесные объятия корсета. – Папа! Я подумала…

Ее отец, подняв голову, взглянул на нее с интересом.

– …насчет пленных… Я хочу накормить их ленчем.

– Что?!

– Я хочу дополнить их ленч. Я подумала, что неплохо было бы дать им мясо, хлеб и овощи. Нужен еще сок, чтобы у них не было цинги.

– Моя дорогая, что за сумасбродная идея?

– О, папа, я видела тот ленч, что им раздавали! Порции невообразимо крошечны, ты даже не можешь себе этого представить! Мое сердце разрывается на части, когда я вижу их в кандалах, в страшных лохмотьях вместо теплой одежды в зимний холод, поглощающими ту отвратительную пищу, которой их кормят. Я подумала, почему бы мне не помочь им? Достать для них теплую одежду и хотя бы раз в день прилично покормить Ведь это все равно что благотворительность!

Мистер Девер посмотрел на дочь и вздохнул:

– Нет, моя девочка, боюсь, что это как раз тот случай, когда я должен воспрепятствовать твоему желанию.

– Но это не потребует больших расходов! Там не более тридцати человек! Немного времени и труда… хорошая, простая пища… ее нетрудно приготовить… Мисс Вудс не будет в тягость сделать это, и я могу ей помочь. Ты же знаешь, я хорошо смогу все организовать.

– Кетрин, я знаю, что если ты берешься за какое-либо дело, то оно будет хорошо сделано. Расходы меня также не смущают. Но если я позволю тебе это сделать, обидятся военные. Ведь речь идет о пленных врагах! Твоя благотворительность может быть расценена как подрыв авторитета нашей армии. И я сомневаюсь, чтобы тюремное начальство позволило тебе заботиться о пленных.

– Но почему? Ведь это несправедливо! Ты платишь чиновникам тюрьмы за то, что эти люди работают на тебя, а тюрьма из этих денег на них не тратит ни цента! И не позволит другим истратить на них свои деньги?

– Не смотри на меня так! На этот раз твое упрямство тебе не поможет. В самом деле, Кетрин, они военнопленные! Еще несколько месяцев назад эти люди грабили наши мирные корабли, а совсем недавно их товарищи прошли огнем и мечом по всей Пенсильвании до самого Геттисберга! Это те самые люди, которых ты годами ругала, как кровожадных чудовищ и безжалостных рабовладельцев!

– Я по-прежнему осуждаю рабство, но это не оправдывает нас за то, что мы с ними обращаемся с такой же жестокостью, как они с рабами. Мы этим ничего не добьемся, только впустим подобное же зло в свои души! Разве ты не понимаешь, так нельзя!

– Кетрин, боюсь, мне все равно придется тебе отказать.

Кетрин не привыкла к тому, чтобы ей в чем-то отказывали, тем более отец. Она всегда была настроена столь решительно и убеждала его столь аргументировано, что обычно он уступал. Она предприняла еще одну попытку:

– Отец, а если я обращусь к коменданту форта Уорфен и получу его разрешение, тогда ты позволишь мне накормить этих людей?

– О Боже всемилостивый, до чего же ты упряма, Кетрин! Я не хочу, чтобы ты докучала коменданту!

– Я вовсе не собираюсь ему докучать!

Брови отца изогнулись вопросительно дугой, однако, он ответил крайне серьезно:

– Кетрин, думаю, будет лучше, если ты прекратишь ходить на верфи. Тебе не место там теперь, когда на верфях работают пленные. С самого начала было неразумно с моей стороны позволять тебе это. Конечно, для молодой, хорошо воспитанной девушки эти люди представляют собой жалкое зрелище, и вполне естественно, что ты расстроилась. Я полагаю, тебе лучше оставаться дома.

Кетрин была довольна хотя бы тем, что отец напрямую не запретил ей обратиться к коменданту, так как разговор отошел несколько в сторону от этого вопроса. Она начала было страстно протестовать против его запрета ходить на верфи, но тут же передумала. «Пусть попробует обойтись без меня, – подумала она. – Посмотрим, как у него пойдут дела!» Она объявила войну.

Спокойно и холодно она произнесла:

– Хорошо, отец, больше я не буду беспокоить тебя своим присутствием на верфях.

Величественно поднявшись со стула, она удалилась. Джошуа Девер удрученно вздохнул и уронил голову на руки. Ему было порой так трудно с дочерью! В миллионный раз он пожалел, что его жена так рано умерла.

* * *

Педжин Шонесси приуныла, узнав на следующее утро, что ее хозяйка не пойдет в контору.

– О, мисс Кейт, – всплакнула она, подумав о том, что ее прогулкам с Джимми О'Тулом пришел конец. – Как ужасно! Неужели вы не можете переубедить своего отца?

– Наверное, смогла бы, но не собираюсь даже и пытаться, – сказала Кетрин, и в ее глазах промелькнул боевой задор. – По крайней мере, в настоящий момент! У меня пока есть кой-какие другие дела. Папа убедится, что без меня ему будет трудновато управляться с делами в конторе. Не волнуйся, Пегги, я вернусь в контору! И довольно скоро.

Сначала мистер Девер был в полной уверенности, что победа осталась за ним, но вскоре изменил свою точку зрения, и ему не понадобилось много времени, чтобы раскаяться в своем опрометчивом решении. Заказы, квитанции, письма, книги бухгалтерского учета… – все наваливалось. Тедди не успевал, у него не было знаний, ума, навыков Кетрин, о существовании грамматики, пунктуации и орфографии, казалось, он лишь подозревал, а про его почерк вообще лучше было и не упоминать, так что мистеру Деверу было некому диктовать деловые письма. Найти же клерка или секретаря, достойного заменить Кетрин, было в то военное время невозможно. Не прошло и недели, как Джошуа Девер стал придумывать, как бы ему попросить Кетрин вернуться в контору, и в то же время самому при этом не потерять достоинство.

А Кетрин между тем решила устроить званый вечер, на котором должно было состояться выступление струнного квартета. Приглашены были несколько знатных бостонских горожан и полковник Уэлмэн, комендант тюрьмы. Полковник был весьма доволен предоставившейся возможностью пообщаться со сливками местного общества и рассыпался в благодарностях за приглашение. Однако, не причисляя себя к страстным поклонникам струнной музыки, он легко позволил Кетрин отвлечь себя от концерта. Отведя его в угол гостиной (уйти из комнаты и компании мужчины она не могла, так как для женщины это считалось непристойным поступком), она сказала:

– Полковник Уэлмэн, я хочу с вами посоветоваться.

– О, мисс Девер, вы же знаете, я буду рад помочь вам, – сказал полковник польщено.

– Я занимаюсь благотворительностью, как вам, наверное, известно. Прежде мы занимались ею вместе с миссис Каслман, женой генерала Каслмана. Вне всякого сомнения, вы встречались или слышали о ней.

Полковника начало буквально на глазах распирать от тщеславия: Кетрин предполагала, что он вращается в обществе генералов и генеральских жен!

– Конечно же, что за вопрос! – ответил он. – Женщина, достойная всяческого восхищения.

– Да, мне очень не достает ее с тех пор, как они с мужем переехали в Вашингтон. Однако нет надобности говорить, что я хочу продолжить ее труды. Я долго думала, как мне совместить благотворительность с работой на оборону.

– Это достойно похвалы! – пробормотал Уэлмэн, очень сожалея, что женат: состояние мисс Девер выглядело привлекательно и, к тому же, полковнику казалось, он сумел произвести на нее неотразимое впечатление.

Кетрин, отметив про себя, что этот маленький франтоватый человечек очень смахивает на воробья, продолжила:

– Наконец, я осознала, что идеальным решением будет военная тюрьма. Как вы знаете, мой отец использует у себя на верфях некоторых ваших пленных, и мне подумалось, что стоит начать с них. Не находите ли вы, что это чудесная идея?

– Конечно же! Но… что именно вы предлагаете?

– Ну, было бы неплохо, если бы армия, скажем, сэкономила деньги на содержании пленных. Я могу купить им зимнюю одежду, и раз уж они целый день проводят на верфях, мы можем покормить их ленчем. При этом вы не только сэкономите часть отпущенных на содержание пленных денег, но и у вас отпадут хлопоты, связанные с доставкой ленча на верфи.

– Превосходно! Превосходно! – сказал полковник, подумав, что этим светским леди в голову иногда приходят весьма диковинные мысли. – Обратитесь к офицеру, который занимается хозяйственными вопросами тюрьмы.

– Полагаю, что будет лучше, если я предъявлю ему распоряжение за вашей подписью. Вот бумага, чернильница и перо. Напишите, пожалуйста, что вы позволяете мне снабдить пленных одеждой и едой.

Полковник, слегка ошарашенный ее настойчивостью, поспешно черкнул требуемое распоряжение.

* * *

Следующим шагом Кетрин было призвать себе на помощь Педжин.

– Пегги, тебе никогда не доводилось бывать в ломбарде?

– Мне, мисс? Нет!

– Ну, а знаешь ли ты какой-нибудь ломбард?

– Нет! Почему вы спрашиваете о ломбарде?

– Тогда, может быть, лучше обратиться к ювелиру…

– Зачем?

– Видишь ли, Пег, как ты знаешь, у нас с отцом произошла размолвка.

– Конечно, я знаю об этом, мисс. Вид у вашего отца неважнецкий, он сильно переживает. Если бы вы с ним поговорили ласково, он с радостью вновь позвал бы вас в контору.

– Дело не только в этом. Он не позволяет мне заняться благотворительностью в отношении пленных. Я достала разрешение военных властей, но теперь мне нужны деньги.

– Ну, может быть, он и в этом пойдет вам навстречу?

– Может быть, – рассудительно произнесла Кетрин, – но я предпочитаю поставить его перед свершившимся фактом.

– А что это такое?

– Ну… то, что уже сделано. Это вроде бы как пойти и купить себе платье, вместо того чтобы испрашивать на покупку позволение.

– Понятно. Так значит, вы хотите сами заплатить за все?

– Совершенно верно. Но мои карманные деньги вряд ли покроют расходы. Мне придется заложить драгоценности, унаследованные мной от матери.

– О, мисс, только не это!

– Не все, конечно! Только, что необходимо. Они одни принадлежат мне и только мне и к отцу не имеют никакого отношения.

– Но вы сами говорили как-то, что все эти ожерелья и подвески многие годы были фамильными драгоценностями семьи вашей матери.

– Да, это так, и мне страшно не хочется расставаться с ними навсегда. Я надеюсь, что когда папа убедится в моей решимости, то побоится скандала, связанного с тем, что я заложила семейные бриллианты, и, чтобы избежать огласки, он выкупит их, тем самым профинансировав то, что я задумала.

– О, мисс, а разве не было бы проще просто попросить его? Я, например, знаю, что у моего отца ужасный характер, в особенности, когда он налакается, но он всегда потом жалеет, что накричал на меня, и если я улыбнусь ему и назову его «папулечкой», как будто я маленькая, он всегда сдастся и сделает, как я хочу.

– Я не собираюсь заниматься телячьими нежностями! Я права и хочу победить отца, положив его на обе лопатки.

Горничная печально вздохнула:

– Даже не придумаю, что делать! Хотя… подождите! Мой Джимми наверняка знает, как обстряпать дельце! Он башковитый парень, и уж он-то точно бывал в ломбарде, потому что любит иногда сыграть в карты. Я вспомнила, что он как-то рассказывал мне, что закладывал и выкупал сотню раз золотые часы своего дедушки.

– Похоже, он в самом деле может помочь!

И в самом деле, он им помог. Симпатичный, с заостренными чертами лица мужчина небольшого роста и дерзкого вида, Джимми О'Тул уверил мисс Девер, что он вполне справится с тем, что она задумала. Он забрал ее алмазные подвески и вскоре вернулся с деньгами, получив чаевые от Кетрин и поцелуй Педжин за свои труды.

Кетрин сразу же приступила к закупке практичной, дешевой, но теплой одежды для пленных. Она разъяснила миссис Вудс, что им предстоит, и печально посетовала, что, должно быть, переоценила возможности экономки. Одним словом, две недели спустя после отказа отца удовлетворить ее просьбу, Кетрин и Педжин с ворохом одежды, ящиками с хлебом и ведрами супа прибыли в полдень на верфи в семейном экипаже Деверов. Кетрин была похожа на военный корабль, поднявший все паруса. Она торжественно прошагала к тюремному фургону, где раздавали ленч, и сразу же привлекла к себе внимание. Пленные поняли, что сейчас должно произойти нечто необычное, и навострили уши, чтобы уловить, о чем разговаривает эта леди с сержантом Гантером.

– Сержант, насколько я понимаю, вы здесь командуете пленными?

– Да, мисс. Вы хотите пожаловаться на кого-то из них?

– Ни в коем случае!

Задрав нос, она надменно посмотрела на сержанта, полагая, что противника лучше всего застать врасплох, неожиданно на него напав.

– Должна вам сказать, я ужасаюсь состоянию, в котором находятся эти пленные.

Сержант тупо уставился на нее в полном недоумении.

– Я вижу, у вас нет оправданий.

– Но… но, мисс… я не…

– Полковник Уэлмэн, когда мы обедали с ним на прошлой недели, согласился со мной.

Сержант, растерявшись и не зная, куда ему деваться, – приятельница тюремного коменданта! – заикаясь, начал лепетать что-то неразборчивое.

– Сержант, – Кетрин повелительно выставила руку, – я вполне понимаю трудности, испытываемые армией, и хочу помочь, разумеется, с согласия полковника.

Она вручила сержанту распоряжение. Сержант прочитал его и вернул Кетрин:

– Как вам будет угодно, мисс.

– Я рада, что мы поняли друг друга, – она вознаградила начальника караула ледяной улыбкой. – Педжин, приступай!

Пленные, слушавшие этот диалог с острым любопытством, стали свидетелями невиданного зрелища: хорошенькая рыжеволосая девушка приблизилась к ним, держа в руках охапку одежды. Сразу же глаза всех присутствующих устремились на нее. От всеобщего внимания Пержин слегка покраснела. Один пленный, мальчик девятнадцати или двадцати лет, вскочил на ноги и подошел к ней. Это был веселый худой парнишка с полными губами и бойкими темными, почти черными, глазами. С видом светского кавалера, не обращая внимания на свои кандалы, он снял шляпу.

– Позвольте мне, мэм. Хорошенькой девушке, вроде вас, нельзя носить такие тяжести.

Услышав свист и выкрики своих товарищей, он усмехнулся и крикнул им в ответ:

– Некоторые из нас, все-таки, джентльмены!

– Несите одежду сюда, мистер… – сказала Кетрин и сделала вопросительную паузу.

– Фортнер, мэм, – сказал он дружелюбно. – Мичман флота конфедерации Эдвард Фортнер. Куда мне это положить?

– Постойте пока и подержите эти вещи, а мы с Педжин раздадим их. Джентльмены, постройтесь, пожалуйста, в очередь, а мисс Шонесси и я дадим каждому из вас набор теплой одежды. Я заметила, что ваша не совсем подходит к холодам бостонской зимы. Эти вещи куплены в магазине готовой одежды, и потому размеры могут несколько не совпадать, хотя я закупила одежду разных размеров, и мы постараемся подобрать ваш размер. Сержант, я была бы очень вам признательна, если бы вы с вашими людьми принесли еду из экипажа.

После того как одежда была распределена, Кетрин приступила к раздаче супа и хлеба, а Педжин разливала кофе. У пленных голова закружилась от аппетитного запаха горячего супа и аромата кофе, а также от близкого присутствия нежно пахнущих духами, улыбающихся женщин. Они добродушно смеялись и громко переговаривались. Их веселье передалось Кетрин и Педжин, они чувствовали себя счастливыми от того, что сделали доброе дело, и от восхищенных взглядов мужчин.

– Мэм, это самый лучший кофе, что мне довелось пробовать, начиная с 1861 года, это правда, – громко сказал все тот же неугомонный Фортнер. – Единственное преимущество плена – это то, что мы избавлены, наконец, от кофе из цикория, хотя, сказать вам честно, мэм, тюремный кофе ненамного лучше кофе из цикория.

– А что это за диковинка такая, кофе из цикория? – спросила Педжин.

Фортнер объяснил:

– Кофе из цикория делается из орешков этого растения, а не из кофейных зерен.

– А какое отношение имеет кофе к войне? – настойчиво продолжала свои расспросы Педжин.

Пленные рассмеялись, но к их смеху была примешана горечь.

– Блокада, мэм, блокада! Вы знаете, что кофе выращивают в Южной Америке. Так вот, его нужно оттуда еще доставить. А если корабли не могут войти в порт из-за блокады, значит, нет кофейных зерен, нет и кофе. Во флоте дела с кофе обстояли неплохо, потому что мы могли зайти в иностранный порт для его закупки, но на суше солдатам и женщинам я не завидовал.

– Педжин, думаю, нам пора отправляться домой, – смешалась Кетрин, заметив, что Пегги готовится задать еще вопрос. – Не будет ли кто-нибудь из вас так любезен отнести посуду назад в экипаж? Сержант, я полагаю, было бы удобнее раздавать пищу со стола, нежели с фургона. Неплохо было бы, если вы завтра установили стол, хотя бы пару козлов с досками поперек них. Заранее вам благодарна. До свидания, джентльмены. Пойдем, Педжин.

Не успели они дойти до экипажа, как по дороге их перехватил Тедди Матиас с округлившимися от любопытства глазами:

– Мисс Кетрин, ваш отец желал бы поговорить с вами в его кабинете.

Кетрин распрямила плечи и последовала за Тедди.

Педжин пошла к экипажу и стала ожидать ее там, волнуясь за нее больше, чем она сама. Зная, что она победила, Кетрин, сидя в кресле, спокойно выслушала тираду отца, выжидая, когда выкипит его гнев. Он долго метал громы и молнии, упрекал в непослушании, упрямстве, своеволии и наглости, пока, вконец истощенный, не рухнул в свое кресло.

– Папа, я не надоедала военным, ты не прав, – мягко сказала Кетрин. – Я один только раз поговорила с полковником Уэлмэном, и он с удовольствием дал мне свое разрешение. Посмотри, вот его распоряжение. Я не припирала его к стене, как ты утверждаешь. И раз у меня есть его распоряжение, то никак не возьму в толк, что же плохого я совершила?

– Кетрин, я же вполне ясно запретил тебе…

– О, нет, папа, ты не запрещал! Ты не говорил, чтобы я не обращалась к полковнику, также как и не говорил, что запрещаешь мне кормить пленных, даже если у меня будет разрешение полковника.

– Кетрин, ты просто играешь словами, искажая суть вопроса! Если бы ты была мужчиной, из тебя получился бы превосходный адвокат. Смысл нашей беседы, однако, был в том, что я выразил свое нежелание, чтобы ты этим занималась.

– Да, я знала, что ты не одобряешь мой замысел, вот почему я решила сама заплатить за все.

– Сама? Но как?

– Моих карманных денег не хватило бы, конечно же, покрыть расходы, и мне не хотелось пользоваться твоими деньгами, раз уж ты был против. Я заложила мамины алмазные подвески.

– Что? – задохнулся отец. – Ты хочешь сказать, что ты зашла в ломбард и заложила алмазные подвески?

– Разумеется, я не ходила туда сама. Я поручила это приятелю Педжин.

– Кто такая, черт побери, Педжин?

– Папа, ну что за выражения! Педжин – моя горничная. Как бы то ни было, я в самом деле заложила мамины подвески, по крайней мере, это не столь старинные драгоценности, как жемчужное ожерелье или рубиновые серьги.

– Кетрин, я не могу позволить, чтобы ты разбазаривала фамильные драгоценности! – он поднял свои руки в знак капитуляции. – Ты победила! Я выкуплю твои подвески, и пусть с этого момента все твои счета, касающиеся благотворительности, присылают ко мне.

– Благодарю тебя, папа! – она поднялась и поцеловала отца в щеку. – Ты меня простил, и я могу вернуться на работу? Мне бы очень этого хотелось!

Мистер Девер улыбнулся:

– Ну, конечно же, простил! Откровенно говоря, без тебя было ужасно трудно.

Кетрин улыбнулась и возвратилась к ждавшему ее экипажу. В течение всей дороги домой ей пришлось отвечать на тревожные расспросы Педжин, а затем она попыталась объяснить ей, в чем состоит суть блокады. Странно, но она чувствовала себя опустошенной. Была одержана победа, и теперь она будет помогать этим людям, но почему-то все дело показалось ей сейчас мелким. В то время как вокруг гремели битвы, текла кровь, сталкивались глобальные идеи, она была обречена тратить свою жизнь на такие пустяки! Перед ней вдруг предстала картина ее будущей жизни: пожилая старая дева, погрязшая в мелких светских стычках, занимается благотворительностью. Но ведь ей должна была быть суждена другая участь! Она стремилась бороться, сражаться, воевать, творить, созидать! Бросить вызов неосвоенным дебрям, стать женой первопроходца, заботиться о муже, доме и детях, пусть даже в страшных условиях, бороться за выживание и нести свет цивилизации в дикую страну! Или сделать себе карьеру, создать свое дело, бороться с морской стихией и вырывать у нее силой право на жизнь! Искать приключения, броситься очертя голову в рискованное предприятие – чай в Китае, золото в Калифорнии… Все, что угодно, лишь бы не умирать, постепенно старея, от скуки в Бостоне!

– Мисс Кейт, – голос Педжин вторгся в ее мысли. – С вами все в порядке? Ни с того, ни с сего вы вдруг замолчали и ничего не говорите.

– Все в порядке, я чувствую себя превосходно, Педжин. Просто задумалась.

– Вы знаете, что я заметила, мэм? Этого храбреца не было там! Того самого, что подмигнул нам. Как вы полагаете, почему?

– Не знаю, Педжин, я и не заметила его отсутствия, – хладнокровно соврала Кетрин.

– Не понимаю, как это вы могли этого не заметить, мисс, – сказала Педжин, удивляясь. – Он ужасно как красив, тот мужчина.

– Вот как? – это было все, что сказала Кетрин.

* * *

Двумя днями позже Кетрин раскладывала по мискам мясо с картошкой и вдруг, подняв голову, увидела капитана Хэмптона, стоявшего в очереди. Перед ним было три человека. У нее все свело внизу живота, когда ее глаза встретили его взгляд. Он выглядел более худым и бледным, словно болел, но улыбка его была по-прежнему самоуверенной. Выдавая порции пленным, стоявшим впереди него, она почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, а мускулы сжались, словно она собиралась бежать наперегонки.

– Вижу, что вы занялись добрым делом, мэм, – сказал он, когда подошла его очередь, и протянул свою миску. – Разумеется, вы не приняли близко к сердцу то, что я тогда сказал.

Подняв брови, Кетрин ответила:

– Не знаю, я не могу припомнить, что вы мне говорили, – она положила ему лишний ломтик мяса, почувствовав приступ непрошеной жалости при виде его худых запястьев. – Вы заболели?

Он засмеялся странным хриплым смехом:

– Нет, мэм. Дело объясняется проще. Я был в карцере. Видите ли, меня наказали! Я обладаю примечательной особенностью вмешиваться в дела, которые касаются других людей, – он хитро подмигнул. – Но здесь я настолько незаменим, что ваш десятник уговорил тюремных начальников прислать меня назад.

Он перешел туда, где Педжин разливала кофе и раздавала хлеб, оставив Кетрин наедине со словами сочувствия, которые были уже готовы сорваться с ее губ.

Когда она вернулась в контору после ленча, то начала мучить Тедди расспросами:

– Ты как-то говорил что-то насчет пирата по фамилии Хэмптон. Он сдался в плен?

Глаза мальчика вспыхнули:

– Если бы так! Был бой, мисс Кетрин! Он отплыл из Уилмингтона, порта в Каролине, прямо под носом у блокирующих побережье кораблей. Он шел под парусами в туманной ночи, и один только Бог знает, как он выбрался, не столкнувшись ни с одним из наших судов. Ему повезло. Однако наши моряки заметили его, когда он уже вышел из блокадной зоны, и открыли по нему огонь. Тут он развел пары, чтобы удрать. Капитан «Сан-Франциско» так разозлился, что бросился за ним вдогонку. Но Хэмптон направился к мысу Гатерраса.

– Кладбище «Атлантики»? – заворожено спросила Кетрин.

Тедди просиял при этих словах:

– Верно! Ну, Хэмптон знал этот пролив как свои пять пальцев, а капитан «Сан-Франциско» не знал, и его корабль наткнулся на рифы. Хэмптон подобрал спасшихся и пошел в Нассау, где сдал пленных и груз табака и принял на борт провизию и уголь. Затем он направился на север и спалил три наших торговых корабля. Это было в июле, как раз после нападения Рида. Военно-морское командование ошалело от ярости, и в погоню за ним отправили три корабля. Один из них обнаружил его и начал бой. Ох, что это было за сражение! Капитан федерального судна тоже был малый не промах, и они кружили друг вокруг друга, пытаясь подойти на близкое расстояние и в то же время не попасть под бортовой залп. В конце концов, Хэмптон перехитрил своего противника, и тот отступил. Но корабль Хэмптона был сильно поврежден, да и боеприпасы у него кончились, поэтому он направился в один из портов конфедератов. Однако по пути он наскочил на другой корабль, который разыскивал его.

– О, нет!

– О, да! Мятежник знал, что сейчас не место и не время для схватки, и он пытался проскользнуть мимо, подняв на мачте британский флаг. Но на нашем корабле заметили, что одна мачта его корабля сбита и, посмотрев поближе, убедились, что этот корабль побывал в переделке. Ему просигналили приказ назвать себя и объяснить, в чем дело. Ну, Хэмптон и ответил, что его, мол, приняло за корабль янки одно из судов мятежников. «Которое?» – спрашивает наш корабль. «Артемис», – сигналит тот в ответ название своего корабля, и, конечно, же, капитан северян поплыл в том направлении, которое указал ему Хэмптон. Хэмптон скрылся бы, но ему не повезло. Один из двигателей сломался, и он полз, как черепаха. А тем временем наш второй корабль встретился с первым и понял, что разговаривал перед этим с «Артемисом»! И вот он поворачивает и летит вовсю назад и успевает догнать и взять в плен Хэмптона, потому что у того была очень низкая скорость. Хэмптон, конечно, превосходный капитан, и он ловко маневрировал, но его судно было изрядно повреждено да и стрелять ему было нечем. Только поэтому нам и удалось взять его.

– Браво! – послышался низкий голос позади них, и Кетрин с Тедди обернулись.

В дверях стоял Мэтью Хэмптон.

– Парень, ты рассказываешь так, словно сам был там!

– А мне и в самом деле завидно, что не довелось там побывать!

– Ладно! У меня есть для тебя поручение, парень! Мистеру Макферсону срочно понадобились гвозди такого фасона и размера, каких на верфях нет.

– С широкой шляпкой, конечно, – сказала Кетрин и вздохнула. – С тех пор как началась война, достать их очень трудно.

– Совершенно верно. А поскольку мистер Макферсон совершенно справедливо полагает, что нам, пленным, их вряд ли продадут, – он поднял руки, чтоб показать кандалы, и горько усмехнулся, – он хочет, чтобы ты отправился поискать их.

– Хорошо! – Тедди спрыгнул со своего высокого стула, накинул на себя пальто и натянул шерстяную шапочку, обрадовавшись, что может немного прогуляться, ему страшно надоело сидеть весь день в четырех стенах конторы.

Когда он выбежал из парадного входа, Хэмптон закрыл за ним дверь, а затем повернулся лицом к Кетрин. Она внезапно почувствовала страх. Казалось, его сильное мускулистое мужское тело заполнило всю комнату, она осталась наедине с ним. Она забыла, что еще час назад он казался ей худым и больным. Теперь же она заметила, что из закатанных рукавов рубашки виднеются руки, играющие мускулами, а кулаки его размером с пудовую гирю, сам же он похож на зверя, готового накинуться на жертву. Стараясь не подать вида и скрыть свои опасения, она спокойно произнесла:

– Значит, вы тот самый Хэмптон, про которого рассказывал Тедди?

– Он самый, и его рассказ был правдив, – лицо Хэмптона было почему-то невыразительно, но в серых глазах мерцал какой-то странный огонек.

– Не лучше ли вам вернуться? Охранники могут подумать, что вы сбежали.

– Мне не привыкать быть в немилости у охраны!

– Да, уж это точно! – с намеком произнесла Кетрин.

Он засмеялся, но глаза его были печальны. Пружинистой походкой он медленно двинулся к ней, и только цепи позвякивали, отмечая каждый его шаг. Кетрин сглотнула комок в горле и слегка отступила.

– Капитан Хэмптон, мой отец у себя в кабинете, и я полагаю, что с вашей стороны было бы неразумно попытаться…

– Что попытаться? Дотронуться до вас? Поцеловать вас? Ласкать эту мягкую благородную бостонскую кожу? – его голос был низким и хриплым, и Кетрин отступала назад, словно он толкал ее. – Я знаю, вы лжете, мисс Девер. Я наблюдал за конторой и знаю, что до половины третьего ваш отец никогда не возвращается после ленча, а сейчас только полвторого.

– Чарли скоро придет и убьет вас, если вы хотя бы притронетесь ко мне, – сказала Кетрин, боком продвигаясь к двери в кабинет отца.

Хэмптон стоял между ней и дверью на улицу, она знала, что к той двери ей не добраться. Но если ей удастся заскочить в кабинет отца и закрыть дверь на замок…

Нарочито медленно, с деланно угрожающим видом, он подходил к ней все ближе и ближе, не сводя глаз с ее лица.

– Этот старый пьянчуга? Он в запое уже две недели и сегодня вовсе не вышел на работу. А ваш лейтенант исчез. Скажите, не испугался ли он вашей холодной чопорности? Должно быть, вы его отпугнули.

Кетрин сделала еще один шаг назад и стала незаметно нащупывать рукой дверную ручку.

– Я закричу, если вы дотронетесь до меня!

– До верфей далеко, да и слишком уж там шумно! Сомневаюсь, что кто-нибудь услышит ваш крик. И поверьте мне, я сумею моментально заткнуть вам рот.

Внезапно она рывком открыла дверь, бросилась в кабинет и захлопнула дверь за собой, но, несмотря на мешавшие ему цепи, Хэмптон, прежде чем Кэтрин заперла дверь, успел повернуть ручку и толкнул дверь так сильно, что ее откинуло к письменному столу отца и больно ударило бедром об острый угол. Она уставилась на него, напуганная настолько, что все мысли вылетели у нее из головы, а он тем временем хладнокровно закрыл дверь и повернул ключ в замке. В отчаянии она попятилась от него, не в силах оторвать от него глаз, словно завороженная, и вспомнила, что где-то читала о змее, которая удерживает свою жертву, гипнотизируя взглядом, и жертва, не в силах выйти из транса, остается неподвижной, и змея прыгает на жертву, пронзая ее смертельным жалом.

Она уперлась спиной в стену, и тут неожиданно Хэмптон бросился на нее.

Его мускулистые руки схватили ее запястья и прижали их к стене у нее над головой. Весом своего большого, твердого, как камень, тела он припечатал ее к стене. Ни один мужчина не дотрагивался еще до нее, речь могла идти только об энергичных пожатиях руки или о том, чтоб взять ее под руку, и уж, конечно, никто не осмеливался вот так давить на нее своим телом, так мощно и тяжело.

Она задыхалась от возмущения, а он хохотнул, обдав ее жаром своего дыхания, от которого шевельнулись волосы у нее на голове, и еще крепче вдавил в нее свое мускулистое тело.

– Вы что, пытаетесь выпустить из меня дух? – резко проговорила Кетрин, твердо решив не выдавать своего испуга. – На моем животе останется отпечаток букв вашей поясной бляхи!

Хэмптон откинул назад свою голову и разразился громким смехом:

– Неприлично же говорить такое, мисс Девер!

– Я так сердита на вас, что мне не до приличий! – огрызнулась она.

Он посмотрел на нее вниз с высоты своего громадного роста, как бы изучая ее лицо. Его взгляд остановился на ее губах, и он задал вопрос хриплым от возбуждения голосом:

– Вас когда-нибудь целовали, мисс Девер?

– Я не собираюсь обсуждать это с вами!

Он больно сжал ее запястье:

– Отвечайте мне!

– Да!

Он слегка ослабил свою хватку.

– Вас целовали по-настоящему?

Кровь бросилась ей в лицо, и она чопорно ответила:

– Я не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите.

– Да уж, это верно, – сказал он, и его губы припали к ее губам.

Ей показалось, что он хочет проглотить ее рот, он втянул в себя ее губы, в то же время принудив их раздвинуться. Возмущенная, она попыталась сопротивляться, ведь раньше, и в самом деле, ей не приходилось целоваться, были разве что легкие поспешные прикосновения к ее губам, вот и весь ее опыт.

Его поцелуй был настолько яростным, что губы у нее начали кровоточить. Вдруг его язык проник в ее рот, и она задохнулась от удивления. Да что же такое он делает? В голове у нее все смешалось и поплыло, это было варварством, поцелуй, казалось, будет длиться вечно, его язык шевелился у нее во рту, совершая ласкательные, требовательные движения. Затем он убрал его, давление его губ ослабло, и она было подумала, что, наконец-то, он насытился, но вместо этого он опять возобновил поцелуй, опять она ощутила боль, но уже менее резкую, у нее сильно закружилась голова, и она чуть не потеряла сознание. Да когда же он остановится? Его дыхание обжигало ее щеку, его рот, казалось, высасывал из ее легких воздух. И тут внезапно он отстранился.

– Пожалуйста, – еле выговорила она, потрясенная случившимся. – Отпустите меня, мне трудно дышать.

Он зарылся лицом в ее волосы, припав губами к ее уху:

– Это прекрасная мысль, моя дорогая, – хрипло сказал он, и от его учащенного дыхания, громом отдававшегося у нее в ушах, низ ее живота словно судорогой свело, а по спине забегали мурашки. – Снимем ваш корсет, чтобы вам легче было дышать.

– Как вы смеете… – начала она, но у нее тут же перехватило дыхание, и она не смогла закончить.

Он засмеялся:

– Вы соблюдаете приличия до конца, не так ли, мисс Девер? – он носом пощекотал ее шею. – Я чувствую, у вас внутри пылает огненная страсть. Кому-то давным-давно следовало взять вас, объездить как следует, управляя вами твердой, опытной рукой, как необученной и своенравной кобылицей, смягчить вас, заставить вас загореться желанием, и вы бы превратились в страстное, любящее создание, вместо холодной суки, каковой вы являетесь сегодня!

– Почему вы… – вскипела она, не в состоянии подыскать для него достаточно оскорбительного слова.

Его кулаки разжались, и ее руки, упав из-за головы, безвольно повисли по бокам. Затем, нахально глядя ей в глаза, он грубо и бесстыдно провел руками по ее плечам, а потом сжал ее груди, его ладони скользнули вниз ее живота. Внезапно он застонал и притянул ее к себе, обняв своими закованными в кандалы руками, и начал опять целовать ее грубо, исступленно. Она расплавилась в его теле. Его сердце стучало так громко, что ее грудь сотрясалась от этих ударов. Кетрин всеми порами своего естества ощущала и впитывала его твердую сильную мужскую плоть. И тут он резко остановился, и она, чувствуя слабость и головокружение, бессильно на нем повисла.

– Я мог бы овладеть вами сейчас. Вы понимаете это?

Она чуть кивнула головой.

– Но я не намереваюсь делать этого. По крайней мере, сейчас, – он поднял свои руки и больно вцепился пальцами в ее плечи. – Я хочу лишь, чтобы вы знали, я могу покорить вас, несмотря на то, что на мне цепи. Все-таки, я мужчина. Вы можете сделать так, что меня выстегают плетью или бросят в какую-нибудь грязную и темную дыру и будут держать там две недели на хлебе и воде.

Ее глаза расширились, и она начала было говорить, но его пальцы впились в ее плечи еще глубже и больнее, и он сказал:

– Замолчите! Слушайте меня! Вы можете наказать меня за то, что я оскорбил ваш нежный слух бостонской великосветской дамы. Но я могу обладать вами, сломать вашу волю, заставить вас подчиниться. Ваше богатство, положение, ваши холодные манеры не спасут вас, – его слова вылетали у него изо рта короткими и твердыми сгустками звуков, он стал задыхаться, словно пробежал большое расстояние. – Помните это! Если я приму решение и захочу вас, вы будете моей!

Он отпустил ее и, повернувшись, широкими размашистыми шагами пересек комнату. Подойдя к двери, он отпер ее и ушел. Кетрин, обессиленная, опустилась на пол, колени у нее были словно из ваты. «О Боже милостивый!»

Через несколько секунд она поднялась, выбежала в смежную комнату, накинула плащ и шляпку и стрелой вылетела из конторы.

### Глава 4

– Мисс Кейт, с вами все в порядке? Мисс Кейт? – Педжин взывала через закрытую дверь спальни.

Вошла в дом Кетрин стремительно и тотчас же бросилась наверх в свою комнату, словно ее преследовали все исчадия ада. Очутившись в своей комнате и надежно заперев дверь, она без сил опустилась в кресло-качалку. Педжин, встревожившись, пришла узнать, в чем дело, но обнаружила дверь запертой. Кетрин, оцепеневшая от ужаса пережитого, сидела в кресле, даже не замечая, что на ней все еще надеты плащ и шляпка.

– Да, Педжин, – найдя в себе силы, наконец, ответила она. – Пожалуйста, дай мне побыть одной. Все в порядке.

Откинувшись назад, Кетрин стала медленно раскачиваться. У нее в голове метались обрывки случайных, не связанных друг с другом, противоречивых мыслей. Его дыхание, обжигающее ее ухо. Запах его мужского тела. Слегка соленый привкус его губ. Она закрыла в ужасе рот ладонью. Неужели мужчины всегда целуют женщин так? Стал бы настоящий джентльмен целовать леди таким образом? Нет. Ни в коем случае. Это было страшно унизительно. Без сомнения, именно поэтому с южанином нельзя оставаться наедине женщине. Они грубо хватают женщин, лапают, целуют и… и что? Они насилуют! Вот о чем шептались бостонские матроны, когда думали, что она их не слышит! Но об этом они не могли сказать ей, незамужней. Именно этим и пугал ее он! Но что это такое? Ей было неведомо, что это.

Должно быть, это что-то подразумевает такие поцелуи, пылкие, всепоглощающие, и, наверное, при этом возникает внизу живота горячее, такое особое чувство, которое она испытала. Изнасилование, должно быть, похоже на то, что обычно мужчина делает с женщиной в первую брачную ночь. Это она знала, но будучи девушкой, воспитанной в строгих викторианских нравах своей эпохи, она не знала и не решалась спросить, что же именно происходит между мужчиной и женщиной, и, конечно же, никто ей об этом не рассказывал.

В постель ложатся с мужем, мужья целуют жен, но целуют ли они их подобным образом? Ей было трудно это представить. Вероятно, такой поцелуй отличается от обычных поцелуев, как изнасилование отличается от обычных отношений между мужем и женой. Если бы он изнасиловал ее, то жизнь ее была бы погублена, это она шала наверняка. Ее перестали бы принимать в приличном обществе, и ей бы пришлось все время проводить дома с тетей Амалией из-за боязни высунуть свой нос наружу, и у нее был бы ребенок, ведь таковы всегда страшные последствия этого рокового для любой девушки события.

Слезы начали струиться по ее лицу. Почему он хотел причинить ей боль? Почему он ненавидит ее до такой степени, что хотел погубить ее будущее? Ему сделали больно, наказали его плетьми и бросили в грязную одиночную камеру. Очевидно, он решил, что это была она, кто попросил тюремщиков наказать его таким образом. Но почему он счел, что она их просила? И почему… почему при мысли о его глазах, его хрипловатом голосе, его сильных загорелых руках внутри нее возникали какие-то дрожь и тепло? Ничего не понимая, она заплакала, и рыдания долго сотрясали ее тело.

* * *

Два дня она не ходила на работу, сказавшись больной. Эти два дня она провела в крайней тревоге. Что она должна предпринять? Она решила бросить работу. Папа, конечно, будет расстроен, и ее жизнь будет скучна, но в любом случае, это лучший выбор, нежели очутиться опять лицом к лицу с ним и жить в постоянном страхе, опасаясь его нападения.

Временами ее охватывали гнев и ярость: как он посмел считать ее столь мстительной, что вообразил себе, будто это она решила через тюремщиков причинить ему страдания в ответ на его грубость и вызывающее поведение по отношению к ней. Ей хотелось побежать на верфи и сказать ему о том, что он ошибается в своем мнении. Но будет трусостью не вернуться в контору, решила Кетрин. Она никогда прежде не уклонялась от борьбы. Ей необходимо вернуться, она не может позволить ему думать, что он ее победил.

В ее разгоряченный мозг опять начали вползать непрошенные образы – она рисовала его себе под ударами плети и готова была заплакать от ужаса; ей опять чудилось прикосновение его губ к своим, и она испытывала беспокойство и начинала ходить по комнате из угла в угол.

Если бы только она могла поговорить с кем-либо обо всем! Но с кем? Тетя Амелия сразу упала бы в обморок; любая ее подруга знала об этом ровно столько же, сколько она сама; Педжин испугалась бы за нее и умоляла бы рассказать обо всем отцу, а папа… она не могла сказать отцу, потому что он немедленно приказал бы наказать Хэмптона, и не имело значения, что он совершил, для нее мысль о том, что его опять будут бить кнутом, была непереносима. «Мне, по крайней мере, – подумала она яростно, – не приходит в голову избивать людей, потому что они находятся в моей власти».

* * *

На следующий день после обеда в ее дверь постучали.

– Мисс Кейт?

– Входи, Педжин!

Педжин приоткрыла дверь и просунула в щель свою голову, ее глаза оживленно блестели:

– О, мисс, лейтенант Перкинс пришел повидаться с вами!

Педжин нельзя было одурачить выдумкой насчет болезни. Любовная лихорадка – таков был ее диагноз, и причиной тому, по ее мнению, стал тот незадачливый лейтенант, который заходил три недели тому назад и больше не появлялся. Она знала наверняка, что из-за Генри Стифенса или того парня из семейки Миллеров мисс Кейт не стала бы страдать. Значит, вся загвоздка в лейтенанте. И хотя себе она его бы не выбрала – слишком уж серьезный! – ей хотелось, чтобы он обязательно достался Кетрин, раз уж он так по душе ей пришелся. Поэтому-то Педжин чуть не заорала от радости, когда увидела лейтенанта, стоящего в дверях.

– О, в самом деле? – лицо Кетрин прояснилось. – Я сейчас же спущусь вниз.

– Он в гостиной, мисс. И, – добавила она заговорщическим тоном, – мисс Амелия наверху прилегла подремать немного. Хорошо, что это я открыла дверь, а то этот вечно надутый старик Симмонс обязательно доложил бы ей о госте.

Педжин, сама родом из строгой и большой католической семьи, хорошо знала, как трудно улучить минутку, чтобы побыть наедине с кем-нибудь подальше от любопытных глаз родственников.

– Спасибо тебе, Педжин! – Кетрин пригладила свои волосы, поправила воротничок платья и пошла вниз приветствовать гостя.

* * *

Когда она вошла, Перкинс стоял у камина. Она подошла к нему, дружеским жестом протягивая руку. Его глаза осветились радостью, она показалась ему прелестнее, чем когда-либо прежде, и он крепко сжал ее руку.

– Ну, лейтенант Перкинс, а я, признаться, и не ожидала увидеть вас здесь снова, – сказала она, немного поддразнивая.

– Что? Вы посчитали меня трусом? – он улыбнулся ей с высоты своего роста.

Ее близость, тонкий приятный аромат розовой воды заставили его внезапно представить ее в своей постели, и при этой мысли его лицо покраснело.

– Есть и такие храбрецы, что не выдерживают инквизиции моей тетушки и сбегают.

– Ну что ж, я не принадлежу к их числу. Если только вы, конечно, сами не пожелаете прервать наши отношения.

– Нет, ни в коем случае!

– Я очень сожалею, что отсутствовал долго, но дело в том, что вскоре после моего визита мне сообщили о смерти моего отца.

– О, примите мои соболезнования! – она сочувственно дотронулась ладонью до его руки.

– Благодарю вас. Разумеется, я взял отпуск и сразу же поехал в Нантакет и вот только что вернулся. К несчастью, мой корабль отплыл на прошлой неделе, и меня временно назначили в штаб.

– Ох, как вам не повезло! Конечно, в море вам было бы легче перенести утрату.

– У вас очень тонкая, чувствительная натура, мисс Девер.

– Не присесть ли нам? Вы не хотите выпить чаю, лейтенант Перкинс?

– Нет, спасибо, – он сделал небольшую паузу. – Я… я надеюсь, вы не сочтете это слишком самонадеянным и бесцеремонным с моей стороны, мисс Девер, но я очень беспокоился за вас, будучи в отъезде.

– Беспокоились обо мне? Но почему?

Вот это, наверное, и есть тот спокойный и рассудительный человек, которому можно доверить все свои горести и страхи, подумалось ей. Но он был мужчиной, и о таком щепетильном деле, как то, что приключилось с ней, конечно, ей нельзя было с ним разговаривать.

– Я думал о вас, находящейся там, на верфях, рядом с этими пленными мятежниками! Это небезопасно! Только не поймите меня превратно, я думаю, что вы очень храбрая и мужественная женщина, я знаю, что вы чувствуете и почему работаете, и ни в коей мере не осуждаю вас, но, все же, это опасно! И поэтому я приготовил вам маленький подарок.

– О, лейтенант, но вряд ли я смогу принять подарок!

Он улыбнулся.

– Не торопитесь, пожалуйста! Подождите, пока не увидите, что это, – он пошарил в кармане и протянул ей затем свою руку, на ладони лежал маленький, курносый, серебристый пистолет. – Это не сладости и не цветы, но эта вещь куда более полезна, не правда ли?

– О, какой забавный! – вскричала радостно Кетрин.

– Да, и его обычно носят спрятанным в такое место, где его нелегко заметить. Некоторые игроки носят его в рукаве, откуда они могут быстро вбросить его в руку, в случае если игра пойдет рискованная и не в их пользу… Простите меня, возможно, леди не стоит рассказывать подобные вещи.

– О, нет, почему же? Здесь нет ничего дурного! И вы считаете, что мне следует носить с собой это оружие? Но где же я его спрячу?

– Сделайте маленький кармашек для него в своей муфте. Тогда, если вдруг на вас нападут, вы можете просто вынуть руку из муфты, а в ней окажется пистолет.

– Но это обезопасит меня только от нападения на улице!

– Ну да! Ведь в конторе вас могут защитить ваш отец, Чарли и Тедди.

– Но я не знаю, как им пользоваться! У меня нет никакого навыка!

– Ну, этот пистолет – для малых расстояний. Вам трудно будет промахнуться, и тот, кто нападет, будет это знать. А теперь разрешите мне показать вам, как заряжать его и стрелять.

В то время как Перкинс обучал ее владению оружием, Кетрин думала о том, что вот как бесхитростно, сам того не подозревая, он разрешил ее проблему. Она все еще была напугана, но этот пистолет теперь придаст ей храбрость! Пусть только Хэмптон попробует напугать ее еще хоть раз! Она покажет ему, что обладает достаточной выдержкой и хладнокровием, чтобы защитить себя! Она посмотрела на внимательное лицо Перкинса, который оказался от нее совсем близко, подробно объясним ей устройство пистолета, и внезапно ей пришла в голову шальная мысль: а сможет ли он поцеловать ее так, как это сделал южанин?

– Я вам очень признательна, лейтенант Перкинс. Вы очень заботливы.

– Я рад, что вы приняли подарок. Некоторые женщины, наверное, упали бы в обморок при виде пистолета.

– Как видите, я не слабонервна, – рассмеялась Кетрин.

– Как! Да это же лейтенант Перкинс! – послышался с порога голос тети Амелии.

Кетрин скорчила недовольную гримасу и повернулась.

– Добрый вечер, тетушка!

Она спокойно и незаметно опустила пистолет в карман своей юбки.

– Вы, должно быть, сочли меня неучтивой за то, что я не вышла к вам, когда вы приехали, – сказала Амелия, послав в сторону своей племянницы весьма неодобрительный взгляд, – но слуги не сообщили мне о вашем прибытии.

– Прошу прощения, мисс Фритэм. Я пришел, чтобы извиниться перед вами и вашей племянницей за то, что перестал к вам заходить. В связи со смертью моего отца мне пришлось срочно отбыть в Нантакет.

– Как это печально, лейтенант! – недовольство Амелии сразу же уступило место готовности выразить свое самое глубокое соболезнование.

Наконец-то ей представилась возможность оседлать своего любимого конька – разговоры о смерти и похоронах, и она погрузилась в стихию выражений сочувствия.

В конце концов, Кетрин удалось остановить поток скорбных слов, безостановочно извергавшихся изо рта тетушки, сказав:

– Тетя, боюсь, мы слишком долго задерживаем лейтенанта Перкинса. Я знаю, ему нужно возвращаться в морской штаб.

Лейтенант благодарно посмотрел на нее и уловил намек.

– Да, боюсь, я должен идти. Надеюсь, скоро мне опять представится случай навестить вас.

– Когда бы вы не зашли, вы всегда будете желанным гостем, – сказала Кетрин и добавила: – Лейтенант Перкинс, мне понятно, что вы скорбите по усопшему отцу и носите траур, но, возможно, вы зайдете к нам на обед как-нибудь вечером? Неофициально, конечно. Все будет по-семейному.

– Благодарю вас. Мне бы очень хотелось воспользоваться вашим приглашением.

– Отлично. Тогда, скажем, в среду, идет? Мы обедаем обычно в семь.

– Я буду обязательно.

На лице тети Амелии появилось выражение тревоги, и после того, как гость их покинул, она повернулась к Кетрин в волнении:

– О, Кетрин, тебе не следовало этого делать!

– Почему?

– Ну… потому что он в трауре!

– Господи всемогущий, так что, если кто в трауре, так, значит, он становится изгоем? А я-то подумала было, что ему станет легче, если он проведет вечер с друзьями, а не наедине со своим горем!

– Да, но может показаться, что он тебе ближе, чем…

– Чем кто? Он и на самом деле мне ближе, чем кто-либо другой. Я считаю лейтенанта Перкинса своим другом.

– О, дорогая, но что скажет Аманда? – в страхе сжалась Амелия.

– А почему она должна что-либо говорить? Какое это имеет к ней отношение?

– Она же твоя тетя!

– Это верно, но она мне не мать! И нет никакой необходимости ей знать все, что я делаю, точно так же, как мне нет необходимости выслушивать ее мнение.

– А что скажет твой отец?

– Наверное, он скажет: «Великолепно!» Ему нравится лейтенант.

Кетрин покинула гостиную. Вес пистолета в ее кармане давал ей приятное чувство уверенности, на мгновение ее губы изогнулись в улыбке. Вне всякого сомнения, этот отвратительный тип Хэмптон думает, что победил. Как приятно будет увидеть удивленное выражение на его лице.

* * *

– Позвольте мне сделать вам другую прическу сегодня, мэм, – просительным тоном произнесла Пег, расчесывая волосы Кетрин на следующее утро.

Она с удовлетворением заметила перемену в настроении Кетрин, и в нее вселилась непоколебимая уверенность, что ее хозяйка влюблена в этого серьезного лейтенанта. Педжин решила сделать все возможное, чтобы помочь Кетрин заполучить его. Если бы только ей удалось убедить Кетрин обращать больше внимания на свою внешность!

– Зачем, Пегги?

– Просто, чтобы выглядеть по-другому! Немного больше спустим волосы на лоб, мисс Кейт, может быть, добавим пару локонов сбоку…

– Педжин, я же не молоденькая девушка! Мне двадцать четыре года, и не могу я ходить с какими-то легкомысленными локонами на своей голове!

– О, мисс! Вы ведь никогда не пробовали сделать другую прическу! А с этой вы похожи на старую деву!

– Вот как? – Кетрин слегка улыбнулась. – А я и есть старая дева, Педжин!

– Нет, вы будете выглядеть по-другому, если хоть чуть-чуть постараетесь!

Педжин скорчила недовольную рожицу, но, все-таки, затянула волосы Кетрин в строгий узел.

– Кстати, Педжин, тебе нужно кое-что для меня сделать.

– Что, мисс?

– Возьми мои муфты и внутри каждой из них сделай маленький кармашек, примерно вот такого размера, – она показала размер руками.

– Да, мисс, – глаза Педжин сверкнули: никаких сомнений, кармашки предназначены для тайных любовных посланий.

* * *

Отправляясь с отцом в контору, Кетрин почувствовала, как ее сердце забилось. Несмотря на пистолет, она все еще побаивалась капитана, но ее смелость возвращалась к ней, и Кетрин с нетерпением ждала встречи, она была уверена, что не отступит.

* * *

– Капитан, ваша леди вернулась, – прошептал мичман Фортнер, плюхнув на землю рядом с Хэмптоном ящик с гвоздями.

Хэмптон поднял бровь и улыбнулся:

– В самом деле? Стало быть, она выздоровела.

– Если хотите знать мое мнение, сэр…

– Не хочу!

Фортнер ухмыльнулся и, как ни в чем не бывало, продолжил:

– Эта маленькая рыжая плутовка стоит двух таких мисс Девер.

– Фортнер, легко определить, что вы родом из Саванны, у вас нет надлежащего воспитания и вкуса, – насмешливо сказал капитан.

– Ну что ж, я могу допустить, что ваша леди больше смахивает на девушку из Чарльстона, чем из Саванны, но я впервые вижу, чтобы у бостонской девушки лицо было более надменным и заносчивым, чем у любой леди из Чарльстона, – возразил молодой человек.

Хэмптон засмеялся:

– Мой мальчик, я тебе кое-что могу рассказать. У меня ведь на десять лет побольше опыта, чем у тебя, и я выяснил, что подлинная красота – в строении костей. Посмотри на эту девушку, мисс Девер, ее лицо как будто вышло из-под резца античного скульптора.

– Да, такое же холодное, как мрамор!

– А вот здесь уже в тебе говорит недостаток воображения! Всегда следует представить себе, как та или иная женщина будет выглядеть в постели. Твоя маленькая ирландская девчонка будет такой же, как и вне постели, хорошенькой и смешливой. Но я рисую себе свой выбор, с распущенными волосами, без одежды, с лицом, полным страсти. Все, что нужно, понимаешь ли, – это оживить этот образ, разбудить его к жизни, – он дьявольски усмехнулся. – А для этого требуется настоящий мужчина!

– Полагаю, вы?

– Конечно!

– Вы двое! – внезапно расколол воздух сухой, надтреснутый голос. – А ну, хватит болтать! Живо за работу!

– Долг зовет, – сказал Фортнер. – Желаю вам удачи с вашей леди!

Хэмптон вновь стал забивать молотком гвозди, почувствовав себя в приподнятом настроении. Итак, она здесь! У нее хватило духа вернуться, надо отдать ей должное! Он был рад. За последнюю пару дней он стал опасаться, что испуг подействовал на нее слишком сильно. Но скорей всего, она применила обычную женскую хитрость, решив наказать его своим отсутствием. Как только женщины забираются в ваше сердце, так сразу начинают мучить вас, дразнить, кокетничать, зажигать к нас страсть, а затем отступать. Если бы вы находились и их власти, из каприза они обязательно приказали бы нас выстегать плетьми.

Он не собирался поддаваться на такого рода приемы и трюки. Но и запугать ее он не намеревался. Он хотел ее. Ему пришлось весь день призывать на помощь себе всю свою выдержку, чтобы не пойти и не овладеть ею прямо там, в конторе, несмотря на опасность.

Ни одна женщина не смогла еще покорить его сердце, он считал всех их тщеславными и глупыми созданиями, но в то же время находил эту другую половину рода человеческого вполне забавной, восхитительной и способной доставлять усладу мужчинам. Их общество и тела приносили ему подлинное наслаждение, и последние несколько месяцев его жизни были для него тяжелым испытанием. Периоды полового воздержания были ему привычны, таков удел мореплавателя. Но теперь вслед за месяцами, проведенными в море, последовали месяцы заточения в тюрьме, и это наполнило его тело голодом, заставило страстно желать женщину.

Когда она впервые на его глазах вышла из экипажа в тот день и он увидел эти странные золотистые глаза, на его накатила волна такой сильной страсти, что он почти что застонал вслух. С тех пор она постоянно посещала, преследовала его мысли, сон. Она была прелестна, даже ее некрасивая прическа и темные одежды не могли скрыть это, и при одном лишь ее виде у него по телу пробегала дрожь, доставлявшая ему наслаждение и боль одновременно.

Когда его бросили в ту дыру, со спиной – кровоточащей раной, и морили его две недели голодом, думы о ней помогли ему не сойти с ума, поддержали в нем волю. И вместе с тем он проклинал ее за то, что из-за нее его поместили в карцер, и мысленно раздевал ее и овладевал ею бесчисленное число раз.

Мысленно он рисовал себе ее глаза, темно-золотые, наполненные желанием, ее широкий рот с мягкими, возбуждающими губами, ее тело под его руками, обнаженное и блестящее, ее волосы цвета спелого меда, рассыпавшиеся водопадом по подушке. Он чувствовал ее бедра, двигающиеся в такт его бедрам, и слышал ее тихие страстные стоны.

То, что произошло три дня назад, заставило его желать ее еще сильнее. Какими полными и мягкими были ее груди под его пальцами, как опьянял запах ее тела, какими сладкими казались ее никем еще не целованные губы. Он до боли хотел обладать ею, разбудить ее неопытное тело, растопить ее ледяную надменность, быть ее наставником в искусстве любви. Но придется ему обождать, пока не наступит время и не найдется укромное местечко для любви. Нужно ждать, когда наступит время для побега.

Мэтью Хэмптон был не из тех, кто мог бы пересидеть войну во вражеской тюрьме в ожидании обмена пленными. С того самого момента, как его взяли в плен, он постоянно думал о побеге, и работа, которой теперь его заставили заниматься, предоставила ему замечательную возможность. Хотя из его экипажа с ним остался лишь смуглый похожий на обезьяну Пелджо, Хэмптон приступил к формированию своей команды из людей, что были рядом. Он осторожно знакомился с ними, вынося о них суждения, убеждался, что никто из них не станет доносчиком, и предлагал бежать. Прапорщика Фортнера, горячего и отважного патриота Юга, легко было завербовать себе в союзники. Пелджо был образцом верности капитану. Что касается других – ну что ж, Хэмптону доводилось плавать и с лучшими экипажами, но все эти люди ясно выразили свое желание бежать, и с каждым днем они становились все более сплоченной командой, которая признавала в нем своего законного вожака. Конечно, их навыки оставляли желать лучшего, и у него не было представления, как они поведут себя в бою, но ведь новый экипаж корабля не набирают в тюрьме, так что выбора у него большого не было.

Но он не раскрыл им план побега, им не было известно даже, когда он состоится. Его план принадлежал к тем умопомрачительным по своей гениальной простоте задумкам, которые часто имеют успех только благодаря своей неслыханной дерзости. Как только судно, на котором они работают, будет проконопачено, покрашено и спущено на воду, чтобы доделывать мелочи на плаву, они нападут на своих охранников, разоружат их, наденут их форму и поднимут паруса, словно корабль собирается совершить пробное плавание. Это не возбудит подозрений, поскольку пленных привыкли видеть на этом корабле, и к тому же на палубе будут стоять переодетые часовые. Время следовало выбрать абсолютно точно, корабль должен быть готов к отплытию, но не в такой степени, чтобы работы на нем уже полностью прекратились и пленных сняли с него, и в то же время на корабле в момент побега не должно быть вольнонаемных рабочих.

Им понадобятся, и как можно скорее, пища, оружие, навигационные инструменты, одним словом, практически снаряженный корабль. Во всем этом заключался огромный риск, но он должен был пойти на этот риск, он не мог жить, не ощущая под собой палубы свободного корабля. Хэмптон знал, что может добиться успеха, это было вполне возможно. Дикая бесшабашная смелость, которая так часто приводила в отчаянье его семью, сделала его превосходным капитаном. Его бабушка Соумс частенько говаривала ему сурово: «У тебя пиратская душа». И сейчас ситуацией востребовались все пиратские качества его души.

Яростными ударами он вогнал в доску гвоздь. Он обязательно успешно завершит задуманное! Сейчас требуется лишь терпение и решительность, когда наступит время. И когда это случится, он заберет ее с собой.

* * *

Для Кетрин дни быстро ткали свой узор, прерванный лишь подготовкой к Рождеству. Каждый день, кроме воскресенья, она ходила на работу в контору, и каждый день в двенадцать они с Педжин раздавали пленным ленч. Постепенно она запомнила их имена. Жизнерадостный молодой человек был Эдвард Фортнер; человека с серьгой в ухе звали Пелджо; смуглый мужчина с тяжелым южным акцентом, азартный игрок из Лузианы, был Дженкинс; молчуна со светлыми, цвета льна, волосами звали Мэйсон… Всего их было двадцать два человека, и вскоре она познакомилась со всеми, к некоторым даже прониклась симпатией. Капитан, к ее разочарованию, больше не причинял ей никакого беспокойства, но всегда заставлял ее ощущать свое присутствие, он сверлил ее своими глазами, иногда безразлично, а иногда с каким-то странным мерцанием в зрачках.

Частенько он заговаривал с ней, обычно слегка поддразнивая или иронично, и всегда его слова сопровождались несносною ухмылкой. Когда она подавала ему его миску, он часто легким движением поглаживал, лаская, ее руку, незаметно для других, но вполне достаточно, чтобы по спине у нее пробегали мурашки. Однажды, помогая ей ставить в карету пустые коробки, воспользовавшись тем, что экипаж скрывает их от взглядов остальных, он взял ее руку и поднес ее к своим губам. Это длилось мгновение, но ее рука, казалось, еще долго горела в том месте, до которого дотронулись его губы.

Однако в последующие месяцы ничего подобного не повторилось. Он держался отчужденно и равнодушно. Странно, но Кетрин чувствовала свое самолюбие несколько уязвленным. Никто из пленных не скрывал свое восхищение Педжин, за ней увивались, с ней шутили, смеялись и следили за каждым ее движением. Кетрин, конечно, не знала этого, но Хэмптон крепко сдерживал себя, он не мог позволить своей страсти необдуманных проявлений, которые могли б расстроить его план побега. Ему трудно было не потерять голову, когда она находилась рядом, и поэтому он старался держаться от нее на расстоянии.

У Кетрин, однако, было смутное чувство, что он просто пытается ее разозлить. Она убеждала себя, что это беспричинно и неразумно, и что вовсе ей не хочется, чтобы Хэмптон опять доставлял ей неприятности. Но все дело было в том, что она уже настроила себя и приготовилась к выяснению отношений, и то обстоятельство, что никакого выяснения отношений и не намечалось, обескураживало ее и сбивало с толку.

Все больше места в ее жизни стал занимать лейтенант Перкинс. В эти холодные зимние дни, которые не шли, а ковыляли – медленно-медленно, он стал посещать ее дом все чаще и чаще. Иногда он обедал с ними, нередко приходил с коробкой конфет, дорогими духами или букетом тепличных цветов. Он и Кетрин с удовольствием разговаривали о боевых кораблях, внешней политике или же истории военно-морского флота, оставляя тетю Амелию в стороне от беседы. Она скучала с глупым видом, отважно сражаясь с одолевавшей ее дремотой, но никак не хотела покидать комнату, ведь ей было доверено хранить, как зеницу ока, репутацию племянницы. Порой на этом посту ее сменял сам мистер Девер, который получал удовольствие от этих бесед, искусно направляя их. Он был доволен тем, как продвигалось ухаживание лейтенанта.

Аманда постоянно упрекала как Амелию, так и Кетрин. Она рассматривала ухаживание безродного лейтенанта, как и то, что оно благосклонно принимается Кетрин, как личное оскорбление. Тщетно призывала она Кетрин вспомнить о чести семьи, о ее воспитании и происхождении, о ее предках.

– Да кто он такой, этот человек, в конце концов! – разбушевалась она.

– Он очень симпатичный лейтенант флота Соединенных Штатов и мой хороший друг!

– Он никто, вот кто он! Он охотится за твоим именем!

– В действительности, тетя Аманда, полагаю, что жена берет фамилию мужа, а не наоборот.

– Жена! Он говорил с тобой о свадьбе?

Кетрин слегка покраснела.

– Нет, не говорил. Мы всего лишь друзья. Это вы, тетя, полагаете, что лейтенант Перкинс хочет на мне жениться.

– Всего лишь друзья, ха! Меня не проведешь! Он заходит сюда слишком часто для дружеских отношений! Он хочет жениться на тебе, и помни мои слова, его привлекают твои деньги!

– А что в том необычного? Мистер Стифенс зарится на мои деньги, ваш ненаглядный сынок Джейми тоже непрочь заполучить их. А на самом деле, по-моему, лейтенант Перкинс – единственный человек, который заинтересовался мной не из-за моего состояния!

– Кетрин! – хором воскликнули ее тетушки. Хотя она и отрицала, что лейтенант стремится к браку с ней, все-таки, она тайно подозревала, что женитьба на ней входила в его планы, а может быть, являлась его главной целью. Его рукопожатия всегда бывали теплыми, и часто она ловила его задумавшимся, безмолвно глядя на нее. Дважды он, прощаясь, целовал ей руку гораздо более прочувствованно, чем это предполагает этикет – легкое прикосновение губ к руке. Однажды, думала она, он сделает мне предложение. Что ей ответить?

Она не была уверена. Временами ей казалось, что она может дать свое согласие. Он был куда предпочтительнее Джейми Миллера и Генри Стифенса. Она получала удовольствие, находясь в его компании, ей нравилось беседовать с ним, выслушивать его речи. Он уважал ее, спрашивал ее мнение, и, став ее мужем, он не возражал бы против того, чтобы она принимала участие в делах. Она полагала, что они смогли бы работать вместе, например, создать новую пароходную линию или расширить верфи. Это был бы очень неплохой брак, за исключением того, что она его не любила!

Иногда ей вновь приходила в голову та странная мысль, а поцелует ли он ее, когда они поженятся, поцелует ли ее и своими губами, и языком, всем ртом, поцелует ли так, как это сделал Мэтью Хэмптон. Сможет ли он прикасаться к ней так же нежно, как этот мятежник, и сжать ее в объятиях так же крепко, как он? При этой мысли она неизменно краснела. Конечно, ей не хотелось, нет, не хотелось, чтобы Хэмптон все это снова проделал с ней, ведь она девушка с чувством собственного достоинства. И все же мысль о браке возбуждала ее. Разумеется, лейтенант Перкинс будет гораздо более почтительным, он не испугает ее, и ей не будет страшно, когда муж овладеет ее телом. Но разве мысль о первой брачной ночи означает, что она любит его? Она сомневалась в этом.

Она сказала себе довольно сурово, что пора выкинуть все эти глупости из головы. Светлая радостная любовь, описываемая в романах, не существует в реальной жизни, по крайней мере, для нее, и лучше подходить к вопросу о браке более рассудительно. Ей известен весь ужас жизни старых дев. Она знала, что ей нужен свой дом и дети – главная цель ее жизни. Лейтенант Перкинс будет отличным мужем и отцом. Но незвано в ее душе рождался крик: «Я же его не люблю!».

* * *

Шли недели. Кетрин все раздумывала и в то же время жила обычной жизнью. Лейтенант Перкинс пытался угадать ее истинные чувства к нему, скрываемые приличиями, и все размышлял, когда же наступит время попросить ее руку – не поспешит ли он или, наоборот, опоздает? Откажет ли она ему или склонит набок свое прелестное лицо, подставив щеку для его поцелуя?

Ему становилось до боли приятно при одной только мысли о том, что однажды она поднимет свое восхитительное лицо и раскроет губы, чтобы принять его поцелуй. Он мечтал о ней, о том, как он схватит ее и вберет в себя ее рот со всей страстью, которую ощущал в своем теле. Впрочем, нет, лучше ему действовать постепенно, нежно, медленно, чтобы не испугать ее. Сначала он должен позволить себе лишь скромный поцелуй. Позже он углубит свои поцелуи, осторожно откинет прочь сдержанность, и в их свадебную ночь посвятит ее в таинство любви. Эта мысль бросала его в дрожь. Но все это произойдет, напомнил себе он, если только она примет его предложение – когда у него хватит смелости его сделать.

* * *

Но в жизнь молодых людей вмешался военно-морской флот Соединенных Штатов, принявший свое решение и установивший свои сроки: Перкинсу было приказано отплыть через неделю на блокадном судне «Генри Кемнер». Он понял, что предложение нужно делать срочно. Мысль о том, что их отношения так и останутся неопределенными, была ему невыносима.

Тем же вечером, когда пришел приказ, он посетил мистера Девера. Джошуа Девер, несколько удивленный, дружески его приветствовал. Перкинс сел и нервно сжал пальцы в кулаки. Дважды пытался он начать, но останавливался. Наконец, он произнес:

– Сэр, я пришел просить разрешения сделать предложение вашей дочери.

Девер смотрел на него задумчиво, и лейтенант поспешно продолжил:

– Я знаю, что я всего лишь лейтенант, сэр, и мои перспективы на службе не очень многообещающи. После того как закончится война, я намереваюсь вернуться в торговый флот и надеюсь, что когда-нибудь стану капитаном корабля. Конечно, особой роскоши в моей жизни не будет, но я смогу обеспечить жену всем необходимым, и если мисс Девер будет удовлетворена положением жены капитана корабля, то, думаю, все у нас будет хорошо. Сэр, я искренне люблю и уважаю вашу дочь и всегда буду о ней заботиться.

– Я уверен в этом, лейтенант Перкинс, и у меня нет сомнений в том, что из Кетрин получится превосходная жена морского капитана. Кетрин – мое единственное дитя, и она унаследует мои верфи и мое состояние.

Молодой человек покраснел.

– Сэр, у меня и в мыслях не было расчетов на состояние Кетрин. Я…

– Тихо, тихо, молодой человек! А что вы прикажете делать? Отписать все какому-нибудь кузену? Я уверен, что вы не охотник за наследством. Но вы должны рассуждать здраво. Кетрин, разумеется, станет моей наследницей, и я опасаюсь, что, несмотря на все ее способности, она не сможет управлять верфями сама и в то же время заниматься семьей и растить детей. Готовы ли вы облегчить ее бремя?

Лейтенант внимательно посмотрел на него:

– Думаю, что я смог бы с помощью мисс Девер управлять верфями, и надеюсь, что, когда придет время, сойду на берег, чтобы остаться во главе верфей.

– Ну что ж, лейтенант Перкинс, скажу вам откровенно, что благоволю к вам. Однако, должен сказать, что окончательное решение остается за моей дочерью. Как вы знаете, – он коротко улыбнулся, – Кетрин – весьма независимая молодая особа. Она выйдет замуж по своему выбору. Поэтому предлагаю, чтобы вы с моего благословения поговорили с ней об этом.

– Благодарю вас, сэр! – Перкинс поднялся и с чувством пожал руку пожилому человеку. – Она дома?

– Нет, она на концерте со своей тетей и Стифенсами. Я хотел бы предложить вам обождать в библиотеке. Она должна быть в течение часа. Я отправлю ее в библиотеку, а ее тетю в постель, – его глаза блеснули симпатией.

* * *

Кетрин, на которую с левой стороны бросал теплые взгляды Генри Стифенс, а справа испепеляла ненавидящими глазами его дочь, очень жалела, что не осталась дома. Зачем только тетя Амелия приняла приглашение Стифенсов на концерт? Их ложа была слишком мала, Лилиан слишком недоброжелательна, а изъявления влюбленности Стифенса слишком фальшивы. Он сидел рядом с ней и дважды за вечер пытался тайком сжать ее руку своими костлявыми цепкими пальцами, и оба раза они брезгливо отдергивала свою руку.

– Тетушка, – внезапно сказала она, – мне очень не хочется портить вам удовольствие, но у меня страшно разболелась голова. Как вы думаете, не могли бы мы вернуться домой?

Немедленно все стали проявлять внимание, сочувствие и заботу. Мистер Стифенс настаивал, чтобы все они ушли и отвезли ее домой в его карете. Когда же он, наконец, высадил их у дверей дома и уехал, Кетрин облегченно вздохнула. Сообщение дворецкого о том, что отец просил ее зайти в библиотеку, заставило Кетрин слегка огорчиться, так как все, что она хотела сейчас, так это броситься в постель.

Когда она вошла в библиотеку, лейтенант Перкинс вскочил со стула.

– Мисс Девер? Вы рано вернулись.

– Ах, лейтенант Перкинс, какой приятный сюрприз! Но где же отец?

Он печально улыбнулся:

– Боюсь, что это была лишь уловка с его стороны, чтобы разделить вас с тетей. Видите ли, я получил его разрешение поговорить с вами.

Кетрин опустилась на кушетку. Наконец-то это произошло – он решился на предложение! Что же ей ответить? Лейтенант, нервничая, отошел к книжным полкам и, казалось, сосредоточил все свое внимание на корешках книг. В конце концов, он сделал глубокий вдох и повернулся к ней лицом.

– Мисс Девер, вы должны знать о моем отношении к вам. Я думаю, что вы красивая, изящная, умная леди. Вот уже многие месяцы я восхищаюсь вами. Я хотел бы просить вас… стать моей женой, – его голос превратился и шепот в конце фразы.

– Лейтенант Перкинс, едва ли я знаю, что ответить. Я тоже испытываю к вам самые наилучшие чувства, – она немного помолчала. – Но брак – это очень ответственно. Я… я должна подумать. Могу ли я располагать несколькими днями, прежде чем сообщить вам свое решение?

– Конечно, – сухо и официально ответил он. – Однако мне бы хотелось знать ваш ответ до следующего вторника. Во вторник я отплываю на «Генри Кемпере».

– Принять участие в блокаде?

Почему его слова звучали так холодно, так сухо, если он ее любит? Почему у него не вылилась наружу его страсть? Почему он не усыпал ее лицо нежными поцелуями? Он даже не заговорил о любви! Она приказала себе не предаваться глупым размышлениям. Он был не тем человеком, которого легко могли победить страсти, но человеком, который разумно относился к жизни. Он хотел жениться на ней, потому что они прекрасно ладили бы друг с другом и смогли бы создать хорошую, прочную семью. И разве она не стремилась к тому же?

– Да, в блокаде, – ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

Его руки задрожали, и ему захотелось броситься к ее ногам, умолять ее выйти за него замуж, прижать ее к себе и страстно целовать, но он сдержался. Он знал, что ему не следует ее пугать. «Действуй не спеша, сохраняй спокойствие, – говорил он себе, – дай ей время подумать».

– Мне бы хотелось знать, что вы ждете меня, дав обещание. Тогда мне было бы легче оставить вас здесь. Пожалуйста, дайте мне знать до отъезда.

– Обязательно. Мне нужен, пожалуй, вечер, чтобы обдумать ваше предложение. Приходите завтра днем в четыре. Я позабочусь, чтобы тебя Амелия не помешала нам.

– Я приду.

Он не доверял себе до такой степени, что даже не решился поцеловать ей на прощание руку. Вместо этого он повернулся и быстро вышел.

Кетрин пошла к себе наверх и легла спать. Всю ночь она металась в постели. Как выбрать верное решение? Казалось, все хорошо, однако – однако! – ни он не любил ее, ни она его. Тихо она заплакала в подушку и, наконец, заснула, когда за окном уже светало.

Проснулась она совсем разбитая, и вид у нее был не важный. Взглянув на свое отражение в зеркале и увидев усталое, осунувшееся лицо, она сказала:

– Педжин, думаю, сегодня мне лучше надеть бледно-голубое платье. И я позволю тебе сегодня сделать мне другую прическу.

Почему-то ей казалось, что в этот день она должна выглядеть лучше обычного. Педжин радостно захлопала в ладоши.

– О, мисс, это из-за лейтенанта? Вы полагаете, что он сегодня собирается сделать вам предложение?

– Он уже сделал его, и сегодня днем я должна дать ему свой ответ. Приходи за мной на работу пораньше, к двум. А когда он придет, мы должны помешать тетушке зайти в комнату.

– О, мисс, я сама впущу его и не дам никому войти, даже если мне придется заложить засовом дверь! О, мисс Кейт, свадьба! Я так волнуюсь!

– Обожди! Я сказала, что собираюсь дать ему свой ответ, но я не говорила, что скажу «да»!

Лицо Педжин вытянулось:

– О… но, мисс… я знаю, вы его любите! Ну, вспомните, как вы переживали, когда его не было три недели! И он любит вас.

– Так ли это?

– Конечно. Любой может сказать это, увидев, как он смотрит на вас. Ясное дело, что днем вы скажете «да».

Кетрин вздохнула:

– Как мне бы хотелось тоже быть такой уверенной!

Когда Педжин закончила делать своей хозяйке прическу, она отступила на несколько шагов полюбоваться работой своих рук.

– О, мисс Кейт, вы выглядите прекрасно!

Ее платье было холодного бледно-голубого цвета, но ледяной оттенок несколько оживлялся тонкой полосой белых кружев на воротничке и рукавах. Ее волосы были стянуты в шиньон, но свободно ниспадали по сторонам лица двумя локонами, опускавшимися с висков. Она мы глядела мягче, нежнее обычного. Ей пришлось признать, что труды Педжин, и в самом деле, не пропали даром. Она улыбнулась своему отражению, а за ней улыбнулась и Педжин. Но все же в ее внешности оставалось некоторое холодное великолепие.

* * *

Утро в конторе, казалось, еле ползло. Она никак не могла сосредоточиться на работе. Подобно мышке в клетке, ее мысли бегали взад-вперед по одной и той же тропинке. Она обрадовалась, когда вдруг ей подвернулась возможность отвлечься. Двое морских офицеров, казалось, удивились, обнаружив в конторе девушку, но вежливо поздоровались с ней и прошли в кабинет отца. Спустя несколько минут мистер Девер вышел из кабинета.

– Тедди, сбегай к Макферсону и скажи ему, что мне нужен пленный по фамилии Хэмптон.

Кетрин с интересом подняла голову. Что этим офицерам нужно от Хэмптона? Неужели он опять что-то натворил и его навсегда теперь уберут с верфей?

Ее отец повернулся к ней:

– Пока он ходит за пленным, я схожу показать майору и лейтенанту новое блокадное судно, которое строится у нас.

– Хорошо, отец, – рассеянно проговорила Кетрин, так и не уяснив себе причин этого визита.

Она небрежно улыбнулась офицерам, когда они направились к выходу.

Хэмптон растерялся точно так же, как и она, когда Макферсон приказал ему оставить работу и явиться в контору. По дороге к кирпичному зданию конторы он старался расспросить Тедди, но мальчик знал лишь то, что прибыли два морских офицера, а теперь мистер Девер хочет его видеть. У Хэмптона появилось тяжелое предчувствие. Это не из-за девушки! У нее и без того была прекрасная возможность пожаловаться на него еще пару месяцев назад, когда он напал на нее, и все же, она не сделала этого. Ее щедрость по отношению к пленным также после того случая не изменилась. И он сомневался, имела ли она какое-либо отношение к его прежнему наказанию. Скорее всего, нет, его наказали за то, что он чуть было не напал на охранника.

Тогда, вероятно, его план побега раскрыт? Мысленно он перебрал своих людей. Неужели один из них предатель? Едва ли! Возможно, один из охранников подслушал случайное слово или фразу о побеге?

Его мысли внезапно прервались, когда он переступил порог конторы и увидел Кетрин. Как чудесно она выглядела! Изящная, в красивом дорогом платье, отрешенная от всего. Страсть к ней бурной волной нахлынула на него, и его глаза жадно забегали по ее фигуре. Под его взглядом она слегка покраснела и уткнула глаза в стол. Он прерывисто вздохнул, стараясь сдержаться, и с беззаботным видом уселся на стул. Вытянув ноги перед собой, он скрестил руки за головой и уставился на нее своим ленивым взглядом.

К радости Кетрин, между ними был письменный стол. Даже на таком расстоянии она просто физически ощущала его присутствие. Невидимый ток, казалось, перепрыгнул от него к ней, заставив напрячься ее тело и обострив ее нервы. Она чувствовала, как помимо воли ее тянет к нему, тянет, как магнит, этот его пристальный взгляд. Он не говорил ничего, но его глаза ласкали ее, раздевали ее. Задумчиво он провел пальцем по своим губами, и, наблюдая за ним, она вспомнила ощущение его гладких теплых губ на своих губах и бессознательно провела по губам языком. Он улыбнулся, его глаза заблестели. Краска смущения залила ее лицо, и она попыталась сосредоточиться на работе.

– Боюсь, что вам придется обождать, мистер Хэмптон. Отец повел майора и лейтенанта показать новый корабль.

– Не возражаю против того, чтобы подождать, – сказал он, мягко и протяжно выговаривая слова. – По правде сказать, мне это доставляет удовольствие. У вас новая прическа, не так ли?

– Да, я… я удивлена, что вы заметили.

– Я замечаю все, что касается вас, мисс Девер, – его голос ласково произнес ее фамилию, заставив ее звучать более интимно, чем если бы он назвал ее по имени.

Кетрин, ощутив какую-то странную, непривычную теплоту во всем своем теле, почувствовала себя неудобно и отвела от него глаза, неподвижно уставившись в окно, и она была не единственным человеком, кто почувствовал себя неудобно. Тедди тоже ощутил напряжение, повисшее в воздухе, но причина осталась для него загадкой. Он стал неловко переминаться с ноги на ногу.

– А почему бы мне не сходить к мистеру Деверу и не сказать ему, что вы уже здесь? – вызвался он, осененный удачной мыслью, и выскочил из двери, прежде чем Кетрин успела открыть рот, чтобы приказать ему остаться.

Она замерла, уставившись на захлопнувшуюся дверь. Ее словно заморозило, она никак не могла решить, что же ей делать.

– Вы хоть представляете себе, насколько вы прелестны? – спросил он, и от его хрипловатого голоса ее затылок и шею словно укололо множество маленьких иголочек.

Она слегка качнула головой, боясь ответить, боясь слушать его, боясь не услышать сказанное им. Он же продолжал своим спокойным ровным голосом:

– Я хочу вас. Я хочу целовать вас, хочу ощущать во рту сладость вашего языка. Я хочу раздеть вас, прикоснуться к вам, ласкать вас.

Не справившись с собой, она задрожала при звуках его голоса. Она услышала, как он встал и быстро двинулся к ней, но не осмелилась поднять глаза и взглянуть на него. Хэмптон остановился рядом с ней, нежно взял ее руки в свои и поднял ее со стула. Одной рукой он откинул назад ее голову, и она вынуждена была взглянуть на него. Завороженная, она смотрела в его серые глаза, освещенные изнутри каким-то странным светом, которого она не могла понять.

– Пожалуйста, – прошептала она, не имея представления, о чем она просит.

Его голова надвинулась на нее, его губы овладели ее губами, сначала мягко, нежно, затем все сильнее, с жадностью. Он оторвался от ее губ и стал целовать ее лицо, шею, уши. Своим языком он щекотал ей ухо, и она напряглась, почувствовав незнакомое чувство, импульсивными толчками разливавшееся по ее телу.

– О, нет! – шептала она.

– Да, – бормотал он, пощипывая губами мочку ее уха. – О Боже, да!

Его губы опять яростно, свирепо захватили ее губы. Его руки обвили ее тело, прижимая ее все сильней, словно он хотел, чтобы вся ее плоть растворилась в нем. Его язык бушевал у нее во рту, пока она, не отдавая себе отчета в том, что делает, не стала отвечать ему. Ее язык робко вполз в его рот. И тут же его тело сотрясли бешеные конвульсии, а из глубины его горла прозвучал полусмех-полустон. Он буквально смял ее в своих объятиях, продолжая осыпать ненасытными поцелуями. Их языки дразнили друг друга, то отступая, то вновь возносясь глубоко и ласково. Она почувствовала головокружение и, теряя сознание от его поцелуев, охватила руками его шею, цепляясь за него, как за скалу, в поисках опоры в этом неустойчивом мире.

Его губы отстранились, и у нее даже перехватило дыхание от этой потери, но он стал опять целовать ее лицо, уши, щекотать и пощипывать губами ее шею, пока эти его ласки не вызвали у нее из горла короткие, непроизвольные стоны удовольствия.

– Моя малышка, моя любимая малышка, – бормотал он ей в ухо. – Прошло столько времени, столько времени…

– Пожалуйста!

Его дыхание было горячим и учащенным.

– Пожалуйста!

Его пальцы путались в ее волосах, выдергивая заколки, пока они тяжелой массой не рухнули вниз, рассыпаясь по плечам в подставленные им руки. Он застонал и зарылся лицом в ее волосы.

Отдавшись этой неизведанной стихии чувств, она откинула голову, положив ее на изгиб его руки, такой твердой, словно сделанной из стали. Он стал расстегивать крошечные пуговицы ее платья, и при этом его обжигающие страстью губы двигались следом за его руками. Расстегнув лиф, его рука проникла в разрез ее сорочки, нежно сжимая и лаская ее грудь. Он притянул ее к себе и повернул боком, прислонив ее покорное тело к своей груди и руке, в то время как его другая рука сняла вниз сорочку и продолжала свое путешествие по ее груди, и его пальцы добились того, что ее розоватые соски, затвердев, встали.

– Восхитительно! – прошептал он и наклонил голову, чтобы поцеловать тело Кетрин, прикасаясь губами к тем местам, где вольно бродила его рука. Из гортани Кетрин, уткнувшейся лицом в его грудь, послышался полуприглушенный стон.

– О, Кетрин, – произнес он дрожащим неровным голосом, – я забираю назад свои слова о женщинах из Бостона. В тебе – огонь.

Его рука проникала все дальше вниз, разбираясь в складках платья и нижних юбок, пока не легла на ее обнаженный живот. Кетрин непроизвольно задержала дыхание, всхлипнув при этом прикосновении. Он успокоил ее, покрыв поцелуями столь страстно, что у нее закружилось в голове. Она вцепилась в его рубашку, смытая волной страсти в океан желаний, преследуемая странными, первобытными чувствами, о существовании которых в себе она не подозревала. Он затерялся внутри нее, а ее губы и тело, покорные его рукам, возбуждали в нем пламя диких инстинктов.

Однако вскоре звуки мужских голосов донеслись с улицы и заставили их очнуться от захватившей их страсти. Ее отец и те двое офицеров! Он стоял, не сводя глаз с ее лица, тяжело дыша, разгоряченный желанием. Их взгляды встретились. От испуга Кетрин была не в состоянии пошевелиться. Он сделал глубокий вдох и на секунду закрыл глаза. Постепенно его дыхание возвратилось к обычному ритму.

– Быстрее в кабинет и приведите там себя в порядок, я задержу их здесь, – коротко приказал он.

Она вихрем повернулась и вбежала в кабинет отца, закрыв и заперев за собой дверь. Хэмптон уселся в кресло и принял скучающий вид, накрыв шляпой подозрительную выпуклость в своих штанах. Кетрин прислонилась к двери с обратной стороны и дрожащими пальцами натянула на плечи сорочку и застегнула перламутровые пуговички, которых у нее на платье было превеликое множество.

Дверь с улицы отворилась, и она прижалась ухом к филенке, чтобы подслушать, зачем же вызвали Хэмптона. Сначала ничего не было слышно, кроме топота входящих, затем донесся голос ее отца:

– Где же моя дочь?

В ответ последовал ленивый протяжный бас Хэмптона.

– Закрылась в кабинете. Кажется, она не в восторге от моего общества.

Кетрин схватилась обеими руками за свои пылающие щеки. Как он только мог произнести это так обыденно, как ни в чем не бывало, после всего, что случилось! Она знала, что вина отчетливо читалась бы сейчас на ее лице. Неловкими движениями она попыталась затянуть свои густые волосы опять в узел. Но все ее заколки и шпильки были разбросаны по полу смежной комнаты. По ее щекам заструились горячие, обжигающие слезы. Что с ней? Все те страшные, позорные вещи, которые он с ней вытворял… Она теперь никогда больше не сможет с гордостью и достоинством высоко держать свою голову! Боже, и она не сопротивлялась ему, не угрожала пистолетом, даже не протестовала! Она всего лишь безвольно стояла и позволяла ему делать с собой все, что ему хотелось – и даже отвечала на его ласки! Она вспомнила, как целовала его, и в отчаянии зажала свой рот. Ей было приятно! Ей нравились его поцелуи и ласки! Она наслаждалась грубо, первобытно, как прежде не наслаждалась так ничем! Господь всемогущий, неужели она распутница? Неужели – одна из тех развратных женщин, о которых приличные леди говорят лишь шепотом?

В той комнате между тем ровный гул голосов был прерван чистым, веселым смехом Хэмптона.

– Без сомнения, джентльмены, – оборвав смех, холодно сказал он, – не можете же вы ожидать, чтобы я рассказал вам о водных глубинах на подходе к Чарльстону! Разве с моей стороны был когда-нибудь дан повод думать обо мне как об изменнике?

Кетрин пожалела, что не может запустить в него чем-нибудь тяжелым. Как он мог, как осмелился быть таким невозмутимым и собранным, в то время как она дрожала и была совершенна растеряна! Теперь ей нельзя было выходить замуж за лейтенанта Перкинса. Ведь если он обнаружит в ней такие вульгарные наклонности, это вызовет у него отвращение! Только… а вдруг, это и есть то, чем занимаются женатые люди? Возможно, Перкинсу это доставит такое же удовольствие, как капитану? Может быть, этот позыв к греху будет удовлетворен в браке? Если же она не выйдет замуж, то не подтолкнет ли ее первобытное естество на совершение чего-то ужасного? Не станет ли она «падшей» женщиной?

Может, брак является для нее единственно возможным достойным выходом из этого положения? И все же, не будет ли это обманом бедного лейтенанта Перкинса?

– Кетрин? – ее отец легонько постучал в дверь. – Можешь выходить, людоед ушел.

Кетрин задохнулась от неожиданности. Как ей посмотреть отцу в глаза? Взяв себя в руки, она заставила себя успокоиться. Отец не должен ничего заподозрить.

– О, папа, я и не пряталась от него, – сказала она, сама удивившись тому, что ее голос не задрожал.

Она открыла дверь:

– У меня так сильно разболелась голова, что пришлось распустить волосы и немного отдохнуть у тебя на диване.

– А как сейчас себя чувствуешь?

Кетрин не могла различить ни тени подозрения в его голосе, лишь подлинная тревога за нее. Она ухитрилась изобразить слабую улыбку:

– Думаю, что это от нервов, папа. Лейтенант Перкинс попросил меня выйти за него замуж.

Ее отец проглотил наживку.

– И каков же был твой ответ?

– Я еще не решила, но сказала ему, что дам ответ сегодня днем. И мне трудно решить, что сказать.

– Он будет тебе хорошим мужем, Кетрин. Надеюсь, ты примешь его предложение.

– Но я ведь… я не люблю его, – сказала она вполголоса.

– Любовь – не единственная сторона брака, моя дорогая. Уважение, сходство характеров, дружеское расположение тоже немаловажны.

Она посмотрела на него, в ее глазах блестели слезы:

– Может быть, я не достойна его!

– Ну, хватит, Кетрин! Не глупи! У лейтенанта будет отличная жена.

– Если ты не возражаешь, папа, то, думаю, мне лучше пойти сейчас домой. Я хотела бы еще немного подумать перед его приходом.

– Конечно, дорогая!

Кетрин, упрятав всклокоченные волосы под шляпку и надев плащ, отправилась домой. Однако, пройдя уже часть пути, она внезапно повернула и пошла в другой, менее респектабельный, но не менее приличный квартал Бостона. Подойдя к маленькому чистенькому домику из красного кирпича, она постучала большим молотком в дверь. Вскоре дверь открылась, и перед ней предстала миниатюрная седоволосая женщина с живыми черными глазами.

– Кетрин! – вскричала радостно она, простирая к гостье руки.

– О, Бетси! – Кетрин бросилась, в объятия старой экономки. – Бетси! Я в отчаянии!

– Что? Моя милочка, да ты плакала! В чем дело? Бетси провела ее в опрятную маленькую кухню, где преобладали желтый и белый цвета, усадила за стол и поставила перед ней чашку горячего шоколада и тарелку с домашним печеньем. Так у нее было заведено встречать добрых друзей.

– Теперь рассказывай мне все-все, – проговорила она, устроившись поудобнее в кресле напротив Кетрин.

И Кетрин начала повествовать о своих несчастьях, нескладно и путано: лейтенант, его предложение, ее чувства к нему, капитан мятежного корабля… Впрочем, она опустила в своем рассказе ряд подробностей, поскольку даже Бетси она была не в силах признаться, что случилось нечто большее, чем простой поцелуй.

– Ну, ну, – сочувственно успокаивала ее Бетси, – все это звучит не так уж страшно.

– О, Бетси, как ты не понимаешь! – взвыла Кетрин. – Я ненавижу его! Он представляет собой все, что я презираю: он жестокий, упрямый, грубый, наглый, не уважает ни меня, ни какую другую женщину, и все же я наслаждаюсь его поцелуями! Что же я тогда из себя представляю? Я не могу выйти замуж за лейтенанта Перкинса, ведь дело кончится тем, что он обнаружит во мне развратные наклонности! Но, с другой стороны, для меня он будет идеальным мужем, только я не люблю его! И в то же время мне не хочется остаться старой девой, когда вся жизнь будет состоять из чаепития, благотворительности и сплетен! Я хочу… о, я не знаю, чего хочу! У меня в голове все смешалось! – поток ее беспорядочных мыслей иссяк.

Бетси утешительно погладила руку Кетрин.

– Кетрин, я никогда еще не видела тебя столь расстроенной. Думаю, что это означает лишь одно: ты влюбилась.

– Нет! Ерунда!

– Нет, не ерунда! Ты огорчена, у тебя все перемешалось в голове, потому что впервые серьезно задеты твои чувства. Ты не привыкла, чтобы тобой руководили чувства, а не разум, и потому ты удручена и пытаешься с этим бороться, а дело кончается тем, что ты чувствуешь себя еще хуже.

– Ну уж я бы наверняка это знала, если бы влюбилась!

– Иногда люди сами этого не осознают. Или не желают допустить это. Но если ты не влюблена в лейтенанта Перкинса, то почему же чувствуешь себя столь взбудоражено? Мне все-таки кажется, что ты сможешь принять, как всегда, разумное решение.

Кетрин, внимательно глядя на Бетси, размышляла над ее словами.

– В тебе всегда было море любви, Кетрйн, но ты должна была сдерживать ее. В мое время к этому относились не так строго, как сейчас, даже в Бостоне. Люди не притворялись, будто им не нравятся поцелуи. Конечно, нельзя поддаваться низменным инстинктам и совершать грех, позволяя мужчине заходить до свадьбы в своих вольностях слишком далеко, но в браке это все нормально и даже прекрасно. Насколько я могу догадываться, ты просто желаешь поцеловать твоего молодого лейтенанта.

Она замолчала.

– Да, мне было бы интересно узнать, каким будет его поцелуй, – призналась Кетрин.

Бетси энергично затрясла своей седой головой в так согласия:

– Это совершенно естественно! Ты должна сдерживать себя до свадьбы, конечно. Но убеждение, что молодой девушке не следует желать, чтобы ее целовали, – сущая чепуха. Ты любишь этого молодого человека и хочешь, чтобы он поцеловал тебя, только не желаешь признаться себе в этом.

– А как же быть с капитаном Хэмптоном?

– Ах, с ним! – Бетси фыркнула. – Видишь ли, лейтенант Перкинс – прекрасный молодой человек, который уважает тебя и хочет на тебе жениться. Ни за что на свете он не стал бы компрометировать тебя. И хотя, без сомнения, он хочет тебя, он будет ждать, пока вас не соединят узы брака. В то же время этот парень Хэмптон – один из тех дикарей-южан, у которых нет уважения ни к чему. Ему хочется поцеловать тебя, так он и поступает, совершенно не задумываясь о твоей репутации. Ты получила от этого удовольствие, и в этом нет ничего дурного. Конечно, это грешно – давать выход своей страсти, но чувствовать так вполне естественно, особенно в тот момент, когда тебе страстно жаждется поцелуев, хотя бы даже и от другого мужчины.

Кетрин водила пальцем по маленькой трещинке на поверхности стола, осмысливая то, что сказала ей эта умудренная опытом старая женщина. Странным образом в ее словах Кетрин находила смысл. Возможно, она и в самом деле любит лейтенанта. Возможно, в этом и кроется причина ее глубоких и сложных переживаний. Возможно, она получила удовольствие от ухаживаний капитана, потому что хотела, чтобы все это с ней проделал Перкинс.

– Так что же мне делать? – поинтересовалась она наконец.

– Ну… принять предложение того лейтенанта! Ты должна направить свои инстинкты в должное русло брака. Полагаю, что ты его любишь, но даже если это не так, ты все равно заложишь фундамент прочного брака. С каждым годом после свадьбы я любила своего мужа все больше и больше. То же самое случится и с тобой, моя дорогая. Выходи замуж за лейтенанта Перкинса и будь тверда и не поддавайся Хэмптону. Не позволяй ему играть собой! Он не любит тебя и не уважает, а в твоем сердце нет любви к нему. Было бы неразумно позволять ему брать над тобой верх.

Кетрин сделала глубокий вдох.

– Разумеется, ты права, Бетси. Я буду теперь холодна к капитану, и, попытайся он снова проделать все это со мной, я ему покажу, что у меня достаточно решимости сопротивляться! И я думаю, что я приму предложение лейтенанта Перкинса.

Бетси, увидев, как подбородок Кетрин вновь решительно приподнялся, просияла.

– Я не сомневаюсь, что ты поступишь правильно. Приняв решение, Кетрин оставила позади себя все заботы и тревоги и принялась пить шоколад, есть печенье и болтать о всяких пустяках.

* * *

Часом позже она ушла домой, где Педжин, озадаченная странным и необъяснимым поведением своей хозяйки, тем не менее с радостью восприняла известие о том, что она решила принять предложение лейтенанта Перкинса. Горничная вновь искусно сделала Кетрин прическу, и затем она отправилась в библиотеку почитать немного в ожидании Перкинса. Педжин только головой покачала, удивляясь ее спокойствию. Она знала, что если б все это происходило в ней, то ее колотила бы безостановочная дрожь.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru